авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

Екатерина де Гук Дохерти

Истории русской странницы

Издание второе,

исправленное и дополненное

Перевод с английского

Альвины

Воропаевой

Текст печатается по изданию:

Fragments of My Life: A Memoir, 1996 ed.

Catherine de Hueck Doherty (ne Kolyschkine)

Madonna House Publications,

Combermere, Ontario, K0J 1L0

Canada

www.madonnahouse.org

www.catherinedoherty.org Перевод с английского Альвины Воропаевой Редактор Лидия Ягунова Екатерина де Гук Дохерти (Колышкина) 1896-1985 © online edition, Madonna House Publications August, 2008 2 СОДЕРЖАНИЕ Введение.................................................................... 1. Давние воспоминания о квасе................................... 2. Детство в Египте.................................................... 3. Тамбов и родственники.......................................... 4. Воспитание женщины............................................. 5. Замужество и война............................................... 6. Из Мурманска в Торонто......................................... 7. Поиск работы в Нью-Йорке..................................... 8. «Чотоква»............................................................. 9. Зарождение апостолата......................................... 10. Торонто: взлеты и падения.................................. 11. Задача в Европе................................................. 12. Париж, Бельгия, Варшава.................................... 13. Гарлем – ничейная страна................................... 14. Слияние с бедными............................................. 15. Первые дни в Комбермере................................... 16. Эпоха Второго Ватиканского Собора..................... 17. Церковь и я........................................................ Введение Зачем мне писать эти «Истории»? А вы, дорогие друзья, имеете об этом хоть какое-то представление? Думаю, что те, кто знают меня, скажут: «Конечно, Катя, ты должна написать о своей жизни. Будет занятно! Это как комиксы!

У нас же были с тобой такие волнующие дни! Можно было бы поведать о них детям!» Так могли бы сказать в Гарлеме.

А те, кто жили со мной в трущобах: поляки, украинцы, – что бы они сказали об этих «Историях»? Предложив домашнего вина, они воскликнули бы: «Екатерина, не сочиняй! Пиши правдиво! Ты рассказчица, и тебе не устоять. Дело не в том, что ты приукрашиваешь правду, а в том, что, когда ты издашь свои «Истории», они покажутся просто фантастикой! Что-то очень незатейливое, наподобие детского утренника, превращается в сказку. Ты просто не можешь не приукрасить что-нибудь, как это водится у нас в Польше или в России. Это у тебя в крови. Но с другой стороны, почему бы тебе не изложить все в виде рассказа? Ведь написано так много правдивых, но скучных биографий!»

Так сказали бы люди, которых я знала в трущобах Торонто.

Что могли бы сказать мои уважаемые друзья интеллигенты, многие прекрасные люди, с которыми я встречалась в университетах по всему свету? Они бы, конечно, сказали: «Правда, Екатерина, ты должна написать автобиографию. Ты прожила интересную жизнь, историческую жизнь. Ты участвовала в таких невероятных событиях, у тебя было столько приключений! На каком-то этапе ты встретилась с религией. Существует действительно много жизнеописаний людей, служивших Богу, но, если учесть, что ты читаешь лекции талантливо и просто, что ты имеешь подход и к интеллектуалам, и к простым людям, мы не видим причин, мешающих тебе написать о своей жизни».

А потом подумаем об издателях. Они хотят получить продолжение «Перекати-поля!»1 – моей биографии, написанной моим покойным мужем Эдди еще до нашего венчания в 1943 году. Она как бы обрывается в день нашего бракосочетания. С тех пор произошло множество событий.

Честно говоря, в противовес советам друзей, я не очень настроена писать. Но, вероятно, писать надо по одной единственной причине: лучше меня самой никто не может описать мою жизнь. Уж очень она многогранна, слишком многогранна!

Однако мне хочется предупредить читателей, что получится довольно странное произведение, потому что главы расположены не обязательно в хронологической последовательности. Я прирожденная рассказчица, мне нетрудно прийти в восторг от чего-нибудь обыкновенного, хотя я хорошо вижу людей не такими, какими они кажутся, а такими, какие они на самом деле.

Я привыкла, что всю жизнь меня сопровождают волшебство, чудеса и таинства.

Да, вот такая получится книга: истории из жизни русской рассказчицы, раскрывающей истину в той же мере, в какой она раскрылась ей самой.

Итак, дорогой читатель и друг, не думай, что мое произведение – автобиография, это далеко не так.

Просто женщина, оглядываясь на свою жизнь, записала эти маленькие рассказы, или очерки, если хотите более точного названия. Но на самом деле перед вами книга воспоминаний детства, юности, средних лет и старости, а потом... все начинается сначала.

Вы знаете, что я люблю Бога, – это факт. Но если вы любите Бога, то должны любить и людей: одно следует из другого, как ночь сменяет день, а день сменяет ночь. Вот почему я люблю всех вас – всех, кто читает эти Tumbleweed. Eddie Doherty. Ave Maria Press. 1979.

страницы. Ведь когда вы любите, вам хочется поделиться своим чувством, и в этой скромной книге, мои дорогие друзья, как знакомые, так и незнакомые, я просто поделюсь с вами частью моей жизни. Из года в год, с тех пор как образовался наш апостолат, многие из вас рассказывали мне о себе. Я делаю то же самое с любовью, потому что искренне люблю вас.

Екатерина де Гук Дохерти Дом Мадонны Комбермер, Онтарио © online edition, Madonna House Publications August, 1. Давние воспоминания о квасе Я родилась в железнодорожном вагоне. Моя мама, приехавшая на Нижегородскую ярмарку, не рассчитала, и я родилась в поезде. Она боялась, что я подхвачу инфекцию, и меня окрестили в Русской Православной Церкви в тот же день – праздник Успения Пресвятой Богородицы.

Родиться – значит иметь семью. Насколько я знаю из рассказов родных, у меня прекрасная родословная, которая прослеживается до одиннадцатого века. Мои предки были дворянами Тамбовской губернии. Родовая фамилия наша – Колышкины. Должно быть, кто-то из моих предков был землемером. Позднее в каком-то поколении мой прапрадедушка получил от царя дворянский титул. Что касается меня, это было не столь важно: я была бы счастлива принадлежать и к потомкам крестьян.

