авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 21 |

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Институт лингвистических исследований RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES Institute for Linguistic Studies ACTA ...»

-- [ Страница 7 ] --

В ХХ веке произошло изменение в синонимическом ряду сераль — гарем. Первое слово утрачивает собирательное значение, Этимоном слова гарем, по данным СРЯ XVIII, послужило араб ское harm (запретное), турецкое harаm, что нашло отражение в вари антах харем (1722) и гарам (1763). Французский язык явился переда точным звеном, повлиявшим на современную форму harem — гарем.

Субституция как критерий освоенности заимствований так, в словарях отмечается лишь одно значение ‘женская половина дома’ [МАС IV: 78]. Гарем сохраняет сложный семантический комплекс: 1) женская половина дома у мусульман;

2) жены и наложницы мусульманина [МАС I: 300]. Таким образом, к моменту, когда осуществлялся перевод в первой половине ХХ века, этот status quo был установлен. Поэтому вольтеровское serail ‘наложницы, любовницы’ переводится гаремом:

Cet homme n`avait jamais voulu se marier;

il avait un assez joli (3) serail. [Vol. 40: 176].

Переводчик не только осуществляет замену serail — гарем, но и почему-то увеличивает количество наложниц (изрядный сераль), тогда как Вольтер только говорит об их красоте (joli):

Этот человек ни за что не хотел жениться. У него был изрядный гарем. [Вольт. 40: 332].

Подобная субституция не эвентуальна, она отмечается во многих переводах, например, в переводах романа Вольтера «Задиг»:

Il me destina son serail. [Vol. Zad.: 84].

(4) Он меня назначил для своего гарема. [Вольт. Задиг: 276].

Таким образом, в конце XIX в. субституция harem – сераль была константна.

Объективность метода сопоставления иноязычного ориги нала и его переводов заключается в том, что он выявляет ситуа цию «без прототипа» не только для галлицизмов. Способ сопо ставления перевода с оригиналом выявляет степень функцио нального освоения, причем, и для лексем нефранцузского проис хождения, что очень важно. Ведь в случае, если субституция об наруживалась только у галлицизмов и только в определенное вре мя, это могло быть объяснено словарным запасом билингва, язы ковой ситуацией всеобщего увлечения французским языком, гал ломанией XIX века. Однако данный критерий действует и в дру гие периоды, когда французский язык находился на периферии.

Приведем некоторые примеры функциональной адаптации лексем нефранцузского происхождения, обнаруженных в пере водах: лакей (голл.) передает лексемы valet, m, domestique, m, huissier, m, livre, f;

гимназия (лат.) — collge;

полиция (пол.) — Н. В. Габдреева magistrat;

штос (нем.) — botte;

флеры (нем.) — chenile de la gaze;

флер — voile;

фейерверк (нем.) — feu d’artifice;

официант — garon;

эфес (нем.) — epe;

паштет (нем.) — pts. Кроме приведенных слов, отметим и другие: курс, хирург, паквиль, феномен и др.

Следует отметить, что субституция отмечается и на синтак сическом уровне, так в конце XVIII – XIX в. глагольные кон струкции брать участие, давать удар, иметь разговор и др. ис пользуются в переводах без поддержки прототипического фран цузского словосочетания (подробнее см. [Габдреева 2001]).

Субституция, или замещение французского слова некорре лятивным галлицизмом, является доказательством принадлеж ности данного заимствования к русской лексической системе соответствующего периода, а к таковым можно причислить лек сические единицы и синтаксические конструкции. Этот факт означает, что слова, отмеченные в таком положении, уже в созна нии носителей языка являлись принадлежностью русской лекси ческой системы соответствующего периода: для конца XVIII– XIX века не ощущались как «иностранные речения». Между тем многие из галлицизмов, прошедшие этап функциональной адап тации, не зафиксированы в словарях рассматриваемого периода.

Таким образом, сопоставление оригинальных текстов с разновременными переводами позволило выявить на основании анализа некоррелятивных пар, их частотности и семантической соотносимости признак функциональной освоенности заимст вованной единицы (слова, синтаксической модели), который поз воляет идентифицировать это слово (синтаксическую модель) в сознании носителя как принадлежащее к системе русского языка рассматриваемого периода.

Источники Бом. СЦ. — П. К. Бомарше. Сивильской цырюльник или безполезная предосторожность. Калуга. 1794.

Бом. Фиг. — П. К. Бомарше. Фигарова женидьба, комедия в пяти дейст виях / Пер. А. Лабзина. М. 1787.

Вольт. 40 — Ф. М. Вольтер. Человек с сорока экю // Избранные произ ведения в одном томе. М. 1938. C. 279–345.

Субституция как критерий освоенности заимствований Вольт. Задиг — Задиг, или Судьба / Пер. Н. Дмитриева // Ф. М. Вольтер.

Собрание сочинений: в 3-х т. Т. 1. М. 1998. С. 257–322.

Barb. — P. O. Beaumarchais. Le barbier de Sville ou la prcaution inutile.

Paris. 1783.

Figaro — Le mariage de Figaro // Oeuvres choisies de Beaumarchais. T. 2.

Paris. 1812. P. 5–141.

Vol. Zad. — Zadig, ou la destine, histoire orientale // Oeuvres completes de M. de Voltaire T. 64. Aux Deux-Ponts. 1792. Р. 3–106.

Литература Биржакова 1969 — Е. Э. Биржакова. О роли переводных текстов в изу чении иноязычной лексики XVIII века // Очерки по истории рус ского языка и литературы XVIII в. (Ломоносовские чтения).

Вып. 2–3. Казань: Изд-во КГУ. 1969. С. 138–143.

Биржакова и др. 1972 — Е. Э. Биржакова, Л. А. Войнова, Л. Л. Кутина.

Очерки по исторической лексикологии русского языка XVIII века. Языковые контакты и заимствования. Л.: Наука. 1972.

Алексеев 1980 — А. А. Алексеев. Изменения в языке и изменения в сло варе (Лексикологические заметки) // Словари и словарное дело в России XVIII в. Л.: Наука. 1980. C. 38–44.

Биржакова 1969 — Е. Э. Биржакова. О роли переводных текстов в изу чении иноязычной лексики XVIII века // Очерки по истории рус ского языка и литературы XVIII в. Вып. 2–3. Казань: Изд-во КГУ.

1969. C. 138–143.

Выготский 1934 — Л. С. Выготский. Мышление и речь. М. 1934.

Габдреева 2001 — Н. В. Габдреева. Лексика французского происхож дения в русском языке (историко-функциональное исследование).

Ижевск: Изд-во «Удмуртский университет». 2001.

Габдреева 2011 — Н. В. Габдреева. История французской лексики в рус ских разновременных переводах. Изд. 2-е испр. и доп. М.: URSS. 2011.

Гаврилов 2011 — А. В. Гаврилов. Европейские заимствования XIX века в русском языке. М.: ЛЕНАНД. 2011.

Грибанова 1985 — И. В. Грибанова. Лексические изменения в разновре менных изданиях старопечатной книги (на материале «Синоп сиса»): Автореф. диc.... канд. филол. наук. М. 1985.

Ефремов 1959 — Л. П. Ефремов. Сущность лексического заимствования // Вестник Академии наук Казахской ССР. № 5. 1959. C. 17–29.

Крысин 1968 — Л. П. Крысин. Иноязычные слова в современном рус ском языке. М.: Наука. 1968.

Леонтьев 1967 — А. А. Леонтьев. Психолингвистика. Л.: Наука. 1967.

Н. В. Габдреева Леонтьев 2006 — А. А. Леонтьев. Слово в речевой деятельности. Неко торые проблемы общей теории речевой деятельности. Изд. 3-е, стереотипное. М.: КомКнига. 2006.

Липатова 2008 — Ю. Ю. Липатова. Категория лакунарности и ее отра жение в русских переводах сер. XIX–XX вв.: Монография.

Казань: Изд-во Института истории АН РТ. 2008.

Лурия 1998 — А. Р. Лурия. Язык и сознание / Под ред. Е. Д. Хомской.

Ростов н/Д.: Изд-во Феникс. 1998.

Макеева 2009 — Е. В. Макеева. Заимствованная лексика западноевро пейского происхождения в языке А. С. Пушкина: Дис.... канд.

филол. наук. Нижний Новгород. 2009.

Марков 1993 — В. М. Марков. Из лингвистических наблюдений над разновременными редакциями стихотворений Г. Р. Державина // Г. Державин. История и современность. Казань: Изд-во КГУ.

1993. C. 196–206.

Никифорова 1995 — С. А. Никифорова. Лингвистический анализ разно временных списков жития А. Невского (XIV–XVII вв.): Автореф.

дис.... канд. филол. наук. Казань. 1995.

Сорокин 1965 — Ю. C. Сорокин. Развитие словарного состава русского литературного языка. 30–90-е годы XIX века. М.–Л.: Наука. 1965.

Успенский 1985 — Б. А. Успенский. Из истории русского литера турного языка XVIII – начала XIX века. Языковая программа Карамзина и ее исторические корни. М.: Изд-во МГУ. 1985.

Хютль-Ворт 1974 — Г. Хютль-Ворт. О западноевропейских элементах в русском литературном языке XVIII в. // Вопросы исторической лексикологии и лексикографии восточнославянских языков. М.:

Наука. 1974. C. 144–153.

Шахрай 1961 — О. Б. Шахрай. К проблеме классификации заимст вованной лексики // Вопросы языкознания. 1961. № 2. C. 53–59.

Шетэля 1979 — М. Шетэля. Становление словарной нормы русского литературного языка последней трети XVIII – первой четверти XIX вв. (по материалам русской журнальной критики соответ ствующего периода): Автореф. диc.... канд. филол. наук. М. 1979.

