авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 14 |

«OXFORD 8c CAMBRIDGE P S eter ager OXFORD & CAMBRIDGE AN U N C O M M O N HISTORY SCHOFFLING & ...»

-- [ Страница 8 ] --

В дальнейшем король позволил колледжам благополуч­ но умножать свой дефицит. Более того, пока он собирался упразднить все часовни, построенные на пожертвования, ча­ совня Кингз-колледжа с его же благословения обретала гран­ диозный интерьер.

К парадоксам эпохи экстравагантных королей можно от­ нести и то обстоятельство, что Генрих VIII, лично никогда Кембриджем не интересовавшийся, подарил университету пять королевских кафедр. Во времена исторического пере­ лома корона нуждалась в Оксфорде и Кембридже как в ре­ зервуаре надежных управленцев, юристов и священников, оказывающих академическую поддержку режиму. И наконец основание самим Генрихом VIII в 1546 году колледжа, соеди­ нившего два старых в один новый, превзошедший все пред­ КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА ыдущие (Тринити-колледж), было вовсе не знаком королев­ ской либеральности. По сей день он остается единственным в Кембридже колледжем, где ректор не избирается из числа членов, а назначается короной по предложению премьер министра.

В 1553 году на английский трон вступила дочь Генриха, Мария Тюдор, католичка по вероисповеданию. В Англии по­ явились комиссии по выявлению еретиков, колледжи лиша­ лись ректоров. Три сторонника Реформации из Кембриджа — Кранмер, Латимер и Ридли — взошли на костер в Оксфорде.

Многие протестанты сбежали на континент, кое-кто не смог обрести покой даже в могиле. Так, 6 февраля 1556 года тела протестантских теологов Мартина Буцера и Пола Фагиуса были эксгумированы, гробы прикованы к столбам и сожжены на рыночной площади Кембриджа как воплощения еретиков.

При протестантке Елизавете I положение университета постепенно стабилизировалось, однако последствия и этой перемены оказались весьма серьезны. Продолжились дискус­ сии об авторитете Библии и Церкви. Присяга англиканским догматам многих ввергала в религиозный конфликт, в том числе пуритан, в целом весьма лояльно настроенных к Елиза­ вете I. Королева-девственница ввела целибат для всех членов колледжа, освобождены от него были только ректоры. С года безбрачие стало частью университетских статутов, и официально так продолжалось до 1861 года.

Были основаны новые колледжи, Эммануил-колледж (1584) и Сидни-Сассекс-колледж (1596) — оба для поддержа­ ния истинной веры, а для того чтобы продемонстрировать отказ от католического прошлого, их часовни поначалу ори­ ентированы были на север, а не на восток.

Лишь однажды, летом 1564 года, Елизавета I посетила Кем­ бридж, ведь основная часть ее симпатий и пожертвований принадлежала “дорогому Оксфорду”. Тем не менее за все вре­ мя ее долгого правления университет Кембриджа был близок к трону и власти как никогда ранее и никогда в будущем. Око M ICROSO FT ВСТ РЕЧАЕТСЯ СО СРЕДНЕВ ЕКОВ ЬЕМ л о сорока лет министр королевы Уильям Сесил, лорд Баргли, канцлер университета, заботился о своей alma mater: Выпуск­ ники Кембриджа один за другим становились архиепископа­ ми Кентерберийскими, занимали высокие государственные и церковные посты.

С религиозной консолидацией возросло и число студен­ тов: с тысячи шестисот тридцати в 1570 году до трех тысяч в 20-е годы xvii века. Все больше было среди них сыновей gentry (мелкопоместного дворянства). В то время образова­ лись три категории студенчества: noblemen, которые вносили высокую плату за обучение, получали академические степени без экзаменов и участвовали в commons (общих трапезах) за столом преподавателей;

pensioners (студенты среднего класса), вносившие меньшую плату за проживание и обучение;

и, на­ конец, sizars (стипендиаты из бедных семей), освобожденные от платы, зато обязанные работать в колледже. Воспитатель­ ной основой этого трехклассового общества была система тьюторства, опеки и наставничества, развившаяся в x v i —x v i i веках и одновременно являвшаяся частью университетской экономики. С помощью тьюторства молодые члены колледжа зарабатывали на хлеб.

На протяжении столетий город Кембридж представлял со­ бой лишь задворки университета, источник дешевой рабочей силы. Еще в 1954 году ирландский драматург Шон О ’Кейси, будучи в Кембридже, писал: “Город жмется к университетским зданиям, крутится вокруг них и производит впечатление бед­ ного родственника, надеющегося по милости богатого полу­ чить место”.

По мере разрастания колледжи все сильнее нуждались в привратниках, педелях, уборщицах, ремесленниках. Город оставался относительно небольшим — в 1801-м, в год первой переписи населения, он насчитывал не более девяти тысяч и был скромным рынком в центре преуспевающих сельско­ хозяйственных угодий. Здесь жили крестьяне, каменотесы, портные, сапожники, торговцы. Больших домов не было, бо­ КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА гатые горожане жили в усадьбах в окрестностях города. Одна­ ко раз в год все они стекались в Кембридж: приезжие со всей страны, кареты из Лондона и торговцы с континента прибы­ вали на Сторбриджскую ярмарку в сентябре.

Около 12 И года король Иоанн Безземельный выдал горо­ жанам привилегию устраивать на общественных землях еже­ годную ярмарку. Сторбриджская ярмарка стала крупнейшей в Англии. Торговцы полотном и вином, кожевники, свечных дел мастера, торговцы книгами и лошадьми — у всех были здесь будки и лавки. Приезжали бродячие актеры, фокусники, кукольники, скоморохи, карлики и великаны, “дикие звери и дикие люди”. Это было народное празднество с питейными домами и борделями, базар во всех смыслах и на любой вкус.

Колледжи закупали здесь свечи и запасались другим товаром, школяры — книгами. Исаак Ньютон, должно быть, здесь при­ обрел свою призму, а Джон Беньян взял эту ярмарку за обра­ зец для своей “ярмарки тщеславия” в романе “Путь паломни­ ка”. В XIX веке начался закат кембриджской ярмарки, и в году она была упразднена. Осталось только название улицы Гарлик-Роу, где прежде шла торговля чесноком и зеленью.

Стюарты отдавали предпочтение Оксфорду, а в Кембрид­ же видели только перевалочный пункт по дороге на скачки в Ньюмаркет. Когда в 16 14 году Яков I останавливался в Три нити-колледже, во всем колледже был объявлен запрет на ку­ рение табака, потому что король считал табакокурение пре­ досудительным. В качестве развлечения доны предложили ему philosophy act (показательный диспут) по вопросу “Могут ли собаки строить силлогизмы?”. Был сделан вывод, что собаки думать не могут, однако монарх заявил, что его собаки явля­ ются исключением, и доны со всем возможным энтузиазмом это подтвердили.

Несомненно, Кембридж обладал особой духовной вибра­ цией и был местом теологических и политических дебатов, которыми наслаждался не только юный Мильтон. Будучи сту­ дентом Сидни-Сассекс-колледаса, Оливер Кромвель познако MICRO SO FT ВСТРЕЧАЕТСЯ СО СРЕДНЕВ ЕКОВ ЬЕМ милея здесь с идеями кальвинистов, еще до того, как в году его с перевесом в один голос избрали в парламент от Кембриджа. “Этот единственный голос разрушил и Церковь, и государство”, — заметил поэт Джон Кливленд, член Сент Джонс-колледжа.

В отличие от города университет оставался роялистским во время гражданской войны. В 1643 Г°ДУ Кромвель вернулся в Кембридж, превратил колледжи в казармы, а Кембридж —в штаб-квартиру парламентского движения в Восточной Ан­ глии. Большинство ректоров потеряли свои должности, по­ ловина членов колледжа, более двухсот, были уволены, не­ которые сбежали в Оксфорд, где находился двор короля Карла I. Все, что выжило в Реформацию, Уильям Даусинг по указу парламента постарался уничтожить: ангелов, изобра­ жения святых, все папистское. Сколь бы варварской ни была его деятельность, для многих современников Кромвеля он во­ площал в себе истинную набожность.

“Воздерживайтесь от сна во время службы и проповедей, потому что это сон смерти, —значилось в правилах 1660 года для студентов Тринити-колледжа. —Не играйте в шахматы во­ все или очень редко, хоть это и умная игра, однако очень уто­ мительная и поглощает много времени. Воздерживайтесь от игры в футбол, она обычно требует неприличных действий и громких выкриков и больше подходит клоунам, нежели сту­ дентам”.

После реставрации монархии Акт о единообразии восста­ новил старый англиканский порядок. В канцлеры университе­ та стали навязывать придворных фаворитов, и в назначениях глав кафедр на протяжении десятилетий можно проследить протестантско-католическую чехарду на престоле. Тем не ме­ нее не только кембриджским платоникам, группе либеральных философов религии, удавалось тогда с картезианской непод­ купностью заниматься наукой и учить: “Разум - свеча Господа”.

Пока вера искала основу в разуме, разум нашел новую ре­ лигию — естественные науки. После основания Лондонского КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА Королевского общества (1660) были образованы кафедры математики, химии и астрономии. Над Кембриджем взошла сияющая звезда Исаака Ньютона.

Самые жаркие студенческие дискуссии проходили, одна­ ко, в кофейнях, где пуритане и рационалисты лакомились но­ вомодным напитком, устраивая оргии трезвости. В кофейнях курсировали теории, колледжские сплетни, стихи студентов, а вскоре и первые газеты. Эти предшественники интернет кафе стали настолько популярны, что вице-канцлер и ректо­ ры в 1750 году выпустили указ, запрещающий посещать ко­ фейни до обеда.

В отличие от Оксфорда Кембридж в те времена был от­ носительно изолирован от Лондона. Только с 1792 года было налажено прямое регулярное почтовое сообщение. На прео­ доление расстояния от Лондона до Кембриджа требовалось семь часов с четвертью.

В xviii веке корона и парламент все охотнее предостав­ ляли университет самому себе. Доны и студенты занимались тем, что им больше всего нравилось: учились и развлекались.

Ловили рыбу и охотились, сидели в кофейнях, ходили на теа­ тральные представления и к проституткам, услуги которых при таком скоплении холостых преподавателей и жеребцов студентов были весьма доходны. В комнате отдыха, этом георгианском закулисье Сент-Джонс-колледжа, еще можно ощутить атмосферу того элегантного века и пиршеств Гарган тюа — “в высшей степени комфортабельный и респектабель­ ный век”, по определению Лесли Стивена.