До меня у моих родителей была еще одна дочь – Наташа, но она умерла во младенческом возрасте. После меня родились три сына. Все они оказались недоношенными.

Конечно же, родители тяжело переживали их смерть, безутешно оплакивая каждого. Всех их тоже окрестили.

Было еще два младших брата: Сергей, родившийся в Египте, и Андрей, родившийся в России, когда мне было около шестнадцать лет. Я знала обоих очень хорошо.

Мои первые воспоминания самые замечательные. Я любила один парк, как позднее рассказывала мама. В этом парке был пруд, в который постоянно падали ярко красные листья. Я вечно гонялась за этими листьями, стараясь их поймать. Однажды я шагнула прямо в пруд!

Ну и стоило же это хлопот моей няне!

Я была человеком с рано проявившимися философскими наклонностями, очень любила дискуссии. Отец не слишком этому противился, потому что виделся со мной только за обедом и ужином. Однако мама порой теряла терпение. Позвольте пояснить.

В дом наконец пришло электричество. Для пятилетнего человека это было что-то особенное. Я заметила маленькую кнопочку: если нажать ее, будет много света.

Вместо того, чтобы зажигать все эти масляные лампы, а потом долго ждать, пока они разгорятся, щелчок – и ты со светом! Это приводило меня в восторг. Итак, я принялась включать и выключать свет. Конечно, мои игры не слишком благотворно отражались на электрической системе того времени, и мама запретила мне делать это, хотя свет казался мне настоящим чудом.

Нет, непослушной я не была! Наоборот, я относилась к числу очень послушных детей, хотя и любила препираться. Когда мама запретила мне нажимать выключатель, я уселась в большое отцовское кресло и спросила: «Почему мне нельзя нажимать эти маленькие кнопочки, чтобы горел свет?» Мама ответила: «Потому что я так сказала».

По-моему, мама ответила совсем неправильно. Помните, я отличалась склонностью к метафизике? Я стала поучать маму: «Один Бог может говорить такое. Ты не можешь делать этого. Ты хочешь, чтобы я мыла своих кукол каждый день, чтобы они выглядели опрятными. А если я скажу, что не буду мыть их, потому что не хочу, что ты мне сделаешь?» Она сказала: «Я сделаю то, что собираюсь сделать сию же минуту!» Она взяла меня за руку и поставила в угол. Таково было наказание.

Уткнувшись носом в угол, я размышляла – философствовала! Через каких-нибудь пятнадцать минут мама говорила: «Теперь ты можешь выйти». Я отвечала:

«Я не закончила думать», – и оставалась в углу. Наконец я была готова закончить свои размышления: «Мама, я думаю, что мне лучше пойти к бабушке. Мне как-то неудобно здесь!» Я говорила что-нибудь в таком роде, добавляя: «Кстати, ты можешь взять моих кукол!»

Бабушка жила в пяти кварталах от нас – приличное расстояние для пятилетнего ребенка. Я приходила к бабушке и говорила: «Как думаешь, мама жалеет, что отпустила меня?» Бабушка отвечала очень мудро: «Она сильно горюет, а с твоей стороны это просто глупо». – «Да, наверное, так и есть». И я возвращалась домой.

Что еще сказать? Такими были годы, проведенные в Екатеринославле. Можете вообразить картину: маленькая девочка, гоняясь за красными осенними листьями, падает в пруд. Можно было бы нарисовать маленькую фигурку девочки, очень уверенной в себе, которая, спрятав руки в карманы, направляется к бабушке. Или представьте себе, как она стоит, уткнувшись в угол носом, и упорно размышляет, стремясь сделать мировое открытие. Я мыслю образно. Ничего не поделаешь – так уж я создана!

Однажды папа объявил, что мы уезжаем в Турцию. Моя гувернантка достала карту, чтобы показать, где эта страна. И вот мы сели в поезд, направлявшийся на юг, в Турцию.

Знакомо ли вам чувство восторга, которое человек в пять лет испытывает от езды на поезде? Ах, какая радость!

Путешествие очень возбуждает любознательность.

Однажды меня потеряли в поезде, потому что я пошла искать двигатель. Я познакомилась с машинистом, который рассказал, что топливом служат горящие дрова.

Мне хотелось плакать от расстройства: «Вы хотите сказать, что вы рубите наши прекрасные деревья для своей топки и бросаете их в этот огромный огонь? Богу это не угодно». По-видимому, машинист был христианином, потому что терпеливо объяснил мне:

«Конечно, Богу это угодно. Он дал нам землю, деревья и все остальное для нашей пользы». У нас состоялся чудесный разговор. Правда, я поняла из него только половину, даже четверть, но все равно это было прекрасно. В конце концов пришла няня и хорошенько отшлепала меня, потому что она прошла весь поезд и не могла найти меня!

Так я подружилась и с проводниками. Они всегда давали мне квас, который я очень любила. Они обычно говорили, щелкая пальцами: «Заходи, когда хочешь». Я заходила, когда хотела, пила квас. Поездки длились долго, и удовольствие от них мог получить только ребенок.

Одесса – город портовый, и я, никогда раньше не видевшая моря, созерцала его во всем великолепии. Эта красота настолько сразила меня, что прошло немало дней, прежде чем я смогла справиться с потрясением. Я увидела корабли и, захлопав в ладоши от восторга, спросила отца: «Господь их тоже создал?» Отец посмотрел на меня и сказал: «Господь сотворил людей и наделил их талантами. А потом люди создали корабли.

Да, корабли тоже создал Бог». Такой прекрасный ответ на мой метафизический вопрос нашел отец.

В Одессе мы сели на пароход и поплыли в Стамбул. Я все время взбиралась наверх, к палубным матросам, и, хлопая их по коленям, – выше дотянуться я не могла – говорила: «Ну разве это не радость быть Богочеловеком?» Теперь, оглядываясь на прошлое, я понимаю, что оставила за собой целый шлейф людей, потрясенных моим поведением.