Httl-Worth 1963 — Foreign Words in Russian: A Historical Sketch, 1550– 1800 by Gerta Httl-Worth. Los Angeles. 1963.

Словари ФРЛ — Полной французской и российской лексикон, с последнего издания лексикона Французской академии на российской язык переведенный Собранием ученых людей. Ч. 1–2. СПб. 1786.

Субституция как критерий освоенности заимствований Нрд. — Российской, с немецким и французским переводами словарь, сочиненный надворным советником И. Нордстетом. Ч. 1–2. СПб.

1780–1782.

Рейф — К. Ф. Рейф. Русско-французский Словарь,... или Этимоло гический Лексикон Русского языка. T. 1–2. СПб.: Тип. Н. Греча.

1835–1836.

Сл. Соца — Новый и полный французской и российской лексикон. Со чинен сообразно лексикону Французской Академии и издан тру дами коллежского переводчика Ивана Соца. Ч. 1–2. М. 1801.

МАС — Словарь русского языка. Т. I–IV / Под ред. А. П. Евгеньевой.

3-е изд. М.: Русский язык. 1985–1988.

СРЯ XVIII — Словарь русского языка XVIII века. Вып. 1–19. Л.;

СПб.:

Наука. 1984–2011.

Сл. Як. — Словарь французских речений перьвообразных и таких, коих начало во французском языке нет или кои от своего перьвооб разнаго весьма отдалены / Иждивением и трудами Ильи Яков кина. СПб. 1796.

Ян. — Н. М. Яновский. Новый словотолкователь, расположенный по алфавиту. Т. 1–3. СПб. 1803–1806.

Н. И. Гайнуллина Казахский национальный университет им. аль-Фараби, Алматы ЭВОЛЮЦИОННЫЕ ПРОЦЕССЫ В СТРУКТУРЕ ЧАСТНОГО ПИСЬМА В КОНЦЕ XVII – НАЧАЛЕ XVIII ВВ.

Вопросы, связанные с историей частного письма, его ста новлением, развитием и эволюцией, и в наши дни не уходят на периферию научных интересов. Не становится для этого препят ствием и то, что в русском языке новейшего времени под вли янием новых технологий общения эпистолярный жанр заметно ослабил свои позиции в письменной сфере коммуникации. Не сомненно, что потере культуры письменного общения в значи тельной степени способствовало возникновение такой формы письменной коммуникации, как электронное общение, которое привело к существенной деформации не только обрамления (рам ки) эпистолярного текста, но и к изменению его стилистики, о чем говорит современная массовая частная корреспонденция, с которой знаком каждый, кто пользуется Интернетом. Тем не ме нее, на этом фоне у определенной, наиболее образованной, части общества, особенно интересующейся проблемами культуры рус ского языка и не потерявшей вкус к традиционному эписто лярному общению, сохраняется потребность, а следовательно, и необходимость в правильном оформлении письма как жанра, которая, в свою очередь, порождает вопросы, связанные с исто рией эпистолярного жанра и особенностями его развития и ис пользования в прошлом. Именно поэтому не теряет своей акту альности научный интерес к данному аспекту формирования рус ского языка в диахронии, поскольку он поддерживается и, естест венно, мотивируется ходом развития науки о русском языке, поднимающей в настоящее время многие проблемы, связанные с ретроспективным состоянием языка, в том числе и с путями ста новления культуры русского эпистолярия. Этот последний орга нично соотносится в целом с культурой народа — носителя языка и рассматривается в рамках такого нового интернаучного направ Эволюционные процессы в структуре частного письма ления, как лингвокультурология, также учитывающая диахро нический аспект данного вопроса.

С учетом сказанного интерес представляет становление эпистолярного жанра на длительном пути развития, в частности, в такой области его проявления, как обрамление частного письма, постепенное сложение самой рамки письма, которая, как показа ло ее изучение с позиций диахронии в синхронии языка, не всег да была такой, какой она известна современному носителю рус ского языка.

Сейчас определенно можно констатировать, что историю эпистолярного жанра письменности представители диахрони ческой русистики возводят к раннему периоду развития и приме нения письменности на Руси. В связи с этим достаточно вспом нить, например, довольно подробно описанный данный фрагмент истории русского литературного языка в работе Н. А. Мещер ского Мещерский 1981: 56–69, где автор дает анализ частной переписки древнерусской эпохи на примере новгородских берес тяных грамот, доказывая широкую распространенность подобной формы письменной коммуникации у восточных славян после принятия ими письменности1.

Что касается Средних веков русской истории, то частная переписка в этом отношении долгое время не находила повы шенного внимания у исследователей-диахронистов. Лишь в 60-е годы прошлого столетия заметно усилился интерес к ней у пред ставителей науки о русском языке в связи с активным изданием письменных памятников прошлого Институтом русского языка АН СССР, а также в связи с плодотворной идеей создания исто рических словарей с хронологически ограниченными рамками (например, «Словарь русского языка XVIII века»). Вот почему не теряет своей актуальности проблема становления эпистолярного жанра в истории русского литературного языка и в наши дни, о чем говорит факт обращения к ее изучению исследователей нача Заметим, что интерес к языку и значимости берестяных грамот XI–XII вв. не ослабевает и в наши дни, так как данный род древнейшей письменности позволяет оценить его не только с лингвистических, но и лингвокультурологических, этноязыковых и иных точек зрения, о чем свидетельствует научная литература последнего десятилетия и особенно интереснейшие работы А. А. Зализняка.

Н. И. Гайнуллина ла XXI столетия (см., напр., Зуева 2009). Однако сразу заметим, что такой элемент становления структуры эпистолярного текста в диахронии, как приписки в концовке частного письма, являю щийся предметом нашего внимания в данной работе, для пере писки от начала письменности и до XVII в. учеными, как прави ло, не затрагивается. Не отмечается он и в указанной выше дис сертации О. В. Зуевой, что подтверждает необходимость и зако номерность наших современных и более ранних наблюдений над структурой эпистолярного наследия Петра Великого, когда мы на основе тотального изучения переписки петровского времени и сравнения ее со структурными элементами переписки предшест вующего периода (XVI–XVII вв.) установили начало активного использования этой рамочной части в структуре эпистолярного текста именно в переписке самого Петра I, а затем и его кор респондентов Гайнуллина 1997: 43–48.

В связи со сказанным считаем необходимым сделать неко торые замечания относительно состояния данной (конечной) части рамки частного и официально-делового письма в период позднего Средневековья истории русского литературного языка, в частности в XVI–XVII вв., когда частная переписка активи зируется по всей территории Московской Руси допетровского и, особенно, непосредственно предпетровского времени.

Так, известно, что до XVІІ в. включительно концовки пи сем являли собой однотипные клише в конце частного письма Панкратова 1969. Эта однотипность проявлялась прежде всего в лингвистических формах выражения челобития, что отмечают все историки русского языка, так или иначе касавшиеся проб лемы развития функционально-стилистических особенностей письменности в допетровскую и Петровскую эпохи в истории русского литературного языка (В. В. Виноградов, А. А. Алексеев, А. И. Ефимов, А. И. Горшков, Н. П. Панкратова, С. С. Кувалина и др.). При этом челобитие сопровождалось лексическими едини цами, представлявшими одновременно элементы прерывания контакта с адресатом и употреблявшимися с семантикой подве дения итога основной части в структуре письма. В этой функции в основном выступали лексемы по сем, по том, за сим, за сем, о сем, при сем, после которых следовало именование адресата, которому «бил челом» адресант;

далее шло самоназвание адре Эволюционные процессы в структуре частного письма санта, пожелание здоровья адресату и его близким (если таковые были) и т. п. Эти формы из глубины веков дошли и до начального этапа формирования русского литературного языка националь ного типа, о чем свидетельствует переписка разных слоев насе ления позднего Средневековья в предпетровское время. Ср. хотя бы некоторые извлеченные нами примеры из разных источников того периода:

Да на дворе на твоем, государь, дал бог здорова, а яз тобе (1) государю своему, челом бью. (Князь А. В. Голицын. 1610).

Лихачев 1921: 134.

За симъ писаниемъ Митка ¤блочков челом бъеть. (Д. Яб (2) лочков И. И. Киреевскому. 1691). Источники 1964: 20.

Или из этого же источника у разных ретроспективно-син хронных адресантов:

сем писавы Кирюшка Брu[се]нцов премного челом бьет.

(3) (К. Брусенцев И. И. Кириевскому. 1698). Источники 1964: 23.

о сем тбе гсдрю своему челомъ бью. (Ю. Урусов (4) И. С. Ларионову. 1694). Источники 1964: 64.

за семь племянничишка твоi Івашко Коломнин челом бьет.

(5) (И. Коломнин Д. И. Маслову). Источники 1964: 97 и мн. др.

Подтверждают такую регулярность и факты из других де ловых и бытовых памятников предпетровского времени, в част ности:

А семъ писавъ вскормленникъ милости твоеи Калинка (6) Бахметев покорно челомъ бью. (К. Бахметев А. И. Бе зобразову). Памятники XVІІ 1965: 11.

Искател млсти твоеi вечна и надежен на твою на брат (7) кову к себе млсть Андрюшка Безобразов челом бью. (А. Бе зобразов А. И. Безобразову). Памятники XVІІ 1965: 13.

По семъ теб гсдрю мое (так в ркп. — Н. Г.) много челом (8) бью. (Л. Домнин А. И. Безобразову). Памятники XVІІ 1965: 55.

Н. И. Гайнуллина По том буди в сохранениi бжиi со всеми своими а я теб (9) челом бью. (В. Брехов Ф. В. Бородину). Грамотки: 15 и мн. др.

Особую экспрессивность и эмоциональную насыщенность таким концовкам придавали слова и словосочетания, характе ризующие подобные челобития и усиливающие их прагма тический эффект: много, стократно, низко, смиренно, пад к сы рой земле, со слезами и т. п. челом бью.

