авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«INTERNATIONAL INSTITUTE OF NEWLY ESTABLISHED STATES МЕЖДУНАРОДНЫЙ ИНСТИТУТ НОВЕЙШИХ ГОСУДАРСТВ Александр Каревин МАЛОИЗВЕСТНАЯ ИСТОРИЯ МАЛОЙ РУСИ ...»

-- [ Страница 3 ] --

Даже в 1848 году, когда в Австрии вспыхнула революция и большинство населявших империю наций получили право на от носительно свободное развитие, для галичан сохранялись некото рые ограничения. Губернатор Галиции граф Стадион фон Вартга узен заявил русинам, что они должны отречься от национального единства с остальной Русью и развивать свою культуру как са мостоятельную. Галичане спорить не стали. Указания губернатора перечеркнула сама жизнь.

Русское возрождение Созванный в том же году съезд галицко-русских ученых принял решение о выработке своего литературного языка. Вырабатывать его собирались на основе народных говоров, очищенных от по лонизмов. Но очень скоро выяснилось, что чем больше местные говоры очищаются от польского влияния, тем сильнее приближа ются они к русскому языку. «Едва начала Русь в Австрии возрож даться, оказалось, что ее литература не ступит ни шагу без сло варя Шмидта (русско-немецкий словарь – Авт.), что этот словарь русский как для Львова, так и для Петербурга, что в нем собраны сокровища действительно литературного, письменного языка»

– вспоминали впоследствии галичане.

Вдобавок ко всему, австрийский император Франц-Иосиф, пос ле того как его войско разгромили венгерские повстанцы, вынуж ден был просить помощи у России. Царская армия перешла грани цу. Путь в Венгрию лежал через галицкие земли, где русских сол дат восторженно встречало население. «Чем глубже проникали мы в Галицию, тем радушнее встречали приём не только от крестьян, но и со стороны интеллигенции – писал в мемуарах участник похо да, офицер пехотного полка Петр Алабин. – Нас ждала, нами вос хищалась, нами гордилась, торжествовала и ликовала при нашем вступлении в Галицию партия русинов, составляющих три части всего населения Галиции». Алабин свидетельствовал, что, хотя в речи галичан ощущалось польское влияние, русские солдаты и местные жители хорошо понимали друг друга. «Русский народ в Галиции все время польского над ним владычества хранил непри косновенно свои обычаи, свой русский язык, конечно, несколько в искажённом виде (на котором теперь пишутся, однако, стихи, песни, значительные литературные произведения, учебники, даже издается газета «Зоря Галицка»), но религия его предков иска зилась унией. Впрочем, униатские ксендзы русинов, может быть, разделяя сочувствие к нам своей паствы, по-видимому, искренно нам преданы. Многие из них приходили поближе познакомиться с нами, откровенно нам высказывая, что они гордятся нами, как своими братьями, перед немцами и поляками и сопровождали нас приветами и благословениями».

Австро-российское сближение благоприятно сказалось на куль турном развитии края. Все запреты и ограничения были отменены.

Русский язык стали изучать в школах. На нем печатались газеты и книги. Его приняла в качестве языка общения галицко-русская интеллигенция. Продолжалось русское возрождение и после того, как, разгромив повстанцев, царская армия покинула Австрию.

Даже в галицком «Вестнике краевого правительства» рядом с тек стом указов на государственном немецком языке публиковался их перевод на язык близкий к русскому литературному.

Но стоило Российской империи увязнуть в Крымской войне – политика австрийских властей резко переменилась. Начались го нения на русский язык. Прекратилось его изучение в государствен ных школах. Русскоязычные газеты стали закрывать. От русинов требовали забыть о национальном единстве с Россией, изменить свой язык, сделав его непохожим на русский. В случае отказа уг рожали репрессиями. «Рутены (так австрийцы иногда называли русских галичан – Авт.) не сделали, к сожалению, ничего, чтобы надлежащим образом обособить свой язык от великорусского, так что приходится правительству взять на себя инициативу в этом от ношении», – заявил наместник Франца-Иосифа в Галиции Агенор Голуховский.

Галичане оправдывались. «Что наш язык похож на употребляе мый в Москве, в том мы не винны, – говорил на заседании галиц кого сейма выдающийся писатель и общественный деятель, свя щенник Иоанн Наумович. – Похожесть нашего языка с московским очевидна, потому что они оба опираются на общие основания и правила». Наумович напоминал, какой огромный вклад в разра ботку русского литературного языка внесли малорусы, и пояснял, что, принимая этот язык, «мы берём назад свою собственность.

Похожесть нашего языка с языком всей Руси не уничтожит никто в мире – ни законы, ни сеймы, ни министры».

«Русины пишут таким языком, какой они успели выработать, приняв в основу свой народный язык и язык книжный русский, при знавая этот последний языком не московским, а общерусским. – отмечал бывший издатель «Русалки Днестровой» Яков Головац кий, ставший к тому времени профессором Львовского универси тета. – Русины того мнения, что русский книжный язык возник в Южной Руси и только усовершенствован великорусами».

«Литературный русский язык должен быть один, – утверждал, в свою очередь, редактор львовской газеты «Слово» Венедикт Пло щанский, – Что Русь делится на части, еще ничего не значит, – она всегда составляет одну целость, как Великая и Малая Польша со ставляют одну Польшу с одним литературным языком».

Но в Вене не желали слушать аргументы и объяснения. Власти принялись за создание движения «молодых рутенов» («молоды ми» их называли не по возрасту, а как отрекшихся от «старых»

взглядов на национально единую Русь). Представители нового движения объявили о «розбудове» самостоятельной рутенской (наименование «украинская» стали использовать позднее) нации.

Первым шагом к этому должна была стать разработка «своего»

литературного языка.

Проблема, однако, состояла в том, что «молодые», несмотря на поддержку властей, не имели никакого влияния. В народе на них смотрели как на предателей, австро-польских лакеев. К тому же, состояло движение из людей, как правило, ничтожных в интеллек туальном отношении. О том, что они смогут создать и, тем более, распространить в обществе новый литературный язык не могло быть и речи.

«И лучше, и безопаснее»

На помощь пришли поляки, бывшие в то время в Галиции гос подствующей нацией. «Все польские чиновники, профессора, учи теля, даже ксендзы стали заниматься по преимуществу филоло гией, не мазурской или польской, нет, но исключительно нашей, русской, чтобы при содействии русских изменников создать новый русско-польский язык» – вспоминал крупнейший общественный деятель Австрийской Руси, уроженец Закарпатья Адольф Добрян ский.

Начали с правописания. Поначалу просто хотели перевести всю письменность на латинский алфавит. Но массовые протесты русинов заставили власть отказаться от такого намерения. Тогда приступили к «реформированию» грамматики. Из алфавита были изгнаны буквы «ы», «э», «ъ», введены буквы «є», «ї». За основу взяли так называемую «кулишивку» (правописание, изобретенное малорусским писателем Пантелеймоном Кулишем), которую, при менительно к галицким условиям, несколько «модернизировали».

Чтобы внедрить нововведения в народ, их в приказном порядке завели в школах. При этом пояснялось, что подданным австрийс кого императора «и лучше, и безопаснее не пользоваться тем са мым правописанием, какое принято в России».

Любопытно, что узнав о происходящем Пантелеймон Кулиш решительно выступил против подобного использования своего «изобретения». «Клянусь, – писал он «молодому рутену» Омеляну Партицкому, – что если ляхи будут печатать моим правописани ем в ознаменование нашего раздора с Великой Русью, если наше фонетическое правописание будет выставляться не как подмога народу к просвещению, а как знамя нашей русской розни, то я, писавши по своему, по украински, буду печатать этимологической старосветской орфографией. То есть – мы себе дома живем, раз говариваем и песни поем не одинаково, а если до чего дойдет, то разделять себя никому не позволим. Разделяла нас лихая судьба долго, и продвигались мы к единству русскому кровавой дорогой и уж теперь бесполезны лядские попытки нас разлучить».

Впрочем, мнение Кулиша поляков, понятное дело, не интересо вало. «Реформа» продолжалась. За правописанием настал черед лексики. Из литературы и словарей изгонялось всё, что хоть от даленно напоминало русский язык. Образовавшиеся пустоты за полнялись заимствованиями из польского, немецкого, латинского, других языков или просто выдуманными словами. «Большая часть слов, оборотов и форм из прежнего австро-рутенского периода оказалась «московскою» и должна была уступить место словам новым, будто бы менее вредным, – рассказывал потом один из раскаявшихся «реформаторов».. – «Направление» – вот слово московское, не может дальше употребляться – говорили «моло дым», и те сейчас ставят слово «напрям». «Современный» – так же слово московское и уступает место слову «сучасний», «ис ключительно» заменяется словом «виключно», «просветитель ный» – словом «просвітний», «общество» – словом «товариство»

или «суспільство».

В этом отношении интересно сопоставить первые и последую щие издания сочинений Ивана Франко. Многие слова из произве дений писателя, изданных в 1870-1880-е годы: «взгляд», «воздух», «войско», «вчера», «жалоба», «много», «невольник», «но», «обра зование», «ожидала», «осторожно», «переводить», «писатель», «сейчас», «слеза», «случай», «старушка», «угнетенный», «узел», «хоть», «читатели», «чувство» и многие другие в позднейших из даниях оказались замененными на «погляд», «повітря», «військо», «вчора», «скарга», «багато», «невільник», «але», «освіта», «чека ла», «обережно», «перекладати», «письменник», «зараз», «сльо за», «випадок», «бабуся», «пригноблений», «вузол», «хоч», «чита чі», «почуття» и т.д.