К оксбриджским клише тех лет относятся образы клюю­ щих носом донов и бойких студентов, поглощенных охотой, рыбалкой или возлияниями. Уже в те времена эскапады экс­ центричных сынков аристократии привлекали больше вни­ мания, чем скрюченные спины книжников. Большинство студентов, однако, были из небогатых семей, много работали и в будущем надеялись по меньшей мере на доход, который позволил бы им прокормиться. Многие профессора георги MICRO SO FT ВСТРЕЧАЕТСЯ СО СРЕДНЕВЕКОВЬЕМ анского Кембриджа вообще не читали лекций или просто от­ сутствовали.

К 1800 году репутация Кембриджа, как и Оксфорда, была серьезно подмочена. Два других университета обошли их по рангу, прежде всего в естественных науках: шотландский Эдинбург и Геттинген, где ганноверский курфюрст Ieopr II Август основал университет, вскоре ставший самым уважае­ мым учебным заведением Ганновера. Внутри страны впервые включились в конкуренцию Даремский (1832) и Лондонский (1836) университеты. Оксбридж утратил монополию. При этом число студентов выросло: преуспевающий буржуазный средний класс нуждался в новых образовательных центрах.

И даже в Кембридже, в этом коммерциализированном обще­ стве викторианцев, едва затронутом индустриализацией, по­ чувствовали, что пора приносить пользу. Реформы запозда­ ли. Толчок дал принц Кобургский, Альберт, супруг королевы Виктории.

С небольшим перевесом в голосовании Кембриджский университет избрал в 1847 Г°ДУ своим канцлером этого мало­ популярного немца. К облегчению королевы принц Альберт обрел, наконец, собственное поле деятельности. На самом же деле принц Альберт знал об образовании в Германии и Анг лии больше, чем большинство британских академиков. Но для решительных реформ он был слишком мягок и чересчур уважительно относился к кембриджским традициям. Лишь с Университетским актом 1858 года он начал ревизию законов и учебной программы. Была значительно урезана автономия колледжей по отношению к университету. Время привилегий прошло: не только католики требовали права на образова­ ние —женщины тоже хотели учиться.

Когда мисс Эмили Дэвис в 1869 году, набрав пять студен­ ток, приступила к преподаванию, это было столь же скром­ ное, сколь и решительное начало. Гертон-колледж стал пер­ вым женским колледжем в Великобритании, а через два года вслед за ним появился Ньюнэм-колледж. Интеллектуальная и КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА социальная свобода для девушек? К чему это приведет? Под прогрессом викторианское общество понимало нечто иное.

Постепенно кембриджские профессора привыкали к присутствию женщин на своих лекциях. Однако сэр Артур Квиллер-Коуч обращался к своей смешанной аудитории ис­ ключительно “джентльмены”. Уже в 1890 году студентка сдала экзамен лучше всех в своем выпуске, но заслуженную акаде­ мическую степень она не могла получить еще очень долго:

об этом позаботились джентльмены, наложив вето в Сенате.

Кембридж был последним британским университетом, при­ знавшим за женщинами полное академическое равноправие, от права голоса до торжественного присвоения степени. Это случилось лишь в 1948 году, на двадцать восемь лет позже, чем в Оксфорде, и стало своеобразным рекордом. Кингс-колледж и Черчилль-колледж были первыми мужскими колледжами Кембриджа, принявшими в свое число студентов-женщин, Магдален-колледж —последним (1987).

В те героические дни, рассказывал мне главный приврат­ ник Сент-Джонс-колледжа, “у моего предшественника Боба Фуллера на рукаве была черная повязка, а флаг колледжа был приспущен”. Сейчас более трети студентов составляют жен­ щины, но среди профессуры их всего шесть процентов.

В 18 7 1 году законом была прекращена дискриминация нонконформистов. До тех пор все те, кто желал получить ма­ гистерскую степень, должность в колледже или преподавать, должны были признать “Тридцать девять статей”. Эта проце­ дура признания Англиканской государственной церкви, прак­ тиковавшаяся с 1563 года, полностью исключала католиков, иудеев и других диссидентов. Но даже и после запоздавшего эдикта о толерантности участие студентов в ежедневных бо­ гослужениях в часовне было обязательным до конца Первой мировой войны, а в некоторых колледжах еще дольше.

То обстоятельство, что Кембридж постепенно расстается со Средневековьем, проявилось в 1861 году, когда в университе­ те появился первый женатый дон. За год до этого был офици­ MICRO SO FT В СТРЕЧ АЕТСЯ СО СРЕДНЕВЕКОВ ЬЕМ ально упразднен целибат для членов конгрегации. Поскольку колледжи самостоятельно принимали решение по этому во­ просу, готовность членов колледжа к браку в массовом порядке проявилась лишь после 1880 года. Это породило бум рождае­ мости и строительства в Кембридже. С появлением домов для академических семей сходил на нет образ жизни колледжей:

симбиоз преподавателей и студентов под одной крышей.

Некоторые доны и по сей день сожалеют об этом: “Я ве­ рил в колледж как семью, подлинно однополое сообщество, — сказал мне Дэвид Уоткин, член Питерхаус-колледжа. — Мой идеал, когда доны живут в колледжах, как и студенты, нахо­ дящиеся in statu pupiUari (в положении учеников). Это было совершенно необыкновенное сообщество, которое суще­ ствовало весьма успешно, пока его совершенно необдуманно не разрушили, следуя бессмысленной моде на равноправие.

А я не приветствую никаких проявлений равноправия там, где получают высшее образование”.

В генетическом отношении разрешение на браки привело к замечательному усилению оксбриджского фактора. Некото­ рые университетские семьи соединялись, их дети станови­ лись донами в Оксфорде и Кембридже, ректорами Итона или Регби, занимали ключевые позиции в политике, литературе, публицистике. К таким академическим династиям Оксбрид жа относятся Арнольды, Адрианы, Батлеры, Хаксли и Стиве­ ны, кваркерские семьи Гарни, Фрай, Гаскелл, Ходжкин, такие блестящие фамилии, как Маколей, Тревельян и Дарвины, которые, в свою очередь, состоят в родстве с Кейнсами. Эти немногие семьи производили непропорционально высокий процент уважаемых, влиятельных личностей с начала века и вплоть до 1930-х годов — в высшей степени консерватив­ ную интеллектуальную аристократию, кровные и духовные родственные связи которой описал кембриджский историк Ноэль Аннан, один из последних видных наследников этой аристократии, к тому же женатый на берлинке из дома Уль штайнов, известных книжных издателей.

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА Оксбридасское “близкородственное скрещивание”, одна­ ко, имеет и обратную сторону: социальную обособленность.

У детей рабочих даже после университетской реформы не было почти никаких шансов. “Истинной причиной нашего ис­ ключения стало то, что мы были бедны”, —писал Чарлз Кинг­ сли. Для героя его романа Олтона Локка, портного и поэта, Кембридж в 1850 году был так же недостижим, как Оксфорд для каменотеса Джуда из романа Томаса Гарди в конце того же века. Сам Кингсли, от исторических романов которого оста­ лось только географическое название “Вперед, на Запад!”, стал в i860 году профессором современной истории в Кембридже.

Принц Альберт назначил его тьютором своего старшего сына, Эдуарда VII, тогда еще студента Тринити-колледжа, которому импонировало “мускулистое христианство” Кингсли. Чемпи­ он из рабочей среды и воспитатель принцев, христианский социалист и ненавистник католиков, кембриджец Чарлз Кинг­ сли был очень популярен у викторианцев еще и потому, что воплощал в себе противоречия эпохи.

В 1870 году тогдашний канцлер университета Уильям Ка­ вендиш, 7-й герцог Девонширский, учредил кафедру экспери­ ментальной физики и лабораторию, которые назвал в честь одного из своих предков, физика Генри Кавендиша. Это было начало блистательного пути в развитии естественных наук, символом которого стала Кавендишская лаборатория.

Индустриальная революция, однако, обходила Кембридж стороной. Хотя в 1845 году в городе все же появилась желез­ ная дорога, после двадцатилетних споров между городом и университетом, который (как и в Оксфорде) предпочел бы отказаться от ее проведения. Резко протестовал вице-канцлер и против дешевых билетов в Лондон в выходные дни. Такие воскресные вылазки, по его мнению, были “так же отврати­ тельны для университетских властей, как оскорбительны для Господа Всемогущего и всех добропорядочных христиан”.

Университету во всяком случае удалось добиться, чтобы вокзал был построен далеко от центра города, на свободных MICROSO FT ВСТРЕЧАЕТСЯ СО СРЕДНЕВ ЕКОВ ЬЕМ тогда землях. Там, в восточной части города, возник район типовой застройки для служащих железной дороги —Малень­ кая Россия, как нарекли в народе квартал Ромсей, — в то вре­ мя как на западе, по ту сторону Бакса, строили виллы универ­ ситетские доны. В XIX веке население Кембриджа выросло в четыре раза, составив почти пятьдесят тысяч жителей. Мно­ гие скученно обитали в средневековом ядре города, на узких улочках и дворах вокруг Петти-Кьюри.

Недоедание, тиф, проституция — таковы были будни го­ рода. Все сточные воды сливались в Кем. Когда королева Вик­ тория во время визита в Кембридж посмотрела с моста в реку, она поразилась обилию обрывков бумаги в реке. “Это, мадам, объявления о том, что здесь запрещено купаться”, —объяснил ей Уильям Уэвелл, ректор Тринити-колледжа.

В Первую мировую войну Кембридж стал гарнизонным городом. В колледжах появились сестры милосердия, на кри­ кетных полях разместились полевые госпитали. Вскоре в ча­ совнях начнется бесконечная траурная череда поминальных служб. Только в этом университете оплачут более двух тысяч погибших студентов, прежде чем и ноября 19 18 года колоко­ ла церкви Св. Девы Марии (Большей) возвестят о перемирии.

В 1920-е годы казалось, что в колледжи вновь вернулась эдвардианская эпоха, дух вечно юного, златокудрого Руперта Брука (он стал символом счастливых времен довоенной эпо­ хи), всегда окруженного красивыми и умными людьми —мир, в котором есть место катанию на яликах, майским балам и крем-брюле.