Социальное положение корреспондентов закономерно и несомненно маркирует эти концовки, так как их употребляют в основном крестьяне, приказчики, сельские старосты и другие представители среднего и низкого сословия русского общества XVІІ в. Формы челобития в их письмах отражали действительное покорство, смирение, социальную и иную зависимость от адре сата. Не случайно существовал деловой документ в виде чело битной, в которой использовались подобные лингвистические репрезентаторы социальных отношений в русском обществе того времени (см., напр.: Волков 1974). Об этом обычае — само уничижения и челобития — писал в XVІІ в. известный публицист Г. К. Котошихин в своем труде «О России в царствование Алек сея Михайловича»:

(10)... писатися к царю, себя низити, а его высити и назы ватися холопми его, уточняя при этом, что посадцкие люди и крестьяне пишутца в челобитных своих рабами и сиротами. Котошихин 1906: 39.

Однако такое челобитие, заключавшее рамку письма в его конце, было не только выражением вассальных отношений адре сатов, но и выполняло функцию стереотипа вежливости при пре рывании письменного контакта в переписке. Поэтому выражение бить челом в конце письма было одновременно и клаузульной формулой, которой пользовались все члены русского общества, включая все его слои. Для XVІІ в. данный фразеологизм бить челом в конце письма во всей совокупности его значений и упот реблений «может быть принят как характерная черта жанра» Та рабасова 1963: 165. Ср. в письмах царя Алексея Михайловича:

Эволюционные процессы в структуре частного письма (11) А потом челом бъю;

здравствуйте, светы мои, и с нами на многие лета. [ПРГ V: 19. 1655].

(12) А потом многолетствуйте с нами и с нами во веки! Царь Алексей челом бьет. [ПРГ V: 23].

Этими формулами, как правило, письмо и заканчивалось.

Ситуация с концовками писем частного характера резко меняется в период петровских реформ. Об этом говорит эписто лярий самого инициатора реформ начала XVIII в. Петра Вели кого, ибо в первую очередь в его письмах начинают исчезать эле менты челобития. Их мы находим в его дискурсе лишь в самый ранний период переписки в письмах к матери, Наталии Кирил ловне (13 писем), где они выступают в основном как факт тради ции или как отражение социальных ролей адресатов (сын — мать), что во все времена требовало соответствующих этикетных лингвистических форм выражения. Социальная обусловленность языка в подобных ситуациях представлена довольно четко.

В письмах Петр-сын просит у матери благословения, как и было положено у верующего русского человека, что было также за креплено в эпистолярном жанре его традицией: он бьет челом, самоуничижается, подчеркивая свое почтение и зависимость от матери. Ср.:

(13) Желаю всегда здравия, а я за благословениемъ твоимъ живъ i паки благословения прошу. (Первое письмо Петра І к матери Наталии Кирилловне. 1688). [ПБП 1: 10].

(14) По семъ всегда и присно желаю здравия и спасения.

Недостойны Petrus. 1689. [ПБП 1: 1].

(15) По семъ и наiпокорственне предоюся в волю вашу. Аминь.

1689. [ПБП 1: 12].

(16) Недостойный Petrus. За семъ благословения прошу.

Недостойный Петрушка. 1693. [ПБП 1: 16.].

Такие концовки с элементами уничижения были одно временно и стереотипами вежливости, многовековым этикетом, выработанным эпистолярной практикой предшествующих эпох в русской культурной письменной традиции. Сигналом нового вре мени в развитии русского литературного языка начала XVIII в.

Н. И. Гайнуллина было включение в такую концовку писем самоименования в виде вкрапления латинизированной формы Petrus, позднее — Piter.

По данным ПБП, этот новый элемент мы находим уже в конце 80-х годов XVII в. в письмах к матери рядом с традиционными средствами, представляющими сигналы конца (примеры выше), а также в письмах и бумагах к брату Иоанну Алексеевичу и, осо бенно, в письмах к своим единомышленникам и ближайшим «со трудникам» — Ф. Ю. Ромодановскому, Ф. М. Апраксину, А. В. Ки кину, И. А. Мусину-Пушкину, А. Д. Меншикову, А. Ю. Кревету и другим. Ср. некоторые примеры:

(17) Писавый Petrus. (Ф. М. Апраксину. 1689). [ПБП 1: 15].

(18) По сем здравствуй. Piter. (Ф. М. Апраксину. 1693). [ПБП 1: 18].

(19) По сем здравствуй;

а у насъ все здорово. Piter. (Ф. М. Ап раксину. 1693). [ПБП 1: 18].

(20) «Petrus». (Брату Иоанну Алексеевичу. 1689). [ПБП 1: 24, 25]2 и мн. др.

Однако указанный элемент заключительной части в рамке частного письма был не единственной новацией наступившего Нового времени в истории русского литературного языка, вре мени, связанного с именем Петра Великого. Как показывают данные переписки не только самого русского императора, но и в целом первой половины XVIII в., опубликованной в таких из вестных и авторитетных академических источниках, как Памят ники XVІІ 1965;

Котков, Панкратова 1964, силу набирает новая форма концовки писем с новым лексическим элементом слуга, чаще всего встречающимся в это время в устойчивой формуле ваш слуга или слуга вашей милости. Казалось бы, семантически лексемы пересекаются. Но такое смысловое пересечение не есть абсолютная идентичность заложенных в них коннотаций.

В функционально-стилистическом отношении они выражают большее достоинство и уважение адресатов к себе самим. Уси ливается эта черта писем и такими нейтральными в семан тическом и стилистическом отношении концовками, как клане Кавычки в последнем примере указывают на сделанную собст венноручно подпись Петра.

Эволюционные процессы в структуре частного письма юсь (или кланеемся), отдаю поклон. В совокупности с активи зирующимися в исследуемый период стереотипами вежливости слуга (ваш), или слуга вашей милости, или готовый ко услугам они существенно меняют стилистику частного письма, постепен но вытесняя из употребления элементы челобития как структур ный и этикетный компонент концовки писем в среде лиц, не посредственно участвовавших в строительстве нового государ ства в новых культурно-исторических ориентирах, определенных Петром I. Ср.:

(21)... прочимъ застаю зычливы вашъ и верны ко услугамь племяникь от каволери Ябълочковь копитань. (П. Яблочков И. И. Киреевскому. 1713). Источники 1964: 29.

(22) стаюсь всепокорный вашъ слуга камисар Іван Киревскии свои поклон тдаю 1725 году Ладуга марта 19 де.

(И. И. Киреевскому. 1725). Источники 1964: 41.

(23) в протчемъ пребываю вам моему гсдрю и отцu покорнымъ слугою Безобраsов порuтчик Iван. (И. И. Киреевскому).

Источники 1964: 43 и др. под.

Из 90 писем Киреевских и к Киреевским такие новые для русского литературного языка этикетные формулы представлены 13 случаями, что в целом уже говорит о новой этикетно-сти листической черте эпистолярного жанра и формальных сдвигах в оформлении концовок писем.

На этом фоне и в общей полифонии жанров петровского времени следует рассматривать как новацию и такую струк турную особенность концовок в пределах рамки частного и офи циально-делового письма, как приписки к основной части пись ма, получившие оформление с помощью графического знака P. S.

либо без формально выраженных языковых элементов. Осо бенностью их является то, что они выходят за пределы компо зиционной рамки эпистолярного текста и следуют за указанными концовками, что и дает основание говорить об изменении самой рамочной части эпистолярного текста. Их возникновение отра жает не только взаимодействие разных культур (русской и иной, в частности западноевропейской), но и, при опосредованном кон такте и разобщенности коммуникантов в пространстве и времени, Н. И. Гайнуллина включает эпистолярный текст в своеобразную непринужденную диалогическую ситуацию, приближающуюся к разговорной ситу ации при непосредственном личном общении. А поскольку по добная разобщенность коммуникантов в пространстве и времени и опосредованный их контакт, как известно, не всегда дают воз можность сказать (и написать) все, что человек обычно думает и собирается сказать, то адресант, чтобы завершить коммуника тивный акт, как бы вспоминает, что он еще не досказал, и до бавляет невысказанное в особом дополнении к письму — при писке, которая выходит за рамки традиционного письма. Такую структурную его часть в концовке следует рассматривать как прогрессивное движение в развитии эпистолярного текста, его эволюцию, так как с позиции традиционной, исторически сло жившейся целостной его структуры все элемента в нем были представлены синкретично и графически вообще не выделялись.

А если учесть, что в тот период нередко письма писали не сами адресанты, а специально нанятые писцы, которые в большей степени следовали стандарту, что в целом отражало русскую эпистолярную культуру вообще, то это также подтверждает су щественные эволюционные процессы в развитии эпистолярного жанра к началу Нового времени в истории русского литера турного языка в целом. Кроме того, расширение и активизация письменных контактов между представителями великорусской народности в XVІІ в. под влиянием такого экстралингвисти ческого фактора, как появление регулярных почтовых линий в России в царствование Алексея Михайловича, неизбежно отрази лись и на культуре оформления эпистолярной рамки письма.

Связано это было, видимо, и с появлением большого числа пи сем-«автографов», т. е. написанных самими адресантами Памят ники XVІІІ 1981: 3, что допускало большую свободу в постро ении письма и расположении в нем информационного материала.

Именно с этим фактором мы связываем появление в переписке XVІІ в. такого ее элемента, как приписки. Правда, справедли вости ради следует сказать, что в это время они только наме чаются и выглядят весьма своеобразно, о чем свидетельствует анализ писем, помещенных в «Грамотках XVІІ начала XVІІІ века» Грамотки 1969. В них мы обнаружили 8 писем из 528, имеющих приписки. Причем основной формой их подачи в пись Эволюционные процессы в структуре частного письма ме выступает единственный лингвистический сигнал — красная строка. Ср.:

(24) после челобития, с красной строки Кошелекъ с Оанасемъ посланъ. (Д. Качарский А. Л. [Лазареву]).