Известно, что молодой, ещё не заполитизированный Франко писал тем языком, какой слышал в народе, и не отделял себя от русской культуры. Позже, увлёкшись политикой, он поддержал создание нового языка и стал «чистить» свои сочинения от «ус таревших» слов. Всего в 43 проанализированных специалистами произведениях, вышедших при жизни автора двумя и более изда ниями, насчитали более 10 тыс. (!) изменений. Далеко не все они сделаны лично писателем. Иван Яковлевич не успевал уследить за всеми тонкостями австро-польской языковой политики и часто не знал, какое из слов еще можно считать родным, а какое уже объявлено «москализмом». Поэтому он вынужден был принимать «помощь» «национально сознательных» редакторов, которые, ко нечно, старались вовсю.

История с Франко – не исключение. Подвергались «исправле ниям» (даже без ведома авторов) и другие книги. Особое внима ние уделялось школьным учебникам. За их «чисткой» наблюдал специальный чиновник. Конференции народных учителей, состо явшиеся в августе и сентябре 1896 года в Перемышлянах и Гли нянах, отмечали, что после таких «чисток» учебники стали непо нятны не только учащимся, но и учащим. Они заявляли, что теперь «необходимо издание для учителей объяснительного словаря». Но «реформаторы» были непреклонны. Недовольных учителей уволь няли из школ. Чиновников, указывающих на абсурдность «пере мен», смещали с должностей. Писателей и журналистов, упорно придерживающихся «дореформенного» правописания и лексики, объявляли «москалями» и подвергали травле. «Наш язык идёт на польское решето, – замечал Иоанн Наумович. – Здоровое зерно отделяется как московщина, а высевки остаются нам по милос ти».

Так создавался украинский литературный язык. Его история не оригинальна. Когда в Германской империи онемечивали населен ную поляками Силезию, действовали также – создавали «силез ский язык», с помощью которого пытались вытеснить язык поль ский. После захвата австрийцами Боснии, для тамошних сербов придумали «боснийский язык», отдельный от сербского. Украин ский языковой проект – не первый и не последний. Он просто са мый успешный.

Конечно, успех пришел не сразу. Долгое время новый язык не принимался народом, а написанные на нем произведения ис пытывали недостаток в читателях. «Десять-пятнадцать лет прохо дит, пока книга Франко, Коцюбинского, Кобылянской разойдется в тысяче-полторы тысяче экземпляров, покроет типографские рас ходы и какой-нибудь маленький гонорарчик, заплаченный автору.

Возможна ли в таких обстоятельствах какая-нибудь литературная работа, какое-то энергичное движение книжное? Разумеется, сов сем невозможна» – жаловался еще в 1911 году живший тогда в Га лиции Михаил Грушевский. Между тем, книги русских писателей (особенно гоголевский «Тарас Бульба») расходились по галицким селам огромными для того времени тиражами.

Язык, являющийся теперь в нашей стране государственным, широко распространился на западноукраинских землях лишь пос ле того, как в ходе Первой мировой войны, Галиция, Буковина и Закарпатье были обескровлены австро-венгерским террором. Что касается Центральной и Восточной Малороссии, то тут для попу ляризации «рідної мови» понадобились многолетние украиниза торские усилия советской власти.

Все вышеизложенное не направлено против украинского языка.

Многие люди считают его своим, хотят развивать дальше. И это их право. К сегодняшнему времени на украинском создана большая научная литература, написаны многочисленные художественные произведения, среди которых есть талантливые. Этот язык стал привычным и понятным. Но для большинства украинцев он так и не стал по-настоящему родным. Вот и жалуются духовные наслед ники «молодых рутенов» на свой народ, которому русский язык ближе украинского. Только об истинных причинах русскоязычнос ти жалобщики не говорят. А напрасно.

Малоизвестная Леся Украинка Эту поэтессу давно возвели в ранг великих. Ее гениальность, кажется, не оспаривается никем. Даже современная «Большая эн циклопедия русского народа», издание вроде бы солидное, отно сит Лесю Украинку к числу наиболее выдающихся малороссийс ких писателей, а ее гражданскую лирику считает «шедевром». На Украине же «нашу Лесю» именуют «красой и гордостью нации», «духовным вождем украинской интеллигенции рубежа позапрош лого и прошлого столетий», «настоящей дочкой Прометея» и т.п.

Хор ценителей и хвалителей звучит достаточно громко. В частных беседах кое-кто ставит ее выше самого Тараса Шевченко. Хотя тут, наверное, главную роль играет не столько преклонение перед творениями «гения в юбке», сколько желание пококетничать собс твенной оригинальностью. Вот, дескать, все отдают первое место в украинской литературе «батьке Тарасу», а я – Лесе.

Одним словом – в современной Украине царит лесемания. Лич но я от этого слегка «пострадал». В одну из моих газетных статей сотрудники редакции, руководствуясь, конечно же, наилучшими побуждениями, без согласования со мной внесли маленькую «поп равку», назвав Лесю Украинку «великой поэтессой» (в авторском тексте стояло: «известная поэтесса»). Мысль о том, что кто-то мо жет не признавать эту даму великой, им в голову не пришла.

Но нет худа без добра. Упомянутый случай побудил меня бо лее пристально взглянуть на жизнь и творчество этой персоны, попробовать осветить ее объективно, без заранее заданой цели восхваления или очернения. Насколько мне это удалось – судить читателям.

Нелюбимая дочь Лариса Петровна Косач (таковы настоящие имя и фамилия по этессы) родилась 13(25) февраля 1871 года в Звягеле (Новоград Волынском), уездном центре Волынской губернии. Ее отец – Петр Антонович – занимал значительную в масштабах уезда должность председателя мирового съезда. Судебной реформой, начатой в Российской империи в 1864 году, для рассмотрения незначитель ных гражданских исков (до 500 рублей) и мелких уголовных пре ступлений учреждался особый мировой суд с упрощенным поряд ком судопроизводства. Каждый уезд делился на несколько миро вых участков с мировыми судьями во главе. Эти судьи составляли уездный мировой съезд, в обязанности которого входило утверж дение решений мировых судов, а также рассмотрение жалоб на их приговоры. Во главе такой судебной инстанции в Звягельском уезде стоял Петр Косач.

Ограниченный, но добрый человек, он искренне любил дочь и на протяжении своей последующей жизни как мог заботился о ней. Однако если в отцовской любви и заботе будущая поэтесса недостатка не испытывала, то с матерью была другая история.

Ольга Петровна Косач (урожденная Драгоманова), более из вестная под псевдонимом Олена Пчилка, превозносится сегодня на Украине как «выдающийся педагог», «великая мать великой дочери», мудрая, заботливая, любящая хранительница (берегиня) семейного очага. Ее педагогический опыт предлагают использо вать нынешним родителям.

В действительности же, чуть ли ни иконописный образ «вели кой воспитательницы» бесконечно далек от реальности. Взаимо отношения Пчилки, особы взбалмошной, психически не совсем здоровой (врачи поставили ей диагноз: истерия) со знаменитой дочкой иллюстрируют это в полной мере.

Лариса оказалась для Ольги Петровны нежелательным ребен ком. Мадам Косач не оправилась еще от рождения в 1869 году первенца – Михаила. Вторая беременность протекала тяжело и, наверное, мать невзлюбила дитя еще до родов. К тому же кормить грудью новорожденную она не могла – пропало молоко.

Разрешившись от бремени, Ольга Петровна заявила, что чувс твует себя плохо и вскоре, оставив обоих детей на мужа, укатила на полгода за границу, поправлять здоровье. Петру Антоновичу пришлось брать отпуск и самостоятельно решать вопрос с искус ственным питанием дочери (найти подходящую кормилицу не уда лось), просиживать ночами у ее постели, нанимать няню. Он фак тически заменил малютке мать и намучился с ней немало.

Лариса родилась очень слабой, болезненной. В добавок ко все му, искусственное питание являлось тогда чем-то новым. Что и как делать – толком никто не знал. В результате – девочка сильно маялась животом. Существовали серьезные опасения, что она не выживет. Но Петр Антонович выходил свое чадо.

А мадам Косач не жаловала Ларису и в дальнейшем. Она бук вально третировала ребенка, в глаза называла девочку глупой, некрасивой, недотепой, недоразвитой. При этом «великая мать»

противопоставляла нелюбимую дочь ее старшему брату, не пере ставая нахваливать последнего. От постоянных нелестных срав нений у сестры непроизвольно зародилась ненависть к Михаилу, чувство, которое она тщательно скрывала и старательно пыта лась в себе задавить. Что же касается отношения к матери, то ее Лариса, несмотря ни на что, очень любила и жутко страдала от отсутствия взаимности.

Сердце мадам несколько смягчилось лишь тогда, когда Леся (так ее стали называть дома с пятилетнего возраста) дебютиро вала на литературном поприще. Произошло это в 1884 году. Бла годаря знакомствам Ольги Петровны в писательской среде, стихи девочки были опубликованы в галицком журнальчике «Зоря» и удостоились благосклонных откликов некоторых литераторов.

Успехи дочери (этот и последующие) мать целиком поставила в заслугу себе. Она гордилась Лесиными поэзиями как личным достижением. «Не знаю, стали бы Леся и Михаил украинскими ли тераторами, если б не я? – писала Олена Пчилка спустя годы круп ному галицкому литературоведу Омельяну Огоновскому. – Может и стали, но скорее всего нет».

Справедливости ради нужно отметить, что появлением поэтес сы Леси Украинки отечественная литература и в самом деле обя зана прежде всего ее родительнице. Только роль, сыгранную тут Ольгой Петровной, трудно назвать положительной.

Мадам Косач упражнялась в сочинительстве сама и желала сделать писателями всех своих детей (кроме Михаила и Ларисы в семье были еще младшие – сестры Ольга, Оксана, Исидора и брат Николай). Михаил и Ольга даже печатались (опять же, благо даря связям матери) под псевдонимами Мыхайло Обачный и Оле ся Зирка, но литературной известности не приобрели. Остальные дети – тем более.