Я познакомилась с капитаном корабля. Когда никого вокруг не было, я поднималась по длинной лестнице, что вела к его «дому», – самый быстрый способ знакомства с капитаном. Я знала буквы, но мне потребовалось какое то время, чтобы прочесть надпись: «Капитан». Я очень вежливо постучала в дверь и услышала мужской голос:

«Войдите!» Поздоровавшись, я сказала: «Пусть Господь благословит вас». Он ответил: «Пусть Он благословит и тебя тоже. Здравствуй! Ты мой пассажир?» – «Я не знаю, что значит «пассажир». Я пришла узнать, что означает слово «капитан». Вы так высоко, словно в гнезде. Вы, наверное, как курица, смотрите за всеми нами день и ночь?»

Это был невысокий, коренастый, очень хороший человек, и мы стали большими друзьями. «Да, – сказал он, – я как курица, но ты меня не называй так, потому что я не курица, а петух». Я закудахтала по-петушиному и сказала: «Я знаю вас. Вы Жар-птица. Надо принести вам книгу о ней». – «Пожалуйста, сделай одолжение», – сказал он. Мы познакомились. Я щебетала: «Извините за вторжение, но я могу снова прийти? У вас здесь такой прекрасный вид на море! Хочется посмотреть, куда течет вода. До свидания!»

Мои мама и папа были в ужасе. Они сказали: «Не смей больше врываться в капитанскую каюту!» Я пыталась оправдаться: «Я не врывалась, а постучалась!»

Потом мы сидели за одним столом с капитаном. Мы с ним очень подружились. Обладая прекрасным аппетитом, я съедала все, что бы мне ни предложили. Я могла бы располнеть, но от беготни по кораблю все сгорало. На борту не осталось ни одного местечка, куда бы я не заглянула.

Мы добрались до Стамбула и провели там почти год – у отца были дела.

Пока мы дожидались, чтобы купить дом в городе (с этим возникли какие-то непонятные проблемы), мы жили на большой, красивой вилле. Никто мне не докучал, и я наслаждалась, исследуя все, что хотела. У меня всегда было и есть сейчас свойство приходить в восторг. Я восторгалась красотой бугенвилий, гибискусов, азалий и других цветов.

Знаете ли вы, как выглядит касторовое семечко? Это красивое маленькое семечко черно-белого цвета, которое, однако, очень опасно! Нам с моим маленьким дружком-англичанином так понравились эти семена, что мы стали есть их. Но когда наступил вечер, мы оба оказались совершенно больными малышами. Мы съели больше горсти, и пришлось вызывать врача.

А что может сделать доктор с уже переваренными касторовыми семечками? Очень немногое. Мы страдали три дня. Я точно говорю вам, друзья, больше никогда в жизни мы не играли с касторовыми семенами, какими бы красивыми они ни были.

Маленький англичанин и его родители поселились на той же вилле, что и мои родители. Англичанин говорил только по-английски, а я могла говорить по-французски, по-русски, по-английски и немного по-немецки! Его родителям не терпелось узнать, на каком из этих языков он заговорит, а мои родители хотели, чтобы я усовершенствовала свой английский. Они поспорили, но и та, и другая сторона были обречены на разочарование:

мы оба выучились говорить по-арабски! У кого? У нашего маленького друга араба.

Я видела Стамбул с высоты плеч одного очень большого человека. Он был назначен служить в посольстве и производил впечатление надежного человека. Когда ты, маленький человечек, сидишь на плечах высокого мужчины, перед тобой раскрывается необыкновенная перспектива: ты видишь в основном макушки голов. В те дни мужчины носили красные шапочки с красными помпонами. Женщины были все укутаны в паранджу так, что оставались одни глаза: либо карие, либо черные.

Определить, была ли женщина полной или худой, удавалось только при порыве ветра, раздувавшего черное платье.

Аристократы обладали прекрасными дворцами и садами.

Так как отец мой был деловым человеком, его часто приглашали в гости. Иногда брали и меня. Меня часто теряли, как, например, когда я обнаружила полный двор детей и стала играть в прятки. Родителям всегда приходилось тратить время на розыски, но они меня никогда не ругали. Как и большинство детей пятилетнего возраста, я находила разговоры взрослых неинтересными.

Из Турции мы отправились в Грецию. Не помню, сколько мы там пробыли, помню только, как я по-своему радовалась, что мы в Греции.

Во-первых, там было много причудливых статуй с отбитыми руками и ногами, причем вокруг них постоянно охали и ахали люди. Затем там возвышались храмы, которые затрагивали самые глубины моего сердца. Я возвращалась снова и снова к статуям Аполлона и Венеры в этих храмах. Все, ну просто все полностью было сделано из мрамора. Люди ходили по мрамору во дворе, по мрамору в спальнях. Там было холодновато, зато красиво. Маленькой девочке, живущей в Греции, трудно не прийти в восторг от скульптур и храмов.

Пока моя гувернантка вязала, я обычно бегала вниз и вверх по лестнице амфитеатра. Казалось, что она вяжет вечно. Моя фантазия рисовала такую картину: она ввязала себя в пряжу и не может из нее выпутаться!

Помню, как я играла с камнями в амфитеатре, составляя поезд: по маленькому камешку для мамы, для папы и для машиниста. Мы отправлялись в разные путешествия, и иногда вагоны даже сходили с рельсов!

За обедом в отеле официант всегда называл меня по английски «моя маленькая мисс». Позднее я научилась говорить «маленькая мисс» по-гречески и велела ему называть меня так. Он повиновался, что доставляло мне огромное удовольствие. Это очень нравилось и мне, и ему.

Конечно же, мне приходилось учиться. Я до сих пор не упоминала об этом, потому что учеба меня не радовала.

Мне не хотелось никаких уроков, но папа настаивал, чтобы мама обучала меня русскому языку. Я могла разговаривать, но писать не умела. Говорить по-русски легко, а писать трудно. Выучив алфавит, я научилась составлять слова.

