авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |

«Спасибо, что скачали книгу в Библиотеке скептика Другие книги авторов: Бергер П., Лукман Т. Эта же ...»

-- [ Страница 6 ] --

Более “искусственный” характер вторичной социализации делает субъективную ре альность с ее интернализациями еще более уязвимой для бросающих ей вызов опреде лений реальности. Не потому, что они не считаются само собой разумеющимися, и не потому, что воспринимаются как менее реальные в повседневной жизни, но по той при чине, что их реальность не так глубоко укоренена в сознании, а потому в большей сте пени поддается смещению. Например, и запрет на хождение обнаженным, связанный с интернализированным в первичной социализации чувством стыда, и каноны того, как следует одеваться в различных социальных ситуациях, являются само собой разумею щимися в повседневной жизни. Пока им не брошен социальный вызов, ни то, ни другое не представляют для индивида проблемы. Однако, чтобы этот вызов выкристаллизо вался в качестве угрозы само собой разумеющейся реальности рутинных действий, в первом случае он должен быть много сильнее, чем во втором. Сравнительно небольшо го смещения в субъективном определении реальности достаточно для того, чтобы инди вид перестал считать само собой разумеющимся, что в контору он может ходить и без галстука. Куда большее смещение потребовалось бы для того, чтобы он решил, что туда можно ходить нагишом. В первом случае смещение может быть опосредовано простой сменой работы — скажем, переходом из колледжа в сельской местности в кампус круп ного города. Во втором случае предполагается целая революция в окружающей индиви да среде;

субъективно она будет восприниматься как глубокое обращение, вероятно, после первоначально интенсивного сопротивления 17.

Реальности вторичных интернализаций менее грозят маргинальные ситуации, по скольку они обычно к ним не имеют отношения. Может случиться, что подобная реаль ность воспринимается как тривиальная именно потому, что обнаруживается ее безотно сительность к маргинальным ситуациям. Так, неизбежность смерти глубоко угрожает ре альности прежних идентичностей — как человека, морального существа или христиани на. Идентичности помощника управляющего в отделе дамского трикотажа та же ситуа ция не столько угрожает, сколько делает эту идентичность тривиальной. И наоборот, можно сказать, что поддержание первичных интернализаций перед лицом маргинальных ситуаций является хорошим средством измерения их субъективной реальности. Тот же тест совершенно не годится применительно к большей части вторичных социализаций.

Есть смысл умирать человеком, вряд ли есть смысл умирать помощником управляюще го в отделе женского трикотажа. Там, где от вторичных интернализаций социально ожи дается высокий уровень реальности перед лицом маргинальных ситуаций, там потребу ются дополнительные процедуры социализации с целью их укрепления и интенсифика ции. В качестве примера можно было бы вновь указать на процессы вторичной социали зации в церкви и армии.

Удобным является разграничение двух общих типов поддержания реальности — ру тинной и кризисной. Первая призвана поддерживать интернализованную реальность в повседневной жизни, вторая — в ситуациях кризиса. Обе они, по существу, предполага ют один и тот же социальный процесс, но следует отметить некоторые различия.

Как мы видели, реальность повседневной жизни поддерживает себя путем воплоще ния в рутины, что и составляет суть институционализации. Однако, помимо этого, ре альность повседневной жизни постоянно подтверждается во взаимодействии индивида с другими. Подобно тому как реальность изначально интернализирована с помощью со циального процесса, точно так же она поддерживается в сознании социальными процес сами. Эти последние не так уж сильно отличаются от процессов ранней интернализаций.

См. Talcott Parsons, Essays in Sociological Theory Pure and Applied (Chicago, Free Press, 1949), pp. 233 ff.

В них отражается тот же базисный факт, что субъективная реальность должна нахо диться во взаимосвязи с социально определенной объективной реальностью.

В социальном процессе поддержания реальности можно провести различие между значимыми другими и менее важными другими 18. Все или почти все другие, встреченные индивидом в повседневной жизни, служат ему для подтверждения его субъективной ре альности. Это происходит даже в такой “незначимой” ситуации, как поездка в пригород ном поезде. Индивид может никого в этом поезде не знать и ни с кем не разговаривать.

И все же толпа пассажиров подтверждает базисную структуру повседневной жизни.

Всем своим поведением его сотоварищи-пассажиры выведут индивида из разреженной реальности утренней неустойчивости и самым определенным образом заявят ему, что мир состоит из серьезных людей, спешащих на работу, людей ответственности и графи ка, Нью-Хейвенской железной дороги и “Нью-Йорк Таймс”. Последняя, конечно, под тверждает широчайшие координаты индивидуальной реальности. От прогноза погоды до рекламных объявлений в газете будет уверять его в том, что он находится, конечно же, в самом реальном из миров. Заодно она утверждает меньший, нежели реальный, статус тех зловещих экстазов, которые имели место до завтрака, — чуждый облик знакомых предметов после пробуждения от беспокойного сна, шок от неузнавания самого себя в зеркале ванной, невысказанное подозрение чуть позже, что жена и дети в действитель ности являются таинственными чужаками. Большей части тех индивидов, которые под вержены подобным метафизическим ужасам, удается изгонять злых духов посредством строго соблюдаемых утренних ритуалов до такой степени, что реальность повседневной жизни обретает некую устойчивость к тому времени, как они выходят из дома. Но реаль ность становится вполне заслуживающей доверия только в анонимном сообществе при городной электрички. Она обретает массивный характер, когда поезд подъезжает к цен тральному вокзалу. Ergo sum может пробормотать про себя индивид и уверенно дви нуться к своему офису.

Поэтому было бы ошибкой предположение, будто только значимые другие служат поддержанию субъективной реальности. Но они занимают центральное положение в экономике такого поддержания реальности. Они особенно важны для постоянного под тверждения того решающего элемента реальности, который называется нами идентич ностью. Чтобы он мог сохранять доверие к тому, что он думает о самом себе, каков он есть, индивиду требуется не только имплицитное подтверждение этой идентичности, приносимое даже случайными ежедневными контактами, по эксплицитным и эмоцио нально заряженным подтверждением от значимых других. В нашем примере этот житель пригорода будет искать такое подтверждение у своей семьи и других близких к семей ному окружению лиц (соседи, церковь, клуб и т д.), хотя эту функцию могут выполнять и близкие сотрудники в его деловом окружении. Если же он к тому же спит со своей секре таршей, то его идентичность и подтверждается, и расширяется. Это предполагает, что индивиду нравится подтверждаемая идентичность. Тот же самый процесс происходит и при подтверждении идентичностей, которые могут не нравиться индивиду. Даже случай ные знакомства могут подтверждать ею идентичность неудачника, а жена, дети и секре тарша уже с не вызывающей сомнении окончательностью это подтвердят. В обоих слу чаях одинаковым будет движение от объективного определения реальности к субъек тивному поддержанию реальности.

Значимые другие являются главными агентами поддержания субъективной реально сти в индивидуальной жизни. Менее значимые другие функционируют как своего рода хор. Жена, дети и секретарша торжественно подтверждают каждый день, что это важ Термин “интимные другие” предлагается для значимых других, вовлеченных в поддержание реальности в зрело сти, в работе Hans H. Gerth and С Wright Mills, Character and Social Structure (New York, Harcourt, Brace and Co., 1953).

Мы избегаем использования этого термина в силу его сходства с Intimspaere, понятием, которое часто употреблялось в немецкой социологии последних лет с совершенно иным значением.

ный человек или безнадежный неудачник;

различную степень поддержки дают незамуж ние тетушки, повара и лифтеры. Конечно, вполне возможно, что между этими людьми имеются разногласия. Тогда перед индивидом стоит проблема увязывания всего этого, которую он типически может решать видоизменением либо реальности, либо поддержи вающих реальность отношений. Перед ним может возникнуть альтернатива: либо при нять идентичность неудачника, или прогнать секретаршу и развестись с женой. Он мо жет также понизить ранг некоторых из этих людей, отобрав у них статус значимых дру гих, и обратиться вместо них за подтверждением значимости своей реальности к иным лицам — скажем, к своему психоаналитику или старым приятелям по клубу. Организа ция этих поддерживающих реальность отношений сложна и запутанна, в особенности в высокомобильном обществе со значительной дифференциацией ролей 19.

В поддержании реальности отношение между значимыми другими и “хором” является диалектическим — они взаимодействуют и друг с другом, и с той субъективной реально стью, подтверждению которой они служат. Прочно негативная идентификация со сторо ны более широкой среды может иной раз воздействовать на идентификацию, предла гаемую значимыми другими. Если даже лифтер забывает сказать вам “сэр”, то и жена может перестать идентифицировать своего мужа как важную персону. И наоборот, зна чимые другие способны иногда воздействовать на более широкое окружение — “пре данная” жена может быть опорой индивиду, стремящемуся обрести некую идентичность среди деловых партнеров. Поддержание и подкрепление реальности включают в себя тем самым тотальность социальной ситуации индивида, хотя значимые другие занимают в этом процессе привилегированное положение.