Лишь Лесины творческие потуги дали серьезные плоды. По тому, что усилий она прилагала неизмеримо больше. Нелюбимая дочь упорно стремилась доказать матери, что не такая уж она, Леся, глупая и никчемная. А поскольку Ольга Петровна важное значение придавала литературным занятиям, девочка силилась проявить себя здесь. Чисто по-детски хотела она заслужить мате ринскую любовь, не понимая еще, что такое чувство, в отличие, ска жем, от уважения или признательности, заслужить невозможно.

Родись Леся в нормальной семье, получи от матери ласку и заботу (то есть то, что другие, в том числе ее братья и сестры, по лучали, как правило, с момента появления на свет), может быть, никогда не стала бы она поэтессой. В лучшем случае в компании с Мыхайлом Обачным и Олесей Зиркой пополнила бы ряды треть есортных, теперь уже давно и заслуженно забытых литераторов.

Но история сослагательного наклонения не знает. Случилось то, что случилось.

Упорство и настойчивость (унаследованные, между прочим, от матери) давали результат. Девушка усердно трудилась, кропая стих за стихом. Усилия не пропали даром. В бедной талантами провинциальной литературе проявить себя было не сложно. На Лесю обратили внимание украинские «национально сознатель ные» деятели. Слушавшая похвалы способностям дочери, Ольга Петровна постепенно улучшала отношение к ней, воспринимая добрые слова о Лесе как комплименты себе.

Еще больше Олена Пчилка стала ценить дочь после утраты лю бимца – Михаила. Напившись в общественной столовой несвеже го кваса, он заболел дизентерией и через несколько дней скончал ся. («Умер как последний заср...ц!» – сказали бы циники).

Мечтавшая о том, чтобы гордиться детьми (желание естествен ное для любой матери, но у безмерно тщеславной Пчилки при нявшее гипертрофированные размеры), мадам Косач вынуждена была возложить упования на Лесю. Остальные дети никаких осно ваний для надежд в этом отношении не давали.

Материнское внимание наконец-то обернулось на отвержен ную. Безусловно, это был всего лишь суррогат родительской люб ви. Но, наверное, Леся радовалась и такому, явно запоздавшему проявлению чувств. Впрочем, все это будет потом. В детские же годы будущая знаменитость пережила немало неприятностей.

«Эксперимент огромного значения»

Неприятности были связаны не только с персонально плохим отношением Ольги Петровны. Существовал и другой, не менее важный фактор.

Мадам Косач являлась фанатичной служительницей того, что будет названо потом «украинской национальной идеей». Психоло гам (а, может быть, психиатрам) предстоит еще дать оценку этому «феномену». После долговременной украинизаторской работы властей (советских и постсоветских) украинство представляет ся многим чем-то вполне нормальным, естественным. Во второй половине XIX века оно воспринималось по-другому – как дикость или, по крайней мере, странность. Некоторые малорусы, природ ные русские, составляющие вместе с великорусами и белорусами единую нацию, к удивлению окружающих (даже собственных роди телей!) внезапно отрекались от своей национальности, от русского имени, от родного языка. Слово «манкурты» в то время известно не было, но именно оно лучше всего характеризует последовате лей нового учения. Они провозглашали малорусов самостоятель ной, оторванной от русских корней нацией (как ее назвать сразу не придумали, термин «украинцы» пустили в ход позже), сочиняли новый, демонстративно отличный от русского литературный язык и мечтали о расчленении исторической Руси, противопоставлении друг другу Малороссии и Великороссии.

Не без оснований можно говорить в связи с этим о польской интриге (движением за национальную обособленность малорусов первоначально руководили поляки), о тайных обществах, об осо бенностях общественно-политического развития России. Однако всего этого недостаточно, чтобы объяснить маниакальную настой чивость, с которой отдельные особи пытались вытравить из себя русскую природу. Вероятно, причина пародоксального поведения заключалась в каких-то повреждениях психики. Слишком уж укра инство оказось похоже на проявления шизофрении. С той только разницей, что в отличие от шизофрении обычной, оно было за разным. Причем заражались им по своей воле (это уже позднее, при большевиках, заразу распространяли, не спрашивая ничьего желания).

Одной из добровольно заразившихся оказалась мадам Косач.

Болезни она отдалась с радостью и, конечно, постаралась распро странить ее на детей. Их Ольга Петровна, прежде всего, оградила от русского языка. Родной для самой Пчилки (доказательством чему служит ее переписка со своей матерью) и для ее мужа язык этот по прихоти мадам не должен был стать таковым для их от прысков.

Задача стояла непростая. В уездных городах, тем более в Кие ве, где часто проживали Косачи, семья пребывала в русскоязыч ном окружении. По-русски говорили родственники, соседи, дру зья, знакомые. Это был язык повседневного общения культурного общества, наконец, государственный язык. Но трудностей Ольга Петровна не боялась.

Всем домашним, включая слуг, она строжайше запретила упот реблять в присутствии детей русскую литературную речь. Общать ся с малышами разрешалось исключительно на простонародном малорусском наречии (украинский литературный язык еще не был создан). Вторым пунктом домашней инструкции являлось запре щение учить детей «поповским суевериям». Будучи убежденной атеисткой, мадам возжелала потомков сделать такими же, в чем затем и преуспела. Только антирелигиозное воздействие сказа лось не сразу. А вот языковые ограничения домочадцы ощутили немедленно. Наиболее чувствительно табу на русский язык уда рило по формальному главе семейства. Петр Антонович других языков не знал, говорить по-простонародному не умел (хотя и пы тался). Его общение с сыновьями и дочерьми свелось к миниму му. Но привыкший во всем повиноваться жене, он смирился без сопротивления, что Пчилка восприняла как должное.

Не смутило суровую мамашу и то, что ограждение детей от русского языка лишало их общения со сверстниками. До таких крайностей не доходили даже ее соратники. Почти все тогдашние последователи украинства (за редчайшими исключениями) оста вались русскоязычными. Дети их, понятное дело, тоже были тако выми (малорусское наречие они изучали потом, в процессе обуче ния) и, следовательно, по мнению Ольги Петровны, не годились в товарищи ее чадам.

«Мне в Киеве хорошо, только не с кем играть, – будет жало ваться десятилетняя Леся в письме к бабушке, – потому что кото рые есть знакомые – или большие, или маленькие, или не хотят ходить ко мне». Не ведала она, что причина этой ее детской беды не в «не хотят ходить», а в капризе «великой матери».

Сей каприз удостоится потом всяческих похвал. «Вы дали Укра ине первый пример образованной семьи, в которой лелеется род ной язык», – станут умиляться идейные вожди украинства Михаил Грушевский, Иван Франко и Владимир Гнатюк, сочиняя приветс твие Олене Пчилке. Уже в нашу эпоху «национально сознатель ные» публицисты назовут его (каприз) «огромного значения пе дагогическим экспериментом». Правда, как справедливо заметит Оксана Забужко (современный литературовед из того же «нацио нально сознательного» лагеря), вряд ли кто-либо из почитателей «педагогического таланта» Ольги Петровны, захотел бы лично подвергнуться подобному эксперименту – «быть ребенком такой матери слишком большое и суровое пожизненное испытание».

Кстати сказать, однажды «эксперимент» чуть не сорвался. В очередной раз отправившись отдыхать за границу, мадам поручи ла детей попечению бабушки (своей матери) и двух теток (сестер мужа). Те же в отсутствие домашнего «цербера» позволили себе расслабиться и разговаривали при детях на родном русском язы ке. Кроме того, они наняли новую няню, забыв проинструктиро вать ее в духе указаний «великой матери».

Когда последняя вернулась с курорта, то пришла в ужас. В лек сиконе ее девочек и мальчиков в обильном количестве появились слова из русского литературного языка, а няня научила маленьких «дурацким кацапским поговоркам» (выражение Пчилки).

С Ольгой Петровной случилась истерика. А придя в себя, она бросилась исправлять положение. «Неблагонадежную» няню не медленно рассчитали. Родственницы получили строгий выговор и были отстранены от дальнейшего воспитательного процесса.

Детей же мадам Косач запроторила в глухое волынское село, где услышать литературную речь они просто не могли.

Русофобские всходы Задаче ограждения юных членов семьи от русского языка было подчинено и их обучение. В начальную школу младшие Косачи не ходили, чтобы не подвергнуться «русификации». Мадам сама обу чала их на малорусском наречии, выписав себе в помощь парочку «национально сознательных» студентов. Само собой разумеет ся, что русский язык, а также Закон Божий из курса домашнего образования исключили. «Опасным» учебным предметам детей выучивали в предподростковом возрасте, перед тем, как отпра вить их в гимназию. К тому времени языковая основа личности уже сформировывалась, русский язык не мог стать для будущих гимназистов родным, а официальный школьный аттестат все-таки был необходим и скрепя сердце Ольга Петровна соглашалась от давать сыновей и дочерей в государственные учебные заведения начиная с четвертого, пятого, а то и седьмого класса.

Только вот Лесе и здесь не повезло. В десять лет (то есть еще до достижения возраста, с которого «великая мать» разрешала идти в школу) девочка заболела туберкулезом – страшной и прак тически неизлечимой тогда болезнью. Некоторые биографы поэ тессы полагают, что развитие недуга спровоцировали постоянные психические травмы, наносимые нелюбимой дочери Ольгой Пет ровной. Это предположение подтверждается выводами докторов о нервной первопричине Лесиного заболевания.

Но мадам своей вины не ощущала. Ужасный диагноз вызвал у нее очередной всплеск раздражения. В одном из частных писем «великая мать» даже пожалела, что отошел в прошлое спартанс кий обычай умервщлять слабых детей в младенчестве.