В Греции у нас была постоянная проблема: все художники хотели писать мой портрет из-за моих волос. У меня были очень-очень красивые вьющиеся волосы: одна прядь золотая, а другая серебряная. Моя гувернантка, бывало, поднимала руки над головой и гнала этих художников, как надоедливых мух.

Но вот мы покинули Грецию и из Афин переехали в Александрию, в Египет.

Когда мама сказала, что мы едем в Египет, я сразу задала вопрос: «А мы увидим то, что видел Иисус Христос, когда был маленьким мальчиком в Египте?» Я знала об Иисусе, но не знала, как Он попал в Египет и что Он там делал.

Мне не терпелось увидеть место, где Он жил.

Мы поселились в доме, расположенном на берегу Средиземного моря недалеко от Рамлея, пригорода Александрии. Вдоль мраморных террас росли лаймы и апельсиновые деревья – там был прекрасный сад. Я расположилась в маленькой красивой комнатке, которую очень полюбила. Для меня наняли гувернантку;

горничные были итальянками, а повара – арабами.

Родители решили отправить меня в школу для девочек в Рамлее.

Если говорить совсем откровенно, я не знаю, чем занимался мой отец, – это меня не интересовало. Он постоянно общался с послами и другими важными людьми и часто устраивал пышные приемы. Обычно он приезжал домой в карете, запряженной шестеркой белых лошадей.

Я четко помнила одно: вести себя надо хорошо.

Я действительно вела себя хорошо. Меня обучали правилам хорошего тона день и ночь. Это были турецкие, арабские, греческие правила. Мой отец умел объяснять мне такие вещи наилучшим образом. Он обычно говорил:

«Хороший тон – это вежливость, а вежливость – это любовь к людям». Например, однажды он взял нож и, положив на него горошины, сказал: «Смотри, я кладу горошины на нож и беру в рот. Разве ты не боишься, что я могу пораниться?» Я воскликнула: «Да, да, я, конечно, боюсь!» Отец ответил: «Такое поведение приводит других людей в нервное состояние. Это невежливо. Здесь любовь отсутствует». Так я поняла, что хороший тон – составная часть любви.

Я пошла в школу, и это было интересно. Каждый день к воротам дома подходил маленький мальчик с маленьким осликом. Он отвозил меня в школу, находившуюся примерно на расстоянии полутора километров. Он всегда пел песню, которую я помню до сих пор. Ему было лет тринадцать, и я все время боялась заснуть, потому что его лицо постоянно сохраняло сонное выражение. Я спрашивала: «Ты спишь?» Он отвечал: «Нет, только наполовину». Он всегда дремал. Чтобы не заснуть совсем, он без конца пел свою монотонную песню. Я так и не узнала, о чем в ней говорилось. Я часто засыпала под его пение. Как бы то ни было, мы всегда благополучно добирались до школы.

Наверное, тогда мне было лет шесть-семь.

Что касается учебы, я была простым человеком: я верила всему, что мне говорили. Мы обычно играли на школьной площадке в уголке Святого Франциска. Я с готовностью воспринимала все, что монахини говорили о святом Франциске. Однажды я объявила, что, когда вырасту, буду как он. С тех пор он стал моей непреходящей любовью.

Я была хорошей ученицей. Мне легко давались языки – как чтение, так и письмо, и устная речь. Я читала быстро и много. В Розовой библиотеке насчитывались сотни книг, написанных специально для девочек. Отец сначала давал мне одну из них каждую неделю. Он не мог поверить, что я читаю так быстро. Каждый день я возвращала ему книгу и просила другую. Однажды, когда я закончила чтение книги «Несчастья Софи», – это трагедия маленькой девочки, которая пережила много бед, – совершенно неожиданно отец решил проэкзаменовать меня. Я пересказала ему всю историю от начала до конца. Теперь он мне поверил. Поверили и все остальные!

Мне легко давались зоология и ботаника, потому что я вечно собирала цветы и приносила домой всевозможных зверушек, пугая учителей и родителей. Приведу один яркий пример. Однажды я по незнанию принесла скорпиона, и мама упала в обморок. С тех пор она уже никогда не падала в обморок!

Когда я увидела двух странных существ, они показались мне раками, поведение которых напоминало бой двух рыцарей. Светило солнце, а они толкали друг друга.

Позднее я узнала, что это два самца сражались за самку, но тогда я просто наблюдала за их сражением. Наконец один из них убил другого иглой своего хвоста.

Рассердившись, я сказала ему: «Хочу тебе кое-что сказать. Отправляйся-ка ты в тюрьму!» По Божьей милости (при полном отсутствии опыта) я схватила его посередине таким образом, что его смертоносный хвост не мог меня уязвить. Иначе бы я погибла. Я крикнула маме: «Мама, мы должны что-то сделать с этим разбойником, потому что он только что убил своего товарища, своего брата!» Когда мама увидела меня со скорпионом, с ней сделалось дурно.

Я закричала, и все сразу забегали. Маме принесли воды.

Тем временем я положила маленького скорпиона на стол, и он начал ползать вдоль и поперек. Слуги подняли маму, а служанки запищали. Я повернулась к единственному человеку, не потерявшему разум,– это наш повар-араб: «Отчего это они все раскричались?» Он ответил: «Маленькая женщина, то, что у тебя на столе, называется скорпионом. Это очень опасное создание. Оно может убить».

В те времена я получала отличные отметки по арифметике, но это длилось недолго. Я никогда не любила математику. Что же касается географии, так не было ничего приятнее, чем путешествовать по карте ради высоких оценок по этому предмету.

Учительница хотела, чтобы я рисовала, потому что рисование входило в программу даже в детском саду. Я спросила, нельзя ли вместо рисования что-нибудь написать, и она ответила: «Конечно». Получился вот такой рассказ.

Один маленький араб пошел однажды на рыночную площадь. У него не было ни отца, ни матери. Он надеялся, что кто-нибудь покормит его, но никто этого не сделал. Мальчик был очень честный. Мать и отец учили его жить по Корану. Коран запрещает воровство, и поэтому он никогда не воровал еду. Но однажды к концу дня он очень-очень проголодался. Даже туристы не дали ему ни бакшиша, когда он просил милостыню вместе с другими детьми.

