авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 14 |

«OXFORD 8c CAMBRIDGE P S eter ager OXFORD & CAMBRIDGE AN U N C O M M O N HISTORY SCHOFFLING & ...»

-- [ Страница 9 ] --

от их кра­ соты буквально замирал дух”. Так Леонард Вулф описал свою встречу с Вирджинией Стивен и ее сестрой в комнате друга по Тринити-колледжу. Там и Ванесса впервые встретилась со своим будущим мужем, Кливом Беллом. В его комнатах, в Но­ вом дворе Тринити-колледжа, собирались члены Клуба люби­ телей чтения, чтобы декламировать стихи Мильтона, Шелли и собственные. Вместе с Кливом Беллом в это “Общество по­ луночников” входили и Леонард Вулф, и Тоби Стивен, и Лит тон Стрэчи —ядро будущей группы “Блумсбери”. Приходили друзья из Кингз-колледжа — Эдуард Морган Форстер и Джон Мейнард Кейнс, члены пресловутого тайного общества “апо­ столов”, куда в 1902 году были приняты также Леонард Вулф и Литтон Стрэчи. Их связывала безоговорочная вера в разум, интеллектуальную честность, полную открытость как в лич­ ных, так и в сексуальных отношениях. По завершении учебы группа кембриджских друзей нашла новое место для встреч — в доме двух сестер Стивен в Лондоне, в районе Блумсбери.

А Кембридж получил иронический титул Блумсбери-на-Кеме.

“Нет в мире места прекраснее”, —писала Вирджиния Вулф в 1904 году. Она любила Кембридж и ненавидела его как оли­ КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА цетворение мужского мира. Лондон был местом ее рожде­ ния, но родным для нее стал Кембридж. Ее отец, сэр Лесли Стивен, студент, а потом и член конгрегации Тринити-холла, прототип викторианского ученого, был для Вирджинии Вулф образцом “аналитического духа Кембриджа” и одновремен­ но — олицетворением чувственной недостаточности. Амби­ валентность этого места, как и собственного происхожде­ ния, она ощущала всю жизнь. “Я рождена в полярном краю Кембриджа, — писала она в 1930 году Этель Смит, — и даже без университетского образования принадлежу к этой тупой аскетичной, пуританской расе”.

Вирджиния Вулф снова и снова приезжала в Кембридж и описывала его. Поначалу она ночевала у своей тетки Кароли­ ны, прозванной Квакершей, в доме № 33 на Гранчестер-стрит, а потом в Ньюнэм-колледже, где ректором была ее дальняя родственница из клана Стивенов.

В октябре 1928 года Вирджиния Вулф прочитала студент­ кам Ныонэм-колледжа лекцию “Сестра Шекспира: женщины и литература” и неделю спустя лекцию на ту же тему в 1ертон колледже по приглашению тамошнего клуба студенток ODTAA Society (акроним One Damned Thing After Another — одна чертовщина за другой). “Я вежливо советовала им пить вино и обзавестись собственной комнатой, — писала она в своем дневнике. —Я чувствовала себя старой и перезревшей. Никто не проявлял ко мне уважения”. Эти кембриджские лекции лег­ ли в основу ее эссе “Собственная комната” (1929), благодаря своим экскурсам в андрогинность ставшее классическим, и не только для феминистского взгляда на литературу.

“Наверное, Кембридж слишком уж похож на пещеру”. Но как бы сурово Вирджиния Вулф ни критиковала этот рассад­ ник мелкой зависти и суетности, она же соблазнительно опи­ сала радости жизни в Кембридже, особенно в третьей главе романа “Комната Джейкоба” (1922). Она как будто попыталась подарить своему брату Тоби, умершему в 1906 году от тифа, вторую, выдуманную жизнь в качестве Джейкоба Флендерса, БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ который в том же 1906 году начинает учебу в университете, живет в Тринити-колледже и погибает в Первую мировую войну. Вирджиния Вулф неподражаемо описывает высший свет Кембриджа — это шедевр импрессионистской иронии — освещенный вечерний колледж и доны, гротескные светочи науки вроде Эразма Коэна, потягивающего портвейн и декла­ мирующего латинские стихи так мелодично, “словно латынь была вином на его губах... Сам Вергилий нигде бы не услышал ничего подобного”. И Сопвит, тьютор с серебряным языком:

“Он говорил, говорил, говорил — как будто можно прогово­ рить все — сама душа соскальзывала с его губ тонкими сере­ бряными дисками, растворяясь в головах молодых людей, как серебро, рассеиваясь, как лунный свет. О, как долго они будут это помнить, как пристально будут вглядываться в прошлое даже в глубоком маразме”.

Литтону Стрэчи очень хотелось стать одним из знамени­ тых донов, карикатуру на чей внешний облик сам он являл со­ бой еще в студенческие годы. Стрейч, как его называли, был бледен, близорук, болезненно худ, слегка истеричен, неверо­ ятно высок “и мог бы стать выше еще раза в два, если бы не клонился вниз, как вялая спаржа”, —заметил как-то Сесил Би­ тон. Литтон Стрэчи, обладатель фальцета и пламенно-рыжей бороды, еще многие годы после выпускных экзаменов появ­ лялся в Кембридже, идеальном месте для духовных и гомоэро тических исканий: “Кембридж, чьи монастыри всегда освяще­ ны поэзией и здравым смыслом”. Осознав тщетность попыток стать профессором Тринити-колледжа, он написал книгу, при­ несшую ему славу: “Выдающиеся викторианцы” (19 18), шедевр критического обращения с национальными героями. Остаток жизни профессор без кафедры провел между Кембриджем, “Блумсбери” и читальным залом Британского музея, в браке втроем с художницей Дорой Каррингтон и ее мужем.

“Наверное, выдумать хорошую жизнь так же трудно, как ее прожить”. Эту фразу своего друга Литтона Стрэчи романист Э. М. Форстер мог только подтвердить. В кругу “апостолов” КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА Литтон Стрэчи прозвал его Кротом за робость и неприметную внешность. Роскошные экранизации его романов — “Путеше­ ствие в Индию”, “Конец Говарда” и другие —не скрывают глав­ ного внутреннего конфликта его жизни, гомосексуальности, наделившей его способностью описывать любовь вне жестких нравственных и классовых рамок. Лишь после смерти Форсте­ ра в 1970 году в его комнатах в Кингз-колледже был найден на­ чатый в 19 13 году роман “Морис”. Морис, узнав о любви к нему студента-аристократа, был “потрясен до самых глубин своей провинциальной души”. Форстер же наиболее личным своим произведением считал роман “Самое длинное путешествие” (1907), воспевающий Кембридж и главные его ценности — дружбу и эстетический опыт, ценности “Блумсбери”.

Великим их приверженцем был кембриджский фило­ соф, “апостол” Джордж Эдвард Мур, чей труд “Принципы этики” вышел в 1903 году. Мур, дон Тринити-колледжа, кото­ рый “преследовал истину с упрямством бульдога и безупреч­ ностью святого” (Леонард Вулф), значительно способствовал открытости общества по отношению к гомосексуализму. Для таких студентов, как Кейнс и Форстер, он был освободитель­ ным голосом разума, фигурой почти мессианской. “То, что Кембридж полон друзей, придает ему магические свойства, — писал Форстер. —Люди и книги укрепляют друг друга, разум соединяется с чувствами, умозрительные построения напол­ няются страстью, а дискуссия благодаря любви становится глубже”. Прочитав по приглашению в Кембридже несколько лекций, в 1946 году Форстер вернется в свой колледж, чтобы остаться там до конца своих дней, — “голубой мотылек”, как назвала его Вирджиния Вулф, нашедший свой кокон на лест­ нице А Кингз-колледжа.

На лестнице А в 1906 году обретался какое-то время в на­ чале своей учебы и Руперт Брук, пока не переехал в Гранче стер. Это легендарный в Англии персонаж, столь же переоце­ ненный, как и его стихи. Став вторым национальным героем, вышедшим из Кембриджа, “вторым Байроном”, Руперт Брук БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ им все же не был. Он умер молодым и красивым, как Мерилин Монро, в Первую мировую войну. “Он весь был таким, какими должны быть самые достойные сыновья Англии” —этот отзыв Черчилля в The Times в 19 15 году канонизировал легенду, ко­ торая превратила поэта-солдата и германофоба в символ по­ коления. “Самый красивый молодой человек Англии”, как на­ звал его У. Б. Йейтс, был действительно неотразим, особенно для мужчин. “Младой златоволосый Аполлон / Стоит задум­ чиво у битвы на краю;

/ В своем величии не может ведать он, / Что вечности отдаст судьбу свою” (Френсис Корнфорд).

Но как бы хорошо ни соответствовал Гранчестерский Аполлон андрогинным идеалам “Блумсбери”, он не был па­ цифистом, как другие “апостолы”. До 1980-х годов хх века рукопись с его патриотическими сонетами военного време­ ни лежала в витрине перед памятником погибшим членам Кингз-колледжа. Сейчас голос этого потерянного поколения мы узнаем скорее в антивоенной поэзии сотоварищей Бру­ ка, таких как Зигфрид Сэссон или Уилфрид Оуэн, испытав­ ший на себе ужас траншей и погибший в двадцать пять лет во Фландрии. Слава Брука основывается на одном-единственном стихотворении — “Старый дом священника в Гранчестере”, гениально-сентиментальном гимне Англии. Впрочем, его на­ ставник Литтон Стрэчи назвал это стихотворение “чертов­ ски жеманной стряпней”.

Если почитать переписку Руперта Брука с Джеймсом Стрэчи, младшим братом Литтона, создается впечатление, что кембриджские студенты в то время думали только о трех вещах: альпинизме, социализме и сексе. Один из красивых молодых людей, принадлежавших к кругу “королев Кингз колледжа”, студент-историк Джордж Мэллори, погиб в году на вершине Эвереста. Знаменитый дон Кингз-колледжа, историк Оскар Браунинг, который интересовался молодыми людьми не только как педагог, алкеевой строфой написал оду пенису: “О, товарищ наших дней, / Царь, сильнейший средь мужей, / И обитель всех скорбей...”.

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА Даже такой раскрепощенный автор, как Д. Г. Лоуренс, по­ сетив в 19 15 году Три нити-колледж, почувствовал себя на ред­ кость чужим в кругу “апостолов” и в его атмосфере гомосек­ суального флирта (“Я съездил в Кембридж и невыразимо его возненавидел”). Лоуренс горько разочаровался в Мейнарде Кейнсе и других донах, чей образ мысли и жизни показался ему нестерпимо эстетским в сравнении со зверствами миро­ вой войны. Он писал Бертрану Расселу, принимавшему его в Кембридже, что не может выносить этот “запах разложения и затхлости”: “Откуда у таких больных людей берется их ду­ шевный подъем? Лучше бы им умереть”. Т. С. Элиот, напро­ тив, в том же 19 15 году приезжавший читать доклад, нашел, что обитатели Кембриджа — “серьезные, усердные и тупые плебеи”. Всяк судит на свой лад, и красота находится в глазах смотрящего.