Между двумя мировыми войнами Кембридж вновь стал ареной изысканного общения и интеллектуальных диспутов, атмосфера его определялась такими людьми, как Бертран Рассел, Мейнард Кейнс, Людвиг Витгенштейн. Наступил рас­ цвет философии, экономики и естественных наук, а также студенческого театра и дискуссионных клубов, среди кото­ рых “Еретики”, Этический клуб и самый элитарный из всех “Апостолы”.

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА Приход Гитлера к власти заставил перейти от дискуссий к делу. Племянник Вирджинии Вулф Джулиан Белл и его друг Джон Корнфорд были среди тех кембриджцев, кто погиб в Испании во время гражданской войны с “Капиталом” Марк­ са в солдатском ранце. После 1933 года марксизм казался многим студентам и донам единственной достойной альтер­ нативой. Историк Эрик Хобсбаум, член конгрегации Кингз колледжа, оставался в рядах коммунистической партии вплоть до 1990-х годов.

В среде блестящих кембриджских интеллектуалов не толь­ ко НКВД удалось завербовать таких знаменитых шпионов, как Ким Филби и Энтони Блант. Британская разведка нашла здесь выдающиеся умы для своей криптографической служ­ бы, прежде всего Алана Тьюринга, внесшего существенный вклад в расшифровку кода “Энигма” немецкого вермахта.

Только в 1938—1939 годах более сорока тысяч эмигрантов евреев искали пристанище в Англии. Одним из них был во­ семнадцатилетний Готфрид Эренберг из Тюбингена, впо­ следствии кембриджский специалист по эпохе Тюдоров, один из самых крупных историков в стране (известный под именем Джеффри Элтон). Из-за ограничительной миграци­ онной политики Британии только каждому десятому бежен­ цу в гитлеровское время удавалось получить здесь убежище.

Благодаря Совету академической взаимопомощи, одной из появившихся в 1933 году организаций такого рода, в Кем­ бридже находили приют прежде всего эмигрировавшие ученые-естественники. Среди них был венский химик Макс Перуц, который в 1947 году основал здесь всемирно извест­ ную лабораторию молекулярной биологии. За главный свой труд, исследование гемоглобина, Перуц вместе со своим коллегой Джоном Кендрю получил в 1962 году Нобелевскую премию.

Сегодня, проходя по Кембриджу, почти на каждом кол­ ледже можно увидеть памятные доски в честь павших во Вто­ рой мировой войне. Только в маленьком Питерхаус-колледже ззб MICROSO FT ВСТ РЕЧАЕТСЯ CO СРЕДНЕВЕКОВЬЕМ список насчитывает шестьдесят имен, в Тринити-колледже — триста восемьдесят девять.

Обязанность с наступлением сумерек ходить по улицам в мантиях была отменена в 1945 году—маленький шаг к большим переменам. Число студентов росло стремительно, с почти ше­ сти тысяч в 1938 году до более двенадцати тысяч в 1984 году. Те­ перь в университете тридцать один колледж, где учатся почти семнадцать тысяч студентов. Среди вновь образованных кол­ леджей для бакалавров числятся Дарвин-колледж, Вольфсон колледж и Клэр-холл. Университет решительно вышел за пре­ делы центральной части города. Это расширение, начавшееся в 1934 году строительством новой университетской библиоте­ ки, привело в конце хх века к появлению нового кампуса на за­ паде города, где преобладают естественные науки.

Летом 1959 года в Кембридже состоялась лекция, которая произвела фурор и цитируется до сих пор, хотя тема даже для того времени не была новой: “Две культуры и научная рево­ люция”. Ученым-естественникам не хватает литературного образования, а гуманитарии не имеют представления о вто­ ром законе термодинамики, жаловался Ч.П. Сноу — физик, сотрудник Кавендишской лаборатории и известный писатель.

Его тезис о растущей пропасти между гуманитариями и пред­ ставителями естественных наук, опасной в общественно­ экономическом плане, особенно провокационно звучал в Кембридже. Разве Бертран Рассел, математик и нобелевский лауреат по литературе, не является лучшим доказательством обратного? Дон Даунинг-колледжа Ф. Р. Ливис, историко литературный гуру своего времени, выступил самым непри­ миримым противником Сноу. Однако их полемика давно изжила себя. Компьютерная техника и генная инженерия подготавливали в обществе решительные перемены, и куль­ турные авторитеты мало что могли об этом сказать.

Тем не менее мыслящая элита Кембриджа приспособилась к этим тенденциям раньше, чем кто бы то ни был в Англии, и не только благодаря основанию Черчилль-колледжа. Осно­ КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА ванный в 1970 году Тринити-колледжем Научный парк стал катализатором сближения между исследованиями в области высоких технологий и экономикой, town и gown. Университет сосредоточился на естественных науках, не теряя сильной традиции в гуманитарных отраслях знания. Из инженерного отделения вырос новый, самостоятельный факультет —Техно­ логическая школа.

Все это происходило на фоне государственной политики в сфере высшего образования, рассматривавшей Кембридж, как и Оксфорд, исключительно в качестве реликтов старой образовательной элиты. Цель Оксбриджа — производство джентльменов, а не бизнесменов. Правительство Тэтчер сде­ лало из этого остроумного изречения Бернарда Шоу фаталь­ ные выводы. Университет должен ориентироваться на новые коммерческие приоритеты. Были введены контроль за эффек­ тивностью, производительностью, ощутимо снизились дота­ ции. Пострадала система тьюторства, ориентированная на индивидуальную работу со студентами. Лейбористское прави­ тельство продолжило курс экономии и штрафов в отношении Оксбриджа. Тони Блэр, как и Маргарет Тэтчер (оба выпуск­ ники Оксфорда), в едином порыве отцеубийства ополчились против принципа элитарности, который их, собственно, и породил. Вместо того чтобы улучшать систему школьного об­ разования, лейбористские идеологи осуждали доминирующее положение частных школ.

“Хотите учиться в Кембридже? Поступайте в государствен­ ную школу”. Под таким заголовком газета The Independent в ян­ варе 2000 года обнародовала новаторскую инициативу Клэр колледжа: оказывать предпочтение кандидатам из семей с низкими доходами и из государственных школ, а не выпуск­ никам частных школ. Критики, понятное дело, называли это социальной инженерией и дискриминацией независимых школ. Тем не менее в 2004 году Кембриджскому университе­ ту удалось повысить долю абитуриентов из государственных школ до пятидесяти трех процентов против все еще непро­ M ICROSO FT ВСТРЕЧАЕТСЯ СО СРЕДНЕВЕКОВЬЕМ порционально высоких сорока семи процентов из частных школ. Трудность заключается в достижении правильного рав­ новесия без снижения планки высоких стандартов и отказа от принципа зачисления по критерию одаренности.

Обезличивание и усреднение высшего образования в Англии и на континенте лишь укрепляют сторонников Ок сбриджа вроде Ноэля Аннана в их стремлении защитить университет: “превосходное рождает превосходное”. Об ок сбриджском духе, который с упорством, равным мастерству, доказывает свой блеск, свидетельствует поэтический конкурс 1998 года, проведенный в Кембриджском университете, где об актуальных проблемах говорилось в стиле, который мо­ жет показаться полным анахронизмом. Чтобы получить ме­ даль сэра Уильяма Брауна, которую вручают с x v i i i века, нуж­ но было написать оду на древнегреческом “об исследовании Интернета” и стихотворение на латыни о клонировании.

В Кембриджском университете самый малый процент тех, кто бросает учебу (один процент, для сравнения: в Гер­ мании около пятидесяти процентов). Пока университет пе­ реживал финансовый кризис и искал свое место в современ­ ном обществе, город и регион переживали беспримерный подъем. Символом кембриджского феномена стал Научный парк, возведенный в 1970 году на северо-восточной окраине города по инициативе Джона Брэдфилда, казначея Тринити колледжа, которому этот участок земли принадлежал с года. Следуя американской модели, он задумал своего рода территориально-производственное объединение, где инно­ вационные фирмы занимались бы исследованиями, соединяя таким образом фундаментальную науку и ее реализацию в эко­ номике, создавая союз промышленности и университета, вы­ годный для обеих сторон.

Кембриджский наукоград с его почти семьюдесятью фир­ мами на сегодняшний день является самым крупным на Бри­ танских островах центром информационных и биотехноло­ гий. При этом его павильоны на участке земли площадью в КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА пятьдесят гектаров утопают в зелени и больше напоминают корпуса пансионата для пожилых людей. Те, кого не интере­ суют эксперименты Abeam,, Хааг и NAPP, получат удовольствие от парка как от дендрариума, потому что у доктора Брэдфил да, ученого-зоолога, есть еще один повод для гордости: между лабораториями насажено столько разных деревьев, сколько букв в алфавите, от акации до ясеня.

Успеху кембриджского Научного парка, первого в Англии (только в Шотландии есть еще один — Стратклайд), предше­ ствовал ряд других, пусть и не столь эффектных проектов.

Лет через десять после бума высоких технологий в Силико­ новой долине в окрестностях Кембриджа тоже появились небольшие узкоспециализированные фирмы. Часто во главе их стояли молодые ученые, духовные наследники Ньютона, которых больше привлекала самостоятельная исследователь­ ская работа, чем плохо оплачиваемая преподавательская — подрядчики высоких технологий в духе тэтчеризма. Изобре­ татель Всемирной паутины, физик Тим Бернерс-Ли, тоже был выпускником Кембриджа, как и первый в Англии интернет миллиардер Майк Линч, создатель программного обеспе­ чения Autonomy. К середине 1980-х годов вокруг Кембриджа насчитывалось более четырехсот подобных фирм. Силиконо­ вая топь стала визитной карточкой экономической политики правительства Тэтчер, примером бурного экономического роста целого региона.

В 1987 году Сент-Джонс-колледж открыл собственный ин­ новационный центр прямо напротив Научного парка. Соеди­ нение техники будущего с вековой академической традицией, как и творческая атмосфера Кембриджа, действует как магнит.