Относительная важность значимых других и “хора” лучше всего видна, если бросить взгляд на инстанции неподкрепления, подрыва субъективной реальности. Подрывающее реальность действие, совершенное женой, само по себе обладает куда большим потен циалом, чем то же действие, совершенное случайным знакомым. Действия последнего должны обрести определенную плотность, чтобы сравняться по своему потенциалу с действиями первой. Несколько раз повторенное суждение лучшего друга, полагающего, что газеты замалчивают важные события, лежащие за поверхностью вещей, окажется более весомым, нежели то же самое суждение в устах вашего парикмахера. Тем не ме нее, если подряд с десяток случайных знакомых начнут выражать одно и то же мнение, то оно начинает перевешивать противоположное ему мнение лучшего друга. Получен ная в результате всех этих различных дефиниций реальности кристаллизация будет в свою очередь определять более вероятную реакцию индивида, например, на появление перед его глазами в одно прекрасное утро плотной фаланги мрачных, молчаливых ки тайцев с сумками почтальонов в пригородном поезде;

иначе говоря, кристаллизация бу дет определять тот вес, который придается феномену в рамках собственного определе ния реальности. Возьмем другой пример: для верующего католика реальности его веры совсем не обязательно будут угрожать его неверующие сослуживцы, зато неверующая жена, скорее всего, будет представлять такую угрозу. Поэтому для католической церкви вполне логична широкая терпимость к межконфессиональным ассоциациям в экономи ческой и политической жизни, но столь же логично и ее неодобрение межконфессио нальных браков. Вообще говоря, в ситуациях конкуренции между различными определи телями реальности терпимость по отношению к разнообразным отношениям с конкури рующими вторичными группами сохраняется до тех пор, пока прочно держатся устано вившиеся связи в первичной группе, в рамках которой одна реальность постоянно ут верждается вопреки конкурентам 20. То, как католическая церковь приспосабливается к плюралистической ситуации в Америке, может служить превосходным тому примером Здесь можно вновь сослаться на Гофмана, а также на Дэвида Рисмена.

Понятия “первичной группы” и вторичной группы” заимствуются у Кули. Здесь мы следуем обычному для амери канской социологии употреблению этих терминов.

Важнейшим средством поддержания реальности является общение Можно рассмат ривать повседневную жизнь индивида в терминах выработки им речевого аппарата, ко торый постоянно поддерживает, видоизменяет и реконструирует его субъективную ре альность 21. Конечно, общение означает прежде всего то. что люди друг с другом разго варивают. Этим не отрицается вся та богатая оттенками аура невербальной коммуника ции, которая окружает речь. Тем не менее речь занимает привилегированное положение в целостном аппарате общения. Важно подчеркнуть, однако, что большая часть речево го поддержания реальности является не эксплицитной, а имплицитной. Большая часть общения не дает многословного определения природы мира. Скорее, это происходит на фоне того мира, который молчаливо принимается за само собой разумеющийся. Такой обмен репликами, как:

“Ну, мне пора на станцию” — “Хорошо, дорогой, успешного тебе дня в конторе”, — предполагает целый мир, в рамках которого имеют смысл эти внешне банальные предложения. В силу этого имплицитного содержания обмен репликами подкрепляет субъективную реальность мира.

Если это понятно, то мы сразу видим, что большая часть, если не все повседневное, общение поддерживает субъективную реальность. Ее массивность достигается путем аккумуляции и уплотнения случайного общения — общения, которое может себе по зволить быть случайным как раз потому, что оно относится к рутинам само собой ра зумеющегося мира. Утрата такой непреднамеренности сигнализирует о разрыве в рути нах и — по крайней мере потенциально — об угрозе для само собой разумеющейся ре альности. Представим себе, как повлияет на непреднамеренность такой обмен репли ками, где на “Ну, мне пора на станцию” последует ответ: “Хорошо, дорогой, не забудь захватить свое ружье”.

Постоянно поддерживая реальность, речевой аппарат все время ее модифицирует.

Одни предметы выпадают, другие добавляются, одни сектора само собой разумеющего ся ослабевают за счет усиления других. Поэтому субъективная реальность того, что ни когда не проговаривалось, оказывается шаткой. Одно дело — участвовать в приводя щем в замешательство сексуальном акте, совсем другое — обсуждать его до или после.

Разговор дает четкие контуры ранее расплывчато и неясно понимаемым предметам.

Можно иметь сомнения относительно своей религии, но эти сомнения обретают совсем иную реальность по ходу их обсуждения. Тогда индивид “вговаривает” себя в эти сомне ния, они объективируются как реальность в рамках собственного сознания. Вообще го воря, речевой аппарат поддерживает реальность, “проговаривая” различные элементы опыта и “помещая их в определенные места в реальном мире.

Этот порождающий реальность потенциал общения уже задан фактом лингвистиче ской объективации. Мы видели, как язык объективирует мир, преображая panta rhei опы та в связный порядок. Устанавливая этот порядок, язык реализует мир в двояком смыс ле слова: он его постигает и он его производит. Общение представляет собой актуали зацию этой эффективности языка в ситуациях лицом-к-лицу индивидуального существо вания. В общении объективации языка становятся объектами индивидуального созна ния. Так, фундаментальным фактом поддержания реальности является постоянное употребление одного и того же языка для объективации разворачивающегося биографи ческого опыта. В самом широком смысле поддерживающими реальность другими будут все те, кто использует тот же самый язык. Значимость этого можно проследить по тому, что подразумевается под “общим языком” — от групповых предпочтений в первичных группах к региональным или классовым диалектам и к национальному сообществу, кото рое определяет себя посредством языка. Существуют соответствующие “возвращения к По поводу понятия разговорного аппарата см. Peter L. Berger und Hansfiled Kellnei Mamage and the Construction of Reality” Diogenes 46 (1964) lit Фридрих Тенбрук (op. cit.) достаточно легально разбирает функцию коммуникативной сети в поддержании повседневных реальностей.

реальности” для индивидов, которые приходят обратно к тем немногим индивидам, ко торые понимают его внутригрупповые намеки, либо к кварталу с его специфическим ак центом, либо к большому коллективу, который отождествляется с особой лингвистиче ской традицией. В обратном порядке это будет, скажем, возврат к Соединенным Шта там, Бруклину или к тем людям, которые посещали ту же школу.

Для эффективного поддержания субъективной реальности требуется последова тельный и согласованный аппарат общения. Разрывы в последовательности и согласо ванности ipso facto представляют угрозу для рассматриваемой субъективной реально сти. Мы уже обсуждали те средства, к которым обращается индивид для предупрежде ния угрозы рассогласованности. Имеются также различные техники для предотвраще ния разрыва последовательности. Примером может служить использование переписки для продолжения значимого общения, прерванного физической удаленностью друг от друга 22. Различные способы общения могут сопоставляться по плотности производимой или поддерживаемой ими реальности. В целом частота общения усиливает его порож дающий реальность потенциал, но редкость его иногда компенсируется интенсивностью общения. С любовником можно встречаться и раз в месяц, но общение в таком случае должно быть достаточно интенсивным, чтобы восполнить его относительную редкость.

Некоторые виды общения могут эксплицитно определяться и легитимироваться как имеющие привилегированный статус — например, общение со своим исповедником, психоаналитиком или иной “авторитетной” фигурой такого типа “Авторитет” здесь опре деляется высшим когнитивным и нормативным статусом, приписываемым этому обще нию.

Субъективная реальность всегда зависит от специфических вероятностных структур, то есть от специфического социального базиса и требуемых для ее поддержания соци альных процессов. Держаться идентичности важной персоны можно только в среде, ко торая подтверждает такую идентичность;

католическую веру можно сохранить только в значимых отношениях в католической общине и т.д. Разрыв значимого общения с по средниками соответствующей вероятностной структуры угрожает субъективной реаль ности. Пример с перепиской указывает на то, что индивид способен прибегнуть к раз личным техникам поддержания реальности даже в отсутствие актуального общения, но порождающий реальность потенциал этих техник много ниже того общения лицом-к лицу, которое они должны копировать. Чем больше изоляция этих техник от подтвер ждений лицом-к-лицу, тем меньше вероятность того, что они сохранят акцент реально сти. Индивид, который долгие годы живет среди иноверцев в удалении от своей общи ны, может по-прежнему идентифицировать себя как, скажем, католика. Посредством мо литвы, религиозных упражнений и тому подобных техник католическая реальность мо жет остаться для него субъективно релевантной. Эти техники могут по меньшей мере поддерживать его идентичность католика. Однако они будут делаться все более пусты ми субъективно, лишенными “живой” реальности, пока не будут “возрождены” социаль ным контактом с другими католиками. Конечно, индивид обычно хранит в памяти реаль ности своего прошлого. Но “освежить” эту память можно только в общении с теми, кто разделяет соответствующие воспоминания 23.