В Первую мировую войну многие добровольцы носили в солдатском ранце томик стихов, выпущенный еще в году, но обретший популярность позднее и сохранивший ее до сих пор: “Парень из Шропшира”, элегические стихи о сель­ ской Англии, о напрасной любви и ускользающей юности —о “стране утраченного счастья”. Автор этих вариаций на тему утраченного времени, Альфред Эдвард Хаусман, был видным ученым-латинистом и с 19 11 года преподавал в Кембридже.

Своими пасторальными, балладными, горестно-сладкими строфами он создал образец для георгианских поэтов круга Руперта Брука. Однако для Т. С. Элиота и лириков модерна он еще при жизни стал анахронизмом. Двадцать пять лет жил Ха­ усман в Тринити-колледже, издал пятитомное собрание сочи­ нений Манилия и всего один тоненький сборник собственных стихов. А. Э. Хаусман был poeta doctus (ученый поэт, чьи стихи предназначены для узкого круга людей) и холостяк, подобно Томасу Грею, замкнутый человек, глубоко прятавший свои страсти как в лирике, так и в личной жизни. “Он сделал выбор быть сухим, как пыль, / И запер слезы, как письмо в комоде.

/ Еда была его публичной страстью, тайной — гниль: / Наси­ БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ лие и бедность на свободе”, — написал У. X. Оден в сонете об А. Э. Хаусмане. Лишь через шестьдесят лет после его смерти, в 1996 году, память А. Э. Хаусмана была увековечена в уголке поэтов Вестминстерского аббатства памятным окном, кото­ рое установит его известнейший кембриджский ученик, пере­ водчик Фукидида и консервативный политик Енох Пауэлл.

К писателям, ценившим стихи А. Э. Хаусмана при его жиз­ ни, относился и Владимир Набоков. Студентом он регулярно встречал меланхоличного дона с висящими усами за профес­ сорским столом Тринити-колледжа —фигуру из другого мира.

Юный Набоков, эмигрант из имперского Санкт-Петербурга, с 19 19 года учился в Кембридже, сначала изучал зоологию, потом французскую и русскую филологию. С прустовской на­ сыщенностью описывает он в своей биографии эти первые годы в изгнании как прошедшие под знаком всеобъемлюще­ го стремления “стать русским писателем” (“Другие берега”).

Можно было бы подумать, что Набоков в те времена посвя­ щал себя в основном футболу, гребле и “множеству увлечений”, словно хотел выдуманному дяде Генриху дать право быть уве­ ренным, “что эти три года плавания по кембриджским водам пропали даром” (“Подвиг”).

На самом деле за годы студенчества Набоков успел многое.

Он написал первое сочинение по энтомологии (“Некоторые замечания о чешуекрылых Крыма”), первым перевел на рус­ ский язык “Алису в Стране чудес” (а позднее оговорил Льюи­ са Кэрролла, назвав его первым Гумбертом Гумбертом), писал также рецензии, переводил стихи Руперта Брука, писал и соб­ ственные, “довольно стерильные вирши”. В 19 21 году Набо­ ков с теннисной ракеткой, боксерскими перчатками и дипло­ мом с отличием вернулся к своей семье в Берлин, тогдашний центр русской эмиграции. В эмигрантской среде 1920-х годов между Кембриджем и Швейцарией разыгрывается действие его романа “Подвиг” (1930), герой которого Мартин Эдель­ вейс, лучшие моменты, как и сам Набоков, пережил, стоя в воротах за Тринити-колледж.

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА История литературы — всегда и история несостоявшихся встреч. Когда Набоков покинул Кембридж, Кристофер Ишер вуд только начинал учиться;

а в Берлине, куда тот тоже в кон­ це концов переехал, их пути пересеклись, не задев друг друга.

Берлин в романе Ишервуда, легшем в основу фильма “Кабаре”, так же отличается от набоковского Берлина, как кембридж­ ские сценки Набокова от ишервудовских. В литературной автобиографии “Львы и тени” (1938) Ишервуд рисует анар­ хистский мир, противостоящий академическому Кембриджу — городу мертвых, Мортмеру, как он его называет, населенному некрофилами, порнографами, парвеню и копрофагами, — та­ кое вот сюрреалистическое сведение счетов с собственными, не слишком счастливыми студенческими годами. “Когда он пришел на экзамен, —сообщает его друг Стивен Спендер, —он на все вопросы отвечал дольником и белым стихом. И добился своей цели —исключения из университета”.

Еще в Кембридже Малькольм Лаури, тогдашний студент колледжа Св. Екатерины, написал свой первый роман “Ультра­ марин” (1933), герой которого Гилиот слышит от своего тью­ тора такие слова: “Вы вовсе не такой необыкновенный, каким себя считаете!” Между тем тьютор Лаури все-таки засчитал этот роман в качестве диссертации. Следуя примеру своего друга, Лаури уже тогда бывал трезвым самое большее два-три часа в месяц, с блеском играя под столами в пивной на укулеле (гавайской гитаре). Снова и снова в его короткой, насыщен­ ной кочевой жизни где-то в Мехико, как в романе “У подножия вулкана”, обманчивые воспоминания возвращают его в годы учебы в колледже: “Ах, эти портовые колокола Кембриджа!” Послевоенная литература началась в Кембридже любов­ ной историей, трагичнее которой нельзя и представить. На вечеринке в феврале 1956 года впервые встретились Тед Хьюз и Сильвия Плат: “И тогда он с размаху поцеловал меня в губы...

А когда он поцеловал меня в шею, я вцепилась зубами ему в щеку, так что он уходил из комнаты с залитым кровью лицом”. Через три с лишним десятилетия в “Письмах ко дню рождения” к своей БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ покойной жене Тед Хьюз упомянет об этом поцелуе, “который оставил след на моем лице еще на месяц, а во мне—на всю жизнь”.

Сильвия Плат, стипендиатка Фулбрайта из Массачусетса, нашла свою “большую, опасную, сумасшедшую любовь”, “не­ вероятного мужчину”, как писала она матери, который “изо дня в день ходит в одном и том же черном пуловере и вель­ ветовой куртке, с карманами, набитыми стихами, свежей форелью и гороскопами”. Тед Хьюз, выпускник Пемброк колледжа и чемпион университета по стрельбе из лука, со­ бирался перебраться в Австралию. Но ему досталась, как он выразился, “главная мужская роль в драме” Сильвии Плат.

Они поженились уже в июне 1956 года и поселились в квартире на краю Гранчестер-мидоуз (Элтисли-авеню, 55). Тед Хьюз работал учителем в школе Кольриджа, Сильвия Плат го­ товилась к экзамену по литературе в Ныонэм-колледже, и оба писали главным образом стихи: “Мы изливали себя в словах”.

Кембриджские дневниковые записи Сильвии Плат светятся счастьем их общего воодушевления, а также фанатичным стремлением достичь вершины — в учебе, в литературе, в се­ мейной жизни. Пять лет спустя она была побеждена своими навязчивыми идеями, и не из-за Теда Хьюза, а вопреки его стараниям. Самоубийство превратило ее в великомученицу, а его в чудовище, но это лишь искаженная феминистская трак­ товка бесконечно более сложной истории.

В середине 1960-х годов студенческие волнения коснулись и Кембриджа. То обстоятельство, что в столь привилегирован­ ном окружении могут вырасти лишь реформаторы, но не ре­ волюционеры, австралийскому писателю Клайву Джеймсу ка­ залось благом —при том даже, что себя он в те времена считал радикальным социалистом. Студенты из аристократических семей, как, например, его коллега Салман Рушди, приехавший из Бомбея и изучавший историю в Кингз-колледже, посещали не баррикады, а кино, смотрели Годара и Антониони, слуша­ ли Боба Дилана, Мика Джаггера и читали, по словам Рушди, наряду с 1ербертом Маркузе еще и “двухголового парня, зна­ КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА комого читателям Гюнтера Грасса как Марксэнгельс”. Кон­ фликты тех лет отразил Дэвид Хэйр в пьесе “Зубы и улыбки” (1 975)» действие которой происходит на богатом событиями балу в Джизус-колледасе. Одновременно с Дэвидом Хэйром в Кембридже тогда учились драматурги Говард Брентон и Пи­ тер Ш еффер, режиссеры Питер Холл и Тревор Нанн, актеры Дерек Джекоби, Иен Маккеллен и Эмма Томпсон.

Без сомнения, мир благодарен Кембриджу за нечто более веселое, чем революционеры, а именно — за комиков. Сати­ рический бум 1960-х годов начался с шоу-ревю Beyond the Fringe, написанного и исполненного четырьмя людьми: двумя из Оксфорда и двумя из Кембриджа. Впервые представленное в Эдинбурге, оно взяло Лондон штурмом и положило начало тенденции, которая привела от юмористического журнала Private Eye к феерии “Монти Пайтона”. Из четырех участников Джонатан Миллер (Кембридж) получил степень доктора и яв­ ляется одним из лучших театральных и оперных режиссеров нашего времени. Алан Беннетт (Оксфорд) —один из ведущих драматургов Англии, Питер Кук (Кембридж) считался многи­ ми самым забавным комиком нашего времени, а Дадли Мур (Оксфорд) — талантливый концертный и джазовый пианист с успешной карьерой киноактера. Совместное выступление “Пита и Дада” было классикой в своем роде, но, к сожалению, оба ушли из жизни слишком рано.

Фестиваль Cambridge Footlights находился в самом центре этих событий. Это ежегодное мероприятие, которое по прежнему является одним из главных событий Майской неде­ ли, было отмечено дебютами некоторых лучших английских авторов, включая Майкла Фрейна, исключительно разносто­ роннего романиста и драматурга, чьи произведения варьиру­ ют от тонкого фарса в “Шуме за сценой” до интеллектуальных и научных сложностей “Копенгагена”. Фредерик Рафаэль и Стивен Фрай (bom to be Wilde) тоже принимали участие в * Переделанная строка из песни группы “Степпенвольф" Вот to be wild, (“рожденный, чтобы жить на воле”). Намек на роль Уайльда в одноименном БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ фестивале, но самыми блестящими комиками, выходивши­ ми на его сцену, конечно же, были звезды “Монти Пайтона” Джон Клиз, Грэм Чэпмен и Эрик Айдл. Абсурдистский, анар­ хический юмор скетчей группы “Монти Пайтон”, с момента премьеры на ВВС в 1969 году превратившихся в культовый сериал, известный во всем мире, берет начало в бурлескной традиции студенческого театра.