Sony, Olivetti, Microsoft и многие мировые игроки новой постин­ дустриальной революции открыли в Силиконовой топи ис­ следовательские фирмы. Где, как не здесь, быть европейскому центру ключевых технологий xxi века? В окрестностях Кем­ бриджа работают около полутора тысяч фирм с тридцатью тремя тысячами сотрудников. Многие годы Кембриджшир — MICROSO FT ВСТРЕЧАЕТСЯ СО СРЕДНЕВЕКОВЬЕМ самое быстро растущее графство в Англии. “Университетский город превратился в город экономического бума”, —писала в 1999 году газета The Independent Оборотной стороной, как обычно, стали неимоверные транспортные и жилищные проблемы. Из окрестных на­ селенных пунктов в Кембридж на автомобилях ежедневно прибывают на работу около сорока тысяч человек. Пробки в часы пик здесь страшнее, чем на мосту Блэкфрайерс-бридж в Лондоне. Даже на автобусных остановках в местах перехва­ тывающих парковок на окраинах города не удается избежать давки. На узких центральных улочках, где запрещено автомо­ бильное движение, проблемой становятся велосипедисты.

Попытка лоббистов пешеходных зон вытеснить их из цен­ тра города мобилизовала на противостояние не только town и gown, но и лейбористский городской совет (за велосипеды) против консервативного совета графства (за пешеходов).

Образованию заторов в маленьком городе весьма способ­ ствуют туристы, ежегодно прибывающие в количестве более трехсот пятидесяти тысяч человек. Не удивительно, что го­ родской совет подумывает об антитуристических кампаниях вроде “Один день без поездки в великий Кембридж” со слога­ ном “Кембридж полон, вы здесь не нужны”.

Город полон уже и собственными жителями числом бо­ лее ста двадцати тысяч. Год за годом цены на недвижимость в Кембридже растут примерно на двадцать процентов вслед­ ствие недостатка жилья и бума в Силиконовой топи. Даже крохотные викторианские типовые дома в рабочем квартале Ромсей стоят более ста пятидесяти тысяч евро;

в аристокра­ тической части города, Вест-Энде, за дом можно выложить четыреста тысяч, а за эдвардианскую виллу на Сториз-Уэй — полтора миллиона евро. Из-за таких цен большинство пред­ почитает жить в Или или в Хантингдоне и приезжать на ра­ боту в Кембридж. В ближайшие годы планируется построить десятки тысяч новых домов. Но где? У планировщиков есть серьезная проблема. Университет в сельской местности, ко­ КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА торый превратился в центр новой экономики с инфраструк­ турой средневекового торгового городка —все это тоже часть кембриджского феномена.

“Кажется, наша участь — превратиться в зрелище, — еще в 1869 году опасался дон Тринити-колледжа Генри Сиджвик. — Учеба переместится куда-нибудь еще, а мы все превратимся в чичероне. Типичный кембриджец станет антикварным пер­ сонажем, который все знает об истории колледжей и погру­ жен в “культуру развалин”.

В Кембридже более чем где-либо еще ощущается социаль­ ное расслоение. И границы эти проведены не только между town и gown. Наряду с академическим средним классом есть преуспевающий класс компьютерных миллионеров из Сили­ коновой топи, а наряду с интеллектуальной и технической элитой — широкий слой низкооплачиваемых работников.

Процент безработных невелик, но тем не менее немалая часть населения находится у черты бедности — например, жители такого проблемного квартала, как Арбери в северной части города. Но группы смешиваются, и социальное напряжение удерживается в рамках. Там, где равенства меньше всего, ис­ кусство удерживать равновесие становится самым востребо­ ванным. Кембриджу, похоже, это удается.

Апостолы и шпионы:

кембриджский Гоминтерн Если бы мне пришлось выбирать между изменой родине и предательством друга, надеюсь, у меня хватило бы смелости изменить родине.

Э. М. Форстер (1951) 1820 году в Сент-Джонс-колледже появился дис­ В куссионный клуб, основанный одним из студентов и его друзьями. Изначально там было двенадцать членов, и вскоре его стали называть “Апостолы”.

Основатель общества, Джордж Томлинсон, закон­ чил свои дни англиканским епископом Гибралтара. Самый знаменитый член клуба, Ким Филби, умер в 1988 году в Мо­ скве в глубокой конспирации, будучи шпионом КГБ. А между этими двумя крайностями — история студенческой элиты, блестящая и таинственная, как и многие другие порождения Кембриджа.

“Апостолы”, среди которых когда-то был и поэт Альфред Теннисон, встречались раз в неделю, сначала в Сент-Джонс колледже, позднее в Тринити-колледже. Они обсуждали все, что их занимало, и имели только два правила: абсолютная откровенность друг с другом и полное молчание вне своего круга. Они были рационалистами, агностиками, верившими только в сомнение. Они ставили под вопрос всякую истину и догму — в государстве, как и в Церкви, науке или морали.

Подобный нонконформизм был чересчур опасным даже для Кембриджа. Поэтому “апостолы” культивировали свое под­ КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА рывное мышление на английский манер, в закрытом клубе.

Они были искусными мастерами критики истеблишмента, не порывая отношений с ним и не отказываясь от его удобств.

То, что об этом тайном обществе стало известно всему миру, связано с известностью его членов и их страстью к мемуарам. Леонард Вулф, Литтон Стрэчи и Джон Мейнард Кейнс, Руперт Брук, Бертран Рассел и Людвиг Витгенштейн, романист Э. М. Форстер, историк Д. М. Тревельян —все они входили в число “апостолов”. В начале хх века это было бли­ стательное созвездие. Большинство “апостолов” происходи­ ло из Тринити-колледжа, самого богатого и аристократично­ го в Кембридже, многие из них вращались в дружеском кругу “Блумсбери”. “Любовь, творчество, эстетическое наслаждение и стремление к познанию” —так обрисовал философ Д. Э. Мур идеалы общества “апостолов”, президентом которого он был тогда. Книга Мура “Начала этики” (1903), релятивистская тео­ рия добра, повлияла на целое поколение студентов.

“Самым важным событием в моей кембриджской жизни было избрание в “апостолы”. Я чувствовал, что я достиг вер­ шины кембриджского интеллектуализма”, —писал племянник Вирджинии Вулф Джулиан Белл в 1930 году. Между собой они называли себя братьями, все связанное с ними было реально­ стью, в то время как остальной мир был для них феноменами или просто видимостью. Как школьники, они любили кодо­ вые слова: старых членов общества они называли ангелами, кандидатов —эмбрионами, анчоусы на тостах, традиционное блюдо на их субботних встречах, — китами. “Когда мы в по­ следнем триместре дискутировали на тему “Можем ли мы лю­ бить тех, с кем совокупляемся?”, присутствие женщин было бы бесценно”, —заметил в 1893 году Бертран Рассел. Женщин этот мужской союз стал принимать только в 19 71 году. Первой “сестрой” стала Жюльет Аннан, студентка Кингз-колледжа и дочь “ангела”, лорда Аннана.

Немало “апостолов” считали гомосексуальную связь выс­ шей формой любви. В рамках higher sodomy (высокой содомии), как называл ее Литтон Стрэчи, было позволено все, лишь бы желания укладывались в собственную мораль. В этом климате фривольных игр разума, интеллектуальной и этической рас­ крепощенности и зародился флирт с марксизмом.

Уже в начале 1920-х годов юный русский эмигрант в Кем­ бридже Владимир Набоков писал о своих соучениках, что они, будучи “культурными, тонкими, человеколюбивыми, либераль­ ными людьми... несмотря на всю свою изысканность, начина­ ли нести гнетущий вздор, как только речь заходила о России” (“Другие берега”). Одна из таких вздорных мыслей — или это было просто меткое словцо? — принадлежит искусствоведу и “апостолу” из Тринити-колледжа Энтони Бланту, который после поездки в СССР в 1935 году сказал: “Коммунизм может быть так же интересен, как и кубизм”. Не все “апостолы” были слепы на левый глаз. Марксистская экономика, доказывал сво­ им друзьям Мейнард Кейнс, это “оскорбление нашего разума”.

Вот две главные причины, почему многие левые в Англии в течение “розового десятилетия” между двумя мировыми войнами симпатизировали марксизму: классовая система с тремя миллионами безработных, с одной стороны, и угро­ за национал-социализма — с другой. В качестве противовеса коммунизм представлялся более приемлемым, чем Лейбо­ ристская партия, политика попустительства и то лицемерие, которое Джон Ле Карре назвал “существенной частью нашей общественной декорации”: “Ничего удивительного, что мо­ лодежь Оксфорда и Кембриджа, жаждавшая вырваться из тесных рамок правил поведения буржуазной Англии, устре­ милась за “голубым цветком” * коммунизма 1930-х годов”.

В большинстве своем представители золотой молодежи Окс бриджа были либералами или консерваторами, но определен­ но не марксистами. Пацифистские взгляды студенты проде­ монстрировали в знаменитой дискуссии 9 февраля 1933 года * Символ немецкого романтизма, означающий нечто недостижимое, выс­ шее представление о счастье (Новалис).

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА в “Оксфорд-Юнион”, вскоре после прихода Гитлера к власти.

Двумястами семьюдесятью пятью голосами против ста пяти­ десяти трех было решено, что “никто из этого дома ни при каких обстоятельствах не станет воевать за короля и родину”.

Даже этот глубоко этический вопрос, вопрос политической лояльности, был по-своему интерпретирован кембриджски­ ми “апостолами”.

В то время когда Джулиан Белл отправился в Испанию сражаться на стороне левых в гражданской войне, чтобы там погибнуть, его “апостольский” брат и любовник времен учебы в Тринити-колледже Энтони Блант стал агентом со­ ветской разведки. Завербовал его однокурсник Гай Бёрджесс, авантюрист и невротик, одержимый властью. Уже в 1933 году Ким Филби, “апостол” и денди из Тринити-колледжа, стал сотрудничать с НКВД. К ним присоединился и дипломат Дональд Маклин, выпускник Тринити-холла, с которым Гай Бёрджесс вновь пересекся в Министерстве иностранных дел и завербовал его. Оба они в 1950 году работали в британском посольстве в Вашингтоне, где Маклин получил доступ к аме­ риканской программе по разработке атомного оружия. Оба в 19 5 1 году сбежали в Москву, вовремя предупрежденные о гро­ зящем провале “третьим человеком”, Кимом Филби.