Вероятностная структура представляет собой также социальное основание для из бежания сомнений, без которого данное определение реальности не может удерживать ся в сознании. Против таких разрушающих реальность сомнений интернализируются и постоянно подкрепляются специфические социальные санкции Одной из таких санкций является выставление на смех. Пока индивид остается в пределах вероятностной струк туры, он чувствует собственную смехотворность при возникновении каких бы то ни было Об этом соответствии см. Georg Simmel Soziologie, pp. 287 ff.

В этой связи подходит понятие “референтной группы”. Ср. анализ Мертона в его “Социальной теории и социаль ной структуре”.

сомнений по поводу реальности. Он знает, что станет предметом насмешек, как только выразит эти сомнения. Он может усмехнуться про себя, пожать плечами — и продол жать свое существование в том мире, который был санкционирован Разумеется, проце дура такой самотерапии станет куда более затруднительной, если более нет вероятно стной структуры как социальной матрицы для такой процедуры. Улыбка сделается натя нутой, скорее, ее сменит хмурая задумчивость.

В кризисных ситуациях процедуры остаются, по существу, теми же, что процедуры рутинного поддержания, с тем отличием, что подтверждения реальности должны быть эксплицитными и интенсивными. В игру здесь часто вступают техники ритуала. Перед лицом кризиса индивид может импровизировать с процедурами поддержания реально сти, но общество со своей стороны выдвигает особые процедуры для ситуаций, которые признаются несущими риск крушения реальности. К ним могут относиться некоторые по граничные ситуации, важнейшей среди которых будет ситуация смерти. Однако число кризисов реальности значительно шире, чем то количество случаев, которые предпола гаются пограничными ситуациями. Подобные кризисы бывают коллективными или инди видуальными, в зависимости от характера того вызова, который был брошен социально определенной реальности. Например, коллективные ритуалы поддержания реальности могут институционализироваться для времен природных катастроф, тогда как индивиду альные ритуалы институционализированы для времен личных неудач Или возьмем дру гой пример:

специфические процедуры поддержания реальности могут устанавливаться для тех иноземцев, которые обладают угрожающим потенциалом для “официальной” реально сти. После контакта с иностранцем индивид может быть обязан проходить через разра ботанную процедуру ритуального очищения Омовение интернализируется как субъек тивное уничтожение представляемой чужеземцем альтернативной реальности. Табу, эк зорцизм и проклятия по адресу чужаков, еретиков или безумцев равным образом служат цели “ментальной гигиены” индивида Насильственность этих защитных процедур про порциональна серьезности угрозы Если контакты с альтернативной реальностью и ее представителями делаются частыми, то защитные процедуры могут, конечно, утратить свой кризисный характер и стать рутинными. Всякий раз при встрече с иностранцем по требуется, скажем, трижды плевать через плечо, уже не слишком задумываясь, по какой причине.

Все сказанное выше о социализации предполагает возможность того, что субъектив ная реальность может трансформироваться. Существование в обществе уже включает в себя непрестанный процесс изменения субъективной реальности. Всякий разговор о трансформации в таком случае предполагает обсуждение различных уровней измене ния. Мы коснемся здесь крайнего случая, чуть ли не тотальной трансформации, когда индивид “переключается” с одного мира на другой. Вместе с прояснением этого крайнего случая легче будет понять случаи более умеренные.

Обычно трансформация субъективно воспринимается как тотальная. Конечно, это происходит от недопонимания. Субъективная реальность никогда не бывает тотально социализированной, а потому она и не может претерпеть тотальной трансформации от социальных процессов. Преображенный индивид будет по меньшей мере обладать тем же самым телом и жить в той же физической вселенной. Тем не менее существуют ин станции преображения, которые кажутся тотальными в сравнении с меньшими измене ниями. Такие трансформации мы будем называть альтернациями 24.

Альтернация требует процесса ресоциализации. Такие процессы напоминают пер вичную социализацию, поскольку они должны радикально по-новому расставить акценты реальности, а потому должны в значительной степени воспроизвести сильную эмоцио См. Peter L. Berger, Invitation to Sociology (Garden City, N.Y., Doubleday Anchor, 1963), pp. 54 ff.

нальную идентификацию с персоналом социализации, которая характерна для раннего детства. Они отличаются от первичной социализации, так как не начинаются ex nihilo, и в результате этого должны считаться с проблемой демонтажа, разрушения предшест вующей номической структуры субъективной реальности. Как это осуществимо?

“Рецепт” успешной альтернации должен включать в себя как социальные, так и кон цептуальные условия, где социальные служат матрицей для концептуальных. Важней шим социальным условием является наличие эффективной вероятностной структуры, то есть социального базиса, служащего “лабораторией” для трансформации. Эта вероят ностная структура опосредуется для индивида значимыми другими, с которыми он дол жен установить сильные аффективные идентификации. Без такой идентификации не возможна какая бы то ни было радикальная трансформация субъективной реальности (включая, конечно, идентичность). Она неизбежно копирует детский опыт эмоциональ ной зависимости от значимых других 25. Эти значимые другие являются вожатыми по но вой реальности. Теми ролями, которые ими играются vis-a-vis к индивиду (ролями, кото рые эксплицитно определяются в терминах своей функции ресоциализации), они пред ставляют вероятностную структуру и опосредуют для индивида новый мир. В данной ве роятностной структуре теперь содержится когнитивный и аффективный фокус индиви дуального мира. В социальном отношении это означает интенсивную концентрацию всех значимых взаимодействий в группе, которая воплощает вероятностную структуру, в пер вую очередь взаимодействий с персоналом ресоциализации. Историческим прототипом альтернации является религиозное обращение. Сказанное выше применимо к данному случаю вместе со словами: extra ecclesiam nulla salus. Под salus нами здесь подразуме вается эмпирически успешное завершение обращения (с соответствующими извинения ми по адресу теологов, которые имели в виду нечто совсем иное). Только в рамках ecclesia, религиозной общины, обращение будет эффективно поддерживаться как дос товерное. Неоспоримо то, что обращение может предшествовать присоединению к об щине — Савл из Тарса разыскал христианскую общину после своего “опыта Дамаска”, но речь идет о другом. Мало иметь опыт обращения. Главное в том, чтобы быть в силах продолжать его всерьез держаться, сохранять чувство его достоверности. Именно здесь вступает в дело религиозная община. Она задает необходимую вероятностную структу ру для новой реальности Иными словами, Савл мог сделаться Павлом в своем одино ком религиозном экстазе. но он мог остаться Павлом только в контексте христианской общины, которая признала его таковым и подтвердила его “новое бытие”, в коем теперь была укоренена эта идентичность. Такое соотношение обращения и общины не являет ся специфическим христианским феноменом (несмотря на исторические особенности христианской ecclesia) Нельзя остаться мусульманином вне umma ислама, буддистом вне sangha, индуистом, наверное, вообще за пределами Индии Религия требует религи озной общины, и жизнь в религиозном мире требует включения в такую общину 26. Веро ятностные структуры религиозного обращения могут имитироваться светскими агентами альтернации. Лучшими примерами тому могут служить политическая индоктринация и психотерапия 27.

Психоаналитическое понятие “перенос” связано как раз с этим феноменом. То чего, конечно, не понимают поль зующиеся им психоаналитики заключается в том, что этот феномен обнаруживается в любом процессе ресоциализа ции результатом коего является идентификация с отвечающими за это значимыми другими, так что из этого невоз можно сделать какие-либо выводы относительно когнитивной обоснованности “инсайта” полученного в психоаналити ческой ситуации.

К этому обращался Дюркгейм в своем анализе неизбежно социального характера религии. Тем не менее мы воздерживаемся от употребления термина “церковь” для “морального сообщества” религии поскольку он пригоден лишь для историко-специфического случая институционализации религии.

Исследования по применявшейся китайскими коммунистами технике “промывания мозгов” дают в высшей степе ни поучительный материал о базисных образцах такого изменения. См., например, Edward Hunter, Brainwashing in Red China (New York, Vanguard Press, 1951). Гофман в своей книге о сумасшедших домах находит близкие параллели в американской групповой психотерапии.

Вероятностная структура должна стать миром индивида, отодвигающим все осталь ные миры, прежде всего тот из них, в котором индивид “обитал” до альтернации. Это предполагает сегрегацию, то есть отделение индивида от “обитателей” иных миров, прежде всего от “сожителей” по только что оставленному им миру. Идеальным тут было бы физическое отделение. Если это по каким-то причинам невозможно, то отделение устанавливается по определению, то есть по определению тех других, которые уничто жают эти миры. Подвергающийся альтернации индивид разъединяется с прежним ми ром и поддерживавшей его вероятностной структурой по возможности телесно, а если это невозможно, то ментально. Во всяком случае, он более не должен “быть под игом неверующих”, он защищается от их потенциального влияния, способного подорвать ре альность. Такая сегрегация особенно важна на ранних ступенях альтернации (фазе “по слушничества”). Как только новая реальность обрела твердость, вновь могут начаться осмотрительные взаимоотношения с посторонними, хотя те из них, кто имел для инди вида биографическую значимость, по-прежнему остаются опасными. Это те, кто скажет.