Грамотки 1969: 44.

(25) после челобития, с красной строки А которыхъ длехъ изволилъ ты гсдрь мои ко мн писать о томъ гсдрь мои возвеститъ млсти твоеи члвкъ твои устне. (В. Данилов С. Г. Лисовскому). Грамотки 1969: 158 и др.

В 2-х случаях такие дополнительные приписки помещены на обратной стороне писем после адреса. Ср.:

(26) Гсдрю моему Степану Григоревичю Пожалуи не задержи посылщиковъ накармі отпусти і любовь всякую покажи.

(Ф. Качанов С. Г. Лисовскому). Грамотки 1969: 158.

Или:

(27) Гсдрю Клемнтью Прокоевичю Калмыкову Изнощику рядные днги даны в Нижнем вс. (П. Окулов К. П. Кал мыкову). Грамотки 1969: 225.

Такие приписки без специального знака, а только с по мощью красной строки единично обнаруживаются уже в пере писке царя Алексея Михайловича в середине XVІІ в.:

(28) после челобития, указания на место и дату написания, с красной строки Да създи к Василью Сергевu... да отпиши ко мн обо всемъ. (Алексей Михайлович стольнику А. И. Матюшкину. 1646). Хрестоматия 1990: 374.

Интересно отметить, что в эпистолярии Алексея Михай ловича находим любопытный авторский знак, который выглядит примерно так: ;

после него идет приписка к основному тексту письма. Гипотетически можно утверждать, что приписка к тексту письма, которая следует после такого знака (знаков), функци онально равнозначна возникшему несколько позже в русской эпистолярной традиции иноязычному P. S. в письмах его сына, Петра І. Ср. у Алексея Михайловича (1654 г.):

Н. И. Гайнуллина (29) Многолетствуйте светы мои, во веки и на веки и со мною и с женою и со всеми детми нашими, и уповайте на Бога!

Той сотворит на пользу нам и вам! Без Него же ничто не может состоятися. А потом челом бью.

Протопоп благословение подает вам светом.

ПРГ V: 11.

Как видим, четырежды повторенный, а затем еще один раз знак, несомненно, сигнализировал о дальнейшем тексте как приписке к основному тексту письма.

Что касается композиции огромного числа писем Петра Великого и его корреспондентов, то приписки как структурный элемент письма в целом у них уже встречаются регулярно и про должают (по традиции) использоваться как с красной строки после стандартной концовки, так и с новым знаком P. S. Актив ное использование приписок разного рода и формы мы связываем с мобильностью самого времени, ускорившего под влиянием проводимых Петром I реформ темп жизни русского человека.

Обширная переписка Петра и его соратников затрагивала все стороны жизни огромного механизма — государства. И, как видим, в подобных условиях эпистолярный жанр не остался в стороне от общих процессов в развитии русского литературного языка и в целом письменности этого времени, а активно вклю чился в него, совершенствуя свою форму за счет введения ряда новаций, среди которых оказались и разного рода приписки, имеющие место в различных типах письма и оформленные специальным маркером P. S. Ср. по данным ПБП их наличие в письмах самого Петра І после традиционных концовок или сразу после основной части письма:

(30) P. S. Поздравляю вашу милость с счастливым выходом на Остъзеи и первым распущением витфлаг [которое мы за своими безщастием видеть не сподобились]. (Ф. М. Ап раксину. 1707). [ПБП 5: 306].

Эволюционные процессы в структуре частного письма (31) P. S. О бомбардировании объявляю, что оное вчерась не почетно. (А. Д. Меншикову. 1709). [ПБП 11 (1): 460].

(32) P. S. Фискала изволь немедленно в здешние слободы опре делить. (К. И. Крюйсу. 1710). [ПБП 10: 174].

(33) P. S. При сем послали мы к вам таблицу о корабельных пушках аглинской препорции всех рангов. (Я. В. Брюсу.

1710). [ПБП 10: 261].

(34) P. S. Куриера Тонеева или Кирилла Баканова с линеею возмите с собою. (Г. Г. Скорнякову-Писареву. 1711). [ПБП 11 (1): 148].

(35) P. S. Каковы мы здесь вчерась получили возможности из Померании, при сем прилагаю куранты. (Ф. М. Апраксину.

1712). [ПБП 12 (1): 11].

(36) P. S. Сыщите судов 5 или больше, чтоб возможно человек по 20 и больше сесть. (Р. Х. Боуру. 1712). [ПБП 12 (2): 11].

(37) P. S. Ежели еще не проехали Нарву, поежжайте вниз Луги в наши деревни, там посмотрите места, где заводу стек лянному и двору для приезду удобно быть. (Екатерине Алексеевне. 1715). ПРГ I: 40 и мн. др.

Квалифицировать такие приписки в семантическом отно шении весьма сложно, ибо их содержание в этот период так же многообразно и богато, как и в целом содержание писем в основ ной их части. Здесь и распоряжения, которые Петр забывал дать в их основной части, и поздравления по разным поводам (тезоиме нитство, покупка новых кораблей, одержанные победы и т. п.), и пожелания удач близким, и дополнительные, ассоциативно при шедшие на память какие-либо сведения о себе, и т. п. Все вместе эти приписки являются существенным дополнением и к собы тийной стороне жизни адресанта, и к языковой его биографии, и к эпохе Петра I в целом. Именно поэтому с позиций диахронии в синхронии языка они являются ценным лингвистическим матери алом для изучения различных эволюционных процессов на всех уровнях функционирования русского языка исследуемой эпохи.

Активное использование приписок в письмах Петра І мож но рассматривать также и как индивидуальную черту стилисти Н. И. Гайнуллина ческой манеры их создателя — инициатора введения в эписто лярную культуру самой латинской формулы P. S. Об этом гово рит регулярное ее применение в его эпистолярной практике. Для подтверждения данной мысли достаточно привести данные толь ко за 1712 год, полученные нами методом сплошной выборки, а именно: в т. XII, вып. 1 указанного собрания ПБП из 200 имен ных писем приписки содержатся в 19;

в т. XII, вып. 2 — из писем к конкретным адресатам приписки имеются в 44. При этом они все, кроме одной, маркируются знаком P. S. О регулярности, а не избирательности их применения в концовках писем говорит и факт их употребления практически ко всем адресатам, среди ко торых и ближайшее окружение, включая членов царской семьи, и те, кто находился на периферии императорского круга, но был активным исполнителем его воли в строительстве нового госу дарства. Кроме того, закономерностью в применении приписок является их употребление преимущественно в деловых и быто вых письмах и полное отсутствие в официальных.

Как фронтальное языковое выражение приписка в форме P. S. получила распространение в эпистолярной практике Пет ровской эпохи в целом, о чем говорит ее применение и другими корреспондентами этого времени — ближайшим окружением Петра І, членами его семьи (царевичем Алексеем Петровичем, государыней Екатериной Алексеевной, племянницей Анной Ива новной и др.). О витальности такого лингвистического знака, как P. S., указывающего на приписку в структуре частного письма, говорит его регулярное употребление в эпистолярной русской культуре XVIIIХХ вв., а также языковая практика всех носи телей современного русского литературного языка.

Таким образом, под влиянием фактора времени, постепенно менявшего социокультурные ориентиры в российском обществе, эпистолярий Петра Великого, представляя феномен культуры первой четверти XVIII в., активно включился в общий процесс обновления функционально-стилистических возможностей языка своего времени, в процессе широкомасштабной демократизации русского литературного языка. Активные изменения в социаль ной структуре общества оказались прямо пропорциональны изме нениям русского языка в различных формах его проявления. По этому новые тенденции в развитии русского общества коснулись Эволюционные процессы в структуре частного письма не только содержательной стороны основной части письма, но и его структуры в тех частях, которые представляют зачины и кон цовки. В связи с этим содержание и структура частного письма, оказавшись на передовых позициях развития русского литера турного языка начала XVIII в., обнаружили заметное проник новение социолингвистического и лингвокультурологического компонента в систему русского языка своего времени.

Источники Грамотки 1969 — Грамотки XVІІ – начала XVІІІ века / Под ред.

С. И. Коткова. М.: Наука. 1969.

Источники 1964 — Источники по истории русского народно-разговор ного языка XVII – начала XVIII века / Изд. подгот. С. И. Котков, Н. П. Панкратова. М.: Наука. 1964.

Лихачев 1921 — Н. П. Лихачев. Письмо Смутного времени // Русский исторический журнал. Кн. 7. Петроград. 1921.

Памятники XVІІ 1965 — Памятники русского народно-разговорного языка XVII столетия (Из фонда А. И. Безобразова) / Изд. подгот.

С. И. Котков, Н. И. Тарабасова. М.: Наука. 1965.

Памятники XVІІІ 1981 — Памятники московской деловой письмен ности XVІІІ века / Изд. подгот. А. И. Сумкина / Под ред.

С. И. Коткова. М.: Наука. 1981.

ПБП — Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 1–12. СПб.

1887–1912;

М.–Л. 1918–1950;

М. 19561977.

ПРГ I — Письма русских государей и других особ царскаго семейства.

1. Переписка императора Петра I с государынею Екатериною Алексеевною. М. 1861.

ПРГ V — Письма русских государей и других особ царскаго семейства.

5. Письма царя Алексея Михайловича. М. 1869.

Хрестоматия 1990 — Хрестоматия по истории русского языка / Авторы составители В. В. Иванов, Т. А. Сумникова, Н. П. Панкратова.

М.: Просвещение. 1990.

Литература Волков 1974 — С. С. Волков. Лексика русских челобитных XVII века.

Л.: Изд-во ЛГУ. 1974.