Филби был супершпионом этой группы, удачливейшим двойным агентом. Закончив изучать историю в Кембридже, он поступил на службу в британскую разведку и стал шефом подразделения MI6, которое занималось контрразведкой в странах Восточного блока. Сотням агентов и оппозицио­ неров в Восточной Европе двойная игра Филби стоила жиз­ ни. Он провалился лишь в 1963 году, после исповеди в Ф БР американца Майкла Стрейта, бывшего студента Тринити колледжа и тоже “апостола”. Ким Филби сбежал в Москву. Там он прожил еще двадцать пять лет, получая пенсию генерала КГБ, оксфордский мармелад “Купере” и книги, которые он до последнего дня выписывал из Кембриджа, через магазин Sherrat & Hughes.

АПОСТОЛЫ и шпионы В 1964 году, через год после бегства Филби, был дезавуи­ рован “четвертый человек”. Им оказался советник короле­ вы по искусству, получивший рыцарское звание как куратор королевской пинакотеки. За признание ему гарантировали амнистию, и лишь пятнадцать лет спустя, когда он с почетом был уволен со всех своих должностей, в ноябре 1979 года премьер-министр Маргарет Тэтчер провозгласила в парла­ менте: сэр Энтони Блант, королевский эксперт по искусству, был шпионом на службе у Советов. Этот скандал потряс ан­ глийский истеблишмент больше, чем отречение от престола Эдуарда VIII. Блант был “одним из нас”, сделанным из того же теста. Они делили друг с другом все: клубы, студенческие ор­ ганизации, иногда даже постель. Кембриджские шпионы пре­ дали их класс, а это даже хуже, чем измена родине. “Я выбрал совесть”, — сказал впоследствии Блант. Этот “апостол” стал предателем не из-за денег, и Филби с Бёрджессом тоже счи­ тали себя предателями по убеждению. 1ерои Гоминтерна, как их назвал оксфордский дон Морис Баура, были виртуозами двойной жизни и двойной морали, интеллектуальными аван­ тюристами, чья тень отныне легла и на то, откуда они вышли, на клуб “Апостолы”.

Но разве это уважаемое кембриджское общество не слыло всегда тайным? Многие старые его члены были подвергнуты допросам. Обнаружились не новые агенты СССР, а противо­ речия в расколотом поколении. Даже пакт Сталина— Гитлера 1939 года не заставил марксистскую элиту Кембриджа усо­ мниться в своей миссии. Этот самообман был одной из масок предательства, подробно описанной историком Джоном Ко­ стелло. С тех пор ореол заговорщиков стал составной частью мифологии “апостолов”. К их членам, избранным пожизнен­ но, сегодня причисляют таких влиятельных людей, как лорд Ротшильд, публицист Нил Эшерсон и марксистский историк Эрик Хобсбаум.

Ким Филби и его друзья — не единственные шпионы, вы­ шедшие из Кембриджа. В круг “апостолов” вступала в основ­ КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА ном литературная интеллигенция, но и в Кавендишской лабо­ ратории сидел свой крот: Петр Капица, протеже и сотрудник Эрнеста Резерфорда. Капица передавал результаты ядерных исследований в Москву, что стало основой советской програм­ мы по созданию атомной бомбы. Был еще Джордж Блейк —не “апостол”, не светский лев и не секс-символ, а обыкновенный выпускник Даунинг-колледжа. И все же Блейк в период холод­ ной войны не только выдал множество западных агентов, но и провалил операцию “Золото”, англо-американский план по строительству тоннеля под демаркационной линией в Бер­ лине для прослушивания телефонной сети Советской армии.

Этот тоннель стал темой берлинского романа Иена Макьюэ на “Невинный” (1990).

Кремлевские шпионы, эти в высшей степени популярные фигуры кембриджского фольклора, стали героями книг, теат­ ральных постановок и фильмов и навсегда запечатлелись в на­ циональном самосознании. Когда в 1983 году скончался Энто­ ни Блант, в газете The Times ему был посвящен некролог на три колонки, как государственному деятелю. Похожая ситуация сложилась и с Кимом Филби, чьи личные вещи расхватали на аукционе Sotheby's в 1994 году, словно реликвии поп-звезды.

Самые верные шпионы СССР были родом из Кембриджа, а лучшие шпионские романы писались оксфордцами: Грэмом Грином, который первое издание своих книг посвятил Киму Филби (и сам три года отработал в MI6), и Джоном Ле Карре, который студентом работал на Секретную службу и следил за коллегами, которые придерживались левых убеждений. Его меланхолический герой Смайли как никто другой воплощает характерный для кембриджских шпионов конфликт лояль­ ности.

В Корпус-Кристи-колледже, бывшем колледже писателя, висит портрет драматурга Кристофера Марлоу 1585 года.

Этот соперник Шекспира, виртуозно владевший искусством драмы и обмана, еще студентом снискал славу атеиста и гомо­ сексуалиста, работающего на тайные службы. Поговаривали, БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ будто его завербовал государственный совет Елизаветы I, что­ бы он шпионил в колледже за католиками, которые ездили из Кембриджа в английский иезуитский колледж в Реймсе, пред­ ставлявший собой образовательный центр для католических священников и потенциальных врагов государства. Не исклю­ чено, что до своей ранней насильственной смерти в таверне поэт был двойным агентом. Но было это убийством или опе­ рацией прикрытия?

Марлоу был не единственным предшественником кем­ бриджских шпионов. Его современник Джон Ди —выпускник Сент-Джонс-колледжа, математик, географ, алхимик и каб балист, один из самых блестящих ученых своей эпохи — так вот, этот доктор Ди был не только астрологом Елизаветы I, но и выполнял дипломатические поручения на континенте.

Свои шифрованные письма он подписывал кодом 007. Как ни странно, Джеймс Бонд, супершпион из произведений Иена Флеминга, тоже учился в Кембридже.

Байрон с медведем, Набоков в воротах:

литературный Кембридж Не знаю, поедетли кто-нибудь и когда-нибудь в Кембридж, чтобы отыскать следы шипов, оставленные моими футбольными бут­ сами в черной грязи перед пустыми воротами, или последовать за тенью моей шапочки через внутренний двор к лестнице моего тьютора. Но знаю, что, проходя между почтенными стенами, я думал о Мильтоне, Марвелле и Марлоу с чем-то большим, чем трепет туриста.

Владимир Набоков. “Память, говори!” (1966) Даунинг-колледже был кот по имени Пиквик.

В Кошку в Сидни-Сассекс-колледже звали Стелла, в память о любовных стихах сэра Филипа Сидни к Стелле (159 1). В Пемброк-колледже мне навстре­ чу вышла Томасина, мурлыкающий памятник То­ масу Грею, который жил там в x v i i i веке и написал душераз­ дирающую оду своей кошке, утонувшей в вазе с золотыми рыбками. Преемница Томасины тоже носит литературное имя: это четвероногое зовется Кит — сокращение от Кристо­ фера Смарта, непримиримейшего соперника Грея, закончив­ шего свои дни в доме для умалишенных, не оставив нас, одна­ ко, без гимна своему коту Джеффри, столь поэтичного, что даже нынешний ректор Пемброк-колледжа зовет этим име­ нем своего бирманского кота кофейной масти.

В Кембридже кошачьи следы ведут нас прямиком к ли­ тературе. Она вездесуща: от мильтоновской шелковицы до байроновского пруда, в витринах с рукописями библиотеки Тринити-колледжа и в чайных ритуалах на природе во фрук­ 35° БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ товом саду Руперта Брука в Гранчестере. Рекламный слоган кембриджского книжного магазина Deighton Bell 19 51 года дает классическую формулировку: “Кембриджский поэт дня сегод­ няшнего в целом таков, каким будет типичный оксфордский литератор завтрашнего дня”.

Елизаветинские поэты Эдмунд Спенсер и Кристофер Марлоу, три великих романтика английской литературы — Вордсворт, Кольридж и Байрон, популярные викторианские писатели Эдвард Бульвер-Литтон и Альфред Теннисон, нобе­ левские лауреаты Бертран Рассел и Патрик Уайт, современ­ ные авторы бестселлеров Дуглас Адамс, Роберт Харрис, Ник Хорнби, Салман Рушди, Зэди Смит — все они учились в Кем­ бридже. Здесь, а не в Лондоне, следует искать корни “Блум­ сбери”. Даже самая трагическая в литературе история любви хх века началась в Кембридже, где в 1956 году встретились на вечеринке Тед Хьюз и Сильвия Плат.

В Кембридже —лучшие поэты, в Оксфорде —лучшие сти­ хи, заметил оксфордец Ивлин Во, чей “Брайдсхед” популяр­ нее любого кембриджского романа. И все же в литературной гонке Кембридж на несколько книжных полок обошел Ок­ сфорд. Интеллектуальная конкуренция обоих соперников такова, что даже в плане стилистики подчеркивается скорее различие между ними, чем общность. Суровый климат болот и многовековая обособленность Кембриджского универси­ тета способствовали развитию более “строгой добродетели”, более серьезного отношения к морали, чем в общительном, открытом миру Оксфорде, писал Питер Акройд, и эта атмос­ фера долгое время способствовала скорее лирической утон­ ченности, чем прозаической фривольности. Акройд, выпуск­ ник Кембриджа и видный романист, мог бы еще добавить, что в Оксфорде, очевидно, климат более благоприятен для искус­ ства абсурда, для остроумной игры разума от Льюиса Кэррол­ ла до “Тетушки Чарлея” Томаса Брэндона. Даже в популярном жанре детектива или фэнтези лидирует Оксфорд. Значит, все же злополучный тезис о genius loci правилен?

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА “Кембридж — мать поэтов”, — пишет сэр Лесли Стивен.

Университет по праву гордится своими поэтами;

но что, соб­ ственно говоря, — спрашивает Стивен, — он сделал, чтобы поддержать своих гениев? Ничего, — отвечает Теннисон в со­ нете 1830 года: “О вы, кто призван был нас обучать, / Но ни­ чему не научил, не дал отрады сердцу”.

Биографии и труды кембриджских авторов полны жалоб на alma mater. Они жалуются на донов: “...масса свободного времени и скудное чтение” (сэр Фрэнсис Бэкон), жалуются на неорганизованные груды фактов и “отвратительно плоский ландшафт” (Теннисон) и на “безмолвное уродство Кембрид­ жа” (Кольридж). “Как плохо это место подходит для сыновей Феба!” — написал Джон Мильтон в одном пентаметре, таком же совершенном, как любой из тех, которые он изучал в Кем­ бридже. Больше всего ругательств в кампусе собирают вы­ жившие из ума доны и гадкий климат. “Кембридж — настоя­ щий дворец ветров”, — писал Кольридж, в чьих комнатах в Джизус-колледже было настолько сыро, что он в первом же триместре в 17 9 1 году слег с ревматизмом и был вынужден принимать опиум. Его предшественники, Джордж Герберт и Лоренс Стерн, умерли от чахотки, которую заработали пред­ положительно в годы учебы. И тот факт, что эта “волшебная гора” посреди болот, университет Ньютона и Мекка ученых естествоиспытателей, вообще произвела столько поэтов, больше похоже на чудо.