“Брось ты все это, Савл”, и бывают времена, когда старая реальность, ими вызванная, обретает форму искушения.

Альтернация включает в себя реорганизацию аппарата общения Меняются партнеры значимого общения, и в общении с немногими новыми значимыми другими трансформи руется субъективная реальность. Она поддерживается постоянным с ними общением или в рамках представляемой ими общины. Попросту говоря, это означает, что нужно быть очень разборчивым в собеседниках. Следует систематически избегать тех лиц и идей, которые расходятся с новыми дефинициями реальности 28. Так как с полным успе хом это не всегда достижимо (уже в силу сохранения памяти о прошлой реальности), новая вероятностная структура обычно располагает различными терапевтическими про цедурами, которые берут на себя заботы о подобных тенденциях “вероотступничества”.

Эти процедуры следуют тому общему терапевтическому образцу, который обсуждался выше.

Наиболее важным концептуальным условием альтернации является наличие аппа рата легитимации для всего хода трансформации. Легитимироваться должна не только новая реальность, но и те стадии, с помощью которых она достигается и поддерживает ся, равно как и стадии покидания или отвержения всех альтернативных реальностей.

Отрицающая сторона концептуальных механизмов особенно важна с точки зрения рас щепления той проблемы, которая требует решения. Старая реальность, а также коллек тивы и значимые другие, которые ранее были ее посредниками для индивида, должна быть заново истолкована в рамках аппарата легитимации новой реальности. Эта реин терпретация приносит с собой разрывы в индивидуальную биографию типа: “до Христа” и “после Христа”, “до Дамаска” и “после Дамаска”. Все, что предшествовало альтерна ции, теперь видится как ее приуготовление (наподобие “Ветхого завета” или praeparatio evangelii), а все, что за ней следует, проистекает из этой новой реальности. Это включа ет в себя перетолкование всей биографии in toto, согласно формуле: “Тогда я думал, те перь я знаю”. Часто это включает в себя перенесение на прошлое нынешних схем ин терпретации (по формуле: “Я знал уже тогда, но не вполне отчетливо.”) и тех мотивов, которые отсутствовали в прошлом, но которые теперь необходимы для перетолкования того, что имело тогда место (согласно формуле: “Воистину, я сделал это потому, что.”).

Биография до альтернации обычно отрицается in toto, она подводится под категорию то го негативного, которое занимает стратегическую позицию в новом аппарате легитима ции: “Когда я жил еще во грехе”, “Когда мною еще владело буржуазное сознание”, “Когда мной двигали эти бессознательные невротические потребности”. Биографический раз рыв тем самым отождествляется с когнитивным отделением тьмы от света.

Ср. с Фестингером по поводу избегания расходящихся определений реальности.

В дополнение к этой реинтерпретации in toto должно иметься особое перетолкование прошлых событий и лиц, которые обладали в прошлом значимостью. Для альтернации индивида было бы лучше всего, если бы он мог целиком забыть многих из них. Но пол ное забвение затруднительно. Поэтому необходимой является радикальная реинтер претация значения прошлых событий или лиц в собственной биографии. Поскольку го раздо легче выдумать то, что никогда не происходило, нежели забыть то, что действи тельно произошло, индивиду может понадобиться фабрикация и вставка в биографию событий — повсюду, где есть нужда в гармонизации воспоминаний с перетолкованием прошлого. Так как отныне господствующей и более достоверной выступает не старая, а новая реальность, то он может быть совершенно “честен”, осуществляя эту процедуру — субъективно он не лжет о прошлом, приспосабливая его к единственной истине, ко торая, разумеется, объемлет и настоящее, и прошлое. Этот момент, кстати, очень важен для адекватного понимания мотивов исторически не раз повторявшихся фальсификаций и подделок религиозных документов. Точно так же реинтерпретируются лица, в особен ности значимые другие. Последние делаются теперь невольными актерами в драме, смысл которой был для них темен, неудивительно, что они обычно отрицают эту свою роль По этой причине пророков обычно не жалуют в их отечествах, и в этом контексте понятно речение Иисуса о том, что его последователи должны оставить своих отцов и матерей.

Теперь несложно выдвинуть специфические “предписания” для альтернации реаль ность может быть какой угодно, пусть даже совершенно невероятной с точки зрения по стороннего наблюдателя. Можно предписать, скажем, особые процедуры для коммуни кации с существами из иных миров, включающие в себя диетические процедуры, напри мер, есть сырую рыбу. Мы оставляем воображению читателей разработку деталей по поводу такой секты ихтиософистов. В любом случае “предписание” будет включать в се бя конструирование вероятностной структуры ихтиософизма, которая будет четко отде ляться от внешнего мира и будет экипирована необходимым персоналом социализации и терапии Потребуется и разработка достаточно утонченной системы знания, которая могла бы объяснить самоочевидную связь между сырой рыбой и межгалактической те лепатией, которая ранее не обнаруживалась Необходимыми будут и легитимации с от рицаниями, которые должны придать смысл путешествию индивида в поисках великой истины. Если эти процедуры будут тщательно исполнены, то велика вероятность успеха в вовлечении соблазненного или похищенного индивида в ихтиософистский институт по промыванию мозгов.

Конечно, на практике имеется множество промежуточных типов между рассмотрен ной выше ресоциализацией и вторичной социализацией, которая вырастает из первич ных интернализаций. В последней имеют место частичные трансформации субъектив ной реальности или каких-то ее секторов. Подобные частичные трансформации обычны для современного общества в связи с индивидуальной социальной мобильностью и профессиональной переподготовкой 29. Трансформация субъективной реальности может здесь быть значительной, когда индивид, например, делается приемлемым членом высшего среднего класса или становится частнопрактикующим врачом — он интернали зирует соответствующие реальности привески Но такие трансформации обычно не до ходят до уровня ресоциализации Они строятся на базисе первичных интернализаций и, как правило, избегают резких разрывов последовательности в субъективной биографии индивида. В результате они сталкиваются с проблемой поддержания согласованности между ранними и поздними элементами субъективной реальности Эта проблема, отсут ствующая в той форме ресоциализации, которая разрывает субъективную биографию и.

скорее, реинтерпретирует прошлое, чем соотносит его с настоящим, становится более См. Thomas Luckmann and Peter L. Berger, Social Mobility and Personal Identity, European Journal of Sociology, V, 331 ff. (1964).

острой во вторичной социализации;

она тем острее, чем ближе вторичная социализация приближается к ресоциализации, не становясь ею. Ресоциализация представляет собой разрубание гордиева узла проблемы согласованности — тут поиск согласованности ос тавлен, реальность реконструируется de novo.

Процедуры поддержания согласованности также включают в себя попытки залатать прошлое, но не столь радикальные — это продиктовано тем фактом, что в подобных случаях обычно сохраняется ассоциация с лицами и группами, которые выступали ранее как значимые. Они остаются вокруг и, скорее всего, воспротивятся слишком вольным реинтерпретациям;

они сами должны быть убеждены в том, что имевшие место транс формации достоверны. Например, в случаях трансформаций, происходящих в связи с социальной мобильностью, имеются заранее заготовленные схемы интерпретации, ко торые объясняют происшедшее любому и без всякого предположения о тотальной ме таморфозе данного индивида. Так, родители такого поднимающегося вверх по лестнице социальной мобильности примут определенные перемены в манерах и установках как нечто необходимое, быть может, даже желательное обстоятельство в новой станции на жизненном пути. “Конечно”, согласятся они, Ирвину теперь придется не так уж выстав лять напоказ свое еврейское происхождение, коли он стал успешно практикующим док тором в пригороде;

“конечно”, он теперь одевается иначе и, “конечно”, голосует за рес публиканцев;

“конечно”, он женился не на еврейке, и, вероятно, будет в порядке вещей, что он станет лишь изредка навещать своих родителей. Такие заготовленные схемы ин терпретации в обществе с высокой вертикальной мобильностью уже интернализированы индивидом еще до того, как он сам включился в эту мобильность, — они гарантируют биографическую непрерывность и сглаживают возникающие несогласованности 30.

Сходные процедуры имеют место в ситуациях, где трансформации радикальны, но длительны по времени — например, в случае кратковременного военного сбора или кратковременной госпитализации 31. Отличие от полной ресоциализации тут легко заме тить, достаточно сравнить их с длительной подготовкой для военной карьеры или со случаем хронического заболевания. Согласованность с прежней реальностью и иден тичностью (гражданского или здорового лица) предполагается тут уже тем, что к ним хо тят вернуться.

В более широком смысле можно сказать, что в данном случае процедуры имеют про тивоположный ресоциализации характер. В ресоциализации прошлое перетолковывает ся для того, чтобы оно соответствовало нынешней реальности, в прошлое переносятся разные элементы, которые субъективно в нем отсутствовали. Во вторичной социализа ции настоящее интерпретируется так, чтобы оно находилось в последовательном взаи моотношении с прошлым. Здесь присутствует тенденция преуменьшать действительно имевшие место трансформации. Иными словами, реальным основанием ресоциализа ции является настоящее, а для вторичной социализации — прошлое.