Мальчик умер. И тогда Сама Богородица пришла, чтобы забрать его домой, – а вы знаете, что мусульмане очень любят Богородицу и называют Ее Мириам. Так вот, Она взяла маленького мальчика на руки и стала подниматься на небеса, когда на полпути им встретился Иисус Христос – великий пророк Корана. Они вместе отнесли мальчика к Богу Отцу. Бог Отец был счастлив видеть его. Он дал ему много фруктов, а мальчик нашел множество друзей для игр – точно, как описано в Коране.

Вы знаете, что произошло с людьми, которые ничего не дали мальчику? С ними произошло что-то ужасное. У них пропали все съестные припасы. В них завелись черви, и все они испортились.

Учительнице рассказ понравился.

Говоря о товарищах по играм, я вспоминаю маленькую девочку по имени Мария Папаникола. Она была дочерью священника православной церкви, что по соседству с нашим домом. Моя мама все время ходила туда. Мы с Марией стали большими друзьями. Она учила меня греческому языку. Но лучше всего было то, что я могла играть со своей соседкой.

Даже в том раннем возрасте мое самое отличительное свойство давало о себе знать: была во мне какая-то религиозность, чувство чудесного. Все казалось таким волшебным, волнующим и интересным! Немного позднее у меня появилось сочувствие к бедным. Годам к девяти я научилась читать «Богородице Дево», молясь обо всех бедняках, с которыми встречалась. Это осталось со мной и по сей день.

Когда Бог так пронзает сердце маленькой девочки, кто может сказать точно, что с ней происходит? Только она сама.

© online edition, Madonna House Publications August, 2. Детство в Египте Мои школьные дела в Египте шли хорошо, пока я не нарушила основное правило, связанное с едой. Я знала, что нельзя есть виноград или финики, не промыв их в проточной воде, но мне было неведомо, что это же правило относится и к мандаринам и апельсинам.

Мандарины и апельсины росли в изобилии в нашем саду, и для такого маленького человека, как я, было невозможно стукнуться об эти плоды лбом, не отведав их.

Поэтому однажды, когда у меня в руке оказался мандарин, я тут же его и съела. В тот день все было хорошо, но назавтра – Боже мой, как же я заболела! Я была настолько больна, что дело приняло серьезный оборот. Мои родители не на шутку перепугались. Они вызвали врача, который определил у меня дизентерию, и, несмотря на то, что отец вызвал специалистов из Александрии, я стала быстро худеть. Думая, что утешаю родителей, я сказала: «Не переживайте, если я умру. Я ведь буду с ангелами и с маленьким Иисусом, я буду танцевать со всеми святыми. Среди детей много святых. Я могу писать вам письма. Там будет интересно».

Я не понимала, что пронзила мечом сердце матери. Я видела, как пару раз отец отворачивался, чтобы утереть слезы. Оказалось, что утешить мне никого не удалось.

Наш повар-араб пришел к отцу и сказал: «Послушайте, господин, почему вы не пригласите врача-араба? Он вылечит вашего ребенка». Папа, очевидно, не думал об этом и тут же позвал врача-араба. Насколько я помню, он выписал померанцевые семена и сказал: «Растворите в спирте и пусть они забродят на солнце. Потом давайте лекарство по чайной ложке четыре раза в день».

Каким-то чудом я поправилась. Врач-араб сказал:

«Теперь маленькая госпожа должна ехать в Европу. И пожалуйста, не давайте ей ничего сырого».

Вскоре маленькая «госпожа» отправилась на поправку в Швейцарию в сопровождении своей матери. Мы много путешествовали, и из маленького костлявого существа я вскоре снова стала пухленькой девочкой, какой была прежде. Этот случай всерьез испугал мою семью, и, пока мы были в Египте, я больше никогда не ела мандаринов, предварительно не обдав их кипятком.

Еще один памятный случай связан с танцем живота.

Когда мне было девять или десять лет, я ходила в гости к бедуинам, которые иногда выходили из пустынных дюн.

Раз в год они ставили прилавки и продавали необработанную шерсть и прекрасные ковры ручной работы. Это была пора радости и для них, и для нас.

Возле нашего дома был пустырь, который, по-видимому, не имел хозяина. Бедуины просили разрешения установить там прилавки. Папа сказал, что эта земля ему не принадлежит и он не возражает, чтобы они располагались, как сочтут нужным.

Я побывала у этих людей вместе со своей гувернанткой.

Бедуинские женщины прекрасно исполняли танец живота. Танцы всегда интересовали меня, и я много танцевала с самого детства. Поэтому я с большим волнением сидела рядом с гувернанткой, любуясь красотой танцовщиц и их танцем. Казалось, что все части их тела существуют сами по себе! Они могли двигать отдельно каждой грудью, каждой ягодицей, а их животы напоминали волны океана. Все это производило такое впечатление! Хотя я и была ребенком, не имевшим никаких округлостей, я все-таки выучила танец живота. К тому же в школе Божьей Матери Сионской я училась балету и бальным танцам, которые входили в программу.

У бедуинов наши родители танцевали тоже, и все казалось вполне прилично. Моя гувернантка не считала, что в этих танцах было что-то из ряда вон выходящее. Не думала так и я, поэтому и выучила танец живота.

Однажды мама, развлекая за чаем гостей, сказала:

«Катя, не выучила ли ты какие-нибудь новые танцы?»

Она хотела показать меня своим друзьям. Я сказала: «Да, я выучила новый танец. Сейчас вернусь». Немного опустив юбку и закатив блузку вверх, я вернулась к гостям исполнять танец живота.

Скажу вам, что моя бедная мама не знала, что делать и что говорить! Тем не менее, видя мою наивность, она позволила закончить танец, а потом спросила слегка дрожащим голосом: «У кого ты этому научилась?» Я ответила: «У бедуинов».

Подруга моей мамы сказала: «Да, я видела этот танец в ночных клубах в Париже». Мама ответила: «То, что показывают в Париже в ночных клубах, здесь, в Египте, показывают на улицах».