Гайнуллина 1997 — Н. И. Гайнуллина. К истории исчезновения эле ментов челобития в концовках писем первой четверти XVIII века // Вестник КазНУ. Серия филологическая. № 8. Алматы. 1997.

С. 43–48.

Н. И. Гайнуллина Зуева 2009 — О. В. Зуева. Стиль эпистолярных текстов XI–XVII веков и его место в истории русского литературного языка: Автореф.

дисс.... канд. филол. наук. Минск. 2009.

Котошихин 1906 — Г. К. Котошихин. О России в царствование Алексея Михайловича. Сочинение Григорья Котошихина. 1666–1667 гг.

Изд. 4. СПб. 1906.

Мещерский 1981 — Н. А. Мещерский. История русского литературного языка. Л.: Изд-во ЛГУ. 1981.

Панкратова 1969 — Н. П. Панкратова. Из истории частной переписки на Руси // Изучение русского языка и источниковедение. М.: Наука.

1969. С. 127–155.

Тарабасова 1963 — Н. И. Тарабасова. Об одном фразеологизме в част ной переписке XVII века // Исследования по лингвистическому источниковедению. М.: АН СССР. 1963. С. 144–155.

И. В. Ерофеева Казанский (Приволжский) федеральный университет, Казань ЯЗЫК И СТИЛЬ МОСКОВСКОГО ЛЕТОПИСНОГО СВОДА 1479 ГОДА Московский летописный свод 1479 года выделяется в кругу других источников изучения русского литературного языка. Эта летопись, созданная в последней четверти XV века, легла в основу всего официального летописания конца XV–XVI в. Московский свод был обнаружен А. А. Шахматовым в составе Ростовской летописи [Шахматов 1904: 163–165], а затем был найден им в Эрмитажном списке XVIII в. [Шахматов 1908: 236]. Источниками Московского свода 1479 года послужили предшествовавший Московский свод 1472 года, основанный, в свою очередь, на обширном своде, составленном между 1461 и 1472 гг., летопис ные записи, а также документы московского великокняжеского архива. По мнению исследователей русского летописания, 1) составитель свода 1479 г. вовсе не ограничился простою при бавкой к тексту предшествующего свода материала 1473–1479 гг., а предпринял большую летописную переработку всего текста свода 1472 г., и 2) свод 1472 г. был главным источником свода 1479 г.

на всем протяжении его работы до 1472 г. включительно. [При селков 1996: 247].

Исследователи выделяют в тексте Московского летопис ного свода две части: первая часть до 1418 года близка Ермолин ской летописи и отражает особую обработку свода 1448 г. Эта обработка была произведена перед составлением летописного свода. Текст свода 1448 г. был дополнен известиями из общерус ской летописи, близкой Лаврентьевской и Троицкой, по южнорус ской летописи, иногда совпадающей с Ипатьевской летописью, и по какому-то особому владимирскому своду 1-й трети XIII в.

Вторая часть Московского летописного свода основывается на великокняжеском летописании начала 70-х годов, отразив шемся в Никаноровской и Вологодско-Пермской летописях.

В отличие от Никаноровской и Вологодско-Пермской летописей, И. В. Ерофеева в которых неоднократно отмечались события, связанные с на шествиями Едигея на Москву и Талыча на Новгород, в Москов ском своде 1479 года об этих событиях говорится один раз и достаточно подробно.

Составленный в Москве в великокняжеской канцелярии, Московский свод 1479 года содержал официальный взгляд на события русской истории и оказал большое влияние на обще русское летописание последующих эпох. Создание Московского летописного свода напрямую связано с политическими собы тиями своего времени, а именно с образованием централизо ванного Московского государства. Москва относилась к городам с удобным географическим положением, что определило значи тельный приток населения в эту местность. Фактором, способ ствующим объединению Русских земель, было стремление спас тись от татаро-монгольского нашествия. Город становится бога тым торгово-промышленным и культурным центром. Правление Ивана Васильевича III было важным этапом в жизни Русского государства, так как в этот период произошло объединение многих русских земель вокруг Москвы и её превращение в центр общерусского государства, осуществилось окончательное осво бождение страны из-под власти ордынских ханов и проведен ряд реформ.

В связи с экономическим и политическим объединением русских земель значительное развитие получает деловая пись менность. Необходимость передачи различных распоряжений на большие расстояния определяло распространение и обогащение деловой переписки. Увеличилось количество людей, составля ющих деловые бумаги, профессионально занимающихся пись менным делом.

Учеными отмечается преемственность в развитии русского литературного языка, проявляющаяся в частности в том, что «язык последней части Московского свода, где изложены и описаны события XV века (или второй половины XIV – начала XV веков, почти не отличается от языка предшествующих час тей» [Ларин 1975: 227].

Не только последовательность в использовании языкового материала, но и взаимосвязь с памятниками предшествующих эпох — несомненная особенность, формирующая стилистическое Язык и стиль московского летописного свода 1479 года своеобразие Московского летописного свода. По мнению извест ных ученых, в частности Н. А. Мещерского, московская литера тура «неразрывно связана со стилистическими традициями киев ской эпохи, она рано вырабатывает в себе стилистические черты, характерные для ее позднейшего развития в XV–XVI вв.» [Ме щерский 1981: 102].

С другой стороны, исследователи отмечают, что в Москов ском своде по сравнению с его источниками сокращены библей ские цитаты и религиозные сентенции [Лурье 1976: 160]. Данное обстоятельство было нехарактерно для памятника церковного летописания — митрополичьего свода, а являлось приметой па мятника светского, великокняжеского летописания.

К этому периоду русский литературный язык представлял собой развитую систему, высокий уровень которой был связан со значительными достижениями культуры в целом. Язык делового письма широкой струей вливается в летопись, так как это необ ходимо для точной передачи документов. Четко и подробно опи сываются многие исторические события: содержание диплома тических переговоров, тексты челобитных, речи Ивана III, госу дарственные документы типа реестров, статейных списков и под.

В то же время в летописи фиксируются записи, сделанные самим летописцем, которые также отличаются приказной точ ностью. В целом, памятник представляет собой классическую летопись с фиксацией событий по годовым статьям. Разнообразие материалов, положенных в основу данного свода, определило и своеобразие использованных языковых средств. Московский свод на две трети состоит из сведений домонгольского времени, и только последняя часть представляет собой новое литературное произведение.

Среди оригинальных статей первой части Московского летописного свода выделяется легендарный рассказ об убиении Батыя в Уграх, написанный Пахомием Логофетом, работавшим на Руси в 1430–1484 годах [Лурье 1976: 151]. Стилистическое своеобразие данного произведения обусловлено писательской ма нерой его автора, который прекрасно владел стилем славянской богослужебной литературы. Он использовал заимствования из чужих произведений, дополнял их собственными предисловиями и послесловиями, что делало его тексты четко схематизи И. В. Ерофеева рованными. Вступление к летописной повести отличается сти листической возвышенностью, о чем свидетельствует наличие сложных слов, форм субстантивированных прилагательных, религиозной лексики:

Поне же злочестивыи он и злоименитыи мучитель не (1) доволен бывает, иже толика злая, тяжкая же и бдная христианом наведе, но тщашеся, аще бог мощно и по всеи вселенни сътворити, ни да по не именовало бы ся христьянское именование, абие устремляется на западные Угры къ вечерним странам, иже преже не ходи. (1247 г.).

В повести используется целый ряд цитат из богослужебных книг, что делает текст стандартизированным описанием подоб ного события.

С другой стороны, с документальным характером москов ского летописания связано пристрастие летописца к точным хронологическим выкладкам. Летописец имеет все необходимые документы государственного архива, которые он и цитирует, стремясь быть точным в передаче событий. С новым характером летописания связаны изменения в языке летописей. Комментарии и специфические летописные обороты, авторские морализатор ские отступления исчезают из летописного обихода в местах, описывающих современные летописцу события и воинские эпи зоды. По мнению Д. С. Лихачева, наряду со строго докумен тальными фактами, точными справками, фиксируемыми в лето писи, в ней выступает и прямо противоположная тенденция со знательного искажения действительности, тенденциозности в освещении событий в духе государственной идеологии своего времени [Лихачев 1947: 360]. Однако такие неточности в описа нии прошлых событий в духе современных автору политических воззрений не носили еще систематического характера и относи лись в первую очередь к освещению событий, связанных с отно шениями с Новгородом.

Для описания этого исторического факта требовалось при влечение большого количества документального материала. В ле тописи точно передано содержание всех дипломатических пере говоров с новгородцами, перечислены новгородские послы и передан текст их челобитных и т. д. Очень важным политическим Язык и стиль московского летописного свода 1479 года событием, освещенным в Московском летописном своде, являет ся поход Ивана III в 1477 г. на Новгород Великий, закончившийся победой и присоединением Новгорода к Москве. Данный ис торический факт способствовал укреплению мощи государства, которое Иван III постепенно превратил из сильного княжества в мощную централизованную державу. Вторым событием, состав ляющим центр изложения летописного свода 1479 г., является строительство Успенского собора в Москве. Эти события взаи мосвязаны, так как постройка нового собора в сознании русских правительственных кругов связывалась с присоединением Новго рода. То большое значение, которое придается в летописи новому собору, отражается в подробном описании всех этапов его строи тельства. Новгород в тот период был лишен всякой самосто ятельности, и надо было оправдать этот новый факт в истории Русской земли. Измена Москве и двуличное поведение новгород ских бояр вынудили, согласно своду 1479 г., великого князя к не бывалым мерам — перенесению вечевого колокола из Новгорода в Москву, совершенного вследствие второго похода Ивана III на Новгород 1478 г.

Поэтому для свода 1479 г. характерна тенденциозность в описании событий, связанных с отношениями с Новгородом.