2. Интернализация и социальная структура.

Социализация всегда происходит в контексте специфической социальной структуры.

Не только ее содержание, но также мера ее “успеха” имеет социально-структурные ус ловия и последствия. Иными словами, микросоциологический и социально К этому подходят понятия “ориентации на другого” Рисмена и “антиципативной социализации” Мертона.

См. Очерки по медицинской социологии: Eliot Freidson, Theodor J. Litman und Julius A. Roth in: Arnold Rose (ed.), Human Behavior and Social Processes.

психологический анализ феномена интернализации всегда должны иметь своим основа нием макросоциологическое понимание их структурных аспектов 32.

На уровне предпринимаемого нами теоретического анализа мы не можем входить в детальное обсуждение различных эмпирических взаимосвязей между содержанием со циализации и социально-структурными конфигурациями 33. Однако можно привести неко торые общие наблюдения по поводу социально-структурных аспектов “успеха” социали зации. Под “успешной социализацией” нами подразумевается установление высокого уровня симметрии между объективной и субъективной реальностями (а равно и иден тичности). И наоборот, “неуспешную социализацию” следует понимать в терминах асимметрии между объективной и субъективной реальностями. Как мы видели, абсо лютно успешная социализация антропологически невозможна. Совершенно неуспешная социализация является по меньшей мере крайне редкой, ограничиваясь случаями тех индивидов, у коих даже минимальная социализация безуспешна в силу крайней органи ческой патологии. Наш анализ тем самым относится к градациям того континуума, край ние полюса которого эмпирически недоступны. Такой анализ полезен уже потому, что он позволяет сделать несколько общих утверждений об условиях и последствиях успешной социализации.

Максимального успеха социализация достигнет, скорее всего, в обществах с очень простым разделением труда и минимальным распределением знания. В таких условиях социализация производит социально предопределенные и в высокой степени профили рованные идентичности. Так как каждый индивид сталкивается, по существу, с той же самой институциональной программой для своей жизни в обществе, то на каждого инди вида ложится примерно один и тот же вес всей силы институционального порядка, что придает интернализируемой объективной реальности принудительную массивность. В этом случае идентичность оказывается в высокой степени профилированной — в том смысле, что она целиком представляет ту объективную реальность, в которую она по мещена. Проще говоря, каждый чуть ли не является тем, за кого его принимают. В та ком обществе идентичности легко узнаваемы, как объективно, так и субъективно. Всякий знает про всякого, кем является другой и он сам. Рыцарь является рыцарем, а крестья нин крестьянином, как для других, так и для себя самого. Поэтому тут нет проблемы идентичности. Вопрос: “Кто я такой?” — вряд ли возникнет в сознании, поскольку соци ально предопределенный ответ массивно реален субъективно и постоянно подтвержда ется всей социально значимой интеракцией. Это никоим образом не означает, что инди вид рад такой идентичности. Быть крестьянином вряд ли очень приятно, это включает в себя всякого рода субъективно реальные и настоятельные проблемы, совсем не радо стные. Но в эти проблемы не входит проблема идентичности. Можно быть нищим или даже бунтующим крестьянином. Но он был именно крестьянином. Личности, сформиро ванные такими условиями, вряд ли понимают себя психологически в терминах “скрытых глубин”. “Поверхностное” и “лежащее за поверхностью” Я дифференцируется лишь в терминах степеней субъективной реальности, которая в каждый данный момент пред ставлена в сознании, но не в терминах перманентной дифференциации “слоев” Я. На пример, крестьянин воспринимает себя в одной роли как бьющий свою жену, а в другой роли — как сгибающийся перед своим помещиком. В каждом случае другая роль нахо дится “под поверхностью”, она не достигает сознания крестьянина. Но ни одна из этих ролей не может быть поставлена в качестве “глубинного” или “более реального” Я. Ина Наша аргументация предполагает необходимость макросоциологического основания для анализа интернализа ции, тоесть понимания социальной структуры, в рамках которой протекает социализация. Американскую социальную психологию сегодня в значительной мере ослабляет тот факт, что в ней почти отсутствует такое основание.

См. Gerth and Mills, op. cit., а также Tenbruck, op. cit., у которого значительное место уделяется структурным ос нованиям личности в его типологии первобытных, традиционных и современных обществ.

че говоря, индивид в таком обществе не только тот, кем ему полагается быть, но еще и является таковым унифицированным, “нестратифицированным” образом 34.

В этих условиях неуспешная социализация имеет место только в результате биогра фических случайностей, будь они биологическими или социальными. Например, первич ная социализация ребенка может быть нарушена в силу его физического недуга, кото рый социально стигматизируется (либо стигматизация основывается на социальных де финициях). Калека и бастард — прототипы этих двух случаев. Биологические помехи вообще могут исключить возможность социализации, как это случается при крайних ум ственных нарушениях. Все эти случаи имеют характер индивидуальной несчастливой судьбы. Они не предоставляют основания для институционализации контр-идентичности или контр-реальности. Конечно, такие биографии дают нам своего рода меру несчастья.

В обществе подобного рода калека или бастард практически не обладает субъективны ми средствами защиты от приписанной ему стигматической идентичности. Он является тем, кем ему полагается быть, как для себя самого, так и для значимых других и сооб щества в целом. Конечно, он может реагировать на свою судьбу возмущением или гне вом, но это возмущение и гнев низшего существа, и в качестве таковых они даже не мо гут служить решающим подтверждением его социально определенной идентичности как низшего существа, поскольку те, что выше и лучше, по определению, стоят выше таких животных чувств. Он заключен в объективную реальность своего общества, хотя субъек тивно эта реальность предстает для него отчуждением и увечным образом. Такой инди вид будет неуспешно социализирован, то есть будет иметься высокая степень асиммет рии между социально определенной реальностью, в которую он de facto заключен как в чуждый ему мир, и собственной субъективной реальностью, которая лишь самым бед ным образом отражает этот мир. Однако такая асимметрия не вызывает кумулятивных структурных последствий, поскольку она лишена социального базиса, в рамках которого она могла бы выкристаллизоваться в контр-мир с собственным институционализирован ным набором контр-идентичностей. Неуспешно социализированный индивид сам по се бе социально предопределен как профилирующий тип — калека, бастард, идиот и т.д.

Следовательно, какие бы противоположные самоидентичности временами ни возникали в его сознании, они лишены всякой вероятностной структуры, которая могла бы их сде лать чем-то большим, нежели эфемерные фантазии. Начальные контр-дефиниции ре альности и идентичности возникают, как только любые подобные индивиды соединяются в длительно существующие социальные группы. Это служит толчком для процесса из менений, который привносит более сложное распределение знаний. Контр-реальность теперь начинает объективироваться в маргинальной группе неупешно социализирован ных. С этого момента такая группа, конечно, начинает собственный процесс социализа ции. Например, прокаженные и их потомки могут быть стигматизированы в обществе.

Подобная стигматизация может затрагивать только физически больных, или она может распространяться на других посредством социального определения — скажем, на рож денных во время землетрясения. Индивидов могут определять как прокаженных с мо мента их рождения, и такая дефиниция может самым суровым образом касаться их пер вичной социализации — они растут, скажем, под опекой сумасшедшей старухи, которая дает им возможность выжить за пределами общины и передает им самый минимум ин ституциональных традиций сообщества. Пока такие индивиды исчисляются какой нибудь дюжиной и не образуют собственной общины, их объективная и субъективная идентичности будут предопределены предназначенной для них институциональной про граммой данного сообщества. Они будут прокаженными, и ничем иным.

Важным следствием этого является ограниченная социально-историческая применимость большинства психоло гических моделей, включая модели современной научной психологии. Это предполагает тем самым, что социальная психология должна быть в то же самое время исторической психологией.

Ситуация начинает меняться, когда колония прокаженных достаточно велика и суще ствует достаточно долго, чтобы стать вероятностной структурой для контр-определений реальности — и для судьбы прокаженного. Быть прокаженным в терминах как биологи ческого, так и социального предназначения может теперь сделаться особым признаком богоизбранности. Индивиды, которым не давали полностью интернализировать реаль ность сообщества, могут теперь социализироваться в контр-реальности колонии прока женных. Иначе говоря, неуспешная социализация в одном социальном мире может со провождаться успешной социализацией в другом. Всякий раз на ранней стадии такого процесса изменения кристаллизация контр-реальности и контр-идентичности может проходить скрыто от знания большого сообщества, которое по-прежнему предопределя ет и постоянно идентифицирует этих индивидов не иначе, как прокаженных. Ему неиз вестно, что “в действительности” они являются особыми сынами Божьими. В этот мо мент, относимый к категории прокаженных, индивид может открыть у себя “тайные глу бины”. Вопрос “Кто я такой?” делается возможным просто потому, что социально дос тупными являются два находящихся в конфликте ответа: ответ сумасшедшей старухи (“Ты прокаженный”) и ответ персонала социализации самой колонии (“Ты сын Божий”).