О гимназии Лесе можно было забыть. Так и осталась она не образованной, что впоследствии не раз сказывалось на ее твор честве. Зато такой, во многом невежественной, она больше соот ветствовала материнским представлениям о настоящей украинс кой женщине. Леся выросла убежденной русофобкой. По-другому быть не могло.

Влияние Пчилки на мировоззрение дочери переоценить слож но. Оно было громадным. До некоторой степени русофобский настрой девушки смягчал дядя – Михаил Драгоманов, при всем своем радикализме зоологическим русоненавистником не являв шийся. Но только до некоторой степени (с племянницей он общал ся нерегулярно). Зерна же, посеянные в детской душе Ольгой Пет ровной, дали закономерные всходы.

Повзрослев, Леся могла бы осознать неправоту матери. Но для этого требовались знания, которых ей, как раз, и не хватало. Русо фобские нотки явственно прослеживаются не только в творчестве поэтессы, но и в ее поведении. Например, обожая музицировать на фортепиано, Лариса Косач упрямо избегала исполнения мелодий русских композиторов. Исключение она сделала один раз – для музыки Чайковского. И то по просьбе Драгоманова.

Трудясь (совместно с другими «национально сознательными»

писателями) над сочинением украинского литературного языка, Леся Украинка решительно выступала против «засорения» его «русизмами» (заимствованиями из русского литературного язы ка). В то же время в заимствованиях из языка польского ничего плохого она не видела (то есть беспокоилась не о чистоте новосо здаваемого творения, а о его отгораживании от русского влияния).

Антирусские высказывания можно найти и в переписке поэтессы (чаще всего в письмах к матери). Пчилка добилась своего. Дочь стала ее политической единомышленницей.

На политико-литературной службе В сущности, и литературные занятия, к которым так своеоб разно приучила Лесю мать, были формой служения украинству.

«Национально сознательные» деятели озаботились созданием украинской самостоятельной (именно самостоятельной, а не ма лорусской разновидностью русской) литературы. Об их стремле ниях хорошо написал тогда один из галицко-русских публицистов:

«Это не писатели, не поэты, даже не литературные люди, а просто политические солдаты, которые получили приказание: сочинять литературу, писать вирши по заказу, на срок, на фунты. Вот и сып лются, как из рога изобилия, безграмотные литературные «про изведения»... Ни малейшего следа таланта или вдохновения, ни смутного понятия о литературной форме и эстетике не проявляют эти «малые Тарасики», как остроумно назвал их Драгоманов;

но этого всего от них не требуется, лишь бы они заполняли столбцы «Зори» и «Правды», лишь бы можно было статистически доказать миру, что, дескать, как же мы не самостоятельный народ, а лите ратура наша не самостоятельная, не отличная от «московской», если у нас имеется целых 11 драматургов, 22 беллетриста и 37 с половиной поэтов, которых фамилии оканчиваются на «енко»?»

«Политическим солдатом» стала и Лариса Косач, начавшая «службу» под руководством «политического капрала» – Олены Пчилки. «Великая мать» выбрала для дочери псевдоним – Леся Украинка. Любопытно, что на тот момент это прозвище не содер жало в себе этнической характеристики и обозначало исключи тельно указание на территориальную принадлежность автора (Ук раиной называлась часть Малороссии, входившая в состав Рос сийской империи. Малороссия австрийская – Галичина, Буковина, Закарпатье – Украиной не считалась).

Указала Ольга Петровна Лесе и жанр, в котором следовало творить. Тут все было ясно. «Кто помнит... 80-90-е годы, тот зна ет, какая большая стихотворная эпидемия тогда господствова ла, – вспоминал известный «национально сознательный» деятель Александр Лотоцкий. – Каждый, кто хоть чуть-чуть чувствовал «пленной мысли раздраженье», неминуемо брался за перо, чтобы написать украинские стихи. Это была ни в каком писанном уставе неутвержденная, но в обычном употреблении общепринятая обя занность для тех, кто хоть немного ощущал в своей душе какие-то связи с родным народом и краем».

Ольга Петровна направила дочь по стезе лирической поэзии. В ряду других посредственных виршеплетов Леся писала, как уме ла. Иван Франко, друг семьи Косачей, весьма благожелательно настроенный к новоявленной поэтессе, все же назвал ее ранние сочинения «примитивно рифмованными детскими впечатления ми», «произведениями достаточно слабыми и манерными», «сла беньким откликом Шевченковских баллад».

«Цветы и звезды, звезды и цветы – вот и все содержание этих поэзий, – подмечал Иван Яковлевич. – А если прибавить к это му монотонную форму, многословность, недостаток пластичес ких картин и недостаток выразительного, сильного чувства, то не удивляемся, что эти стихи не будят в нас никакого настроения и читаются без вкуса, как шаблонная работа, иногда хорошая и ста рательная, но все-таки без души».

Надо подчеркнуть, что и выйдя позднее за рамки «цветов и звезд», Лесино поэтическое творчество продолжало оставаться примитивным. «Предрассветные огни» («Досвітні вогні») – на иболее популярное в советское время стихотворение Леси Укра инки – и подобные революционные произведения не блещут ли тературными достоинствами. «Нет внутренней силы, есть только жестяной пафос и патриотическое завывание», – писал о граж данской лирике поэтессы Мыхайло Драй-Хмара, один из первых «лесеведов».

Эта лирика тоже была следствием эпидемии. Вслед за воспе ванием природы стало модным вести политическую пропаганду в стихотворной форме. Выдающийся украинский литературный кри тик Мыкола Евшан (Федюшка) пытался объяснить соратникам, что «проповедование чего-либо, пусть и самой великой идеи, не мо жет быть содержанием поэзии, а только публицистических, попу лярных брошур». Но в «освободительном» угаре объяснений ник то не слушал. В общем стаде поэтов-пропагандистов находилась Леся Украинка. Неудивительно, что те ее незатейливые стишки, вопреки уверениям «лесеведов» эпохи «развитого социализма», украшением литературы не стали.

Тем не менее, усердие поэтессы приносило плоды. Необычай но старательная, нехватку таланта она компенсировала трудолю бием и постепенно набиралась мастерства. Когда украинство ох ватила очередная эпидемия, Леся встретила ее во всеоружии.

На сей раз то была эпидемия драмоделания. «Теперь... уда рились писатели в драму, – констатировал литературовед Гнат Хоткевич. – Идея новой драмы, хотя бы и исполненная старыми парикмахерами, целиком овладела мыслью писателя. На сцену возлагаются колоссальные надежды освобождения родного края, дорогой Украины от всяких там пут. И вот, чтобы притарабанить и свой кирпич на строительство общеукраинского счастья – лепит, переводит, жарит, шкварит человек драмы».

Охваченная стадным чувством Леся лепила, жарила, шкварила вместе с другими. Однако, нужно признать, получалось у нее луч ше, чем у большинства других драмоделов. Многие пьесы Леси Украинки уже не кажутся такими бездарными, как ее стихи. На сером фоне новосоздаваемой литературы она, пожалуй, могла бы стать популярной, эдаким «гением» местного масштаба. Но...

Но тут и сказались пробелы в образовании. В украинстве спро сом пользовались сочинения на темы родной истории. А Леся в прошлом Малой Руси (Украины) ориентировалась слабо. Возмож но, кто-то другой на ее месте постарался бы наверстать упущун ное, занялся бы самообразованием...

Увы, Лесино трудолюбие, проявлявшееся в процессе написа ния, на чтение не распространялось. По позднейшему свидетель ству вдовца поэтессы Климентия Квитки, «Леся любила писать без информаций в книжках, без проверки исторической точности, без изучения». Чтобы не демонстрировать свое невежество, она предпочла брать материал для пьес из истории зарубежной. (Ис ключение составила драма «Боярыня», столь пропагандируемая сегодня на Украине за русофобскую направленность, но крайне невысоко оцениваемая самой поэтессой, так и не решившейся ее опубликовать).

Конечно, зарубежную историю Леся Украинка знала также плохо. Но здесь ее ошибки не бросались в глаза. «Национально сознательная» публика сразу заметившая бы неточность в изоб ражении подробностей, например, казацкого быта, сама не разби ралась в деталях жизни древних римлян, египтян, американских колонистов и т.д.

Этим соображением и можно объяснить тематику Лесиных драм. Она оставалась верна своим пристрастиям. Рассказывая о чужом, фактически писала об Украине (только действие переноси ла в другие времена и страны). Однако узколобая аудитория фа натиков украинства аналогий, намеков, обобщений и т. п. не пони мала. Другой же аудитории у Леси Украинки не было. Она писала на новом, украинском литературном языке (который, повторюсь, нельзя путать с малороссийским наречием), еще не понятным никому, кроме «национально сознательных» деятелей. Выйти за пределы украинства, перейти на русский язык поэтесса не хотела, да и не могла. Собственные литературные способности она оце нивала довольно здраво и как-то в тесном кругу призналась, что занять приличное место в богатой талантами русской литературе никаких шансов не имеет.

Это был тупик. Лесю Украинку называли талантливой, но не читали. Театральные постановки ее произведений часто заканчи вались провалом, несмотря на привлечение к спектаклям лучших артистических сил. «Все ее творчество, – сокрушался упомянутый Мыкола Евшан, – не имеет «популярности», не имеет даже при знания».

«Лесю Украинку мало понимали, а то и совсем не понимали ее современники», – вторил ему Мыхайло Драй-Хмара. Признания и понимания она так и не дождалась.

Личная жизнь Не сложилась и личная жизнь поэтессы. Некрасивая, Леся из начально имела тут мало шансов. В девятнадцать лет, чтоб уст роить судьбу дочери, мать отправила ее к старшему брату, учив шемуся в Киевском университете. Когда-то Ольга Петровна (тоже далеко не красавица) таким образом нашла собственное счастье.