Хотя Кембридж пронизан литературными связями в боль­ шей степени, чем какое-либо другое место в Англии, кроме Лондона, лишь немногие литераторы готовы были надолго связать себя с ним. Большинство из них были “юными пере­ летными птицами, которые хватали на лету впечатления, знания и дружбу, воротили нос от систем и догм и улетали дальше” — резюмировал Грэм Чейни в своей “Литературной истории Кембриджа”.

Университет всегда был пересадочной станцией, для мно­ гих локомотив, для некоторых — мостом к славе. Cambridge, БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ Fame-bridge (“Кембридж - мост к славе”) —рифмовал Фредерик Рафаэль, подтвердивший игру слов собственной карьерой, в том числе и своим соавторством в сценарии к фильму Стенли Кубрика “С широко закрытыми глазами” 1999 года.

Поэты, которые задерживались в Кембридже, были ско­ рее замкнуты на себе и не слишком плодовиты в литературном смысле — эксцентричные отшельники при колледжах вроде Томаса Грея и А. Э. Хаусмана, а в конце жизни и Э. М. Форсте­ ра, так не внявшего собственному предостережению о том, что “Кембридж —не то место, где следует жить писателю”.

Первыми литературными паломниками еще до появле­ ния туристов в городе колледжей были литераторы. Студен­ том Теннисон посещал места, которые напоминали ему о Бай­ роне, Вордсворте и других великих предшественниках. Сам Вордсворт в автобиографической поэме “Прелюдия” призна­ вался, как пировал со своими товарищами в комнатах Миль­ тона в Крайстс-колледже и пил “в память о тебе”, пока не на­ пился как никогда, в первый и последний раз в жизни. В той же III книге “Прелюдии” представитель раннего романтизма описывает вылазку в Трампингтон, место действия “Кентер­ берийских рассказов” Джеффри Чосера.

В этой деревушке к югу от Кембриджа, как рассказывает чосеровский герой, у “грубого Симкина” (“со всеми груб, над­ менен и сварлив”) была мельница на Кеме. Симкина, ворова­ того и заносчивого, провели два умных школяра-юриста, Алан и Джон, когда он попытался их надуть. Они приехали из кол­ леджа, чтобы помолоть у него зерно. В конце концов мельник остался “обманутым обманщиком”, а оба школяра порезвились с его женой и дочерью. Так Чосер выводит на мировую литера­ турную сцену кембриджских школяров, и этот дебют оказался весьма убедительным.

Лишь специалисты сегодня читают Toxophilus (1545) Родже­ ра Эшема, диалог двух кембриджских школяров об искусстве стрельбы из лука. При этом имя автора, став нарицательным, ныне обозначает acsharn (шкаф для хранения лука и стрел). Гу­ КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА манист Роджер Эшем, наставник королевы Елизаветы I и ее министр иностранных дел, учился в Сент-Джонс-колледже, там же, где и сэр Томас Уайетт, который как переводчик Пе­ трарки ввел в Англии стихотворную форму сонета, а как лю­ бовник Анны Болейн рисковал на дипломатической службе у короля Генриха VIII гораздо больше, чем будущим всех своих сонетов. “Мать моя, Кембридж!” —говорил о своей alma mater Эдмунд Спенсер в четвертой книге Faerie Qweene (1590—1596).

В этом стихотворном эпосе о королеве фей Глориане и ее иде­ альном королевстве Елизавета I милостиво узнала себя и на­ значила автору пожизненную пенсию — сказочный успех для поэта, начинавшего бедным стипендиатом в Пемброк-холле.

Все это, так или иначе, затерялось в истории литерату­ ры. Но и в наши дни еще читают или ставят произведения Кристофера Марлоу, чей конец был столь же кровавым, как и конец многих его героев —удар кинжалом в глаз 30 мая года. Этому серьезнейшему сопернику Шекспира тогда было всего двадцать девять лет. В Корпус-Кристи-колледже Мар­ лоу изучал теологию и стал вольнодумцем, ‘университетским остроумцем”, не вписывавшимся ни в какие ренессансные рамки. Еще в Кембридже он написал первую пьесу, трагедию “Дидона, царица Карфагенская”, и начал “Тамерлана Велико­ го” —драму о сверхчеловеке, написанную белым стихом, пол­ ную риторических фигур и роскошных образов, патетиче­ скую, огромную — первый его триумф на лондонской сцене.

Марлоу вел сумасшедшую и блестящую двойную жизнь поэта и шпиона. Его почитала публика, поддерживал королевский совет, а в Кембридже с ним не расстаются и по сей день. Если вы захотите увидеть настоящий студенческий театр, сходите на представления Общества Марлоу в Театре искусств. Пер­ вый спектакль был поставлен в 1907 году Рупертом Бруком:

это “Доктор Фауст” Марлоу.

Далека ли от нас поэзия x v i i века? Вовсе нет, если вспом­ нить о Роберте Геррике, вместившем в шесть строф стихот­ ворения “О платье, в котором явилась Джулия” всю изыскан­ БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ ность лирического искусства соблазнения: “Вдыхая аромат ее шагов, / Я онемел, я умереть готов — / Весь в благорастворе­ нии шелков. / Я различаю сквозь туман в глазах / Волненье складок, дивных линий взмах, / Тону, тону в трепещущих вол­ нах!” * Геррик был сельским пастором в Девоне;

он держал при себе дрессированную свинью, которая умела пить из пивной кружки, и развлекал свою паству стихами о родном крае и его девушках — элегический певец пасторального счастья, кото­ рый помимо благочестивой жизни знал цену “веселью и вере в хорошие стихи”, как сказано в одном из его стихотворений.

Роберт Геррик принадлежит к удивительной плеяде ан­ глийских лириков xvii века, вышедших из Кембриджа, первым из которых был Джон Мильтон. Но стоит познакомиться и с другими. Например, Джордж Герберт: выпускник Тринити колледжа, оратор, “сокровище университета”, как называл его Яков I. Член парламента, он не сделал в Лондоне карьеры, а прожил короткую жизнь приходским священником в Уилт­ шире, где и скончался в возрасте сорока лет. Только после смерти в 1633 году вышел единственный сборник его стихов “Храм”, культовая книга благочестивого движения пуритан в годы гражданской войны и Реставрации. Многие духовные гимны Герберта исполняются до сих пор. За то, что эти стихи были опубликованы, следует благодарить Николаса Феррара, его друга по кембриджскому университету.

Феррар тоже отказался от карьеры и в уединенном месте на северо-западе графства основал религиозный анклав, ком­ муну Литтл-Гиддинг. Соединив ремесло и медитацию, common sense и common prayer (здравый смысл и литургию), это мирское сообщество (кстати, возвращенное к жизни) представило специфику английской духовности: отталкиваясь от физиче­ ского труда, искать мистический опыт.

Т. С. Элиот посвятил этому невзрачному месту, которое проездом из Кембриджа посетил в 1936 году, последнее сти­ * Перевод Т. Гутиной.

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА хотворение “Литтл Гиддинг” из цикла “Четыре квартета”. Воз­ вращением в xvii век из эпохи модерна стали прочитанные в Тринити-колледже в 1926 году лекции Т. С. Элиота о поэтах метафизиках, чей сложный интеллектуальный образный язык он считал синтезом духовных и чувственных пережива­ ний. Своими “Кларковскими лекциями” Элиот внес серьез­ ный вклад в переоценку таких менее известных кембридж­ ских метафизиков, как Ричард Крэшоу и Эндрю Марвелл.

Первые стихи Ричарда Крэшоу, которые я прочел, были нацарапаны на стеклянной двери часовни Девы Марии в церк­ ви Св. Девы Марии (Меньшой) в Кембридже, и они впечатли­ ли меня (не только в плане каллиграфии) куда больше, чем на страницах антологии. В этой церкви рядом со своим коллед­ жем Крэшоу был англиканским священником, пока пуритане не изгнали его в 1644 году как члена Питерхаус-колледжа. Роя­ лист Крэшоу сбежал на континент, перешел в католичество и умер в 1649 году в Лорето, в Италии, не дожив до сорока лет.

Его главное произведение называется “Ступени к храму”;

это религиозная лирика, наполненная образами контрреформа­ ции, испанской мистики, экстаза и барочности — настоящая дьявольщина для пуритан-кальвинистов.

Противоположную, протестантскую позицию занимал со­ временник Крэшоу по Кембриджу Эндрю Марвелл, пропаган­ дист Кромвеля, секретарь лорда Карлейля и парламентарий от своего родного города Халла вплоть до кончины в 1678 году.

Выпускник Тринити-колледжа, Марвелл, с которым, по мне­ нию Джона Обри, никто не может сравниться в латинском стихе, при жизни был известен как патриот, республиканец и сатирик;

его лирика оставалась почти неизвестной. Только эпоха модерна вновь открыла для себя его ироничную, иногда загадочную поэзию, его городской юмор и concetti (блестяще выраженные тонкие мысли). “В могиле не опасен суд молвы, / Но там не обнимаются, увы!” * —писал Марвелл, склоняя ко * Перевод Г. Кружкова.

БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ взаимности застенчивую возлюбленную. Словесной игрой в марвелловской любви к парадоксам маскируются сомнения и надежды пуританской души, противоречия времени.

Выдающимся голосом эпохи стал друг и покровитель Мар­ велла Джон Мильтон.

Для современного читателя религиозная и образователь­ ная планка этого произведения высока, как гора. Но восхожде­ ние стоит того. Только не надо сразу штурмовать эпический стихотворный массив “Потерянного рая”. Доступнее (хотя и не обязательно проще) изучить ранние стихи и сонеты Миль­ тона. Латинизированный синтаксис, обилие библейских, ми­ фологических и литературных отсылок —отголоски семи лет учебы в Кембридже, в конце которых, в 1632 году, появилась ода “Задумчивый” —медитация в “древнем монастыре” своего колледжа, “где стены / О своды прочно оперлись / Под кров­ лей, устремленной ввысь, / И через витражи цветные / Едва сквозят лучи дневные”, где “громовой орган, / Сливаясь с хо­ ром прихожан... В благоговейном песнопенье” его “исполнит восхищенья” и “отверзнет небеса” *.