Как только индивид признает в своем сознании привилегированный статус данных коло нией дефиниций реальности и себя самого, тут же происходит разрыв между его “види мым” поведением в большом сообществе и его “невидимой” самоидентификацией как кого-то совсем иного. Другими словами, происходит раскол между “видимостью” и “дей ствительностью” в самопонимании индивида. Он уже более не является тем, за кого его принимают. Он действует как прокаженный, он есть сын божий. Стоит нам продлить этот пример еще на один шаг, когда этот раскол становится известным сообществу не прокаженных, то нетрудно заметить, что это изменение повлияет и на реальность сооб щества. По меньшей мере теперь уже не так легко будет опознавать идентичность тех, кто был определен как прокаженный, — теперь не будет уверенности в том, что опреде ленный таким образом индивид идентифицирует себя точно так же. При максимальном влиянии будет вообще трудно установить чью бы то ни было идентичность: если прока женные могут отказаться от того, кем их считают, то это способны сделать и другие;


так может сделать всякий. Этот процесс поначалу может показаться причудой, как это было, например, с Ганди, назвавшим “хариджанами”, то есть “сынами Бога”, неприкасаемых в Индии.

Стоит возникнуть более сложному комплексу распределения знания в обществе, и неуспешная социализация может оказаться для индивида результатом опосредования различными значимыми другими разных объективных реальностей. Иначе говоря, неус пешная социализация может быть результатом гетерогенности социализирующего пер сонала. Это может происходить различным образом. Могут быть ситуации, когда все значимые другие первичной социализации являются посредниками общей реальности, но с существенно расходящимися перспективами. В известной степени каждый значи мый другой, конечно, имеет особую перспективу по отношению к общей реальности уже потому, что он является особым индивидом со своей биографией. Но последствия, ко торые мы имеем здесь в виду, происходят лишь там, где различия между значимыми другими связаны, скорее, с их социальными типами, а не с индивидуальными идиосин кразиями. Например, мужчины и женщины могут “населять” довольно различные соци альные миры в рамках общества. Если и мужчины, и женщины выполняют функцию зна чимых других в процессе первичной социализации, они передают эти различающиеся реальности ребенку. Само по себе это не создает угрозы неуспешной социализации.

Мужская и женская версии реальности являются социально признанными, и это призна ние также передается в первичной социализации. Для мальчика предопределенным яв ляется господство мужской версии, для девочки — женской. Ребенок узнает о версии, принадлежащей другому полу, насколько она была опосредована для него значимыми другими противоположного пола, но он не станет отождествлять ее со своей версией.

Даже минимальное распределение знания предполагает специфическую юрисдикцию для различных версий общей реальности. В приведенном выше случае женская версия социально определена так, что она не имеет юрисдикции для ребенка мужского пола. В нормальном случае такое определение “соответствующего места” реальности другого пола интернализируется ребенком, который “соответственно” идентифицирует себя с предписанной ему реальностью.

Однако “анормальность” становится биографической возможностью, если между де финициями реальности существует некая конкуренция, делающая возможным выбор между ними. По разнообразным биографическим причинам ребенок может сделать “ложный выбор”. Например, ребенок мужского пола может интернализировать “не соот ветствующие” элементы женского мира, поскольку его отец отсутствовал в решающий период первичной социализации, и он направлялся исключительно своей матерью и тремя старшими сестрами. Они могли опосредовать “соответствующие” определения юрисдикции, так что маленький мальчик знает, что ему не положено жить в женском ми ре. Но он тем не менее может с ним идентифицироваться. Его возникшая в результате этого “женственность” может быть как “видимой”, так и “невидимой”. В любом случае между его социально предписанной идентичностью и его субъективно реальной иден тичностью будет иметься асимметрия 35.

Разумеется, общество располагает терапевтическими механизмами для заботы о та ких “анормальных” случаях. Нет нужды повторять здесь сказанное выше о терапии, под черкнем лишь то, что нужда в терапевтических механизмах увеличивается пропорцио нально структурно заданному потенциалу неуспешной социализации. В обсуждавшемся выше примере наименее успешно социализированные дети будут оказывать давление на тех, кто “неправилен”. Пока нет фундаментального конфликта между опосредован ными дефинициями реальности, пока есть лишь различия между версиями той же самой реальности, высоки шансы для успешной терапии.

Неуспешная социализация может происходить также из опосредования значимыми другими различающихся миров в процессе первичной социализации. По мере усложне ния распределения знания доступными становятся расходящиеся миры, и они могут быть переданы в первичной социализации значимыми другими. Это случается реже, чем только что описанная ситуация, в которой среди персонала, ответственного за социали зацию, были распределены различные версии того же самого общего мира. У состав ляющих группу индивидов (скажем, супружеской пары) имелась скрепляющая связь, так что при решении задачи первичной социализации они, скорее всего, создавали некий общий для них мир. Однако случается и обратное, что не лишено теоретического инте реса.

Например, ребенок может воспитываться не только родителями, но также нянькой, воспитанной в ином этническом или классовом подобществе. Родители передают ре бенку мир, скажем, аристократов-завоевателей, принадлежащих к одной расе;

нянька опосредует мир покоренного крестьянства другой расы. Возможно даже, что два таких посредника пользуются совершенно различными языками, которые одновременно ус ваиваются ребенком, но которые родители и служанка находят совершенно непонятны ми. В таком случае, конечно, мир родителей, по определению, будет господствующим.

Ребенок будет признан всеми принадлежащими к группе своих родителей, а не няньки.

Но в то же время предопределенность соответствующих юрисдикции может быть нару шена различными биографическими случайностями, как то могло произойти и в приве денной выше ситуации. Но с той разницей, что теперь неуспешная социализация вклю чает в себя возможность интернализированного перехода в иное как постоянной черты См. Erving Goffman Stigma (Englewood Cliffs N. V. Prentice Hall, 1963) См. также Л Kwdinei and LOnesen The Mark of Oppression (New York, Norton, 1951).

индивидуального субъективноео самопонимания. Потенциально доступный ребенку вы бор теперь становится более четким, он включает в себя уже различные миры, а не про сто различные версии того же самого мира. Разумеется, на практике между первой и второй ситуациями будет иметься множество промежуточных ступеней.

Когда резко различающиеся друг от друга миры опосредуются в первичной социали зации, то индивид стоит перед выбором между четко очерченными идентичностями, осознаваемыми им как подлинные биографические возможности. Он может стать чело веком в соответствии с тем, как это понимается расой А или расой Б. Тогда возникает возможность скрытой истинной идентичности, которая нелегко распознается в соответ ствии с объективно наличными типизациями. Другими словами, может существовать со циально умалчиваемая асимметрия между “публичной” и “приватной” биографиями. По ка это касается родителей, ребенок готов к началу подготовки к рыцарскому званию. Им неизвестно, что переданная через его няньку вероятностная структура покоренного по добщества способствует тому, что в подготовку к рыцарству он “просто играет”, тогда как “в действительности” он подготавливается к посвящению в высшие религиозные таинст ва покоренной группы. Сходные противоречия возникают в современном обществе меж ду процессом социализации в семье и среди группы сверстников. Пока речь идет о се мье, ребенок готовится к окончанию средней школы. Что касается связи с группой свер стников, то он готовится к своей первой проверке на храбрость при краже автомобиля.

Само собой, такие ситуации полны возможностями внутреннего конфликта и чувства стыда.

Вероятно, все люди, будучи однажды социализированными, являются потенциаль ными “предателями самих себя”. Внутренняя проблема такого “предательства”, однако, становится куда более сложной, если она содержит в себе дальнейшую проблему: какое именно “Я” было передано в тот или иной момент времени — проблема, которая выдви гается там, где идентификация с различными значимыми другими включает различных обобщенных других. Ребенок предает своих родителей, готовясь к таинствам, и свою няньку, готовясь к рыцарству, равно как он предает своих сверстников, будучи “отлични ком”, а своих родителей — воровством автомобиля. Здесь каждое предательство соче тается с “предательством самого себя”, пока он идентифицируется с двумя расходящи мися мирами. Мы обсуждали различные открывающиеся для него возможности выбора в нашем предыдущем анализе альтернации, хотя понятно, что эти возможности выбора имеют иную субъективную реальность, когда они уже были интернализированны в пер вичной социализиции. Можно предположить, что альтернация остается пожизненной уг розой для любой субъективной реальности, возникшей в результате такого конфликта, каким бы ни был результат самых разных актов выбора. Эта угроза раз и навсегда зада на введением альтернативной возможности в саму первичную социализацию.