Она приехала к своему брату Михаилу Драгоманову, познакоми лась с его университетскими товарищами и понравилась одному из них – Петру Косачу.

Мадам надеялась, что Леся повторит ее путь. Но на этот раз дураков, грубо говоря, не нашлось. Леся энергично знакомилась со студентами, встревала в их разговоры, старалась сказать что нибудь умное, обратить на себя внимание. Ей отвечали. Бывало, вступали в спор. Но как женщиной не интересовались. Через три месяца, несолоно хлебавши, Леся вернулась в родительский дом.

Попытки наладить личную жизнь она повторит еще неоднократ но. Временами откровенно, на грани приличия, будет навязывать ся малознакомым мужчинам, но с тем же результатом. А годы шли...

Отчаявшись, Леся попробовала сойтись с туберкулезником Сергеем Мержинским. Думала, что хоть этот, чахоточный, поза рится на нее. Но чахоточный умер...

Возможно, постоянные неудачи в общении с мужским полом толкнули девушку к познанию однополой любви. Современные «лесеведы» уже не отрицают «розовых» наклонностей поэтессы, оговариваясь только, что лесбиянство нельзя считать развратом, что по данным современной науки человек вообще по природе своей бисексуален (весьма модное ныне в Западной Европе ут верждение) и т.д. Углубляться в эту тему не входит в задачу дан ной главы.

В конце концов, в тридцатилетнем возрасте Леся вышла замуж (сперва неформально). Супругом ее стал Климентий Квитка. Ин фантильный неврастеник неясного происхождения (его воспитали приемные родители), Кльоня, так называла его жена, был младше на девять лет. Вряд ли поэтесса мечтала о таком спутнике жизни, но крутить носом не приходилось.

Неизвестно – могла ли эта парочка иметь детей? Во всяком случае Леся заводить их не собиралась. Тут она вновь оказалась жертвой матери. Как уже упоминалось, Ольга Петровна страдала истерией. Заболевание передалось по наследству Лесе и еще од ной Пчилкиной дочери – Оксане. Плодить нервнобольных дальше Леся не хотела.

Вопрос о недопустимости продолжения рода лицами с дурной наследственностью она подняла в своем творчестве (в пьесе «Го лубая роза»), проповедуя «возвышенную», безтелесную, не мо гущую дать потомство любовь между мужчиной и женщиной. Не исключено, что такая «любовь» и была у них с Кльоней. Однако, вновь-таки, выяснение таких подробностей, не тема этой книги.

Скажу лишь, что брак укоротил поэтессе жизнь. Зарабатывал Кльоня мало, да еще должен был содержать престарелых прием ных родителей. На них в значительной мере и ушли Лесины средс тва, оставленные ей в наследство отцом специально на лечение от туберкулеза. В последний год жизни поэтессы семья очень бедствовала. Смерть в июле 1913 года стала избавлением от зем ных страданий.

На похороны ее собралось мало людей. Младшая Лесина сес тра – Исидора – поясняла, что стояло лето, все разъехались по курортам и дачам, студенты (всегда составлявшие массовку на подобных мероприятиях, превращая их в политические демонс трации) отправились на заработки. И все-таки...

Леся умерла в Грузии. Больше недели прошло, пока тело до ставили в Киев. Желающие проводить «духовного вождя украин ской интеллигенции» в последний путь могли бы успеть приехать на погребение. Но не сочли нужным, ограничились присылкой венков и телеграмм (что еще раз доказывает: не была Леся ника ким вождем).

Слава пришла к ней посмертно. И не благодаря литературным заслугам.

Как известно, большевики переименовали малорусов в укра инцев и объявили их самостоятельной нацией. А у нации долж на быть самостоятельная культура, самостоятельная литература.

Срочно потребовались литературные классики. Так вытащили на пьедестал «великого Кобзаря». За ним «великого Каменяра»

(Ивана Франко) и «дочку Прометея». Затем еще дюжину «класси ков», калибром по-меньше.

Лесю Украинку провозгласили гениальной поэтессой. Заслу женно ли? На мой взгляд, нет. Несчастная женщина, искалечен ная духовно, интеллектуально и физически собственной матерью, заслуживает жалости, сочувствия, но никак не поклонения.

Впрочем, у каждого на сей счет может быть свое мнение.

Малороссия в свете данных общеимперской переписи (1897) «Лучше поздно, чем никогда» – гласит народная мудрость. Не обходимость проведения Первой всеобщей переписи населения Российской империи назревала давно. Учет населения, до тех пор осуществлявшийся в стране с помощью административно полицейских исчислений, был неполным и недостаточно точным.

Местные же переписи, охватывавшие отдельные города, уезды, иногда – целые губернии, проводились не везде, не регулярно и, к тому же, не имели никакой связи между собой. Тем временем, представители власти сознавали, что «для правильного управле ния государством невозможно обойтись без точных сведений не только об общей численности его населения по территориальным единицам, но и тем более – о составе этого населения по возрас там, семейному состоянию, вероисповеданиям, народностям, со словиям, занятиям, грамотности и т.д.» (цитата из официального «Обзора деятельности Центрального Статистического Комите та»).

Вопрос об организации всероссийской переписи поднимался еще в 1874-1877 годах на заседаниях созданной при министерс тве финансов специальной комиссии, имевшей своей задачей оп ределить лучший способ учета жителей. Эта же комиссия начала разрабатывать проект Положения о всеобщей переписи. Проект потом дорабатывался, перерабатывался, неоднократно рассмат ривался в различных инстанциях, снова дорабатывался. А время шло. Наконец, в июне 1895 года «Положение о первой всеобщей переписи населения Российской империи» утвердил только не давно вступивший на престол Николай ІІ.

Для проведения переписи учреждались Главная переписная ко миссия в Петербурге и местные (губернские и уездные) комиссии по всей стране. Началась энергичная подготовительная работа.

Огромную территорию Империи разделили на переписные участ ки. Сформировали 150-тысячную армию счетчиков.

Официально перепись назначили на 28 января (9 февраля по новому стилю) 1897 года, однако счетчики начали обход участков и опрос жителей еще за три недели (в некоторых регионах даже за месяц) до назначенного срока. Заполненные переписные листы пересылали в Центральный Статистический Комитет (ЦСК). Что бы облегчить задачу по обработке поступающих с мест сведений, правительство закупило электрические таблично-комбинацион ные счетные машины и автоматические подаватели карточек к ним. Но слишком велик был объем собранного материала (сооб щалось, что свезенные в Петербург документы целиком, с пола до потолка, заняли внушительное по размерам здание, специально арендованное для статистиков министерством внутренних дел).

Несмотря на оснащенность ЦСК по последнему слову техники, разработка полученных данных растянулась на несколько лет.

Публикация результатов переписи уместилась в 121 томе и была закончена лишь в 1905 году.

«Первый блин всегда комом» – говорит пословица. Не обош лось без серьезных промахов и при первой переписи. Так, наци ональную принадлежность жителей империи определяли на ос новании сведений об их родном языке. Уже в процессе перепи сывания выявилась ошибочность такого подхода. Было зафикси ровано немало случаев, когда представители одной народности в языковом отношении примыкали к другой народности. Например, значительное количество мещеряков приняло башкирский язык.

В свою очередь часть башкир изъяснялась по-татарски. Тунгусы часто сливались по языку с якутами или бурятами. Многие так на зываемые «инородцы» обрусели. И так далее.

Кроме того, не все опрашиваемые одинаково понимали, что такое родной язык. Одни считали таковым язык, на котором ду мали и говорили с детства. Другие – язык (наречие, говор) своей народности или племени. Все это вело к путанице. Особенно в Ма лороссии.

Дело в том, что среди перечисленных в переписных листах раз новидностей русского языка (великорусы, малорусы и белорусы считались тогда одной нацией, а их говоры составляли один рус ский язык) не оказалось литературного. А именно русский лите ратурный язык был родным для множества жителей Малороссии (прежде всего для тех из них, кто принадлежал к культурным сло ям общества). Так, при проведении в 1874 году общегородской переписи населения в Киеве этот язык («литературное наречие», как именовали его иногда переписчики) назвали родным 38% го рожан. Для сравнения – великорусское наречие признали родным 7,6% киевлян, малорусское – 30,2%, белорусское – 1,1%. Теперь же тем, кто считал родным русский язык в его литературной фор ме, приходилось выбирать между простонародными группами го воров. И если у великорусов тут особых трудностей не возникало, то малорусам определиться было сложнее. Кто-то отождествлял с русским литературным языком великорусское наречие и указывал на него как на родное. Кто-то называл своим наречие малорус ское, хотя никогда на нем не говорил.

Таким образом четкой картины распределения по националь ной принадлежности и по родному языку первая всеобщая пере пись не дала. Зато с другими вопросами больших неясностей не было. И потому, основываясь на тогдашних переписных данных, сегодня мы можем составить представление о том, какой была Малороссия (точнее – та ее часть, что входила в Российскую им перию) когда-то.

Она состояла из девяти губерний – Волынской (с администра тивным центром в Житомире), Екатеринославской, Киевской, По дольской (ее главным городом был Камянец-Подольский), Полтав ской, Таврической (центр – Симферополь), Харьковской, Херсон ской и Черниговской. Проживали в них 23 млн. 430 тыс. человек.

Самой многонаселенной была Киевская губерния (3 млн. 559, тыс. жителей), а самой густонаселенной – Подольская (на квад ратную версту приходилось в среднем почти 82 жителя). Наиме нее населенной являлась губерния Таврическая (1 млн. 447,8 тыс.

обитателей, плотность населения на квадратную версту – 27,3).