В погодных статьях, посвященных присоединению Новгорода, характеристики новгородцев отличаются ярким негативным со держанием. Такой характер описания сохраняется на протяжении нескольких столетий, например, в погодной статье 1171 года:

Того же лта выгнаша Новогородци князя Романа (2) Мстиславича, таковъ бо б обычаи оканных смердов измнниковъ. (1171 г.).

В погодной статье 1469 года новгородцы рассматриваются как изменники Русского государства, как отступники от пра вославия:

Си же паки людие Новогородстии о всем о томъ не (3) внимаху, но свое зломыслие творяху, то не горе ли еси иноврных, неврнии бо изначала не знааху бога, ни научишася ни от кого же православию, перваго своего обычаа идолопоколоньа дръжахуся, а си многа лта И. В. Ерофеева бывшее въ христианьств и на конець начаша отступати к Латынству. (1469 г.).

В рассказе о походе 1477 года:

Въоружается на свою отчину на отступников и крестного (4) целованиа преступников, на Новогородцев. (1477 г.).

При описании новгородцев используются девербативы с суффиксом -никъ: измнникъ, отступникъ, преступникъ и под., мотивированные глаголами со значением отношения между людьми, которые характеризуются негативной коннотацией, при обретают социальное или религиозное звучание, отражая истори ческое противостояние городов. В 1479 г. Новгород был окон чательно присоединен к Москве, отменена его прежняя консти туция, в связи с чем древние обычаи Новгорода осуждались, что и нашло отражение в летописном повествовании.


Языковое своеобразие Московского свода обусловлено прямым непосредственным влиянием живого разговорного язы ка, который широкой струей вливается в летопись. В рассмат риваемую эпоху население городов состояло в основном из ре месленников и торговцев, а их язык является основой языка городов Московского царства. В то же время Московская лето пись усвоила лучшие достижения предшествующих летописных сводов, в языке которых отразилось взаимодействие народно литературной и книжно-славянской разновидностей русского литературного языка. В результате взаимодействия живого разго ворного языка и письменности формируется стилистическое раз нообразие летописных статей.

С протокольной точностью описываются многие исторические события. Ряд известий восходят к Новгородской IV летописи, например погодная статья о наводнении в Новгороде в 1421 году:

В Новгород бысть поводь велика въ Волъхов, и снесе (5) 20 городень великого мосту;

и бур велиц бывши, и разбишася от воды и уличнии мосты, и храми мнози от основания исторжены быша, мнози же воды ради на верхъ хором живяху, и манастыревъ 19 объятъ вода, яко ни пнию быти в них. (1421 г.).

Язык и стиль московского летописного свода 1479 года Для отрывков подобного содержания характерно использо вание большого количества лексики конкретного содержания, обозначающей, в частности, природные явления, а также по стройки, пострадавшие в результате этих явлений.

С предельной четкостью описываются и менее значимые исторические события, например, празднества и пиры. При их описании перечисляются не только участники таких действий, но и дары, которые вручались в процессе этих пиров:

Генваря 19 пиръ у владыкы третеи на великого князя, (6) даров, 300 корабленик, да ковшъ золотъ с жемчюгом две гривенки, да два рога окованы серебром, да миса серебрена 12 гривенок, да 5 сороков соболеи, да 10 поставов Ипьскых.

(1476 г.).

Подробностью и фактографичностью отличаются и опи сания природных явлений. В них используется лексика с конкрет ным значением, в том числе имеющая отношение к сельско хозяйственной сфере:

Мсяца маиа 31 с пятници на субботу канун всх святых (7) мороз велми велик был, яко и лужам померъзнути, и всяк овощь поби огороднои и садове и все обилье. (1477 г.).

При описании исторических и военных событий и столк новений в летописи используются характеристики наиболее вы дающихся личностей. Например, в рассказе о нашествии турок на Царьград представлена подробная характеристика царя Темира Аксака:

Бяше бо сии Темирь Аксакъ велми нежалостивъ и зло (8) немилостивъ и лют мучитель и золъ гонитель и жестокъ томитель, въздвизая гонение на християны, яко же и древни зловрнии цареве, первии мучители на християны, яко же Улиянъ законопреступник и Диоклитиянъ и Максимиянъ и Декии и Ликинии и прочии мучители.

(1395 г.).

Летописец демонстрирует знания не только русской, но и мировой истории. Он использует образования стилистически маркированного словообразовательного типа имен лиц с суф И. В. Ерофеева фиксом -тель: мучитель, гонитель, томитель, мотивированные глаголами с выраженной аксиологической составляющей, обозна чающими отрицательное воздействие на объект: мучити, гонити, томити.

В летописной повести «О Доньском побоище», посвящен ной значимой для истории всего русского народа Куликовской битве, прославляется московский князь Дмитрий Донской, который благодаря объединению русских земель смог нанести сокрушительный удар Золотой Орде. Данное событие имело большое политическое значение, возвысило авторитет Москвы, вызвало рост самосознания русских людей. Поэтому повесть отличается сильной публицистической тенденцией, которая проявляется в том числе в использовании ярких и образных характеристик основных действующих лиц. Значительный пласт эмоционально-экспрессивной лексики применяется для описания враждующих сторон. Противники московского князя получают яркие оценочные номинации характеризующего типа, обознача ющие лицо в основном по внутреннему свойству: Мамай — поганыи, оканныи, злочестивыи, злоди, безбожныи, нечестивыи, темныи сыроядьць, зловрныи;

его союзник — литовский князь Ягайло — нечестивыи, поганыи;

предавший русских рязанский князь Олег — велерчивыи, худыи, льстивыи сотоньщикъ, дьяволя совтникъ, поборникъ Бесерменьскыи, лукавыи, душе губныи, душегубивыи, отступникъ, кровопиица христианьскыи, Июда предатель. Противоположную характеристику имеет князь Дмитрий Иванович — христолюбивыи, великыи, боголюбивыи.

В связи с необходимостью точной фиксации событий в Московском летописном своде часто приводятся тексты грамот, как, например, Псковской грамоты 1478 года:

Господину государю великому князю Ивану Васильевичю (9) царю всеа Руси посадник Пъсковскы степенны и старые посадникы и сынове посадничи и боаря и купъци и житии люди и весь Псков, отчина ваша, своимъ государемъ великым княземъ Русскым царемъ челом бьемъ. По вашему государеи наших велнию, что есмя в другыи ряд складную послали к Великому Новугороду, и наши възметчики в Великом Новгород възметъную положили да и въ Псков приехали, и нынhча по нашимъ грехом весь город Псковъ Язык и стиль московского летописного свода 1479 года выгорл, и мы вамъ, своим государемъ, со слезами являемъ свою бду, а покладываемъ упование на боз да в вас, своих государех, а вам, своим государемъ, великым княземъ Рускымъ царемъ отчина ваша доброволнии люди весь Псков челом бьет. (1478 г.).

В приведенной грамоте отражаются особенности данного типа текстов: использование субстантивированных форм отгла гольных прилагательных с наиболее продуктивным адъективным суффиксом -ьн-, относящихся к юридической терминологии:

складьная — ‘грамота с объявлением войны’, възметьная — ‘гра мота с объявлением о начале военных действий’. В грамоте употребляются суффиксальные производные имена, относящиеся к социальной терминологии, например, слова, обозначающие различные сословия древнерусского государства, причем разные ранги данных сословий: степенны и старые посадникы, где степенныи — ‘исполняющий свои обязанности в настоящее вре мя (в отличие от старого — бывшего)’, бояре, купци, житии люди — ‘лица, относящиеся к городским зажиточным сословиям, а также несущие службу при дворе князя’, възметчикъ — ‘лицо, посылаемое с взметной грамотой’. Имена стилистически марки рованных словообразовательных типов, к которым относятся образования с суффиксом –ние, также представлены в лекси ческом составе грамот. Как и другие производные имена, они могут специализироваться на обозначении актов социального значения, например, велние в значении ‘повеление, приказание’ выступает с результативным словообразовательным значением и выражает обобщенное значение предметности.

Характерной особенностью Московского свода является использование отглагольной лексики в названиях летописных по вестей. Среди них отмечаются образования с суффиксом -ние в основном при наименовании повестей, в которых описываются события религиозного характера: «Поставленье архиепископа Новогордского Феофила» (1472 г.), «О здании церкви пречистыа Богородица Московскые митрополитом Филиппомъ» (1472 г.), «Принесение мощи чудотворца Петра митрополита» (1472 г.);

образования нулевой суффиксации при наименовании повестей, описывающих события исторического или социального значения:

«О бою на Шолон» (1469 г.), «О пожаре» (1473 г.), «О поезд И. В. Ерофеева великого князя в Новъгород» (1476 г.);

образования других суф фиксальных типов: «О сватб княже Андрев» (1469 г.).

Продолжает сохраняться формульный характер описания сходных исторических событий. Однако формулы наполняются новым содержанием, в их состав включаются образные средства, например, сравнения, выражаемые присоединением союза акы:

(10) Того же мсяца декабря по рожеств христов явися на небеси звезда велика, а луч от неа долог, велми толстъ, свтел, светле самые звезды;

въсхожаше о 6-мъ час нощи с лтнего въсхода солнечнаго и идяше къ западу лтнему же, а луч от неа въпред протяжеся, а конець луча того, акы хвость великиа птици распростеръ. (1472 г.).

Использование большого количества определений, характе ризующих описываемое явление, делает повествование не только более точным, но и более художественным.