Возможность “индивидуализма” (то есть индивидуального выбора между различаю щимися реальностями и идентичностями) прямо связана с возможностью неуспешной социализации. Мы указывали, что неуспешная социализация ставит вопрос:

“Кто Я такой?” В социально-структурном контексте, в котором неуспешная социали зация признается как таковая, тот же вопрос встает и для успешно социализированного индивида в силу его рефлексии по поводу неуспешно социализированных. Он раньше или позже столкнется с теми, у кого “скрытое Я”, с “предателями”, с теми, кто колебался или колеблется между двумя различными мирами Благодаря своего рода зеркальному эффекту этот вопрос он может задать и себе Сначала согласно формуле - “Таков, мило стью Божьей, мой путь”, но затем, возможно, согласно формуле. “Если они, то почему не я” 36. Это открывает ящик Пандоры с “индивидуалистическими” выборами, который дела ется общей ситуацией, независимо от того, была ли биография индивида детерминиро См. Donald W Coi The Homosexual in America (New York, Greenberg, 1951).


вана “правильными” или “ложными” выборами. “Индивидуалист” возникает как специфи ческий социальный тип, у которого есть по крайней мере потенциал для миграции по множеству доступных миров и который добровольно и сознательно конструирует “Я” из “материала” различных доступных ему идентичностей Третья важная ситуация, ведущая к неуспешной социализации, возникает в случае противоречий между первичной и вторичной социализациями Единство первичной со циализации тут сохраняется, но во вторичной социализации в качестве субъективной возможности выбора появляются альтернативные реальности и идентичности. Конечно, возможности выбора ограничиваются социально-структурным контекстом индивида. Он может, например, желать сделаться рыцарем, но его социальное положение говорит, что это дурацкое притязание Когда дифференцированность вторичной социализации достигает момента, когда становится возможным субъективный отрыв идентичности от “собственного места” в обществе, а социальная структура в то же самое время не по зволяет реализовывать субъективно избранную идентичность, имеет место любопытное развитие Субъективно избранная идентичность становится фантастической, она объек тивируется в сознании индивида как его “действительное Я”. Можно предположить, что у людей всегда имелись мечты с неисполнимыми желаниями и т.п. Особенность данной фантазии лежит в ее объективированности на уровне воображения речь идет об иной идентичности, чем та, что была предписана объективно и прежде была интернализиро вана в первичной социализации Очевидно, что широкое распространение подобного феномена привносит в социальную структуру беспокойство, угрожает институциональ ным программам с их само собой разумеющейся реальностью.

Другим очень важным последствием противоречия между первичной и вторичной со циализациями является возможность того, что индивид может оказаться соотнесенным с расходящимися мирами, которая качественно отлична от его взаимоотношений с преж де рассматривавшимися ситуациями. Если расходящиеся миры появляются в первичной социализации, индивид имеет возможность идентификации с одним из них в противо поставлении другим Этот процесс будет в высшей степени эмоционально нагруженным, поскольку он совершается во время первичной социализации. Идентификация, отход от нее и альтернация будут сопровождаться эмоциональными кризисами, так как они неиз менно зависимы от опосредования значимыми другими. Представленность расходящих ся миров во вторичной социализации вызывает совсем иную конфигурацию. Во вторич ной социализации интернализация необязательно сопровождается эмоционально заря женной идентификацией со значимыми другими;

индвивид может интернализировать различные реальности без идентификации с ними. Поэтому при появлении альтерна тивного мира во вторичной социализации индивид может осуществить выбор в его поль зу манипулятивным образом. Здесь сложно говорить о “холодной” альтернации. Инди вид интернализирует новую реальность, но вместо того, чтобы сделать ее своей реаль ностью, он пользуется ею для специфических целей. Так как это включает исполнение определенных ролей, он сохраняет по отношению к ним субъективную дистанцию — он целенаправленно и произвольно “надевает” их на себя. При широкой распространенно сти этого феномена институциональный порядок в целом принимает характер сети вза имных манипуляций 37.

Общество, в котором расходящиеся миры становятся общедоступны как на рынке, содержит в себе особые сочетания субъективной реальности и идентичности. Растет общее сознание релятивности всех миров, включая и свой собственный, который теперь осознается, скорее, как один из миров, а не как Мир. Вследствие этого собственное ин ституциональное поведение понимается как “роль”, от которой можно отдалиться в сво ем сознании и которую можно “разыгрывать” под манипулятивным контролем. Напри Мы хотели бы здесь вновь подчеркнуть социально-структурные условия применимости гофмановской модели анализа.

мер, аристократ теперь уже не просто является аристократом, но играет в аристократа и т.д. Эта ситуация имеет куда дальше идущие последствия, чем возможность для ин дивидов играть роль того, кем его не считают другие. Игра теперь идет с ролью того, кем его считают, но только совершенно иным образом. Подобная ситуация все в большей мере типична для современного индустриального общества, но она далеко выходит за пределы нынешних рассуждений и требует дальнейшего анализа этой констелляции по средством социологии знания и социальной психологии 38. Следует подчеркнуть лишь то, что подобная ситуация останется непонятной вне соотнесения с социально-структурным контекстом, который логически проистекает из закономерного отношения между соци альным разделением труда (с его последствиями для социальной объективации реаль ности). В современной ситуации это предполагает анализ плюрализма как реальностей, так и идентичностей в их соотнесенности со структурной динамикой произведенных ин дустриализмом образцов социальной стратификации 39.

3. Теории идентичности.

Идентичность, безусловно, является ключевым элементом субъективной реальности.

Подобно всякой субъективной реальности, она находится в диалектической взаимосвязи с обществом. Идентичность формируется социальными процессами. Однажды выкри сталлизовавшись, она поддерживается, видоизменяется или даже переформируется социальными отношениями. Социальные процессы, связанные с формированием и под держанием идентичности, детерминируются социальной структурой. И наоборот, иден тичности, созданные благодаря взаимодействию организма, индивидуального сознания и социальной структуры, реагируют на данную социальную структуру, поддерживая, мо дифицируя или даже ее переформируя. Общества обладают историями, в процессе ко торых возникают специфические идентичности;

но эти истории, однако, творятся людь ми, наделенными специфическими идентичностями.

Памятуя об этой диалектике, можно избежать обманчивого понятия “коллективной идентичности”, не прибегая при этом к уникальности индивидуальной экзистенции как некоему sub specie aeternitatis 40. Особые исторические социальные структуры порожда ют типы идентичности, которые опознаются в индивидуальных случаях. В этом смысле можно утверждать, что у американца иная идентичность, чем у француза, у нью-йоркца — чем у жителя Среднего Запада, у служащего другая, чем у бродяги, и т.д. Как мы уже видели, ориентация и поведение в повседневной жизни зависят от таких типизации. Это означает, что типы идентичности могут наблюдаться в повседневной жизни, а утвержде ния о них, вроде приведенных выше, могут верифицироваться — или опровергаться — обычными людьми, наделенными здравым смыслом. Американец, который сомневается в том, что французы от него отличаются, может отправиться во Францию и посмотреть собственными глазами. Понятно, что статус таких типизации несравним с конструкциями социальных наук, а верификация и опровержение не следуют здесь канонам научного метода. Мы должны оставить пока методологическую проблему точного соотношения между повседневными типизациями и социальными конструктами. Пуританин знал, что Гельмут Шельски создал многообещающий термин “длительной рефлексии” (Dauerreflektion) как психологиче ский аналог современному “рынку миров” (Ist die Dauerreflektion institutionalisierbar?” Zeitschrift fuer evangelische Ethik, 1957). Теоретическим фундаментом аргументации Шельски является общая теория субъективизации” в современном обществе Гелена. Дальнейшее развитие она получила в терминах социологии современной религии Лукмана (Luckmann, op. cit.).

См. Luckmann und Berger, op. cit.

Мы не советуем говорить здесь о “коллективной идентичности” в силу опасности ложного (и овеществляющего) гипостазирования. Exemplum horribile такого гипостазирования является немецкая “гегельянская” социология 1920-30 х гг. (например труды Отмара Шпанна). Такого рода опасность в большей или меньшей мере сохраняется в различных работах дюркгеймовской школы и школы культуры и личности” в американской культурной антропологии.

он пуританин, и без особого труда признавался таковым, скажем, англиканами;

но со циолог, который хотел бы проверить тезис Макса Вебера о пуританской этике, должен следовать несколько иным и более сложным процедурам, чтобы “опознать” эмпириче ские референты веберовского идеального типа. В настоящем контексте нас интересует лишь то, что типы идентичности доступны “наблюдению” и “верификации” в дотеорети ческом, а тем самым — донаучном опыте.

Идентичность представляет собой феномен, который возникает из диалектической взаимосвязи индивида и общества. Типы идентичности, с другой стороны, суть tout court социальные продукты, относительно стабильные элементы объективной реальности (конечно, степень стабильности в свою очередь социально детерминирована). Как тако вые, они представляют собой тему некой формы теоретизирования во всяком обществе, даже там, где они стабильны, а формирование индивидуальной идентичности проходит без особых проблем. Теории идентичности всегда включены в более общую интерпре тацию реальности;

они “встроены” в символический универсум с его теоретическими ле гитимациями и видоизменяются вместе с характером последних. Идентичность остается непонятной, пока она не имеет места в мире. Всякое теоретизирование по поводу иден тичности — и об особых типах идентичности — должно поэтому осуществляться в рам ках теоретических интерпретаций, в которые они помещены. К этому пункту мы теперь и обратимся.