Кончилось тем, что женщины пошли посмотреть танцы бедуинов своими глазами. С тех пор мама ничего мне не говорила о танце живота, зато говорила с моей гувернанткой, потому что я больше никогда не ходила к бедуинам!

Каждую Пасху, когда была возможность, отец, мать и я, а позднее и мой брат Сережа обычно ездили в Иерусалим на Страстную неделю. Отец любил привозить оливковое масло из Гефсиманского сада. Он сильно переживал, вспоминая, как в этом саду все отвернулись от Христа, и часто говорил об этом. Вот почему в нашем доме всегда хранилась большая бутыль освященного масла из Гефсиманского сада. Я унаследовала великое благоговение перед страстями Христовыми от своих родителей.

Однажды меня привели на скалу Вознесения. Это место близ Иерусалима, откуда Христос вознесся на небеса. Я любила смотреть на эту скалу, потому что на ней остались отпечатки ног Христа.

У меня появилось сильное желание вставить свои ноги в следы Христа. Задача нелегкая, потому что это место было ограждено. Но что такое веревка для маленькой девочки? Однажды, пока все молились, я проскользнула под веревкой и стала своими маленькими ногами – одной выше, другой ниже – в эти следы. Люди начали кричать:

«Посмотрите, что она делает! Посмотрите, что она делает! Уберите ребенка! Богохульство! Какое богохульство!» Из толпы вышел русский священник и сказал: «Пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им. Вы забыли об этом?» Он помог мне стоять, не шатаясь, в отпечатках ног Иисуса Христа, а потом проводил оттуда.

Однажды к отцу пришел повар и сказал: «Господин, вы очень хороший хозяин и очень хороший человек. Аллах не может больше давать вам девочек. Следующий ребенок будет мальчик. Таково благословение Аллаха».

Отец втайне надеялся, что это пророчество повара сбудется. Так и случилось.

Сережа родился в августе, самом жарком месяце в Египте. Во время беременности мама не очень хорошо себя чувствовала, и поэтому все молились о ней. Мне так хотелось братика! Ах, видели бы вы радость, которая царила в нашем доме при его рождении! Я не помню, но мама рассказывала, что повар устроил великий пир.

Были безалкогольные напитки, танцы, и все это в честь рождения мальчика.

Через девять месяцев после рождения Сережа заболел малярией – обычное явление для Египта. Потом целый год или больше он страдал желтухой.

В следующий раз болезнь свалила маму. Она заразилась холерой во время эпидемии, ежедневно уносившей сотни жизней. Врач только взглянул на нее и сказал: «Она умирает, она умрет». Отец отказывался верить. Будучи глубоко набожным человеком, он стал действовать.

Он собрал нас всех, в том числе и моего брата Сережу, которого принесли на руках. Он стал натирать обнаженное тело мамы чудесным маслом из Гефсиманского сада с головы до ног: вначале волосы, потом лицо, шею, грудь – все тело до пальцев ног. Затем он перевернул ее на живот и натер всю таким же образом. Он просил нас непрестанно молиться: «Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!» У меня до сих пор бегут мурашки по коже, когда я вспоминаю эту сцену.

Закончив помазание, он укрыл ее, и мы все взялись за руки. Он держал мою руку, ручку младенца и руку мамы.

По моим понятиям, мама была уже мертва. Отец благословил нас всех и сказал: «Теперь можете ложиться спать». Няня потом рассказывала, что он бодрствовал у маминой постели всю ночь. Он принес икону Богородицы и, благословляя ею маму, приговаривал: «Господи, помилуй меня, грешного, спаси мою жену».

На следующее утро около одиннадцати часов нас всех привели к маме снова. Она не спала. Возложив на нас руки, она благословила меня и брата и заснула.

Через несколько дней – не помню, правда, через сколько именно – она была на ногах! Чтобы вывезти нас из города, все еще зараженного холерой, папа организовал что-то вроде охотничьей экспедиции на лошадях и мулах в пустыню близ Каира. Мы остановились в допотопной гостинице, в которой, однако, была чистая, прозрачная вода из артезианского колодца. Мы жили там довольно долго, пока мама не поправилась. Помню, как было холодно ночью и как жарко днем. В конце концов холера отступила, и мы вернулись домой, в Александрию.

Я достигла половой зрелости очень рано. Узнав об этом, мама сказала: «Ах, как хорошо! Теперь ты женщина». – «Да?» – удивилась я. – «Да, ты теперь женщина. Можешь рожать детей. Замечательно, правда? Это самое прекрасное в жизни любой женщины». Потом она провела со мной подробную беседу.

На английском языке когда-то давно это называлось «проклятием». Мне всегда это было непонятно. Я никогда не слышала, чтобы об этом говорили как о проклятии.

Это было благословением. «Теперь ты можешь рожать детей», – мама сказала это с такой прямотой и с таким одобрением, что я никогда не задавала вопросов о том, как рожают детей, – по крайней мере тогда.

Мы всегда очень по-дружески обращались со слугами – так было принято у моего народа. Даже более того: мы их любили.

Однажды главный повар явился к отцу и попросил разрешения пригласить маленькую «госпожу» с гувернанткой на свою свадьбу. Отец сказал: «Но ведь ты уже женат!» Он ответил: «О, да, но, к сожалению, у меня нет детей. Наш духовный наставник согласился, чтобы я взял еще одну жену. Это я и собираюсь сделать. Уже пригласил гостей». Отец разрешил мне пойти на эту свадьбу с гувернанткой.

Никогда в жизни я не видела ничего подобного и, думаю, не увижу вообще! Несмотря на то, что у меня были глаза ребенка, они стали в два раза больше!

Первая жена готовила брачную спальню: постель, украшения внутри и снаружи, гирлянды. Еще я заметила вкусные яства рядом с кроватью. Началась великолепная церемония бракосочетания. Я не помню все точно, но помню, что было много песен, легенд и всевозможных благословений. Понимая арабский язык, я могла насладиться вдоволь. Итак, я участвовала в настоящей арабской свадьбе, которую мне не забыть никогда:

пение, танцы, всеобщая радость, вкусная еда.