Мужчин было больше, чем женщин (11 млн. 780 тыс. и 11 млн. 650 тыс. соответственно). 74,2% жителей Малороссии за нимались сельским хозяйством, 9,1% были заняты в промышлен ности, 5,2% – в торговле. В городах проживало 13,2% населения.

Как это ни кажется сегодня странным, но самым крупным горо дом по числу жителей являлся вовсе не Киев, а Одесса, где оби тали 403,8 тыс. человек. Киев отставал значительно (247,7 тыс.


проживающих). Более ста тысяч жителей насчитывалось также в Харькове (174 тыс.) и Екатеринославе (112,8 тыс.). Впрочем, большими городами тогда считались такие, в которых количество обитателей превышало 50 тыс. человек. Следовательно, к круп ным населенным пунктам можно было отнести еще и Николаев ( тыс. жителей), Житомир (65,9 тыс), Кременчуг (63 тыс.), Херсон (59 тыс.), Полтаву (53,7 тыс.), Севастополь (53,6 тыс.), Бердичев (53,3 тыс.). Как видим, в перечне крупнейших городов – пять (в том числе Одесса) не являлись даже губернскими центрами. А вот три «столицы» губерний в перечень не попадали – Симферополь (49 тыс. жителей), Камянец-Подольский (35,9 тыс.) и Чернигов (27,7 тыс).

По вероисповеданию население распределялось следующим образом. Православных насчитывалось 84,7%, иудеев – 7,8%, ка толиков – 3,6%, представителей различных протестантских кон фессий – 1,7%, мусульман – 0,9% (в основном – в Таврической гу бернии, где их удельный вес среди населения доходил до 13,1%).

А еще в Малороссии проживали старообрядцы, караимы, армяне григориане, армяно-католики и пр.

Довольно интересным представляется вопрос о грамотности тогдашнего населения. И советские историки, и их нынешние «на ционально сознательные» последователи в один голос твердили и твердят, что Российская империя была «тюрьмой народов», что царский режим держал в невежестве и темноте жителей нацио нальных окраин (к которым причисляли и Малороссию), что обу чение на якобы чужом украинцам (малорусам) русском языке за трудняло их образование, обусловливало культурную отсталость.

Результаты переписи наглядно опровергали эти утверждения.

Среди обитателей Малороссии в возрасте 10 лет и старше грамот ных насчитывалось 4 млн. 276,5 тыс. человек, то есть 25,7% от об щего количества жителей указанных возрастных категорий. Хуже всего положение с грамотностью обстояло в Подольской губернии (грамотными были лишь 20,5% ее жителей в возрасте от 10-ти лет). Лучше всего – в Таврической губернии (37,9%). Этот уровень грамотности конечно же был меньшим, чем в культурных центрах Империи – Санкт-Петербурге и Москве. Но в сопоставлении с ве ликорусской провинцией малорусские губернии явно выигрывали.

Даже безусловный «аутсайдер» по грамотности в Малороссии – Подольская губерния опережала в этом отношении такие велико русские губернии как Пензенская (19% грамотных жителей) или Псковская (19,5%). Положение с грамотностью в Харьковской гу бернии (22,9%) было лучше, чем в соседних Воронежской (21,6%) и Курской (21,9%). Черниговская губерния (тут уровень грамот ности среди населения достигал 24,6%) была впереди граничив ших с ней губерний Смоленской (22,9%) и Орловской (23,3%).

Екатеринославская губерния (29,6%), регион с развитой промыш ленностью, превосходила по грамотности промышленные велико русские губернии – Тульскую (27,3%) и Нижегородскую (28,3%).

Самая удаленная от центра России Херсонская губерния (34,8%) оставила позади себя ближайшие к Москве Тверскую и Костромс кую губернии (в обеих уровень грамотности равнялся – 31,7%), не говоря уже о губерниях Калужской (25,5%) и Рязанской (26,9%).

Что же касается украинского лидера по грамотности – Тавричес кой губернии, то она уступала из великорусских регионов только главным губерниям – Санкт-Петербургской и Московской, да еще Ярославской. Очевидно, что о культурной отсталости Малороссии в Российской империи не может быть и речи.

В заключение – несколько слов о Киеве. Население его, как уже указывалось, насчитывало 247,7 тыс. человек. За счет солдат местного гарнизона количество мужчин превышало количество женщин (соответственно 135,1 тыс. и 112,6 тыс.). Более чем три четверти киевлян (75,8%) были православными, 12,8% – иудеями, 7,5% – католиками, 1,1% – протестантами, 0,7% – мусульманами.

Грамотными являлись 63,1% жителей города. Вот по этому пока зателю Киев опережал Одессу (58,8%) и все другие города. Глав ным культурным центром Малороссии все-таки был он.

Столыпинская аграрная реформа в Малороссии (1906-1917) Исторические события так же, как люди и книги, имеют свою судьбу. В зависимости от обстоятельств они возводятся в ранг ве ликих, именуются позорными или предаются забвению. Земельной реформе, проводившейся в начале нашего столетия в Российской империи, в этом отношении не повезло. Насильно прерванная в самом разгаре, официально прекращенная распоряжением Вре менного правительства, она была объявлена «грабительской», «закончившейся провалом» попыткой решить аграрный вопрос «крепостническими методами».

Помнившее старую жизнь поколение крестьян-собственников, пропущенное сквозь жернова революции, гражданской войны, сплошной коллективизации и «голодоморов», ушло в небытие.

Новое крестьянство было уже колхозным, не знавшим и не же лавшим ничего знать о столыпинских принципах хозяйствования.

Тем более не знало о них городское население. А советская про пагандистская машина, стараясь, чтобы социалистические будни в сравнении с прошлым показались народу раем земным, на все лады расписывала «тяжелую жизнь трудящихся в царской Рос сии». Реальные результаты реформы замалчивались, факты за менялись цитатами из классиков марксизма-ленинизма, черное называлось белым и наоборот.

Все это привело к тому, что в сознании выросших при советс кой власти людей аграрная политика начала ХХ века закрепилась как проводившаяся в интересах кучки кулаков и помещиков, ве дущая к разорению большинства крестьянских хозяйств. Об этом, между прочим, стоит помнить нынешним реформаторам. Убеждая сегодня население в необходимости преобразований на селе, нет нет, да и сошлются они на авторитет Столыпина, забывая, что и о самом Петре Аркадьевиче, и о названной его именем реформе огромное большинство убеждаемых знает лишь то, что прочитали когда-то в советских учебниках. А этого мало для того, чтобы про никнуться реформаторскими настроениями.

Впрочем, и сами новоявленные поклонники преобразователя вряд ли смогут блеснуть здесь эрудицией. Так что же в действи тельности представляла из себя столыпинская аграрная реформа?

Кризис назрел После отмены в 1861 году крепостного права крестьяне Рос сийской империи освободилось от многих пут, сдерживавших раз витие их хозяйств. Это сказалось на уровне жизни на селе. «Еще так недавно крестьяне строили для себя маленькие, низенькие, крытые соломой лачуги. Теперь можно увидеть домики на камен ном фундаменте, крытые железом, довольно высокие, светлые, о нескольких комнатах, – писал, например, один из волостных стар шин Васильковского уезда Киевской губернии мировому посредни ку. – Такое же улучшение замечается и в способах ведения хозяйс тва. Железные плуги и соломорезки встречаются везде. Более за житочные хозяйства обзавелись даже машинными молотилками».

Но не все было так безоблачно. Вторая половина ХIХ века ха рактеризовалась высокой рождаемостью в крестьянских семьях и, соответственно, быстрым ростом численности населения стра ны. За 40 лет со времени реформы 1861 года оно увеличилось почти вдвое. Это явление, по мнению ученых, свидетельствующее о хороших экономических перспективах, имело и другую сторону.

При освобождении от крепостной зависимости крестьяне по лучали, в основном, достаточные для хозяйствования земельные наделы. Но время шло, рождались и выростали дети, взрослые сыновья женились и выделялись в собственные дворы. Им тоже требовалась земля. Приходилось дробить надел на несколько час тей. А у новых хозяев уже росли свои дети...

Через несколько десятилетий вместо одного, вполне обеспе ченного землей крестьянского двора, образовывалось много мел ких хозяйств, задыхающихся от земельной тесноты. Сельские тру женники пытались найти выход в покупке или аренде новых учас тков, но денег на это хватало далеко не у всех. К тому же, на крес тьянах висела обязанность выкупных платежей (рассроченного на многие годы долга государству за полученную при освобождении землю), до уплаты которых они не могли свободно распоряжаться наделами (продавать, закладывать в банке и т.д.).

В результате на смену росту благосостояния вскоре пришел об ратный процесс – обеднение. Правда, бедных пока было не очень много. Большинство крестьян-домохозяев вполне могли считаться середняками, но дальновидные администраторы сознавали: еще два-три десятилетия – и бедность станет чуть ли ни повсеместной.

Власти пытались воспрепятствовать этому. Законодательно были ограничены семейные разделы, но от того, что на одном дво ре ютилось фактически несколько семей, жить лучше не стано вилось. Постепенно снижались и отменялись налоги, уменьшались размеры выкупных платежей, прощались недоимки, но денег у крес тьян все равно не хватало. Для содействия домохозяевам в покупке земли был основан Крестьянский банк, но и его средств оказалось недостаточно, чтобы справиться с малоземельем. Необходимость принятия кардинальных решений становилась очевидной.

Что делать?