Фестиваль начал свою историю с представления для обита­ телей кембриджского дома душевнобольных. Успех был таким, что в 1883 году студенты организовали кембриджский театраль­ ный клуб “Огни рампы”. Они ставили мюзиклы в стиле Гилбер­ та и Салливана, пантомимы и ревю. Мужчины исполняли и женские роли (студенткам позволили выходить на сцену лишь в 1957 году), но в отличие от Оксфорда, где актерам не раз­ решалось надевать женское платье, кембриджские “девушки” одевались так красиво, что традиция переодевания в женское платье стала отличительной особенностью “Огней рампы”.

Скорее фарс, чем роман, являет собой и университет­ ская сатира Тома Шарпа (“Новый расклад в Покерхаусе”, 1974). Над выжившими из ума донами, над новым ректором реформатором, не пришедшимся ко двору, над грубым глав­ ным привратником Кухмейстером читатели смеялись тем громче, чем сильнее любили университет. “Сейчас уже все не то. И молодые джентльмены стали совершенно другими.

Нет в них того шика. Не то что до войны. Теперь они, видишь ли, стипендии получают. Работают. Да разве в старые време­ на в Покерхаусе хоть один студент работал? Не до того было.

И так забот хватало: выпивка, скачки... Бессмысленно вы­ яснять, кто послужил моделью для ностальгической карика­ туры староанглийского университетского величия. Хотя сам Том Шарп учился в Пемброк-колледже, отвечать за Покерхаус пришлось Питерхаус-колледжу.

фильме и, возможно, на сексуальную ориентацию актера.

* Том Шарп, “Новый расклад в Покерхаузе”. Перевод В. Шапенко, М. Сап­ рыкина.

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА Куда любопытнее мне кажется то обстоятельство, что дей­ ствие подавляющего большинства кампусных романов проис­ ходит в Оксфорде, а не в Кембридже, несмотря на преобла­ дание кембриджских авторов. Авторы детективов, действие которых происходит на территории университета, тоже находят благодарный материал в оксфордской среде (более криминальной? более живописной? более разнообразной?).

Но самый животрепещущий вопрос: где учился Шерлок Холмс? В Оксфорде или в Кембридже? Доподлинно известно, что родившаяся в Оксфорде дочь кембриджских служащих Ф. Д. Джеймс дала имя своему детективу Адаму Далглишу в честь своей учительницы английского языка в Кембриджшир ской школе для девочек, мисс Далглиш.

Назовем некоторых выдающихся современных авторов, учившихся в Кембридже, не расставляя их по ранжиру: об­ ладательницы Букеровской премии Пенелопа Фитцджеральд и Антония С. Байетт, ее сестра Маргарет Дрэббл, лирик Том Ганн, Джеффри Хилл, Джон Холлоуэй, Майкл Хоффман, романисты Себастьян Фолке, Роберт Харрис, Ник Хорнби, Грэм Свифт, Говард Джекобсон и Ален де Боттон, чью книгу “Как Кембридж может изменить вашу жизнь” мы с нетерпе­ нием ждем. В 1999 году свежеиспеченная выпускница Кингз колледжа Зэди Смит дебютировала со своим романом “Белые зубы”, который сделал эту двадцатичетырехлетнюю писатель­ ницу англо-ямайского происхождения литературной звездой.

С тех пор как сэр Артур Квиллер-Коуч в 19 12 году воз­ главил молодую в то время кафедру английской литературы, в Кембридже стали преподавать все более известные исто­ рики литературы: от таких корифеев шекспироведения, как Джордж Райлендс и сэр Фрэнк Кермод, до страстной феми­ нистки Джермейн Грир. Многие из них стали литературными гуру для целых поколений студентов, харизматичными, как Ф. Р. Ливис или Джордж Стайнер. И даже самая большая на сегодняшний день биография Гёте была написана не немец­ ким германистом, а Николасом Бойлем, членом Магдален БАЙРОН С МЕДВЕДЕМ, НАБОКОВ В ВОРОТАХ колледжа. Первым писателем, ставшим в 1867 году почетным доктором литературы Кембриджского университета, был оксфордец Джон Рёскин. Из немцев эту почетную степень пока получили лишь двое — в 1953 году Томас Манн и в году Стефан Гейм. “Редкое явление —двойная докторантура в Оксфорде и Кембридже”, —заметил тогда Томас Манн в своем дневнике. И там же: “Скудный обед, сносное жилье”.

В сфере публицистики выпускники Кембриджа также играют весьма заметную роль: обозреватели и репортеры Нил Эшерсон, Джон Симпсон, Роджер Скратон, Мартин Белл, Саймон Хогарт и биограф Сэмюэля Пеписа Клер То малин;

основатель и издатель журнала “Лондонское книжное обозрение” Карл Миллер;

звезды телевидения Дэвид Фрост и Джереми Паксмен —и это только самые известные. Все из­ датели легендарного сатирического журнала Punch с 1874 по 1932 год вышли из Кембриджа;

многие еще раньше снискали свои первые журналистские лавры в “Гранте”. Для этой сту­ денческой газеты левша Рональд Сирл, родившийся в году в Кембридже, нарисовал свои первые карикатуры;

по­ лученными гонорарами он оплачивал учебу в Кембриджской школе искусств, где рисование ему преподавала внучка Дар­ вина Гвен Рейверат. В 1979 году издание “Гранта” возглавил Билл Бафорд, двадцатичетырехлетний стипендиат Кингз колледжа из Калифорнии. Благодаря своим литературным открытиям он превратил выпускавшуюся с 1888 года студен­ ческую газету в самый яркий литературный журнал Англии, получивший международное признание. В 1990 году Билл Ба­ форд вместе с журналом переехал в Лондон, а в 1995 году стал литературным шеф-редактором еженедельного журнала New Yorker—вполне кембриджская карьера.

Философский камень:

архитектура и градостроительство Ни одно сердце, думала она, не может остаться равнодушным к этому городу;

где камни и витражи, вода и зеленые лужайки, деревья и цветы, вся их упорядоченная красота направлена на служение наукам.

Ф. Д. Джеймс. “Неженское дело” (1972) чарование Кембриджа не может найти объясне­ О ние исключительно в его архитектуре или ауре учености. Секрет его притягательности — не­ что больше, чем сумма колледжей. Кембридж — эстетическое целое, сочетание несоизмеримых частей, как пьеса Шекспира, в которой есть и король, и пафос белого стиха и грубая проза. Магия заключена в чере­ довании размеров и материалов, где уют уступает место вели­ чию, известняк соседствует с кирпичной кладкой, а фахверк с железобетонными конструкциями. Она заключена в класси­ ческих колоннадах и лугах на берегу Кема, в стилистических контрастах и гармонии, которая как нигде видна в Баксе, парке с задней стороны колледжей. Ренессанс церкви Клэр, поздняя готика часовни Кингз-колледжа, классицизм флиге­ ля Гиббса, романтизм новой готики Уилкинза —парад стилей на подиуме заливных лугов Бакса.

Архитектура Кембриджа — это прежде всего архитектура колледжей. В городе нет кафедрального собора, зато есть ча­ совня колледжа, более царственная, чем собор в Оксфорде.

Примерно в то время, когда Кингз-колледж достраивал свою ФИЛ ОСОФ СКИ Й КАМЕНЬ часовню, на противоположной стороне улицы университет и город совместными усилиями обновили церковь Св. Девы Марии (Большей). Эта скромная приходская церковь, одно­ временно являющаяся и общей университетской, располо­ жилась в тени часовни одного колледжа — противоречие, от­ ражающее тогдашнюю расстановку сил. У многих колледжей были богатые покровители, с готовностью дававшие деньги на строительство, университет же в целом, слишком обезли­ ченный, чтобы заполучить в спонсоры бывших учеников, оставался бедным. Лишь с 1730 года у него появилось достой­ ное здание для церемоний —дом Сената. Только когда ученым естествоиспытателям понадобились лаборатории, то есть с xix века, университет начинает активнее проявлять себя как застройщик. А что же город? Если не считать церквей, вклад Кембриджа в архитектуру даже меньше, чем какого-нибудь за­ терянного в пустыне эмирата.

При всех индивидуальных особенностях в архитектур­ ном плане колледжи следовали общему образцу, отражавшему академическую форму жизни. Вокруг прямоугольного внут­ реннего двора, который в Кембридже называется court, а не quadrangle, как в Оксфорде, располагаются трапезная, часовня и библиотека, ректорская резиденция и жилой флигель для преподавателей и студентов. Крытая галерея, которую назы­ вают the screens (ее стены используют как доску для объявле­ ний), ведет между трапезной и кухней во второй двор, а если необходимо, и в третий. Дворы колледжей образуют пассаж и располагаются один за другим, а позади них разбиты сады, где выращивали фрукты и овощи для кухни, а впоследствии были обустроены площадки для игры в боулинг и крокет. Та­ ков основной образец, тема для множества вариаций, типоло­ гическое продолжение феодальной застройки.

Разработанный в Оксфорде план колледжа в Кембридже был воплощен лишь в 1448 году, при строительстве Куинс колледжа. Его старый двор (как и двор Корпус-Кристи колледжа) являет собой прекрасный пример полностью со­ КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА хранившегося средневекового внутреннего двора. Здесь и поныне ощущается интимность, покой и безопасность, кото­ рые они предлагают, атмосфера уединения. Этот “домашний” двор являет собой скорее скромную версию большого двора Нью-колледжа в Оксфорде. Крестовый ход как центральный элемент монастырской и соборной архитектуры был воспри­ нят Куинс-колледжем, хотя остальные кембриджские коллед­ жи посчитали его излишним. Как в господских домах xrv— xv столетий, трапезная расположена здесь напротив въездных ворот, рядом с резиденцией ректора. В отличие от Оксфорда в Кембридже трапезная и часовня не обязательно соседствуют друг с другом.

В расположении помещений первые колледжи Кембриджа следуют лестничному принципу по образцу Оксфорда. Боль­ шинство преподавателей, как и студенты, обитали в одном помещении, где у каждого была своя ниша для занятий;

в цен­ тре стояли truckle beds (кровати на колесиках разной высоты), которые ради экономии пространства задвигались одна под другую, собираясь в одну наподобие матрешки. За несколько помещений, связанных одной лестницей, и по сей день пред­ ставляющих собой единое целое, были ответственны один или два члена колледжа —ядро будущей тьюторской системы.