Как бы ни разочаровал его университет (“Эта учеба не принесла ничего: ни удовольствия, ни знаний, ни какой-либо общественной пользы”), Кембридж стал поворотным момен­ том в его судьбе. Теперь он хотел быть поэтом, а не церковни­ ком. Со своим звучным органным стихом Мильтон стал рупо­ ром пуритан, нравственным и поэтическим авторитетом.

На смерть своего товарища по Кембриджу, утонувшего при кораблекрушении, Мильтон в 1637 году написал стихот­ ворение “Люсидас”, размышление о неопределенности жиз­ ни, значении смерти и собственной поэтической судьбе. Оно содержит некоторые наиболее известные строки в англий­ ской поэзии (“Не в этой жизни истинная слава / Стяжается по праву — / Увенчивает ею не молва, / А лишь один влады­ ка естества”) и является одной из самых красивых элегий на * Перевод Ю. Корнеева.

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА английском языке. “Он встал и, синий плащ надев, исчез: / С утра ему опять в луга и в лес” *.

Поскольку были поэты и был двор, существовали и при­ дворные поэты. Двенадцать из двадцати одного поэта, но­ сивших звание поэта-лауреата** родом из Оксбриджа: семь из Оксфорда, пять из Кембриджа. Оксфорд дал больше при­ дворных поэтов, зато Кембридж —лирику лучшего качества.

Первым поэтом в Англии, которому король присвоил звание поэта-лауреата (1668), был кембриджец Джон Драйден. Он писал пьесы для театра, имевшие успех, сатиры, дидактиче­ ские поэмы, критические эссе и блестящие переводы. Драй­ ден был сторонником Кромвеля, потом роялистом, перешел в католичество, метался в разные стороны и даже предпочел Оксфорд Кембриджу. Но нам не нужно любить человека для того, чтобы восхищаться им.

Лично я являюсь поклонником Сэмюэля Пеписа, не пото­ му, что он любил Кембридж, постоянно ездил туда и завещал родному Магдален-колледжу личную библиотеку, сокровищ­ ницу утраченных знаний, а потому, что Пеписа мы читаем с таким же удовольствием, что и наши предшественники. Эти дневники сына лондонского портного, который дослужился до секретаря Адмиралтейства и президента Королевского общества, дает такое яркое и увлекательное описание своей повседневной жизни, что мы словно видим его 25 мая года, когда он приехал в Магдален-колледж, где “выпил вдо­ воль пива, которое порадовало меня как лучшее, какое я когда-либо пил”.

Только в xviii веке встречаем мы первого значительного * Перевод Ю. Корнеева.

** Звание придворного поэта, утвержденного монархом и традиционно обязанного откликаться памятными стихами на события в жизни королев­ ской семьи и государства. Звание поэта-лауреата присваивается пожизненно.

Начиная с xix в. оно считается скорее почетным, нежели предполагающим какие-либо обязательства, и его обладатель обычно продолжает собствен­ ную литературную карьеру.

БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ романиста, учившегося в Кембридже —“прискорбная потеря” четырех лет жизни, как он сам назовет время учебы. Лоренс Стерн получал стипендию в Джизус-колледже, постоянно нуж­ дался и считался лентяем в среде еще больших лентяев, чью псевдоученость он пародирует в “Тристраме Шенди” — рома­ не, который сам по себе является одним грандиозным лири­ ческим отступлением. Стерн использовал время оптималь­ но —читал все, что не имело прямого отношения к учебе, но что он сам считал полезным, в том числе Сервантеса, Свиф­ та и Рабле. Последнего он изучал в первом внутреннем дво­ ре колледжа под ореховым деревом, которое его друг Джон Холл-Стивенсон описал следующим образом: “Оно бросает тень во все углы, / И в сумраке неисчислимых лет / Блуждает ум среди следов былых / И ощупью находит путь на свет”.

Следуя стерновскому принципу отступлений, мы тоже об­ ратимся к деревьям кембриджских поэтов: история литерату­ ры в дендрологическом аспекте необходима хотя бы для того, чтобы все мы разом не бросились к мильтоновской шелкови­ це. “О, дорогого Кембриджа поля, скажите беспристрастно, / Ведь в травах у себя вы нас видали часто? / Да было ль дере­ во хотя б одно средь вас, / Не знавшее, что страсть настиг­ нет нас?” — так в 1656 году лирик и член Тринити-колледжа Абрахам Коули оплакивал смерть университетского друга Уильяма Гарвея. Насквозь элегические корни и у кипарисов в саду Крайстс-колледжа;

они выращены из семян того само­ го кипариса, который растет на могиле Шелли в Риме. Ясени в саду колледжа, которые Уильям Вордсворт студентом наве­ щал лунными зимними ночами: “Один, под чудным сим тво­ рением земным”, как он писал в “Прелюдии”. Этого “чудного дерева” нет больше в саду Сент-Джонс-колледжа;

вместо него мы увидим молодые ясени в бочках возле часовни. Но мы, как и Генри Джеймс, можем восхищаться старым конским кашта­ ном, чьи могучие ветви, склоненные к земле, закрывают соб­ ственные корни и становятся мощнее, чем ствол — “одна из самых потрясающих достопримечательностей сада Тринити КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА холла”, — писал искушенный в деревьях американский писа­ тель. Однако самый красивый памятник поэту вы найдете в Баксе, когда цветет вишневая аллея, которую посадили чле­ ны Тринити-колледжа в память об одном из них, о лирике А. Э. Хаусмане: “Из всех деревьев вишня краше всех, / Окутал ветви белый цвет, как снег, / Все в белом встали вдоль тро­ пы —девицы / В ожидании Светлой Седмицы”.

Завершая дендропоэтический экскурс, мы находим тис, который возвращает нас в xvni век. Это дерево Томаса Грея и его “Элегии, написанной на сельском кладбище” (17 5 1), вечнозеленое тенистое дерево меланхоликов и мертвых. Как и сельские жители в его элегии, “чуждые смут и волнений безумной толпы”*, Грей в бытность свою членом Пемброк колледжа жил как улитка в своем домике. “Кембридж —восхи­ тительное место, и сейчас здесь никого нет, —писал он своему другу в августе 1760 года. —Думаю, оно бы тебе понравилось, если бы ты понял, какое оно без обитателей. Это они, уверяю тебя, составляют ему дурную репутацию и все портят”. Если не считать нескольких путешествий, всю свою жизнь он про­ вел в Кембридже — самый странный и загадочный универси­ тетский отшельник своего времени. Мало кто из английских поэтов оставил так мало стихов, как Грей. Тем не менее эти несколько стихотворений цитируют чаще, чем строки любо­ го другого английского лирика x v i i i столетия. Кладбищенская элегия Грея, совершенная по звучанию и форме, соединяет в себе классические стилевые элементы с новым ощущением природы и выражением чувств эпохи романтизма, предвест­ ником которой и считается Грей.

В георгианском Кембридже для искушенной в пьянстве, тщеславной и завистливой ученой клики колледжа Грей был аутсайдером, чью писательскую сдержанность, по мнению Лесли Стивена, уколы коллег только усиливали, “как если бы певчая птица собралась высиживать птенцов в осином * Перевод В. Жуковского.

БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ гнезде”. К его немногочисленным друзьям в колледже при­ надлежал Горацио Уолпол, а к соперникам — эксцентричный Кристофер Смарт, который однажды заметил: “Грей ходит, словно наложил в штаны, и выглядит так, будто нюхает это”.

Однако лирик Кристофер Смарт заслуживает больше, чем просто упоминания в связи с Греем. Он писал стихи редкой, трепещущей, надломленной интенсивности, напоминающие стихи Горация, и псалмы;

их пульсирующий ритм и религиоз­ ный экстаз взрывал традицию, которой придерживался Грей, сдержанный как в жизни, так и в творчестве. Смарт, поэт и религиозный фанатик, провел много времени в сумасшедшем доме и закончил свои дни в долговой тюрьме.

В пасмурный октябрьский день 1787 года некий перво­ курсник гордо въехал в свою новую квартиру в Сент-Джонс колледже. Он, говоря его же словами, “селянин с севера”, спу­ стился с холмов Озерного края на самую плоскую из равнин и нашел себе “уединенный уголок”, укромный закуток над кухней в первом внутреннем дворе. Его “невзрачная келья” сегодня перестроена в конференц-зал и называется залом Вордсворта. В 17 9 1 году, когда Вордсворт покинул Кембридж, к учебе в Джизус-колледже приступил Сэмюэль Тейлор Коль­ ридж. Они встретились лишь четыре года спустя, подружились и стали вместе создавать историю английской литературы.

Эти Диоскуры английского романтизма, давно канонизи­ рованные авторы лирических баллад, в учебе показали себя не лучшим образом. Кольридж ушел из университета раньше срока, даже без экзаменов;

Вордсворт закончил учебу “без от­ личия’” (в то время как его младший брат Кристофер стал рек­ тором Тринити-колледжа). Обоих стеснял распорядок жизни колледжа. Посещение часовни было обязательным два раза в день, а за каждое отсутствие на церковной службе назна­ чался двухпенсовый штраф, что позволило Кольриджу заме­ тить: “Я был необыкновенно религиозен по экономическим соображениям”.

Кембридж не повредил английским романтикам. Часов­ КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА ня Кингз-колледжа и собственный портрет вдохновили Вор­ дсворта на сонеты, хотя едва ли лучшие в его творчестве.

Единственное же официальное стихотворение, которое он написал, будучи поэтом-лауреатом — ода на вступление в должность канцлера университета принца Альберта в году, —оказалось весьма слабым, а три года спустя Вордсворт умер. Но гениальная панорама Кембриджа разворачивается в “Прелюдии”, насыщенной яркими впечатлениями, ожида­ ниями, страхами, разочарованиями, которые Вордсворт раз­ делил с целыми поколениями студентов: “Я был Мечтатель, а они —мечта”. Этот отрывок в его поэтическом произведении, шестой книге, носит прекрасное название “Кембридж и Аль­ пы”. На самом деле, именно горы, а не книги, открыли авто­ ру глаза на возвышенную природу воображения. “Прелюдия”, ключевое произведение английского романтизма, посвящено Кольриджу, который наделал в Кембридже больше шума, чем тихий Вордсворт.