Арабские женщины того времени были совсем незаметными. Все, что вы могли видеть, – шагающие черные коконы – то ли толстые, то ли тонкие. Все, кроме глаз, было скрыто. Лица прятались под белой вуалью, а какая-то штуковина на носу еще больше искажала черты.

Мы с гувернанткой часто бывали в гареме паши. У него был плавательный бассейн, казавшийся мне раем.

Женщины перед купанием с совершенно естественным видом раздевались, а евнух сидел в углу, просматривая газету. Думаю, что евнуха совсем не интересовало созерцание этих обнаженных красоток. Он никогда даже не поднимал глаз.

После купания, ничуть не беспокоясь, что могут располнеть, женщины ели рахат лукум – арабскую сладость. Там я познакомилась с очень красивой девушкой, одной из наложниц, и мы очень подружились.

Ей было около пятнадцати лет, и, несмотря на то, что она была старше меня, мы очень часто играли с ней. Нам нравилось бегать вокруг бассейна, взбираться на деревянные балконы, оформленные прекрасной резьбой.

Мы могли играть на солнце, зато снаружи нас никто не видел.

Несмотря на изгородь, один молодой человек все-таки увидел эту красавицу каким-то путем, и они полюбили друг друга. Однажды, когда мы стали играть, моя подруга сказала: «Вот письмо. Сегодня, когда ты пойдешь за покупками, к тебе подойдет мой друг за этим письмом.

Отдай его, но не говори о нем никому, даже своей гувернантке. Я тебе доверяю как подруге».

Конечно же, этот парень подошел ко мне на рынке. Он был одним из садовников паши.

Он сказал: «У маленькой госпожи есть для меня письмо?»

Я ответила: «Да, есть». «Тогда я возьму его у вас и дам другое. Пожалуйста, передайте в ее прекрасные ручки».

Я не была уверена точно, что он имел в виду, и спросила:

«Какие прекрасные ручки? На свете много прекрасных ручек». – «Те, которые дали вам это письмо». – «Ах», – сказала я и назвала ее имя. Он предупредил: «Не говорите это никому. Храните в тайне». – «Да, – обещала я. – Это тайна... Интересно... интересно... интересно!»

Для девочки девяти-десяти лет это было огромное событие. Помните, я читала очень много разных книг, таких, как, например, «Несчастье Софи», с героинями которых происходили всякие приключения.

Взволнованная происшедшим, я держала язык за зубами.

Если подумать всерьез, ведь у этих девушек в гареме была такая скучная жизнь! Моя гувернантка рассказывала, что если паша хотел вечером «поговорить» с одной из них, как она выражалась, он бросал рядом с ней платок. Она поднимала его и «шла на беседу». Уж не знаю, насколько информированной была моя гувернантка, но так она мне объясняла.

У отца было дело в Судане, и мы отправились в путь. Так как Нил течет через Судан так же, как и через Египет, папа решил, что у нас будет отличная возможность познакомиться с этой чудесной и таинственной рекой.

Замечательная идея!

Мы плыли вниз по Нилу на плоскодонной барже под парусами, с двигателем и множеством всякого груза на корме. Она останавливалась почти в каждом порту, поэтому папа и выбрал именно ее.

В те дни Нил был очень грязный. Постепенно вода становилась все чище и даже казалась голубой. Помню, в некоторых местах мимо нас проплывали огромные листья.

Думаю, что можно смело сидеть на этих листьях без страха утонуть. Когда мы остановились в одном месте, я спросила папу, нельзя ли посидеть на таком листе. Он сказал, что я могу перевернуться и никто не знает, какова глубина реки. Думаю, он сказал это, чтобы уберечь меня от ненужного купания.

Мы благополучно доехали на барже до Судана и оказались в городе, название которого я забыла. Папа занимался своим делом, а я своим. Мама наняла гида из туристического агентства, хотя идея осматривать город с его помощью принадлежала не мне. Я сказала своей гувернантке: «Мы пойдем самостоятельно. Добудем карту и по ней сориентируемся». Город был небольшой, и мы проникали в самые разные уголки.

Арендовав два велосипеда, мы добрались даже до ближней деревни. Вы никогда не увидите ничего подобного! Все люди были такие высокие! Их рост достигал 180 сантиметров, а у иных – двух метров – так они утверждали сами. Я уставилась на них и закричала гувернантке: «Великаны! Великаны! Давайте искать золото!» Она озадаченным голосом спросила: «Золото?»

Взрослые этого не понимают. Пришлось объяснять: «Бог создает великанов, чтобы они стояли у входа в пещеру с сокровищами и охраняли их. Помните Али-Бабу? Ну, пойдемте искать золото!»

Бедняга, ей пришлось объяснять целый час, что никто не прятал никакого золота. Даже если бы оно и было, искать его очень опасно. Я сказала: «Именно опасность нам и нужна!» Моя гувернантка была слишком толстой от восточных лакомств, чтобы искать опасность, и я ничего не смогла выяснить об этих великанах.

В Каир мы вернулись на обычном комфортабельном пассажирском судне, а я продолжала мечтать о великанах и пещерах, полных золота. Я даже сказала об этом родителям: «Послушайте, если бы вы мне разрешили пойти за великанами, мы бы могли отдать золото бедным». Почти весь путь до Каира папе пришлось усмирять меня, но я продолжала мечтать втайне. Даже сейчас, когда я читаю о том, какие суданцы высокие, я вспоминаю великанов, золото и бедных.

Сделаю небольшое отступление от рассказа, забежав далеко вперед. Годы спустя, дожидаясь приема у кардинала Юджина Тиссеранта в Риме (1951 год), я познакомилась с матерью Магдалиной, основательницей ордена Маленьких Сестер Иисуса. Она сидела в узком синем платье, повязав платочком голову, словно сестра милосердия на франко-прусской войне. Она произвела на меня сильное впечатление, потому что это была святая женщина.