“Город потных грез” — этот кембриджский каламбур был пародийным ответом Фредерика Рафаэля на возвышенные слова Мэттью Арнольда об Оксфорде, ставшие его вывеской:

“Город грезящих шпилей”. Какими бы роскошными ни были первые колледжи Оксфорда, Кембридж отличают большие привратные дома в тюдоровском стиле, триумфальные во­ рота в мир науки, от Куинс-колледжа, Крайстс-колледжа и Тринити-колледжа до орнаментального апофеоза Сент Джонс-колледжа. Башни и бойницы, воинственные порталы и элементы геральдики отсылают нас к средневековой кре­ постной архитектуре;

это своеобразный академический ва­ риант замковой архитектуры, сигнализирующей: осторожно, это крепость науки.

Ф ИЛОСОФСКИ Й КАМЕНЬ Помимо символической функции ворота колледжа вы­ полняли и другую, ограждая школяров от мира развлечений — от проституток, еретиков и враждебно настроенных горожан.

В привратных домах, например, за входом в Куинс-колледж, часто располагалась казна колледжа, где хранили серебро и документы. О том, что теперешние привратники куда эффек­ тивнее падающей решетки, знает всякий, кого хотя бы один раз останавливали перед привратницкой с ужасающими сло­ вами: “Извините, мы закрыты”.

Кембриджшир — кирпичная страна, а Кембридж — город кирпича. В привратных домах колледжей этот дешевый ма­ териал облагорожен. Жженый кирпич всегда получает шанс на карьеру там, где поблизости нет хороших разломов при­ родного камня. Почти все здания в Кембридже до 1500 года построены из мягкого мелового известняка, разрабатываемо­ го на холмах в юго-восточной части графства. Его было легко добывать в Черри-Хинтоне или в топях возле Рича, его легко обрабатывать, в чем можно убедиться, посмотрев на виртуоз­ ную надгробную часовню епископа Олкока в кафедральном соборе Или;

правда, ему не хватает прочности и устойчиво­ сти к погодным условиям. В XVII—x v iii веках многие колледжи обновили известняковые стены: фасады были облицованы по большей части кеттонским известняком кремового цвета, который использовался также для часовни Кингз-колледжа, при строительстве Клэр-колледжа, Тринити-колледжа и дру­ гих зданий. Самый лучший кеттонский камень, оолит юрско­ го периода, добывался в каменоломнях Нортгемптоншира и Ратленда;

он стоил дорого и соответственно использовался экономно. На средневековых стенах Питерхаус-колледжа и Крайстс-колледжа или Тринити-холла толщина облицовки из кеттонского камня всего пять сантиметров. Альтернативой ему был жженый кирпич, и Куинс-колледж стал первым ис­ пользовавшим в большом объеме красный кирпич в качестве облицовочного материала для стен из мягкого известняка.

Триумф кладки из жженого кирпича — от привратных домов КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА эпохи Тюдоров до орнаментализма викторианской эпохи, на­ пример, в Ньюнэм-колледже, — стал кембриджской традици­ ей, которую в 1977 году с грандиозным размахом продолжил Робинсон-колледж, монументально процитировав архитекту­ ру привратных домов с использованием разноцветного кир­ пича из Суонси.

Если вы посетите оба университетских города и сравни­ те их, в глаза бросятся не только различия в строительных материалах. Если в Кембридже многие колледжи выходят на реку, то большинство колледжей Оксфорда зажаты между Хай-стрит и Брод-стрит, задами выходя на улицу. Кембридж — это “здания в ландшафте”, как писал Николаус Певзнер, а “Оксфорд — ландшафт из камня”. Оксфорд урбанизирован, а Кембридж имеет сельский вид: здесь есть рыночная площадь, но нет такой площади, как Редклифф-сквер. “Кембридж — несомненно, очень уютное, симпатичное местечко после мрачного великолепия Оксфорда — поистине буржуазное, в котором всегда можно найти утешение, во всяком случае на день-другой”, — считал Литтон Стрэчи. Когда в 19 51 году Кембридж по недоразумению получил городские права, сами кембриджцы были поражены. Этим жестом король Георг VI хотел отблагодарить за то время, которое он провел на реке Кем студентом Тринити-колледжа.

Места, подобные Кембриджу, дают прекрасную возмож­ ность совершить обзорную экскурсию по истории архитекту­ ры, от англосаксонской колокольни Сент-Бенет до новейших лабораторий в стиле хай-тек. Перипетии эпохи Реформации привели к тому, что итальянский Ренессанс до Англии до­ шел поздно, проявившись в первую очередь в орнаментах и декоративных деталях, роскошнее всего — в решетке и ска­ мьях на хорах часовни Кингз-колледжа (ок. 1535 года). В ар­ хитектурном плане большинство колледжей по-прежнему придерживались готических традиций. Пример Гонвилл-энд Киз-колледжа, внедрившего новый стиль в средневековую атмосферу, лишь подтверждает это. Пилястры и фронтон Ф ИЛОСОФСКИ Й КАМЕНЬ Врат Добродетели (1567), полукруглые арочные ворота с ба­ рельефами Викторий на антрвольтах, как на римских триум­ фальных арках, — чистый Ренессанс, совершенно не типич­ ный для елизаветинской архитектуры. Современницы Врат Добродетели — Врата Чести — цитируют обелиски и другие детали из книги болонского архитектора Себастьяно Серлио.

В его весьма влиятельном труде VArchitettura ( 1 537—г 551) ан" глийские зодчие открыли для себя пять образцов античных ордеров колонн и все остальное, что может относиться к пос тантичному стилю.

Иниго Джонс ничего не построил в Кембридже, но здесь есть часть решетки для хоров, которую он создал в 1638 году для Винчестерского собора. Поскольку она не вписывалась в готическую обстановку, ее убрали в 1820 году, а в 1912-м вы­ ставили на верхнем этаже Археологического музея в Кем­ бридже. В то время как Иниго Джонс в Лондоне призывал соотечественников к великой революции в восприятии клас­ сики, в Кембридже и после 1638 года строили стрельчатые окна и готические веерные своды, например, в привратном доме Клэр-колледжа. Одновременно этот колледж начал об­ новлять свой старый двор в стиле дворцов Ренессанса. Доны Крайстс-колледжа тоже захотели резиденцию в духе ново­ го времени. Симметрично скомпонованное здание членов конгрегации (1640—1643) стоит в строгом и величественном уединении, демонстрируя то, что Джон Ивлин называл “стро­ гая архитектура”. Но потом появился человек из Оксфорда и показал кембриджцам, что он понимает под классикой. Это был Кристофер Рен — профессор астрономии, никогда пре­ жде ничего не строивший.

В начале 1663 года, еще до того как в Оксфорде был зало­ жен Шелдоновский театр, Кристофер Рен предложил своему дяде Мэттью Рену, члену Пемброк-колледжа, проект часовни.

Это была очень скромная часовня с пилястрами, фронтоном, минимальным декором — первое чисто классическое здание Кембриджа. Кристофер Рен черпал вдохновение не только КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА в книге Серлио, но и у современных ему французских и ита­ льянских архитекторов, например у Бернини, с которым по­ знакомился в Париже в 1665 году. Год спустя он предложил проект еще одной часовни для Эммануил-колледжа, уже с ба­ рочными элементами. Однако его шедевром в Кембридже стала библиотека Тринити-колледжа, строительство которой началось в 1676 году, когда сам Рен уже стал главным королев­ ским архитектором. В здании библиотеки, грандиозном по замыслу, безупречно выполненном вплоть до мельчайших де­ талей, Рен придал палладианскому классицизму собственное звучание, которое ни с чем не спутаешь.

Мы встречаем в Кембридже и Николаса Хоксмура, асси­ стента Рена. В отличие от Оксфорда здесь ему не позволили воплотить ни один из монументальных проектов (начиная с 17 13 года) в Кингз-колледже, в том числе большой двор девя­ носто на девяносто метров с крестовым ходом и колокольней, или реализовать честолюбивые планы в центре города. Если бы Хоксмуру позволили их осуществить, сегодня мы могли бы по главной аллее пройти вдоль всей улицы Петти-Кыори от Крайстс-колледжа до часовни Кингз-колледжа, где по замыс­ лу был предусмотрен forum academician (академичесий форум) с колоннадой. Улицу Тринити-стрит Хоксмур тоже хотел расши­ рить и украсить ее обелисками в стиле римской площади Navo па —барочная Cantabrigia Romana (Римский Кембриджшир).

В экскурсиях по воздушным замкам есть прелесть. Пред­ ставьте себе, как мог бы выглядеть небольшой город на бо­ лотах, если бы он в свое время доверился таланту Ланселота Брауна. Этот великий мастер английского садового искус­ ства в 1779 году предложил превратить Бакс в один непре­ рывный парк. Вместо зигзагообразного маршрута по раз­ деленным земельным участкам колледжей, вдоль реки Кем вились бы дорожки, приводившие к узкому озеру, и не было бы никакой Куинс-роуд с ее автомобильным движением. От­ клонены были и проекты, которые предлагал в 1784 году Роберт Адам, находившийся тогда на вершине славы: новая 38б ФИЛОСОФСКИ Й КАМЕНЬ университетская библиотека и круглая трапезная для Кингз колледжа. То, что было построено в x v i i i веке, —лишь бледная копия.

И снова, как и в Оксфорде, воплотить часть проектов Хок­ смура удалось Джеймсу Гиббсу. Его здание для членов конгре­ гации (1724 —1732) наглядно демонстрирует (особенно если смотреть со стороны Бакса) контраст соседствующих стилей:

классицизм Гиббса рядом с готикой часовни Кингз-колледжа, драматические перпендикуляры-вертикали рядом с вытяну­ той, спокойной горизонталью, белый портлендский камень флигелей колледжа рядом с теплым желтоватым кеттонским и Йоркским камнем часовни — триумфальный ансамбль, поу­ чительный пример смелой планировки. И дом Сената (1722— 1730) с георгианским благородством выполненный Джейм­ сом Гиббсом — первое новое здание университета за более чем два столетия.

Один привратник рассказывал мне, что несколько сту­ дентов как-то ночью подняли на крышу дома Сената седьмую модель “Остина”. Байки, подумал я, пока не прочитал “Ноч­ ных альпинистов Кембриджа”. Эта классическая книга года описывает невероятные экспедиции любителей поко­ рять фасады по кембриджским крышам и башням так, слов­ но это восхождения на Эверест: Трещина Четвинда в Кингз колледже, Кухонное плато в Тринити-колледже, Расщелина водостока в Новом дворе Сент-Джонс-колледжа. “Ночной альпинизм” — несколько замысловатый способ овладения пиками архитектуры колледжей, экстремальный студенче­ ский спорт, удовлетворяющий альпинистское честолюбие на академической болотной равнине. В палитру достижений фасадных скалолазов входят и розыгрыши: например, за­ менить скипетр Генриха VIII на портале Тринити-колледаса ножкой от стула, а также акции протеста —скажем, растянуть между фиалами часовни Кингз-колледжа транспарант с над­ писью “Долой бомбу”. Однако настоящее искусство лазания по крышам — это искусство ради искусства. Спрыгнуть из КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА узкого окна викторианской угловой башни Киз-колледжа на кровельный карниз здания Сената и подняться назад, что гораздо труднее: этим так называемым прыжком дома Се­ ната, традиционным испытанием на храбрость среди сту­ дентов Киз-колледжа, мы и завершим чествование Джеймса Гиббса.