Развиваются традиции использования прямой речи, кото рые берут свое начало в древнейших летописных сводах. Эти речи отличаются жизненной правдивостью, образностью и эмо циональностью. Они часто строятся с использованием конструк ций, в которых противопоставляются христианский и нехрис тианский образ жизни и мыслей. Так, в повести «О Доньском побоище» речь Дмитрия Ивановича наполнена экспрессией, кото рая достигается путем включения сравнительных союзов, антони мов, сложных слов:

(11) Сеи же приходяше акы змия ко гнзду, окаанныи Мамаи, нечистыи сороядець на християньство дрьзну, кровь нашу хотя пролияти и всю землю осъквернити и святыя церкви божия раззорити, велико бо есть сврпъство его, яко нкая ехыдна прыскающи и пришед от пустыни пожрети ны хощеши, не предаи же нас сыроядцем симъ, но покажи славу божества своего и преложи печаль нашу на радость и помилуи нас, яко же помиловал еси слугу своего Моися в горести душа возопивша к теб. (1380 г.).

Таким образом, Московский свод, как компилятивное про изведение, отличается разнообразием вошедших погодных ста тей, заимствований из других источников, а также наличием Язык и стиль московского летописного свода 1479 года оригинальных сведений, внесенных самим летописцем. Многооб разие материалов, положенных в основу данного свода, опре деляло и своеобразие использованных языковых средств. С одной стороны, его отличает стилистическая разноплановость, харак терная для памятников московского периода, с другой стороны, стилистическое своеобразие, обусловленное содержанием и сос тавом летописных статей, язык которых отличается преобла данием книжно-славянских или народно-разговорных элементов.


В целом в языке Московского свода все большее распростра нение получают народно-разговорные черты.

Источники Московский летописный свод 1479 года. Уваровский список летописи // Полное собрание русских летописей. Т. 25. М.–Л.: АН СССР.

1949.

Литература Ларин 1975 — Б. А. Ларин. Лекции по истории русского литературного языка (X–сер. XVIII в.). М.: Высшая школа. 1975.

Лихачев 1947 — Д. С. Лихачев. Русские летописи и их культурно-исто рическое значение. М.–Л.: АН СССР. 1947.

Лурье 1976 — Я. С. Лурье. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л.:

Наука. 1976.

Мещерский 1981 — Н. А. Мещерский. История русского литературного языка. Л.: Изд-во ЛГУ. 1981.

Приселков 1996 — М. А. Приселков. История русского летописания XI– XV вв. СПб.: Изд-во «Дмитрий Буланин». 1996.

Шахматов 1904 — А. А. Шахматов. О так называемой Ростовской летописи. ЧОИДР. Кн. 1. М. 1904.

Шахматов 1908 — А. А. Шахматов. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб. 1908.

В. Д. Исазаде Бакинский славянский университет, Баку ИЗ ИСТОРИИ ФОРМИРОВАНИЯ РУССКОЙ ПРАВОВОЙ ТЕРМИНОЛОГИИ В XIX СТОЛЕТИИ (НА МАТЕРИАЛЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫХ ДОКУМЕНТОВ) Конец XVIII – начало XIX в. — время сложения общена ционального русского литературного языка, превращения его из «системы систем в единую систему национального литератур ного языка» [Виноградов 1982: 66]. Основными тенденциями, определяющими развитие русского литературного языка в этот период, являются максимальное обогащение словарного состава с помощью различных способов номинации и системное упоря дочение лексического состава литературного языка [Филин (ред.) 1981а: 124;

Ковалевская 1978: 231–240, 259–266].

Первую половину XIX века в истории правовой науки определяют как — «качественно новый период в становлении научной истории русского права» [Виленский 1976: 28–31].

Именно в этот период накапливается нормативный, докумен тальный материал, публикуется огромное количество историко правовых материалов [Куприц 1980: 14, 91, 49].

Это время представляет несомненный интерес и с точки зрения развития юридической терминологии. В 1-й трети XIX века продолжает использоваться и закрепляться терминология, унаследованная от предшествующих эпох. Наряду с обогащением новообразованиями, русский литературный язык продолжает осваивать новые заимствованные слова и термины [Филин (ред.) 1981б: 29, 320, 65, 48, 50].

Резкий перелом наступает к 1830 году. Поток заимствова ний в эти годы становится намного сильнее и последовательно нарастает к середине века, до 1860–1870-х годов1 [Сорокин 1965: 48].

Именно в эти годы определяется широкий круг терминов запад ноевропейского происхождения, прочно усвоенных русским литера турным языком и вошедших в его лексическую систему.

Русская правовая терминология в XIX столетии В литературном языке закрепляются новые общественно политические, социально-экономические и юридические терми ны. Функционирование в языке не только отдельных заимство ванных юридических терминов, но и их производных свидетель ствует об активном их освоении и укоренении в русском литера турном языке.

Стремление закрепить существующие порядки приводить к идее систематизации законодательства. К изданию было подго товлено «Полное собрание законов» с выделением из него действующих законов в «Свод законов Российской Империи».

В первой половине XIX в. были разработаны документы, относя щиеся к правовому статусу населения: «Указ о приобретении земли» (12 декабря 1801 г.), «Указ об отпуске помещиком своих крестьян на волю по заключению условий на обоюдном согласии основанном» (Указ о свободных хлебопашцах 20 декабря 1803 г.), «Указ об обязанных крестьянах» (20 апреля 1842 г.), «Указ о представлении помещикам заключать с крестьянами договоры на отдачу им участков земли в пользование за установленные повинности с принятием крестьянами, заключившими договор, названия обязанных крестьян» (20 апреля 1840 г.) и др. Это стало началом аграрно-крестьянской реформы [Предтеченский 1957: 168].

В рассматриваемых законодательных памятниках главным образом представлена терминология гражданского права, вклю чающая имущественную терминологию и наименования доку ментов. Наряду с простыми, встречаются и составные термины:

владение, приобретение, право на продажу, благоприобретенные крестьяне, владение земель в собственность, родовые крестьяне, взнос, земельная повинность, рекрутская повинность, контракт, крепость, кредитор, неустойка, оклад, обязательство, недвижи мая собственность и др. Многие термины представляют собой производные существительные, появившиеся в XVIII веке в рус ском языке на базе глаголов и прилагательных.

Среди производных терминов, в первую очередь, можно выделить группу существительных с нулевым суффиксом: выда ча, взнос, договор, долг, доход, заем, заклад, залог, оклад, совме щающих процессуальные и конкретно-предметные значения.

Как известно, специфическими обстоятельствами, предоп ределившими активизацию словопроизводства во 2-й половине В. Д. Исазаде XVIII века, были многосторонние языковые контакты и проникно вение в русский язык большого количества заимствований. В этот период усиливается потребность передать средствами русского языка значения иноязычных слов. «Процесс заимствования с не избежностью порождает тенденцию к контрноминации средства ми русского языка и стимулирует словообразовательную актив ность самого русского словообразования» [Биржакова и др. 1972: 24].

Семантическое развитие обширного ряда слов, появление в их семантике на основе процессуальных значений, зависимых от глагола, специальных терминологических значений продолжа ется уже за пределами XVIII века.

Так, известное из ранних законодательных источников многозначное слово выдача обозначает действия по произ водящему глаголу: ‘платить за службу или за работу, отпускать определенное количество чего-либо, снабжать письменным ви дом, издавать в свете’ (возвращать против воли, оставлять без защиты, без помощи, без содействия) [Ушаков I: 412]. В доку ментах первой половины XIX в. данное слово используется в специальном значении ‘вручение, предоставление чего-либо, вы плата (денег)’:

Выдача таких купчих беспошлинно дозволяется в течение (1) 10 лет со дня издания настоящего указа. [РЗ VI: 28].

Существительное взнос употребляется в специальном зна чении ‘действие по глаголу принять, отдавать’, ‘выплата, внесе ние денег за что-либо’:

Тогда предъявляется сии условия в Гражданской палате и (2) запишутся у крепостных дел со взносом узаконенных пошлин. [РЗ VI: 33].

Термин доход также функционирует в специальных зна чениях — ‘все, что приобретается с собственности или за труд’, ‘подати, или сборы, поступающие в казну’ [Сл. 1867, I: 766]:

Имения, населенные обязательными крестьянами, могут (3) быть также и вновь закладываемы в кредитных установле ниях, по соразмерности с постоянными доходами. [РЗ VI: 39].

Русская правовая терминология в XIX столетии Специальные терминологические значения приобретают слова оклад, скрепа, наряду с известным из более ранних зако нодательных источников термином залог.

Существительное оклад, употреблявшееся еще в древне русском языке в предметных значениях ‘металлическое укра шение, которым обкладывается весь образ и его поле’, ‘очертание расположения лица’, приобретает специальное терминологи ческое значение — ‘размер денежного обложения, налога’ [БАС VIII: 784], Крестьяне, отпущенные от помещиков на волю и владе (4) ющие землями в собственность, несут подушный казенный оклад, наравне с помещичьими. [РЗ VI: 33].

В семантической структуре многозначного слова скрепа ‘вещь, служащая к укреплению или связи чего-либо’ на основе значения ‘действие по глаголу скрепляться’ развиваются кон кретно-предметные значения. Среди них и специальное значение, не употребляющееся в настоящее время, — ‘предварительная подпись должностных лиц на деловых бумагах’. Это значение нашло отражение в рассматриваемых документах:

То представляются оные в записках за подписанием на (5) чальниками отдела и скрепою секретаря или столо начальника, по части коих дело производится. [РЗ VI: 39].

Интересна семантическая история многозначного слова крепость, в семантике которого наряду со значениями ‘свойство крепкого’, ‘место, укрепленное по правилам фортификации и снабженное всеми потребностями для защиты от неприятеля’ еще в документах XVII века появляется терминологическое значе ние — ‘утвержденное по законам право на владение чем-либо’ [БАС1 V: 482].

В значении ‘документ’ используется словосочетание кре постные обязательства:

Чтоб условия таковые, добровольно заключаемые, имели (6) тоже законное действие и силу, какое прочим крепостным обязательствам присвоено. [РЗ VI: 33].

В. Д. Исазаде В законодательных документах и юридической литературе рассматриваемого периода слово крепость ‘документ’ исполь зуется и в сочетании со словом купчий:

Выдавать владеющим таким имуществом... купчие (7) крепости на гербовой бумаге. [РЗ VI: 45].