Ответы на этот вопрос давались разные. Представители левой части политического спектра российского общества предлагали безвозмездно конфисковать помещичьи земли и разделить их между крестьянами. В том же духе мыслили и либералы, пред лагая только, в отличие от левых, частично компенсировать по мещикам потерю владений. Но при всей заманчивости для мало образованных крестьян предложения эти фактически были доро гой в пропасть. Во-первых, помещичьих владений было слишком мало, чтобы удовлетворить всех нуждающихся. При их разделе на каждый крестьянский двор пришлась бы небольшая прибавка, ко торая быстро бы свелась к нулю из-за продолжающейся высокой рождаемости. Во-вторых, среди частновладельческих экономий было много культурных хозяйств, работа в которых давала крес тьянам дополнительный заработок, а в годы неурожая спасала от голода. В-третьих (и это, наверное, главное), – дармовая раздача земель подрывала их ценность в крестьянском сознании, и полу ченное даром многими было бы просто пропито (как это и случи лось потом во время коллективизации при раздаче беднякам иму щества «кулаков»). Все это делало непригодными предложения, рекомендуемые левыми.


Правительство пошло по другому пути. На рубеже ХIХ и ХХ ве ков было проведено несколько серьезных обследований сельско го хозяйства России, в ходе которых выяснилось, что малоземе лье – лишь кажущаяся причина обеднения сельского населения.

Суть дела заключалась в другом. В то время, как в Российской империи доля крестьянских хозяйств с размером участка до 5-ти десятин (принятая тогда в России в качестве меры площади деся тина несколько превышала сегодняшний гектар) составляла ме нее 29% общего числа дворов, в благополучной Бельгии еще бо лее мелкими участками (до 4,5 десятины – в пересчете на русскую систему мер) владели 90% сельских хозяев, в Германии – 77%, во Франции – 71%. Но по сбору важнейших хлебов с десятины бельгийские крестьяне втрое, немцкие и французские вдвое пре восходили российских землепашцев., при том, что качество почвы во многих регионах Российской империи было никак не хуже, чем в Западной Европе.

Разгадка заключалась в отсталом аграрном строе России. Со времен крепостного права крестьянские наделы были разбиты на множество мелких кусков, часто малоудобной для сельскохо зяйственной обработки формы. Участки, принадлежавшие одно му хозяйству, перемешивались с участками других хозяйств или с землей помещика. Во многих местностях сохранялось землеполь зование на общинном праве, когда земля периодически перерасп ределялась между дворами соответственно числу едоков.

Крестьянин не мог чувствовать себя полноправным хозяином:

посеешь раньше или не успеешь убрать вовремя хлеб на своих зе мельных клочках – и его затопчет соседский скот. Нельзя посеять не то, что другие. Нет смысла удобрять свою землю, если при оче редном переделе часть ее могут передать менее трудолюбивому, но более многодетному соседу. Да и работа на нескольких мелких участках требовала больше сил, чем на одном большом. Правда, и в таких условиях некоторые крестьяне усердным трудом доби вались хороших урожаев, копили средства, покупали землю, уже свою, не общинную, и одним целым участком, от чего еще сильнее богатели. Но большинство земледельцев предпочитали не напря гаться, ограничиваясь урожаем, необходимым для пропитания, и не думая ни о завтрашнем дне, ни о развитии хозяйства.

Страшным бичом деревни было пьянство. «Крестьянин пропи вает в год такой процент своего зароботка, что сумма эта была бы вполне достаточной для огромного поднятия его благосостоя ния», – отмечалось в одном из обследований сельского хозяйства Уманского уезда Киевской губернии. Волостной старшина из Ка невского уезда той же губернии подсчитал, что в его уезде толь ко на Рождество, Пасху, Троицу и храмовый праздник крестьянин среднего достатка ежегодно тратит на водку 15 рублей 20 копе ек, «каковые деньги заработать при существующих ценах за труд чернорабочего человека: в жнивья самой страдной поры – 1 месяц, весной и осенью – 2 месяца, а зимой и за целую зиму – не зарабо тать». А ведь были еще и другие праздники (их в дореволюционном календаре насчитывалось ни много ни мало – около 40) и, «кроме того, крестьяне и при других случаях, как сделках, сборищах и т.п., а в особенности в базарные дни, выпивали немало водки».

Выход из создавшегося положения был один: привить крестья нину чувство собственника, землеустроить его хозяйство, сведя разрозненные куски земли в один участок, закрепить за ним этот участок в полноправное владение. В этом направлении и решено было действовать.

Практическое руководство преобразованиями было возложено на председателя Совета министров Петра Аркадьевича Столыпи на (поэтому реформу и называют столыпинской), но главным ини циатором их стал сам Николай II. Попытки облить грязью этого им ператора продолжаются до сих пор. Каждый человек (тем более государственный деятель) допускает ошибки. Можно, вероятно, их найти и у Николая II, но это не должно заслонять ту огромную заботу, которую проявлял царь о своем народе. «Прочное землеустройство крестьян внутри России и такое же устройство переселенцев в Си бири – вот два краеугольных вопроса, над которыми правительс тво должно неустанно работать, – писал государь Столыпину. – Не следует, разумеется, забывать и о других нуждах – о школах, путях сообщения и пр., но те два должны проводиться в первую голову».

На протяжении короткого срока целым рядом императорских манифестов и указов была создана законодательная база рефор мы. Крестьянские наделы освобождались от выкупных платежей, а сами крестьяне – от опеки общин. Любой домохозяин мог укре пить землю в личную собственность, а затем требовать от крес тьянского общества выделения себе вместо разрозненных клоч ков равноценного участка в одном месте. Если такой обмен был неудобен для других крестьянских дворов, по взаимной догово ренности вместо предоставления участка общество могло выпла тить его стоимость деньгами. Переходить к хозяйствованию на од ном целом участке могли не только отдельные дворы. Землеуст ройство можно было проводить сразу во всем сельском обществе, для чего требовалось согласие не менее чем двух третей дворов.

Выдел земли к одному месту с переносом туда жилых построек (хутор) или без такого переноса (отруб) осуществляли специально созданные землеустроительные комиссии.

Процесс пошел Новые законодательные акты были в основном с одобрением встречены крестьянством. За первые пять лет преобразований (1907-1911) от 2,6 млн. хозяйств европейской России поступили прошения о землеустройстве. В следующие три года аналогичные просьбы подали еще 3,2 млн. домохозяев.

Особенно большой успех реформа имела в Малороссии. Сама суть перемен соответствовала натуре малорусского крестьяни на. В документах землеустроительных комиссий отмечалось, что «малоросс склонен к обособлению и самостоятельному устройс тву своего хозяйства» (сегодня это назвали бы менталитетом).

Уже в первые месяцы после начала реформы в Малороссии желание землеустроиться заявили десятки тысяч сельских хозя ев. Понятная при всяком новом деле крестьянская осторожность, стремление подождать, посмотреть, что из этого выйдет, посте пенно преодолевались, не в последнюю очередь благодаря нали чию здесь значительного числа хуторских хозяйств немецких и чешских колонистов, а также многих крестьянских хуторов, воз никших еще до реформы.

Успеху преобразований в немалой степени способствовала их продуманность. Согласно «Временным правилам землеустрои тельной техники», перед производством работ землеустроитель был обязан во всех подробностях изучить местность. Создаваемые единоличные владения должны были быть обеспечены в доста точном количестве водой. Хозяйства связывались между собой и с дорогами общего пользования самыми удобными путями. Землеус троитель обязывался сочетать пожелания и интересы владельцев с условиями местности, стремясь к наибольшей самодостаточности каждого создаваемого владения. В то же время выделы земель к одному месту месту не должны были затруднять землепользование тех крестьян, которые не принимали в них участия.

Параллельно с землеустройством набирал ход и процесс рас ширения крестьянского землевладения. Как бы ни был хорош еди ноличный способ ведения хозяйства, но хутор нельзя было создать на одной-двух десятинах. Поэтому нуждающимся крестьянам на льготных условиях (снижение цены, выплата первоначально всего около 5% стоимости участка с рассрочкой остальных платежей на многие десятилетия, беспроцентные ссуды на покупку и т.д.) про давались земли из фонда Крестьянского банка. (Стоит заметить, что специальным указом Николая II в этот фонд в начале реформы были переданы все земли, принадлежавшие царской семье). Кро ме того, где это было необходимо, крестьянам выдавались бес процентные ссуды и даже безвозмездная денежная помощь для непосредственной покупки земель у помещиков.

Землеустраивавшиеся хозяйства брались под особое попе чение государства. «Если мы желаем успеха реформе, то рядом и вслед за землемером и землеустроителем должен идти агро ном», – подчеркивалось в документах землеустроительных ко миссий. Крестьянам бесплатно выдавались семена, сдавались на прокат на льготных условиях или продавались в рассрочку сельскохозяйственные орудия и машины, оказывалась финансо вая поддержка. Для сельских хозяев открывались агрономичес кие курсы, устраивались показательные поля, распространялась сельскохозяйственная литература.

Столыпинские преобразования способствовали подъему бла госостояния крестьянского сословия. Расширялись владения крестьян, устранялись недостатки в их землепользовании, а глав ное – полностью оправдались надежды на пробуждение у чело века с плугом чувства хозяина. «Не могу не отметить ту заботу о своем участке, которая начала проявляться у филипповцев, – пи сал, к примеру, киевскому генерал-губернатору землеустроитель о крестьянах села Филипповичи Киевского уезда. – Приемное постановление еще не составлено. Но уже есть немало крестьян, которые получили, например, участки сенокоса с лозой и немед ленно после нарезки им такого начали раскорчевку этой самой лозы, которая никогда до этого не выкорчевывалась, а крестья не пользовались сенокосами, как придется. Как только нарезана была пашня, так на отрубы стали возить навоз, и где только не мешала засуха, то и участки вспаханы».

«Хозяйственная самостоятельность крестьян, поселившихся на хуторах, весьма заметно проявляется в стремлении завести в сво их хозяйствах огородную культуру, устроить колодцы и оградить свои участки со стороны дороги плетнем или посадкой деревь ев» – сообщали землеустроители из Подольской губернии.