Наряду с выдающейся фигурой Гиббса новый георгиан ский стиль в Кембридже внедряли два архитектора-любителя.

Сэр Джеймс Бэрроу, ставший позднее ректором Киз-колледжа, предложил проект флигеля Питерхаус-колледжа в палладиан ском стиле (1738 —1842) и украшенной пилястрами часовни Клэр-колледаса (176 3—1769). Фасадом из тонкого тесового камня, окнами с фрамугами и щипцовыми крышами он в году итальянизировал главный двор Тринити-холла, придав ему новый облик в духе классицизма — своеобразная подтяж­ ка для лица xviii века. Опыт Бэрроу вошел в архитектурную практику. Средневековье уходило в прошлое, а о защите па­ мятников еще не было речи. Похожим образом в те времена модернизировались многие колледжи, которые не могли себе позволить строительства новых зданий: например, Крайстс колледж и Эммануил-колледж, обновленные младшим колле­ гой Бэрроу Джеймсом Эссексом. За гладкими георгианскими фасадами с высокими светлыми окнами века Разума часто скрывались маленькие, облицованные темными панелями средневековые помещения.

В начале x v i i i века облик города заметно изменился. Сред­ невековая архитектура Кембриджа почти исчезла. Вместо фахверковых домов с выступающими этажами появляются строения из жженого кирпича с классическими пропорциями.

Одним из лучших примеров служит ректорская резиденция Питерхаус-колледжа (на другой стороне Трампингтон-стрит, прямо напротив колледжа), выполненная в стиле королевы Анны (17 0 1). В Кембридже нет элегантных площадей и город­ ских кварталов в форме полумесяца, как в георгианском Бате или Лондоне, но есть их поздние отголоски — красивые ан­ 3 Ф ИЛОСОФСКИ Й КАМЕНЬ самбли домов террасовой застройки xix века на Малькольм стрит или Парк-террас.

К концу наполеоновских войн рост числа студентов при­ вел к строительному буму. Даунинг-колледж, строительство которого началось в 1807 году, стал первой с xvi века ново­ стройкой и первым кембриджским колледжем, выполненным в стиле греческого возрождения. Но в 1820-е годы Средневе­ ковье вновь входит в моду: особенно ценится облик старых колледжей со стрельчатыми окнами, башенками и зубчатыми венцами. Уильям Уилкинс, построивший Даунинг-колледж, с успехом осуществлял теперь свои неоготические проекты для Корпус-Кристи-колледжа, Тринити-колледжа и Кингз колледжа. В триумф кембриджского возрождения готики внесли вклад ведущие архитекторы эпохи наряду с Уилкин­ сом: это прежде всего сэр Джордж Гилберт Скотт, построив­ ший новое здание Сент-Джонс-колледжа, и Альфред Уотерха­ ус (Пемброк-колледж, Киз-колледж и Гёртон-колледж).

К чему это разнообразие готических форм? Мода на Сред­ невековье — часть европейской романтики и одновременно “в высшей степени английский феномен”, считает историк архитектуры Дэвид Уоткин. Силовое поле готического воз­ рождения он видит в интеллектуальном треугольнике между Оксфордом, Кембриджем и Лондоном. Два католических обновленческих движения сыграли в этом решающую роль:

Оксфордское движение и кембриджское Кэмденское обще­ ство, основанное студентами в 1839 году. Общество экклезио логов, как стали его называть по выпускаемому им журналу “Эюслезиолог”, хотело реформировать литургию и церковное строительство. Их идеалом была английская готика xiv века, архитектурным пророком — О. У. Н. Пьюджин. В часовне Джизус-колледжа Пьюджин, перешедший в католичество в 1835 году, оставил превосходные примеры исторически кор рректного дизайна. По его словам, упадок веры привел к рас­ пространению “роскошных стилей античного язычества” — долой классический декор, назад к готике!

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА “Что касается Кембриджа, то это настоящая дыра, сейчас ни в какое сравнение не идущая с Оксфордом”. Тем не менее оксфордец Уильям Моррис и его фирма трудились и в Кем­ бридже. Работы его друзей-прерафаэлитов Эдварда Бёрн Джонса и Форда Мэдокса Брауна — прежде всего цветные окна и кафель — находятся в Питерхаус-колледже и Куинс колледже, а также в часовне Джизус-колледжа. Расположен­ ная напротив церковь Всех Святых —шедевр викторианской эпохи в духе Пьюджина, с потолочными и настенными ро­ списями и витражами, выполненными в 1863 году по проекту Джорджа Фредерика Бодли, одного из архитекторов второго поколения готического возрождения.

В таком месте, как Кембридж, всякое новое строительство особенно рискованно. Из-за смены стилей xix век предпочи­ тал следовать традициям, чтобы не попасть под подозрение в их нарушении. Результат чаще всего был посредственным.

Хотя викторианская эпоха на реке Кем начиналась многоо­ бещающе, со Старой университетской библиотеки Чарлза Роберта Кокерелла и Музея Фицуильяма работы Джорджа Базеви, строительство которых началось в год вступления на трон королевы Виктории (1837). К концу ее правления Кем­ бридж отметился беспримерным подъемом естественных наук, связанным с удручающим нагромождением лаборато­ рий и институтов. К этому архитектурному кошмару между Пемброк-колледжем и Эммануил-колл еджем на Фри-Скул-лейн приложил руку виртуоз архитектурных стилей Т. Д. Джексон.

К английским архитекторам, которые на рубеже веков больше всего поразили Германа Мутезиуса, сооснователя Веркбунда, относится и забытый ныне Маккей Хью Бэйли Скотт. Он проектировал почти исключительно жилые дома:

двенадцать в Кембридже и его окрестностях, из них пять — только на улице Сториз-Уэй. Самый известный из них, дом № 48, построенный в 19 12 году для одного из членов конгре­ гации Киз-колледжа в лучших традициях Arts & Crafts, весьма показателен для стиля Бэйли Скотта, в проектах которого Ф ИЛОСОФСКИ Й КАМЕНЬ внешний вид здания и его интерьер, сад и дом рассматрива­ ются как единое целое. Бэйли Скотт сегодня находится в тени своего знаменитого соотечественника, сэра Эдвина Лаченса, оставившего в Кембридже лишь одну работу второстепенно­ го значения —длинный жилой флигель во дворе Бенсон-корт в Магдален-колледже (1930—1932).

В начале 1930-х годов над деревьями по ту сторону Бакса вознесся двенадцатиэтажный книжный дом. Ни один из вы­ сотных домов не был столь спорным проектом, как эта новая университетская библиотека сэра Джайлса Гилберта Скотта.

Как и его лондонская электростанция, законченная в том же 1934 году, университетская библиотека отмечена абстракт­ ным монументализмом — компромисс между традицией и со­ временностью. Архитектора-авангардиста того времени Валь­ тера Гропиуса, с 1934 года жившего в эмиграции в Лондоне, Кембридж, однако, не принял. Гропиус, основатель Баухауса, сбежавший от нацизма, в 1936 году предложил (вместе с Мак­ свеллом Фраем) проект расширения для Крайстс-колледжа, который был отклонен советом колледжа. Взамен в третьем дворе был построен неогеоргианский анахронизм, и не Кем­ бридж, а Гарвард призвал Гропиуса в 1937 году занять кафедру архитектуры.

хх век начался в Кембридже только в 1959 году. В тот год Сэр Бэзил Спенс спроектировал здание имени Эразма Рот­ тердамского для Куинс-колледжа, первое кембриджское стро­ ение в интернациональном стиле. Прежний вклад колледжей в современную архитектуру был столь невелик, что Николаус Певзнер, бывший одно время главным профессором изящ­ ных искусств в Кембридже, позволил себе заметить: “Похо­ же, в нашем веке интеллектуальное превосходство может на­ ходиться весьма далеко от эстетического”. Но уже скоро эти слова “герра доктора профессора” (Джон Бетджемен) будут блестяще опровергнуты. Между 1954 и 1974 годом в Кембрид­ же были основаны семь колледжей, расширены многие кор­ пуса, то есть имел место настоящий строительный бум, поро­ КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА дивший не только шедевры, но зато продемонстрировавший необыкновенное разнообразие современной архитектуры.

Есть смысл еще раз оглядеться и в старых колледжах, где современность часто прячется во втором или третьем дворе.

Мое любимое здание — Криппс-билдинг в Сент-Джонс колледже — меандр из белого портлендского камня на зеле­ ном фоне, бескомпромиссно современное здание, при этом поразительно деликатно вписанное в ландшафт (Пауэлл и Мойя, 1962—1968). Радикальнейшую, наиболее спорную кем­ бриджскую новостройку университет заказал сам: это фа­ культет истории сэра Джеймса Стирлинга, монументальный блок из индустриального стекла и огненно-красного кирпича (1964—1968). “Антиархитектура, в эстетическом плане трога­ ющая не больше, чем парник с помидорами... агрессивно без­ образная”, — заключил Певзнер. Исторически этот вердикт оказался таким же, как и в отношении факультета истории Стирлинга, который тем не менее находится под защитой го­ сударства как памятник архитектуры.

В последней трети хх века Кембридж утвердился в статусе главной стройплощадки — гораздо более продвинутой, неже­ ли Оксфорд, —для снискавших международную славу англий­ ских архитекторов. Сэр Норман Фостер, сэр Майкл Хопкинс, Ричард Маккормак, Ральф Эрскин, Элдред Эванс, Дэвид Ша­ лев, Джон Оутрам, Квинлан Терри, Эдвард Каллинан — все они строили в Кембридже, как и два датских архитектора — Хеннинг Ларсен и Эрик Сёренсен. Здесь мы находим новые формальные подходы к классическим архитектурным зада­ чам —часовня и библиотека, исследовательская лаборатория и фабрика. Палитра сооружений простирается от сенсаци­ онного Института менеджмента Джона Оутрема в стиле фа­ раонов до шатра в стиле хай-тек Майкла Хопкинса —исследо­ вательского центра “Шлюмберже”, который стал приметой нового Кембриджа.