Воодушевленный французской революцией, Кольридж весной 1793 года присоединился к протестующим студентам, выжегшим на священной лужайке колледжа слова пламенного лозунга “Свобода и равенство”. Кольридж со своими друзьями пугал консервативный истеблишмент одной своей якобин­ ской внешностью: длинные локоны и полосатые панталоны вместо коротких шелковых штанов и напудренных париков.

Если еще в первый год своей учебы в колледже он получил золотую медаль за греческую оду о работорговле, то теперь он вместе со своим оксфордским другом Робертом Саути опу­ бликовал стихотворную драму о Робеспьере.

Однако это взволновало университетские власти гораздо меньше, чем дезертирство Кольриджа из храма науки в дра­ гунский полк, куда он записался под псевдонимом Сайлас Том­ кин Комбербах, скрываясь от кембриджских кредиторов. По­ сле возвращения университет назначил ему наказание в виде месяца ареста и перевода девяноста страниц с греческого.

Не удивительно, что Кольридж с Саути хотели эмигрировать БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ в Америку, чтобы основать там идеальную коммуну пантисо кратов. Этим планам не суждено было сбыться, что стало уда­ чей для английской литературы.

Героем университетского фольклора стал и лорд Байрон, самый юный в кембриджском трио романтиков. В отличие от Кольриджа и Вордсворта, получавших стипендию как сту­ денты из бедных семей, Байрон пользовался всеми привиле­ гиями студентов-аристократов. Он трапезничал в вышитой золотом мантии за столом донов Тринити-колледжа, держал карету с четверкой лошадей, ливрейных лакеев и, поскольку собаки в колледже были запрещены, имел ручного медведя по кличке Брюн. Юный лорд водил его на цепочке гулять и на вопрос, что собирается с ним делать, отвечал: “Он будет профессором”. Своему тьютору он сообщил, что у него нет ни пристрастия к математике, ни намерения “блуждать в ла­ биринтах метафизики”. Нет никаких сомнений, что именно лорд Байрон установил планку эксцентричности для целых поколений студентов.

Кембридж отличался “бесконечным водоворотом развле­ чений”, как писал Байрон в 1807 году: “Какая жалкая участь:

только и делать, что заводить любовниц, врагов и сочинять стихи!” У читателя его писем складывается впечатление, что в Кембридже он научился прежде всего боксу и фехтованию, а занимался в основном азартными играми, охотой, плавани­ ем и теми утехами, которые наградили его гонореей. Но все же Байрон не был столь праздным, как можно вынести из на­ звания его сборника стихов “Часы досуга”. За маской аристо­ кратической небрежности прячется честолюбивый студент, который переводит Вергилия и Анакреонта, пишет роман и в восемнадцать лет издает первый стихотворный сборник — “Стихи на случай” (1806). В ранней лирике Байрон подражает Александру Поупу и анакреонтикам, пишет традиционные фривольные стихи, в которых, однако, уже сквозит та мело­ дичная мировая скорбь, которая станет фирменным знаком байроновской поэзии. Когда он несколько лет спустя, в 18 КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА году, снова приедет в Кембридж, его будут чествовать в Сена­ те бурными овациями. Он вернется известным на всю Европу автором “Паломничества Чайльд Гарольда”, стихотворного эпоса о романтическом герое и его страстях, гениально пе­ реведенного на немецкий язык Генрихом Гейне. Именно эту книгу Байрон держит в мраморной руке, стоя на цоколе в биб­ лиотеке Тринити-колледжа.

В Кембридже, по словам Байрона, он провел “может быть, самые счастливые дни” своей жизни. Существенный вклад в это счастье внес пятнадцатилетний певчий из его колледжа, Джон Эдлтон, с которым Байрона связывала, как он писал, “сильная, но чистая страсть”. Иметь в бойфрендах мальчиков из хора — тоже традиция Тринити-колледжа, да и вообще го моэротические связи образовывали в мужском мире коллед­ жей своего рода естественное подводное течение, как впо­ следствии происходило и в женских колледжах. После ранней смерти своего друга Байрон посвятил ему элегию “К Тирзе”.

Еще более известной стала другая дружеская связь, кото­ рая началась в том же колледже и закончилась плачем у гроба, тронувшим всю викторианскую Англию.

В 1828 году Альфред Теннисон — близорукий, длинново­ лосый, несколько робкий студент Тринити-колледжа —позна­ комился с младшим соучеником, которого вскоре полюбил сильнее, чем ручную змею, жившую у него в комнате. Артур Генри Хэллам, способный к языкам и красноречивый, как и Теннисон, почитал романтиков. Они оба были “апостола­ ми”, вместе путешествовали и были счастливы в Кембрид­ же. Внезапная смерть двадцатидвухлетнего Хэллама в году потрясла Теннисона. В том же году он начал In Memorian А. Н. Н. — лирический траурный труд, который в конце кон­ цов включил в себя сто тридцать два стихотворения — одна из самых больших элегий в английской литературе, которую Т. С. Элиот назвал “поэзией отчаяния, но отчаяния в религи­ озном смысле”. Солдаты и вдовы находили утешение в этих стихах, как и королева Виктория после смерти принца Аль­ БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ берта. В год выхода этой книги, в 1850 году, Теннисон вслед за Вордсвортом стал поэтом-лауреатом, а в 1884 году ему был пожалован титул лорда.

Читать лорда Теннисона сейчас? Непременно, ведь это был гипнотической силы художник, и в форме, и в звуке сти­ ха, выразительный и тревожный голос эпохи. Только прочи­ тайте “Тифона”, одно из красивейших стихотворений, кото­ рое он начал еще студентом до того, как 18 3 1 году покинул Кембридж, так и не получив ученой степени. “Тифон” —дра­ матический монолог человека, который стареет и не может умереть, потому что боги пожаловали ему бессмертие, но не вечную молодость —“жестокое бессмертие”, приобретающее удивительную актуальность в эпоху биогенетики.

Характерным представителем викторианской эпохи был и Эдвард Бульвер-Литтон. Он находил, что Кембридж “черес­ чур академичен”. Благодаря своим историческим романам “Последний день Помпеи” и “Риенци” (которым зачитывал­ ся Рихард Вагнер, сделавший из него оперу) Бульвер-Литтон стал самым высокооплачиваемым писателем xix века. Теперь нам напоминает о нем лишь премия, названная его именем, за самое неудачное начало романа.

В своем первом бестселлере “Пэлэм, или История джентль­ мена” (1828), который ввел в модный обиход так называемую школу серебряной вилки (романов о жизни высшего обще­ ства), он рассказывает историю молодого денди Генри Пэлэ ма, одной из престижных остановок которого был Кембридж:

“В моей комнате стояло фортепиано, а частная бильярдная комната находилась в поселке в двух милях оттуда;

курсируя между этими двумя способами времяпрепровождения, я отто­ чил свой разум в большей степени, чем можно было ожидать.

Но, сказать по правде, от этого места разило вульгарностью”.

В отличие от Бульвер-Литтона, его сверстник Уильям Мэйкпис Теккерей, автор общественно-сатирических про­ изведений, по сей день считается одним из главных романи­ стов эпохи. Студенческая жизнь автора “Ярмарки тщеславия” КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА (1848) и “Книги снобов” (1849) в Кембридже была похожа на жизнь героя его романа “Пенденнис” (1848—1850). Он пил, играл, что ни день фехтовал и через пять триместров поки­ нул университет весь в долгах и без надежды на успешную сда­ чу экзаменов.

С университетских времен Теккерей остался дружен со стариной Фицем (так он называл его), бывшим коллегой по Тринити-колледжу Эдуардом Фицджеральдом, которого в 1859 году знаменитым сделала книга, написанная не им, но переведенная столь блистательно, что авторство книги на английском языке было отдано ему: “Рубайат” перса хн века Омара Хайяма. На побережье Восточной Англии старина Фиц продолжал студенческое бытие как блестящий бездель­ ник, восторгавшийся сильными моряками, если только они походили на “мраморные статуи Фидия в голубых штанах и шерстяных фуфайках”. Первый опубликованный Фицдже­ ральдом труд — “Евфранор” (18 5 1) — представляет собой пла­ тонический диалог двух кембриджских студентов за пивом и бильярдом в “Трех бочках” о радостях юности и узколобости английского университетского образования.

Из множества писателей, учившихся в Кембридже, ни один не отрицал влияния университета на свое развитие столь категорически, как Джон Каупер Поуис: “Университет не ока­ зал ни малейшего влияния на мой вкус, разум, философские взгляды или характер”. По его словам, он был ничем не обя­ зан Кембриджу, но всем — Кембриджширу. Дорога в Или, де­ ревенские кладбища, свекловичные поля, пойменные луга по пути в Гранчестер с их тополями и ивами —“вот мои тьюторы, мои сотоварищи, мои библиотеки, лекционные залы;

вот мои готические храмы!”. Долгие одинокие прогулки с дубовым по­ сохом по имени Святыня пробудили в Поуисе, который изучал историю в Корпус-Кристи-колледже, но сначала хотел стать священником, литературный дар, “своего рода видение по до­ роге в Дамаск”. Сорок лет спустя в автобиографии 1934 года он опишет это “невыразимое чувство радости спокойного, от­ Збб БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ решенного, опьяненного ветром, напоенного воздухом духа”, экстаз стихийного познания природы и вещей. В Кембридже с точки зрения поэтики начался путь рассказчика мифических историй Джона Каупера Поуиса.

Самые красивые и остроумные описания Кембриджа при­ надлежат перу женщины, которая никогда в Кембридже не училась. Ее отец там преподавал, там учились ее братья, и даже со своим будущим мужем она познакомилась в колледже.

Без Кембриджа из дочери сэра Лесли Стивена не получилось бы Вирджинии Вулф. Даже кружок “Блумсбери” начинался в Кембридже.

Весной 1900 года Тоби Стивен пригласил своих сестер Вирджинию и Ванессу в свой колледж на майский бал. Они приехали, появились — как в чеховской пьесе — “в белых платьях и больших шляпах, в руках зонты от солнца;



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 14 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.