Следует вновь подчеркнуть, что здесь мы имеем в виду теории идентичности как со циального феномена, то есть независимо от того, принимает их или нет современная наука. Подобного рода теории именуются нами “психологиями”, они включают в себя любую теорию идентичности, которая претендует на всеобъемлющее объяснение эмпи рического феномена, притом вне зависимости от того, настолько такое объяснение “зна чимо” для современной научной дисциплины, именуемой психологией.

Если теории идентичности всегда включаются в более широкие теории реальности, то понимать это следует в терминах логики последних теорий. Например, психология, интерпретирующая некий эмпирический феномен как одержимость демоническими су ществами, имеет в качестве своей матрицы мифологическую теорию космоса, а потому она не вмещается в интерпретацию, имеющую не мифологическую точку отсчета. Сход ным образом психология, трактующая тот же самый феномен в терминах электрических нарушений головного мозга, имеет своим основанием всепроникающую научную теорию реальности, как человеческой, так и не человеческой, и вся ее связность проистекает из той логики, которая лежит в основе такой теории. Проще говоря, психология всегда предполагает космологию.

Это можно проиллюстрировать на примере часто используемого психиатрического термина “ориентированности на реальность” 41. Психиатр, который пытается поставить диагноз индивиду с сомнительным психологическим статусом, задает последнему во просы, чтобы определить степень его “ориентированности на реальность”. Это вполне логично;

с психиатрической точки зрения индивид, который не знает, какой сегодня день недели, или тот, который признается в своих беседах с отдаленными духами, явно про блематичен. В таком контексте термин ориентированности на реальность, конечно, вполне приемлем. Социолог, однако, должен задать дополнительный вопрос: “Какую ре альность?” Кстати, такое дополнение имеет и психиатрический смысл. Психиатр, без сомнения, принимает это во внимание в случае индивида, не знающего дня недели, ес ли он только что прибыл на самолете с другого континента. Он может не знать дня не дели и просто потому, что он по-прежнему находится “в ином времени” — Калькутты, а не стандартного времени восточного побережья США. Если у психиатра есть хоть какая то чувствительность к социально-культурному контексту психологии, он даст различные Здесь имеется в виду конечно, социологическая критика принципа реальности” Фрейда.

диагнозы в том случае, когда индивид говорит о своем общении с умершими, в зависи мости от того, прибыл этот индивид из Нью-Йорка или из сельской местности на Гаити.

Индивид может быть “в иной реальности” в том же социально объективном смысле, в каком он находится “в ином времени”. Другими словами, вопросы о психологическом статусе не решаются без осознания принятых в социальной ситуации индивида дефини ций реальности. Если сказать это еще определеннее, психологический статус зависит от социальных определений реальности в целом и сам по себе является социально опре деленным 42.

С появлением психологии возникает еще одна диалектическая взаимосвязь между идентичностью и обществом — взаимосвязь между психологической теорией и теми элементами субъективной реальности, которую она пытается определять и объяснять.

Уровни подобного теоретизирования могут быть, конечно, весьма различными, как и в случае всех теоретических легитимации. Сказанное выше об истоках и фазах легитими рующих теорий в равной степени применимо и в данном случае, но с одним немаловаж ным отличием. Психологии относятся к тому измерению реальности, которое обладает наиболее сильной и наиболее продолжительной субъективной релевантностью для всех индивидов. Поэтому диалектика теории и реальности воздействует на индивида непо средственно и интенсивно.

Когда психологические теории достигают высокой степени интеллектуальной слож ности, скорее всего, это происходит под руководством специально подготовленного для данной системы знания персоналом. Какой бы ни была социальная организация этих специалистов, психологические теории пронизывают повседневную жизнь, предлагая схемы интерпретации для устранения проблематичных случаев. Проблемы, возникаю щие из диалектической взаимосвязи субъективной идентичности и социально предписы ваемой идентичности или идентичности и биологического субстрата (об этом речь пой дет ниже), могут классифицироваться в соответствии с теоретическими категориями — они являются безусловной предпосылкой всякой терапии. Психологические теории слу жат к тому же для легитимации поддерживаемой идентичности или для процедур “по чинки” установленной в данном обществе идентичности. Они обеспечивают теоретиче скую взаимосвязь идентичности и мира, пока те социально определяются и субъективно усваиваются.

Психологические теории могут быть эмпирически адекватными или неадекватными, но речь тут идет, скорее, не об адекватности в терминах процедурных канонов эмпири ческой науки, а о схемах интерпретации, применяемых экспертом или неспециалистом к эмпирическим феноменам повседневной жизни. Например, психологическая теория, предполагающая существование одержимости демонами, вряд ли адекватна при интер претации проблем относящихся к среднему классу еврейских интеллектуалов Нью Йорка. У последних просто нет идентичности, способной создавать феномены, которые можно было бы интерпретировать подобным образом. Демоны, даже если таковые су ществуют, кажется, их избегают. С другой стороны, психоанализ вряд ли пригоден для адекватной интерпретации проблем идентичности в деревнях Гаити, тогда как некая ву дуистская психология может предоставлять здесь схемы интерпретации большой эмпи рической точности. Эти две психологии демонстрируют свою эмпирическую адекват ность благодаря их применимости в терапии, но ни одна из них тем самым не доказыва ет онтологического статуса собственных категорий. Ни боги Вуду, ни либидонозная энергия не могут существовать за пределами мира, определяемого соответствующим социальным контекстом. Но в таком контексте они существуют благодаря социальному определению и интернализируются как реальности по ходу социализации. Сельские жи тели Гаити одержимы, интеллектуалы Нью-Йорка невротичны. Одержимость и невроз См. Peter L. Berger, “Towards a Sociological Understanding of Psychoanalysis”, Social Research, Spring, 1965, 26 ff.

являются составляющими элементами как объективной, так и субъективной реальности в таких контекстах. Эта реальность эмпирически доступна в повседневной жизни. Со ответствующие психологические теории эмпирически адекватны в том же самом смыс ле. Здесь нас мало интересует проблема возможного развития психологических теорий, которое выходило бы за рамки подобной социально исторической релятивности.

Пока психологические теории в этом смысле адекватны, они доступны для опытной верификации Но и здесь речь идет не о верификации в научном смысле, но о проверке в опыте повседневной жизни. Например, могут высказываться суждения о том, что инди виды, рожденные в определенные дни месяца, с большей вероятностью будут одержи мыми либо что индивиды с доминирующими матерями скорее сделаются невротиками.

Подобные утверждения эмпирически верифицируемы, пока они принадлежат адекват ным теориям — адекватным в вышеуказанном смысле. Такая верификация может быть предпринята как участниками, так и внешними наблюдателями данных социальных си туаций. Гаитянский этнолог может эмпирически обнаружить нью-йоркский невроз, равно как американский этнолог может эмпирически открыть вудуистскую одержимость. Пред посылкой таких открытий будет лишь то, что внешний наблюдатель желает использо вать концептуальные механизмы местной психологии для наличного предмета исследо вания. Придает ли он этой психологии более общую эпистемологическую значимость — этот вопрос прямо не касается его эмпирического исследования Об адекватности психологических теорий можно сказать и иначе, они адекватны на столько, насколько они отражают ту психологическую реальность, которую намерены объяснять. Но если бы все сводилось только к этому, то взаимосвязь между теорией и реальностью не была бы диалектической. Истинная диалектика связана с потенциалом peaлизации психологических теорий. Насколько психологические теории являются эле ментами социального определения реальности, они разделяют с другими легитимирую щими теориями характерную способность порождения реальности;

однако этот потен циал превращения в реальность у них особенно велик, поскольку он актуализируется посредством эмоционально заряженного процесса формирования идентичности. Если психология делается социальным установлением (то есть становится общепризнанной как адекватная интерпретация объективной реальности), она склонна насильственно реализовываться в тех феноменах, которые она собирается интерпретировать. Ее ин тернализация продвигается ускоренно уже потому, что она свойственна внутренней ре альности, так что индивид реализует ее самим актом интернализации. Так как психоло гия, по определению, имеет отношение к идентичности, ее интернализация будет, ско рее всего, сопровождаться идентификацией, а потому ipso facto будет формировать идентичность. Этой тесной связью интернализации и идентификации психологическая теория существенно отличается от других типов теории. Поскольку проблемы неуспеш ной социализации в наибольшей мере способствуют возникновению такого типа теоре тизирования, неудивительно, что психологические теории могут оказывать влияние на социализацию. Это не значит, что психологии являются сами себя верифицирующими.

Как мы указывали, верификация осуществляется через сопоставление психологических теорий и эмпирически наличной психологической реальности. Психологии создают ре альность, которая в свою очередь служит основой для их верификации. Иными словами, мы имеем тут дело с диалектикой, а не с тавтологией.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.