Здесь, на западной окраине города, в зеленой зоне между шоссе M il и А 1303, университет воплощает в жизнь один из Ф ИЛОСОФСКИ Й КАМЕНЬ двух самых честолюбивых своих проектов: Западный кампус естественных наук и компьютерной техники. На этой терри­ тории к югу от Мэдингли-роуд открываются новые корпуса Кавендишской лаборатории и факультета клинической вете­ ринарии. Появляются новые исследовательские институты, а также совместные предприятия науки и экономики — в том числе и Европейский исследовательский центр Microsoft ря­ дом со зданием Билла Гейтса — университетской компьютер­ ной лабораторией.


Второй новый кампус растет на юге вокруг Нового Адден брукского госпиталя: это кампус биомедицины. Воплощени­ ем мечты миллениума стал спроектированный австралийцем, сэром Алеком Броерсом, нанотехнологом и вице-канцлером университета, “целый коридор для биомедицинских иссле­ дований” от Адденбрукса до Хинкстон-холла. На этих землях к югу от Кембриджа дважды Нобелевский лауреат Фредерик Сенгер создал кампус генома человека — главный европей­ ский генетический архив медицины xxi века. Теперешний руководитель Центра Сенгера, сэр Джон Салстон, получил в 2002 году Нобелевскую премию по медицине (вместе с био­ логами Сиднеем Бреннером и Робертом Хорвицем, бывшими коллегами Крика и Уотсона).

Как связаны жизненные планы с архитектурой? На са­ мые смелые свои проекты университету также необходимо получить разрешение. Этим занимается Брайан Хьюман, за­ меститель директора отдела городского планирования, где проблема противостояния town и gown получила продолже­ ние, соответствующее духу времени. Университету и коллед­ жам принадлежат около тридцати процентов всех земель, а в западном Кембридже —почти семьдесят. Там город нередко может строить лишь с согласия колледжей, которые, в свою очередь, как крупные землевладельцы подчиняются город­ скому планированию. Даже новый Западный кампус, проект которого разрабатывал архитектор (и выпускник Тринити колледжа) Ричард Маккормак, подвергся обычной процедуре КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА утверждения. “Университет поначалу полагал, что речь идет в известном смысле о строительстве у него на заднем дворе, где приоритет принадлежит ему, а не нам”, —говорит Брайан Хьюман. Как всегда, в отношениях присутствует “своего рода креативное напряжение, которое требует гибкости от обеих сторон. Разумеется, есть и определенные ограничения в сво­ боде действий”. Одно из таких ограничений можно опреде­ лить словосочетанием “зеленый пояс”.

Паркерс-Пиз, Крайст-Пиз, Джизус-Грин, Мидсаммер-Ком мон —Кембридж действительно богат зелеными зонами, само существование которых не менее странно, чем их названия.

Это общая земля в центре города, по сей день не застроенная благодаря прозорливости town и gown. Кроме того, имеется широкий “зеленый пояс” вокруг центра и соседних деревень — результат плана Холфорда 1950 года. Этот план развития го­ рода, названный именем архитектора, сэра Уильяма Холфор да, размещает исторический Кембридж, как драгоценную жемчужину на зеленом бархате. Никаких поселений на грани­ це: все новые фирмы отправляются за город, в болота. Только такой обеспеченный город, как Кембридж, в 1960-е годы мог позволить себе отказать в разрешении на строительство фи­ лиалу IBM. Из-за бума высоких технологий, последовавшего за созданием Научного парка, этому ограничительному плану все чаще приходится прибегать к обороне. Растут жилищные и транспортные проблемы: Кембридж превращается в жерт­ ву собственного успеха.

“Расти или умереть”: как стимулировать экономический рост, не посягая на характер города и качество жизни в нем?

В конце 1990-х годов пути решения этой фундаментальной ди­ леммы искала проектная группа “Будущее Кембриджа” — моз­ говой центр, лучшие головы из академиков, горожан и бизнес­ менов. В завершение примечательных дебатов было принято множество решений: уплотнение застройки в центре, введе­ ние в оборот пустующих земель, изыскание возможностей развития внутри “зеленого пояса”, который и без того пред­ ФИЛОСОФСКИ Й КАМЕНЬ ставляется не слишком зацикленным на защите окружающей среды людям ужасно плоским и скучным.

В болотах к западу от Кембриджа тем временем возводит­ ся новая деревня на три тысячи триста домов под названи­ ем Кемборн по проекту архитектора Терри Фарелла. “Такие поселки-сателлиты, рассыпанные по местности, — не выход из положения, —считает Брайан Хьюман. —Чтобы полностью удовлетворить потребность Кембриджа в жилье, нужно по­ строить новый город примерно такого же размера, как и сам Кембридж”.

Краткие жизнеописания:

галактика звезд Кембриджа Джереми: Сэр, в моей голове зреют семена красно­ речия и риторики;

я ведь был в Кембридже. Тэттл:

Что ж, университетское образование вполне подо­ бает слуге. Джентльмена оно как-то засушивает. * Уильям Конгрив. “Любовь за любовь” (1695) Л о р д Б а й р о н ( 1 7 8 8 —1 8 2 4 ) оэт и бунтарь, искатель приключений в политике и люб­ ви, архетип художника-романтика, чью жизнь отождест­ вляют с самым крупным его произведением, стихотворным эпосом “Дон Жуан” (18 19 —1824).

Заложил основу мифа о себе в Кембридже (“И это оби­ талище дьявола или по крайней мере главную его резиден­ цию, — писал он в 1805 году, — они именуют университетом, хотя любое другое название пристало бы ему куда больше, ибо учеба — последнее, чем здесь занимаются”), превратившись вдруг из робкого полноватого мальчика в денди с бледным лицом и каштановыми локонами, “безумного, испорченного и опасного для знакомства” (леди Кэролайн Лэмб). Поддер­ живал образ романтического отшельника стихами, полными вселенской скорби, и скандалами, вплоть до участия в грече­ ской войне за независимость.

От статуи Байрона, стоящей теперь в библиотеке Тринити колледжа, когда-то отказалось Вестминстерское аббатство.

* Перевод Р. Померанцевой.

39б КРАТКИЕ Ж ИЗНЕОПИСАНИЯ Там память “проклятого поэта” увековечили памятной доской лишь в 1968 году.

То м а с К р а н м е р ( 1 4 8 9 —1 5 5 6 ) К ембридж породил его, Рим приговорил, Оксфорд —сжег.

Кранмер был студентом и членом конгрегации Джизус-колледжа, интеллектуальным крестным отцом ан­ глийской Реформации и самым известным ее мучеником.

Он санкционировал женитьбу Генриха У1ГГ на Анне Бо лейн и учредил Англиканскую государственную церковь.

В 1533 году стал первым архиепископом Кентерберийским.

Его молитвенник (“Книга общих молитв”, 1549—1552), по сей день остающийся общим молитвословом Церкви Англии, наукой ценится как шедевр английского языка. Вместо лати­ низмов и гуманистической помпы — проза возвышенной рас­ судочности, энергичная, простая и выразительная. Кранмеру принадлежат восемьдесят четыре молитвы церковного года — так называемые коллекты, прозаические миниатюры редкой красоты.

Ф р е н с и с К р и к ( 1 9 1 6 —2 0 0 4 ) и Д ж е й м с У о т с о н (р. 1 9 2 8 ) 44Т ^езум н ое предприятие” — так Ф. Крик обозначил в за - U головке автобиографии то, что удалось ему вместе с Дж. Уотсоном в 1953 году: открытие двойной спирали ДНК.

За эпохальную расшифровку генетического кода они вместе с Морисом Уилкинсом получили в 1962 году Нобелевскую пре­ мию по медицине.

Крик, коренной англичанин, до 1976 года работал в Кем­ бридже, в лаборатории молекулярной биологии, потом ней­ робиологом в калифорнийском институте Солка. Изучая КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА человеческий мозг, этот убежденный атеист надеялся опреде­ лить, “что такое душа”.

Его прежний коллега, Джеймс Уотсон из Чикаго, вернул­ ся в Америку еще в 1956 году. До 1976 года преподавал в Гар­ варде, в 1988—1992 годах возглавлял национальный проект по изучению генома человека — пионер анализа наследственно­ сти, желавший улучшить эволюцию за счет генной техники.

Его книга “Двойная спираль” (1967) остается обязатель­ ным чтением для будущих студентов-биологов;

она была на­ столько откровенной, что едва не расстроила его дружбу с Криком, который пытался предотвратить ее публикацию.

Ч а р л з Д а р в и н ( 1 8 0 9 —1 8 8 2 ) зучение медицины в Эдинбурге он забросил и стал И изучать теологию в Кембридже;

как он напишет позд­ нее, это были наиприятнейшие годы в его жизни. Одна­ ко Дарвин не захотел становиться приходским священ­ ником.

Кембриджские связи позволили изменить течение жизни:

в качестве неоплачиваемого натуралиста в 18 3 1 году он всту­ пил на борт корабля “Бигль”. Во время экспедиции в Южную Америку, продолжавшейся почти пять лет, Дарвин собрал ма­ териал, систематизация которого изменила наше представле­ ние о мире. Эпохальный труд “Происхождение видов путем естественного отбора” (1859) разрушил библейский миф о со­ творении мира. С обезьяной на родовом дереве его современ­ ники мирились с трудом.

Когда Дарвин послал своему бывшему профессору, гео­ логу Адаму Седжвику экземпляр “Происхождения видов”, тот ответил: “Я прочитал вашу книгу скорее с болью, чем с удо­ вольствием”. В отличие от теории Маркса дарвиновская мо­ дель эволюции остается в силе —по крайней мере для социо­ биологов и биогенетиков.

КРАТКИЕ ЖИЗНЕО ПИСАНИЯ Вернувшись на родину, Дарвин жил с семьей в Даун-хаусе в графстве Кент, занимался наукой и писал статьи;

его послед­ няя работа называлась “Формирование плодородного гумуса благодаря деятельности червей”.

Он умер агностиком в 1882 году и был похоронен в Вест­ минстерском аббатстве, неподалеку от гробницы Ньютона.

Сыновья и внуки Дарвина преуспевали в Кембридже, где теперь один из колледжей носит его имя. В университетском гербарии хранится более девятисот пятидесяти высушенных растений из экспедиции “Бигля”, которые Дарвин послал сво­ ему другу Джону Хенслоу в Кембридж.

Э р а з м Р о т т е р д а м с к и й ( о к. 1 4 6 9 —1 5 3 6 ) Кембриджа еще менее гостеприимны, чем 1гличане”, — писал Эразм, любитель ритори­ ческих преувеличений. При этом великий голландский гума­ нист весьма ценил Англию, “где у стен больше образования и красноречия, чем у наших людей”.