Наглядная иллюстрация пользы для крестьян хуторского хо зяйствования содержится в мемуарах Павла Скоропадского. Ле том 1917 года будущий гетман Украины, а тогда русский генерал, ехал с фронта в Киев. Он остановился переночевать на неболь шом хуторке под Новоград-Волынским, где разговорился с хозя евами. «Это были хуторяне столыпинской реформы, – вспоминал гетман. – Рано поутру я обошел с ними весь их хутор и пришел в восторг от виденного. Такого порядка и довольства я еще не встре чал, хотя объездил и живал подолгу среди крестьян. Хуторяне при писывали свое благоденствие выделению их на отруба. Хозяин все время к своим пояснениям прибавлял: «Да, теперь стоит работать, ничего не пропадет, никому не приходится давать объяснений».

Однако не всем крестьянам реформа несла благосостояние.

Предоставленной свободой распоряжения землей воспользова лись не только трудолюбивые хозяева, но и пьяницы, пропивав шие свои наделы. Такие крестьяне пополняли ряды сельскохо зяйственного пролетариата.

Острое недовольство реформой высказывали левые партии.

Их вожди сразу уяснили, чем грозит им новая аграрная полити ка. «Судьбы буржуазной революции в России, – не только настоя щей революции, но и возможных в дальнейшем демократических революций, – зависят больше всего от успеха или неуспеха этой политики», – бил тревогу Владимир Ленин и призывал «бросать в массы лозунг крестьянского восстания вместе с пролетариатом как единственно возможного средства помешать столыпинскому мето ду «обновления» России». Примерно то же проповедовали эсеры.

Сотни революционных агитаторов были направлены в дерев ню, где разъясняли алкоголикам, что те «стали жертвами царизма и кулаков», подбивали крестьн к бунтам, уверяли их, что в зем леустройстве совсем нет надобности, так как вот-вот начнется бесплатная раздача помещичьих земель, а тем, кто перейдет на хутора и отрубы, ничего не достанется.

Бок о бок с российскими левыми на ниве противодействия ре форме трудились деятели украинского движения. «Новое аграр ное законодательство приведет к росту и укреплению средних групп крестьянства. Безусловно, что все элементы крестьянства быстро узнают все выгоды этих законов, безусловно, на них про тивникам освободительного движения отчасти можно будет опе реться», – предупреждал соратников один из лидеров украинских социал-демократов Николай Порш и давал указание: «Украинские партии должны создать в народных массах тот политический вы вод, что если народ хочет получить землю в свою собственность, он должен требовать автономии Украины».

«Мы прежде всего украинцы, а потом уже и кооператоры, и земледельцы, и ремесленники», – писала украинская газета «Ріл ля» и призывала препятствовать распространению среди крестьян сельскохозяйственной литературы на русском языке. Как видим, тип «национально сознательного» деятеля, на которого русскоязыч ная печатная продукция действует (независимо от содержания), как красная тряпка на быка, не есть изобретение нашего времени.

Более тонко действовали противники реформ из числа либе ралов. Эти использовали свое влияние в земских учреждениях, призванных оказывать агрономическую помощь, для организации саботажа такой помощи землеустроенным хозяйствам. Другим методом борьбы против преобразований была организация про пагандистской кампании в печати. При этом антиреформаторы не брезговали откровенными выдумками и клеветой.

Однако все попытки помешать переменам имели лишь времен ный успех. Количество прошений о землеустройстве возрастало с каждым годом. За девять лет реформы они поступили в земле устроительные органы малороссийских губерний от 1,5 млн. хо зяйств, что составляло более трети всего количества крестьянских дворов. До повсеместного перелома в сознании крестьян и полно го охвата их реформаторскими настроениями здесь оставалось несколько лет. Во всей европейской России для этого, вероятно, потребовался бы немного больший срок, но и тут решающий успех преобразований прогнозировался в обозримом будущем. Страна стояла на пороге невиданного еще благосостояния. Французский экономист Эдмон Тьери, обследовавший в 1913 году по заданию своего правительства российское народное хозяйство, отмечал:

«Если дела европейских наций будут с 1912 по 1950 гг. Идти так же, как они шли с 1900 по 1912 г., Россия к середине текущего века будет господствовать над Европой как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении».

Возможно, именно желание избежать такой перспективы и ста ло одной из причин развязывания первой мировой войны, а затем и революции в России. Но это, опять же, уже другая история.

Страдали ли малорусы от национального гнета в Российской империи?

Утверждение о том, что украинцы (малорусы) в Российской им перии продвергались национальному гнету, воспринимается ныне как аксиома. Это неудивительно. С советских времен нас учили, что царская Россия являлась тюрьмой народов. Многократно пов торяют данный тезис и сегодня. Причем повторяют и в России, и на Украине. Разглагольствования о национальном угнетении укра инцев стали общим местом в трудах современных украинских (да и многих российских) ученых, в школьных и вузовских учебниках истории, тем более – в СМИ. Но так ли было на самом деле? Поп робуем разобраться.

Прежде всего, стоит напомнить, что до революции 1917 года малорусы наравне с великорусами и белорусами считались рус скими. Уже один этот факт ставит под сомнение заявление об их национальном бесправии в Русском государстве. Многие малору сы достигали в Империи высоких постов. Достаточно указать хотя бы на генерал-фельдмаршала Ивана Паскевича, царского намес тника в Польше. Или на генерал-лейтенанта Романа Кондратенко, героя обороны Порт-Артура. И это не исключения. Вместе с Ива ном Паскевичем можно назвать другого генерал-фельдмаршала из малорусов – Ивана Гудовича, а также генерала от инфантерии (пехоты) Петра Котляревского. Рядом же с Романом Кондратенко целесообразно упомянуть еще одного военачальника – участника русско-японской войны генерал-майора Павла Мищенко. Кстати, проектировал порт-артурские укрепления генерал-лейтенант Кон стантин Величко, а главнокомандующим русской армией на за вершающем этапе войны с Японией был генерал от инфантерии Николай Линевич (тоже малорус).

Во время Первой мировой войны, когда император Николай II принял на себя верховное главнокомандование, генерал-квартир мейстером при нем стал генерал-майор Михаил Пустовойтенко. А были еще генерал-лейтенант Павел Скоропадский (адъютант царя и будущий гетман), генерал от инфантерии Александр Рагоза (бу дущий военный министр гетманской Украины), генерал-лейтенант Николай Володченко (ставший уже при Временном правительстве главнокомандующим Юго-Западным фронтом) и многие-многие другие.

Еще больше, чем генералов-малорусов насчитывалось в рус ской армии малорусов-офицеров. Так, брат Симона Петлюры Александр являлся подпоручиком, идеолог украинского нацио нализма Николай Михновский – поручиком, будущий петлюровс кий военачальник Петр Болбачан – капитаном, знаменитый потом врангелевский кавалерист Иван Барбович – полковником. И так далее.

Не лишним, наверное, будет заметить, что не отставали мало русы Российской империи и по гражданской части. Перечень царс ких министров с 1802-го (когда были учреждены министерства) до февраля 1917 года содержит фамилии министра юстиции Дмит рия Трощинского (начинавшего карьеру рядовым канцеляристом в Малороссийской коллегии), министров внутренних дел Виктора Кочубея и Льва Перовского (внука гетмана Кирилла Разумовско го), министра финансов Федора Вронченко, министров народного просвещения Петра Завадовского, Алексея Разумовского (сына гетмана), Евграфа Ковалевского, морского министра Ивана Гри горовича... И вновь-таки – этот список можно продолжать долго.

Количество же чиновников малорусского происхождения, слу живших в различных министерствах и ведомствах империи прос то не поддается учету. «Петербург есть колония образованных малороссиян, – писал в 1834 году поэт Евгений Гребенка своему приятелю Николаю Новицкому. – Все присутственные места, все академии, все университеты наводнены земляками».

Если же кому-то хочется рассмотреть вопрос о карьерных пер пективах малорусов-крестьян (на них, обычно, указывают, как на страдавших под двойным гнетом – национальным и социальным) то тут очень пригодится биографический справочник «Офицерс кий корпус Армии Украинской Народной Республики», составлен ный современным украинским историком Ярославом Тинченко. К сожалению, социальное происхождение большинства указанных там лиц не сообщается (очевидно, из-за отсутствия данных). Тем не менее, кое-о-ком нужная информация есть и, следовательно, некоторый материал, позволяющий сделать определенные выво ды, имеется. Приведу несколько примеров.

Петр Волкобий. Из крестьян. В 1881 году окончил Чугуевское пехотное юнкерское училище. Службу начал подпрапорщиком.

Участвовал в русско-японской и Первой мировой войнах. Дослу жился в царской армии до генерал-лейтенанта (этот чин получил в 1915 году).

Яков Гандзюк. Из крестьян Подольской губернии. В 1896 году окончил Одесское пехотное юнкерское училище. Службу начал подпоручиком. Участник русско-японской и Первой мировой войн.

Дослужился до генерал-майора. Был возведен в дворянское до стоинство (последняя информация уже не из справочника Тинчен ко, а из другого источника).

Илья Мартынюк. Из крестьян Волынской губернии. В 1880 году окончил Киевское пехотное юнкерское училище, получил чин под поручика. В 1900 году поступил в Николаевскую академию Гене рального штаба. Участник Первой мировой войны. Дослужился до генерал-майора.

Конечно, генералами становились не все. Были и менее блис тательные карьеры. О них тоже нужно упомянуть. Скажем, о Сав ве Билодубе. Он происходил из крестьян Киевской губернии. В во енных училищах не обучался. Службу начал в 1909 году рядовым.

К 1917 году дослужился до поручика.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.