К получившим распространение в XVIII веке наимено ваниям документов (верчия, данная и т. п.) прибавляется и термин купчая:

Выдача таких купчий беспошлинно на гербовой бумаге.

(8) [РЗ VI: 45].

Значительный круг терминологической лексики в рассмат риваемых законодательных источниках составляют слова с суф фиксом -ость, развившие специальные значения во второй поло вине XVIII – начале XIX века: законность, обязанность, собст венность, доверенность, крепость и др.

Для всей истории словообразовательной модели существитель ных с суффиксом -ость характерно постоянное расширение сло вообразовательных связей этого форманта с основами прилага тельных разного происхождения, морфологического строения.

[Винокур 1959: 104].

Исследователи истории русского литературного языка от мечали в качестве одной из специфических особенностей слово образовательной системы русского литературного языка 2-й половины XVIII века «одновременное сосуществование синони мических по значению словообразовательных вариантов одного слова» [Винокур 1959: 223;

Казанская 1969: 75].

Такими синонимичными образованиями в конце XVIII века выступали существительные обязанность и обязательство, сов падающие в значении — ‘то, что подлежит безусловному выпол нению’ [БАС1 VIII: 588]. В дальнейшем в результате перерас пределения значений специальное значение (‘документ’) закреп ляется за словом обязательство, которое как термин исполь зуется и в современной юридической терминологии.

Происходит специализация значения слова собствен ность — ‘имение или вещь, собственно кому-нибудь принадле жащая’ — появившегося в конце XVIII века. В рассматриваемых Русская правовая терминология в XIX столетии законодательных источниках слово собственность используется в процессуальном — ‘право владения’ и конкретном — ‘недвиж имое имущество’ значениях, отчетливо выявляемых в привод имых примерах:

О предоставлении крестьянам, помещичьим и крепостным (9) людям покупать и приобретать в собственность земли, дома, лавки и недвижимое имущество. [РЗ VI: 44].

(10) Признали мы за благо право приобретения земель и другой недвижимой собственности. [РЗ VI: 44].

Существительные на -ниj(е), составляющие один из самых обширных разрядов имен в составе лексики русского языка, служили постоянным источником пополнения научно-термино логической, канцелярско-деловой и (позднее) научной и обще употребительной лексики. Они активно используются в рассмат риваемых источниках: владение, взимание, исполнение, отчуж дение, приобретение, постановление, присутствие, узаконение, удостоверение, соглашение, установление.

Так, в XVIII веке слово владение обладало емкой семан тической структурой, включающей и абстрактные, и конкретные значения: ‘действие или состояние по глаголу владеть;

обла дание чем-либо по праву собственности’, ‘власть, управление, область, страна, находящиеся под властью, управлением кого либо’. В документах 1-й половины XIX века реализуется специ альное значение этого слова, появившееся в XVIII в., — ‘обла дание на основе собственности’ [БАС1 II: 432]: Владение земель в собственность [РЗ VI: 33]. Специальные юридические значения формируются у существительных взимание, взыскание и др.

В XVIII в. слово взимание употребляется в обобщенном процессуальном значении ‘действие по глаголу взимать’ [СРЯ XVIII 3: 127]. В законодательных источниках первой половины XIX века уже используется как термин в значениях ‘действие по глаголу взимать — брать, собирать’, ‘плата, налог, пошлины, судебные издержки’:

(11) Выдавать владеющим такими имуществами купчие кре пости без взимания пошлин. [РЗ VI: 45].

В. Д. Исазаде Большей употребительностью характеризуется в рассмат риваемый период синонимичный термин взыскание, семанти ческая структура, которого включала специальные юридические значения, известные по ранним источникам: ‘поиск, сыск, стяжа ние, обретение, расследование, расспросы’, и новые, например:

‘требование возмещения (обычно по суду) какого-либо ущерба, долга’, ‘принудительное взимание поборов, платежей в казну’, ‘требование по праву за что-либо ответа в чем-либо наказания, возмездия’ [СРЯ XVIII 3: 142].

Взыскание как юридический термин в законодательных документах употребляется в терминологических значениях: ‘на казание за невыполнение или нарушение чего-либо’ (В случае неустойки присутственные места по жалобам, разбирают и чинят взыскания по общим узаконениям о контрактах и крепос тях), ‘получение долга, платы, штрафа принудительным путем’:

(12) А во взыскании сего долгу поступать с ними как с поме щичьими. [РЗ VI: 34].

Развитие государственного механизма России в начале XIX в. характеризуется проведением некоторых реформ, необхо димость которых сознавалась еще в конце XVIII в. Реформы, ка сающиеся преимущественно высших органов управления, нашли отражение в ряде документов: «Указ об общем учреждении министерств», «Образование Государственного совета» и др.

Терминологический характер приобретают в законода тельстве о государственных учреждениях слова, обозначающие важные государственно-правовые, общественно-политические понятия — республика, право, закон и др. Как известно, в древне русский период слово право имело значение общего характера:

‘правомерно, правильно, действительно, справедливо’ [Срезн.

1989 II: 1348–1349]. «В то время как юридический термин слово право используется лишь в языке законодательства земель и княжеств Польско-Литовского государства» [Брицын 1969: 91].

Слово учреждение ‘действие учреждающего и учредив шего’ в значении ‘установление’, ‘введение’ известно в русском языке давно. В качестве термина используется в законодательных источниках, начиная со 2-й половины XVIII века. В 1-й половине Русская правовая терминология в XIX столетии XIX века специализируется в двух новых значениях, основанных на значениях производящего глагола — ‘установление’, ‘введение’.

Термины закон, устав и учреждение (в значении ‘закон’) используются в рассматриваемых документах как синонимичные:

(13) Никакой закон, устав или учреждение не исходят из Сове та и не может иметь совершения без утверждения вер ховной власти. [РЗ VI: 62, «Образование государственного совета»].

(14) Все дела..., требующие нового учреждения или важных перемен. [РЗ VI: 92].

и конкретном — ‘законодательное установление, постанов ление, решение’:

(15) Случаи, требующие дополнения законов и учреждений.

[РЗ VI: 116].

Такое положение отражают и словари XIX века.

Термин присутствие также используется в процессуальном и конкретно-предметных специальных значениях: ‘состояние, присутствующего, нахождение где-либо’, а также ‘отправление служебных обязанностей в казенном учреждении’, ‘правитель ственное учреждение’:

(16) Прочие дела раскрываются в присутствии ежедневно.

[РЗ VI: 860].

Не исключается семантико-словообразовательная связь слова присутствие со словом суд ‘место, на которое распростра няется законодательная или судебная власть’ [Алексеев 1990: 53].

В законодательстве о государственном строе используется во шедший из старославянского языка в состав русского литератур ного языка в XVI в. термин сословие, который, как и многие другие церковнославянизмы, «обязан своим проникновением в русский литературный язык потребностями его для выражения определен ных понятий, для обозначения новых предметов» [Левин 1964: 26].

До XVII века слово сословие было принадлежностью тор жественного церковно-книжного стиля и не выражало общест венно-политического значения [Виноградов 1994: 133]. По наб людениям В. В. Виноградова, в современном значении этот тер В. Д. Исазаде мин стал употребляться довольно поздно — на рубеже XVIII– XIX веков [Виноградов 1994: 134]. С начала XIX века термин сословие используется в следующих значениях: ‘общественная группа, классовая организация с закрепленными законом наслед ственными правами и обязанностями’, ‘корпорация, группа лиц, объединенных профессиональными интересами или однород ными занятиями’ [Ушаков IV: 398). В этом же значении термин сословие используется в законодательстве:

(17) Присяжные заседатели избираются из местных обыва телей всех сословий. [РЗ VI: 110].

В первые десятилетия XIX в. сословием назывались также государственные учреждения. Отметим, что термин сословие ис пользуется и в значении ‘орган’ для обозначения Государствен ного Совета, созданного в 1810 г.:

(18) В порядке государственных установлений Совет состав ляет сословие, в коем все части управляются в их отно шениях к законодательству. [РЗ VI: 62].

С разрушением сословий термин сословное утрачивает свое значение и в современном праве не употребляется. Термин сосло вие ‘представительство’ был связан с существовавшими предста вительными монархиями [БЮС 1997: 645]. В толковых словарях ХХ века слово сословие приобретает разговорный оттенок и приводится с пометами «разговорное», «шутливое», обозначая ‘группу, разряд лиц, объединенных по какому-либо признаку’ [Ожегов 1997: 750].

Термин увольнение, известный со 2-й половины XVIII века, означает: ‘действие увольняющего и уволившего’ и ‘свидетель ство письменное, данное уволенному’.

(19) Увольнение в отпуск не официальных лиц. [РЗ VI: 97].

Термин удостоверение в значении ‘действие удостоверя ющего и удостоверившегося, свидетельство, доказательство, за конодательство’ появляется в конце XVIII века в результате спе циализации его основного процессуального значения ‘действие по значению глагола удостоверить, удостовериться’ [БАС XVI: 352]. В первой половине XIX века получили распрост Русская правовая терминология в XIX столетии ранение специальные значения слова удостоверение — ‘выска зывание или письменное заявление, удостоверяющее что-либо, свидетельство, доказательство’, ‘официальный документ, удосто веряющий личность кого-либо’ [БАС1 XVI: 352].

Определение — многозначное слово, обозначающее ‘изъяс нение отличительного свойства предмета’, ‘приговор суда, назна чение’ используется в рассматриваемых текстах в значении ‘на значение’ [МАС III: 152].

(20) Определение к увольнению всех прочих чинов. [РЗ VI: 97].

Производство — отглагольное существительное, облада ющее в рассматриваемый период всеми значениями произво дящего глагола;



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 21 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.