В Англии, в кругу гуманистов Томаса Мора, Эразм впер­ вые снискал признание. После пребывания в Оксфорде (1499—1500) этот пламенный публицист и пацифист препода­ вал в Кембридже в 1 5 1 1 —15 14 годах. Комментированными из­ даниями античных авторов и Нового Завета он задал планку учености, лишенной схоластического догматизма. Его целью был синтез веры и науки, античности и христианства. Эразм склонялся к религиозным реформам, но не хотел церковного раскола Реформации.


Застольные беседы в Куинс-колледже могли послужить моделью для его Colloquia familiaria (15 18 ), бестселлера того времени, который и по сей день остается увлекательным учебником по civilitas (умению дружелюбного и жизнерадост­ ного общения с другими людьми).

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА (1879—1970) Э двард М ор ган Ф о р сте р К ак и для героя его романа Рикки (“Самое длинное путеше­ ствие”), Кембридж для Э. М. Форстера был “единствен­ ным настоящим домом” и в начале, когда он был студентом и вращался в кругу друзей из “Блумсбери”, и потом, когда он стал почетным членом Кингз-колледжа.

В промежутке были беспокойные годы во Флоренции, в Александрии, Индии.

К тридцати пяти годам Форстер написал шесть романов, богатых точными портретами представителей среднего слоя эдвардианского общества, с их привычками и ограничения­ ми. После “Путешествия в Индию” он писал только крити­ ческие статьи и эссе. В Кингз-колледже провел последнюю и самую продолжительную часть жизни с “чайным застольем”, как назвал это Кристофер Ишервуд.

Он был робким, дружелюбным человеком с совиным ли­ цом, полностью сознающим свое праздное существование, преходящие следы которого он отметил в своей записной книжке: “Газы. С запахом и без запаха”.

(1716—1771) Т о м а с Грей го отец, нотариус, был настолько вспыльчивым, что мать, Е которая была модисткой, в конце концов развелась с ним.

Из двенадцати детей выжил один: Томас Грей, поэт и ипохон­ дрик, английский Бартлеби*, уклонявшийся от всех требова­ ний академического и литературного мира.

Славу ему принесла “Элегия, написанная на деревенском кладбище”, высокая песнь меланхолии.

Со своим другом по Итону и однокурсником в Кембрид­ же Горацио Уолполом Грей совершил большое путешествие, * Герой новеллы Германа Мелвилла “Писец Бартлеби: уолл-стритская исто­ рия”.

КРАТКИЕ Ж ИЗНЕОПИСАНИЯ потом вернулся в колледж, где провел остаток жизни чле­ ном университетского совета —скучный человек, по мнению светского доктора Джонсона: “Скучный в компании, скучный в клозете, скучный везде”. Репутация Грея как оригинала и чудака столь же неоспорима, как и его место в истории лите­ ратуры.

Он был поэтом разочарований, оставаясь заключенным в рамки классической формы со всеми своими чувствами и кон­ фликтами. А еще у него был блестящий эпистолярный дар.

Д ж е р м е й н Гр и р (р. 1 9 3 9 ) В 1960-е годы она была феминисткой, которую любили даже мужчины: яркая фигура у всех на устах из-за ее сексу­ альных эскапад и политических заявлений.

Она родилась в Австралии, училась в Сиднее в монастыр­ ской католической школе и в университете;

с 1964 года живет в Англии. В Кембридже защитила диссертацию по женским образам Шекспира, за три недели справилась с замужеством и разводом, а бестселлер “Женский евнух” (1970) превратил ее в ключевую фигуру женского движения.

Колумнистка, роковая женщина академического мира, всегда достаточно независимая, чтобы менять свое мнение, она была доцентом Ньюнэм-колледжа, а с 1998 года —профес­ сор английской литературы и компаративистики в Варвик ском университете.

Автор книг о роли женщин в искусстве и литературе (“Гон­ ки с препятствиями”, “Небрежные Сивиллы”), о возрасте и менопаузе (“Перемена”), написала монографию о графе Роче стерском, отрезвляющий ретроспективный анализ женского движения (“Настоящая женщина”, 1999) и представила про­ вокационный взгляд на мальчиков в живописи (“Мальчик”, 2003).

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА С т и в е н Х о у к и н г (р. 1 9 4 2 ) А строфизик из Оксфорда, в двадцать один год заболел бо­ ковым амиотрофическим склерозом, редкой формой мы­ шечной атрофии, которая, как правило, приводит к смерти в течение нескольких лет. Тем не менее Хоукинг женился, обза­ велся тремя детьми и в 1979 году возглавил кафедру Ньютона в Кембридже.

“Краткая история времени” (1988), его взгляд на совре­ менную космологию и поиски универсальной теории физики, стала самой успешной научной книгой всех времен и народов, а ее автор, гений в инвалидной коляске, —звездой массмедиа.

После развода Хоукинг женился на своей медсестре, вы­ ступил в голливудской комедии “Симпсоны” и при всей спе­ кулятивности собственной космологии (“Мир в двух словах”, 2001) стал одним из самых удивительных кембриджских до­ нов своей эпохи. А один из его бывших ассистентов, Натан Майрволд, стал главным научным стратегом Microsoft и муль­ тимиллионером.

Т о м а с Го б с о н ( 1 5 4 4 —1 6 3 1 ) К ембриджский извозчик, возивший профессоров, студен­ тов и их скарб. Нажил состояние на прокате лошадей, а его имя стало нарицательным в выражении “выбор Гобсона” (см. раздел “По пути к Ботаническому саду” ).

Его любили и town и gown, он несколько раз становился мэром Кембриджа, даже в преклонном возрасте сам управлял каретой, запряженной восьмеркой лошадей, и был крепок, как тиковое дерево. Но в конце концов смерть настигла его:

“Спальню показать он попросил, / Обувь снял и свет там по­ гасил./ Если спросят, следует сказать: / Он поужинал, теперь прилег поспать”. Так завершил Джон Мильтон свою эпита­ фию Гобсону, похороненному в церкви Св. Бенедикта.

КРАТКИЕ Ж ИЗНЕОПИСАНИЯ А л ь ф р е д Э д в а р д Х а у с м а н ( 1 8 5 9 —1 9 3 6 ) С тудентом он потерпел фиаско в Оксфорде, а в i g n году получил кафедру латыни в Кембридже. Между этими двумя событиями были долгие годы службы в лондонском патентном бюро и публикация сборника стихов “Парень из Ш ропшира”, ставшего бестселлером (1896). А. Э. Хаусман — поэт пессимизма, поздний романтик, до сих пор популярный в Англии виртуоз пасторальных, патриотических, ностальги­ ческих чувств и соответственно вызывающий подозрения у апологетов модернизма.

Последние двадцать пять лет жизни провел в Тринити колледже —латинист, гурман, член клуба холостяков “Семья”, а в остальном — замкнутый человек, закрытый, как ящик ко­ мода, скрывающий от всех, что у него внутри. Об этой потаен­ ной жизни и навязчивых идеях идет речь в пьесе Тома Стоп­ парда “Изобретение любви” (1997).

Т е д Х ь ю з ( 1 9 3 0 —1 9 9 8 ) и С и л ь в и я П л а т ( 1 9 3 2 —1 9 6 3 ) и один сборник лирики последнего десятилетия не сни­ Н скал такого грандиозного успеха, как вышедшие в году “Письма ко дню рождения” поэта-лауреата Теда Хьюза:

восемьдесят восемь стихотворений об убийственной любви, которая началась в 1956 году в Кембридже. “Слава придет спе­ циально для тебя, / Она придет неизбежно, но когда это слу­ чится, / Ты заплатишь за нее своим счастьем, / Своим мужем и самою жизнью”.

Они встретились в Кембридже, выпускник колледжа из Йоркшира Тед Хьюз и стипендиатка из Бостона Сильвия Плат. Брак закончился в 1963 году ее самоубийством, которо­ му предшествовал уход Теда Хьюза из семьи, бросившего ее КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА с двумя детьми ради Алисы Уивелл, которая пять лет спустя также покончила с собой, убив при этом и своего ребенка.

Из склепов биографических перипетий ныне все явствен­ нее выступают тексты, которые стоят того, чтобы их читать, оставив за скобками феминистский суд Линча. У Сильвии Плат это цикл стихов “Ариэль”, письма и дневники, у Теда Хьюза —наряду с детскими книжками, переводами классиков и поэтологическими эссе — целая россыпь стихов о живот­ ных, лирическая ярость которых неизменно провоцировала упреки в насилии.

С эр Д ж он М ей н ард К ей н с (18 8 3 -19 4 6 ) С амый известный экономист хх века, родившийся в год смерти Маркса.

Когда ему было пять лет и он уже вовсю увлекался стати­ стикой в крикете, расписаниями поездов и всякого рода чис­ лами, его прабабушка написала ему: “От тебя ожидают блестя­ щего ума, ведь ты всегда жил в Кембридже”.

Кейнс блистал во многих ролях — профессора, диплома­ та, биржевого спекулянта, коллекционера, литератора, меце­ ната — и в домашнем кругу “Блумсбери”, и в мире финансов.

Весьма разнообразна была и его сексуальная жизнь —его друг Джеймс Стрэчи называл Кейнса “железной машиной для спа­ ривания”, пока Кейнс в 1925 году не женился на партнерше Нижинского Лидии Лопоковой (Лопуховой).

После выпускного экзамена в Кингз-колледже начал ка­ рьеру в министерстве финансов;

в качестве представителя министерства принимал участие в Версальских мирных пере­ говорах, а в 1944 году стал ключевой фигурой в переговорах о послевоенном экономическом устройстве.

“Общая теория занятости, процента и денег” (1936) полу­ чила известность как основной документ кейнсианства. Его КРАТКИЕ Ж ИЗНЕОПИСАНИЯ кредо —рынок не может сам себя регулировать, в особых слу­ чаях государство обязано вмешиваться в экономику — оказа­ лось вовсе не панацеей. Финансовый гений Кейнса пошел на пользу Кингз-колледжу, казначеем которого он был.

Одно из его правил: “Если я вижу, что не прав, то меняю свое мнение. А вы?” Ф р э н к Р е й м о н д Л и в и с ( 1 8 9 5 —1 9 7 8 ) удой, с тонкими губами, в рубашке с открытым воротом и Х в сандалиях, восседая очень прямо на своем стареньком велосипеде, он едет в сторону Даунинг-колледжа. Таким его можно было видеть до 1960-х годов. Ф. Р. Ливис, самый значи­ тельный историк литературы и критик своего времени, оппо­ нент Ч. П. Сноу в споре “двух культур”.

Этот миссионер от литературы, вырастивший целые по­ коления англистов и Leavisites (ливистов), родился, вырос и умер в Кембридже, олицетворяя традицию пуританской стро­ гости: “Ж ить правильно — это жить в большой литературе и ради нее”.

В его методе пристального чтения подчеркивается важ­ ность анализа текста, а также общественный аспект и нрав­ ственная ответственность литературы. В таких книгах, как “Переоценка” (1936) и “Великая традиция” (1948), он обо­ значил свой литературный канон, от Джона Донна до Джейн Остин, выстроив бастионы английской культуры против не­ здорового духа массмедиа. К примеру, Ливиса шокировало, что Витгенштейн ходил в кино.

Он рано стал продвигать Дж. М. Хопкиса, Д. Г. Лоренса, Т.С. Элиота, но неверно оценил Джеймса Джойса и Вирджи­ нию Вулф.

Журнал “Критический разбор” (1932—1953), который Ли­ вис издавал вместе со своей женой Куини, стал самым влия­ тельным форумом кембриджской литературной критики и КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА ее великих полемистов. Его ограниченность, догматизм и островной провинциализм стали очевидны после появления Джорджа Стайнера.

Д ж о н М и л ь т о н ( 1 6 0 8 —1 6 7 4 ) Е го прозвали Леди из Крайстс-колледжа за нежное лицо и острый язык.

Будучи пуританином, он поддерживал парламентскую партию в гражданской войне. В 1649 Г°ДУ Государственный совет предложил ему должность секретаря для переписки на иностранных языках. Мильтон был министром иностран­ ных дел в правительстве Кромвеля, представляя в письмах и памфлетах политику республиканцев, вплоть до оправдания убийства короля.

Вопреки всем авторитетам государства и Церкви Миль­ тон выступал за свободу совести и печати, за здравый смысл и религиозную терпимость. Это впечатляло его современни­ ков больше, чем лирика Мильтона, слава которой стала расти лишь в эпоху романтизма.

Мильтон был самым обстоятельным из всех английских поэтов;

по его собственным словам, его стиль куда дальше от бытового языка, чем Кембридж от Блэкпула, а самой трудной задачей для него оказались попытки оправдать пути Господни в делах человеческих.

Свой огромный стихотворный эпос “Потерянный рай” Мильтон мог только диктовать, потому что в 1653 Г°ДУ полно­ стью ослеп.

“Лишь тот из вас слуга, Ему любезный, / Кто, не ропща под ношею своей, / Все принимает и превозмогает” *.

* Заключительная строфа из стихотворения Мильтона “О своей слепоте”.

Перевод Ю. Корнеева.

КРАТКИЕ ЖИЗНЕО ПИСАНИЯ С э р И с а а к Н ь ю т о н ( 1 6 4 3 —1 7 2 7 ) К рестьянский сын из Линкольншира в возрасте семнадца­ ти лет отправился в Тринити-колледж, а в двадцать семь лет стал профессором математики.

Его великий труд “Математические начала” стал результа­ том пребывания в Кембридже и прочно вписался как в науку, так и в репутацию университета. С Ньютона началось возвы­ шение естественных наук. Его законы о динамике и гравита­ ции впервые доказали физическое единство вселенной. Обо­ снованный с точки зрения разума синтез земных и небесных явлений давал новую картину мира.

Ньютон слыл чудаком —дикарь, не интересовавшийся ни женщинами, ни мужчинами.

В 1705 году он, будучи директором Королевского монет­ ного двора и президентом Королевского общества, стал пер­ вым ученым, получившим рыцарское звание.

Вольтер в день государственных похорон Ньютона в Лон­ доне в 1727 году увидел в нем предтечу Просвещения.

В сундуке, который этот холостяк оставил университету в наследство, обнаружились труды по алхимии и теологии.

Этот “последний из магов” (Дж. М. Кейнс) в конце жизни ис­ кал Божественный план спасения, закон природы творения.

Уильям Блейк в 1 795 году представил его как неоднознач­ ного гения (“Предвечный”, 1795), и по его образцу Паолоцци создал памятник Ньютону, установленный перед Британской библиотекой: рационалист, циркулем измеряющий вечность.

Ньютон был о себе более скромного мнения: “Я сравниваю себя с ребенком, который, играя на берегу моря, собирает гладкие камни или красивые раковины, а между тем перед ним лежит неисследованный великий океан истины”.

КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА С э м ю э л ь П е п и с ( 1 6 3 3 —1 7 0 3 ) С воему Магдален-колледжу он оставил не только личную библиотеку, но и более трех тысяч страниц, написанных скорописью, которые сделали его знаменитым, — свои днев­ ники.

После учебы он был избран в парламент от родного Лон­ дона, где стал организатором боеспособного флота.

Пепис был экспертом по судоходству, президентом Коро­ левского общества, членом парламента, любителем искусств и жуиром, жизнелюбивым обывателем, любопытным и сует­ ным — идеальные качества для автора дневника, которому предстоит войти в классику. Этот на редкость откровенный и остроумный хронист повседневной жизни педантично опи­ сывал любовные интрижки и политические интриги. Фразу, неизменно повторяющуюся в его дневнике после многочис­ ленных поездок в Кембридж, можно считать рефреном всей его жизни: “Мы были очень рады”.

К и м Ф и л б и ( 1 9 1 2 —1 9 8 8 ) обственно говоря, его звали Гарольд Адриан Рассел Фил­ С би. Кимом его стали называть по имени героя романа Киплинга “Ким”, обладавшего такими же способностями к шпионажу, или Большой игре.

Ким Филби родился в Индии, в 1933 году окончил Тринити колледж убежденным коммунистом. Блестящий джентльмен предатель, двойной агент британской разведки и КГБ, в году он сбежал в Москву, где в его честь посмертно выпустили почтовую марку — единственный из кембриджских агентов, кого так отметили.

Одним из его друзей до самого последнего дня оставался Грэм Грин, в романе которого “Человеческий фактор” (1978) прочитывается история Кима Филби.

КРАТКИЕ Ж ИЗНЕО ПИСАНИЯ С э р Б е р т р а н Ра с с е л ( 1 8 7 2 —1 9 7 0 ) О н четырежды женился, последний раз в восьмидесяти­ летием возрасте, трижды проигрывал парламентские выборы, дважды сидел в тюрьме за пацифистские убеждения и получил в 1950 году Нобелевскую премию по литературе за скандальную книгу “Брак и мораль” (1929).

Учился и преподавал в Тринити-колледасе, занимался ма­ тематической логикой, которую вскоре разрушил его ученик Витгенштейн.

“Вольтер нашего века” (Голо Манн), он пояснял задним числом, что философией занялся, когда стал слишком глуп для математики, а в политику пошел, когда стал слишком глуп для философии.

С трубкой и серебристой сединой он стал символической фигурой протестного движения против вьетнамской войны и атомного вооружения, пионером сексуальной свободы, чье бесконечное скакание из одной постели в другую способство­ вало его славе. “Человек у которого есть только мозги и яйца, но ничего между ними” (Джейн Данн).

Лондонский таксист рассказывал, как однажды вез зна­ менитого лорда Рассела: “И я спросил: “Ну, и к чему все это?

Я имею в виду зачем мы здесь?” И знаете что? Он не смог мне ответить!” Д ж о р д ж С т а й н е р (р. 1 9 2 9 ) С ын венского банкира еврейского происхождения родил­ ся в Париже, а в 1940 году эмигрировал в Америку, где вы­ рос в трехъязычной среде, став нарушителем литературных и идейных границ.

Его диссертация на тему сравнительного литературного анализа была отклонена в Оксфорде, но стала его первым ли­ тературным успехом (“Конец трагедии”, 1961). В 1960-е годы КЕМБРИДЖ. ИСТОРИЯ И КУЛЬТУРА Стайнер блистал в Кембридже, потом — в Ж еневе и в году вернулся в Оксфорд в качестве первого приглашенного профессора по сравнительному литературному анализу. Боль­ шинство преподавателей с островным мышлением подозри­ тельно относились к космополитическому, бродяжническому интеллекту этого корифея. Стайнер так и остался в стороне, являя собой пример оксбриджской двойственности.

Тема его жизни — связь искусства и варварства, языка и молчания. Его автобиографическая книга “Список опечаток:

экзамен для жизни” (1997) —апофеоз вечно мятущегося еврей­ ского духа, сражающегося с метастазами посредственности.

А л а н Т ь ю р и н г ( 1 9 1 2 —1 9 5 4 ) зучал математику в Кембридже и “был талантливее мно­ И гих “королев” Кингз-колледжа” (Клайв Джеймс). Одним из его учителей был Витгенштейн.

Отталкиваясь от проблемы принятия решений, одного из широко обсуждавшихся в то время вопросов математической логики, в 1936 году он придумал так называемую машину Тью­ ринга, модель современной компьютерной системы. Он на­ чал свою книгу “Вычислительные механизмы и разум” (1950) так: “Я предлагаю рассмотреть вопрос: ‘Может ли машина мыслить?’ ” И эта строка стала знаменитой.

Он внес существенный вклад в работу команды дешиф­ ровщиков Блетчли-парка, раскрыв код “Энигма” немецкого вермахта.

Однако подобрать ключ к обществу, в котором он жил, Тьюринг не сумел. В 1952 году против него было выдвинуто обвинение в гомосексуализме. Принудительное лечение жен­ скими гормонами (“У меня растут груди\”) Тьюринг прервал, съев яблоко, начиненное цианистым калием.

КРАТКИЕ Ж ИЗНЕОПИСАНИЯ Людвиг В и т г е н ш т е й н ( 1 8 8 9 —1 9 5 1 ) М ладший из восьми отпрысков венского стального магна­ та, он вырос в иудейско-протестантской семье.

Сначала изучал аэронавтику в Манчестере, пока в 19 1 году не встретился в Кембридже с Бертраном Расселом. В кон­ це первого триместра он спросил своего тьютора: “Как вы полагаете, я полный идиот?” Рассел: “Зачем вам это знать?”.

Витгенштейн: “Потому что если я полный идиот, то стану пи­ лотом, если нет —философом”.

В 19 14 году он добровольцем пошел в австрийскую армию, закончил свой “Логико-философский трактат”, раздарил мил­ лионное наследство, поработал монастырским садовником, сельским учителем и архитектором. В 1929 году вернулся в Кембридж, объяснив, что в первый раз все сделал неправиль­ но, и провел следующие восемнадцать лет, занимаясь тем, что конденсировал, по его выражению, “целое облако фило­ софии в одну каплю учения о языке”. Другое его изречение:

“Только давайте обойдемся без трансцендентальных бредней, раз все ясно, как оплеуха”.

Витгенштейн, опубликовавший при жизни почти сто пе­ чатных листов, для своих мальчиков был солнцем философии, абсолютистом как в мышлении, так и в жизни, мономаном, са момучителем, раздражавшим академический истеблишмент, и самым нетусовочным доном Тринити-колледжа, который отдавал предпочтение дешевым американским триллерам перед философским журналом “Мысль”.



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 14 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.