Я не могла не поговорить с ней. Узнав, что я служу в мирском апостолате, она сказала: «А вы знаете, где наши сестры? В Судане!» Я заулыбалась, как начищенный пятак, сказала, что хочу рассказать историю о Судане, и стала описывать великанов и пещеры, заваленные золотом. Я сказала, что величайшей мечтой моего детства было поехать в Судан, разыскать эти пещеры и раздать золото бедным, у которых его, по-видимому, когда-то отобрали. Нет необходимости говорить о том, что никакого золота, пещер и великанов, охраняющих сокровища, не существовало и в помине. Но за всем этим скрывалась правда: люди были рабами, образно говоря.

У них отобрали золотую свободу, украли золото их достоинства.

Мать Магдалина сказала: «Вначале у наших сестер были трудности. Вы знаете, что в некоторых районах не носят много одежды. Суданцам не нравится, когда люди в одеждах приезжают и начинают читать проповеди о Боге.

Это не вписывается в их понятия. Мне пришлось объяснить, что у наших сестер белая кожа и они сгорят на солнце, если не будут иметь защиты. Люди поняли, и таким образом проблема разрешилась».

Завязался разговор об апостолате. Я сказала: «Вижу, что у нас много общего». Мать Магдалина ответила: «Да, по видимому, ваши идеи очень похожи на идеи Шарля де Фуко». Я была потрясена силой ее духа настолько, что с тех пор стала просто преклоняться перед Маленькими Сестрами и Братьями Шарля де Фуко1. Во многих зданиях Дома Мадонны висят их необычные кресты с Сердцем Иисуса в центре как знак нашего родства с ними.

Орден Маленьких Сестер Иисуса руководствуется учением Шарля де Фуко. Этот пустынножитель Сахары распространял идеи христианства среди африканцев и был убит ими в 1916 году.

Живя в Египте, мы часто путешествовали по Европе или ездили в Россию, потому что летом жара становилась невыносимой. С апреля школы закрывались. Отец обычно обращался в надежное туристическое агентство «Кук», и с помощью проводников мама, Сережа, гувернантки, преподаватель Сережи по английскому языку и служанки с комфортом и благополучно добирались до Европы, а потом и до России.

© online edition, Madonna House Publications August, 3. Тамбов и родственники К концу нашего пребывания в Египте со мной случилось самое неожиданное. Можно сказать, что начался расцвет моей юности: я становилась маленькой женщиной. Мы жили напротив паши, и однажды он пришел в гости к отцу. Отец не говорил по-арабски, а его переводчик уехал в Александрию. Я даже помню, что дело было в воскресенье. Паша говорил по-французски, но так плохо, что отец послал за мной, потому что я знала арабский.

Паша немного занервничал и сказал, что в данной ситуации мне не очень кстати роль переводчицы, но так как другого выхода не было, ему пришлось согласиться, и я стала переводить. Он заговорил о том, что хочет жениться на мне, хотя у него уже было три законных жены и множество наложниц – не помню сколько!

Помню, что у арабов духовный наставник должен знать, сколько жен у каждого из них, потому что нужно содержать и жен, и наложниц. Обычно полагалось иметь не больше четырех жен, кроме наложниц, – думаю, и этого-то достаточно для одного человека!

Как бы там ни было, паша решил жениться на мне: я стала бы его четвертой женой. По египетским традициям, десять лет был подходящий возраст для замужества, а мне как раз было около десяти.

Отец отличался большой мудростью и ответил вполне дипломатично. Он сказал, что невероятно польщен столь лестным предложением паши жениться на его дочери, но что я еще не достигла полного физического развития.

Еще он сказал, что я не была готова стать женой паши, потому что еще не достигла такого интеллектуального уровня, чтобы слушать его с пониманием, как подобает хорошей жене.

Через две недели после этого я оказалась на корабле, увозившем меня вместе с гувернанткой в Париж. Думаю, это была одна из причин, по которой мы все покинули Египет и вернулись в Россию. Но это не все.

Мама страдала от аллергии на сильную жару. К тому же появились финансовые проблемы. Вскоре после рождения Сережи отец вручил маме прекрасное бриллиантовое ожерелье со словами: «Мина, моя дорогая, это мой последний подарок, потому что мы разорены!» Мама возразила: «Тогда почему же ты истратил все деньги на бриллиантовое ожерелье?» – «Потому что мне хотелось разориться красиво!» Мама сказала, что его всегда можно заложить, – что еще могла она сказать? Они оба рассмеялись, а потом стали очень серьезными. Они перекрестились, и папа сказал: «Бог дал, Бог взял – на все Божья воля».

Я не могу вспомнить, что случилось с его работой. Я очень заволновалась оттого, что мы разорены, особенно когда отец сказал: «Бог дал, Бог взял». О чем там можно было волноваться?

Следующее, что я помню, – улица Шалгрин в Париже. Это одна из маленьких улочек рядом с Триумфальной аркой.

Теперь у нас была довольно скромная квартира, потому что мы разорились.

Каждый имел по комнате: мой брат, я, мама и папа. Еще у нас была столовая и кухня с обычной и газовой плитами для приготовления пищи.

Каждое утро я ходила с мамой на рынок. Мы, бедные люди, делали покупки в Париже! Так интересно торговаться! Вы переходите от одного прилавка к другому и выбираете, что хотите. Все свежее, только что с фермы, с восхитительным запахом! От этих утренних покупок в Париже остались самые прекрасные воспоминания.

После покупок и кофе с рогаликами очень не хотелось расставаться с мамой и идти в школу.

Если вы жаждете чему-нибудь научиться, поезжайте во Францию! Я, например, ходила в школу, где преподавали иностранные языки, классическую литературу, историю, географию, ботанику, зоологию и математику. Помню, что по географии требовалось не только знание стран, но и мелких городов. Надо было совершить путешествие по Сене – это такая длинная река – и назвать города, поселки и деревни, через которые лежит водный путь.

Эта школа принесла мне огромную пользу, потому что я отличалась сообразительностью и умела учиться. Но математика – совсем другое дело. У меня далеко не математический склад ума. К счастью, французский и русский языки как-то уравновешивали мои оценки в среднем. Как бы то ни было, в Париже за один год я узнала больше, чем узнала бы за десять лет где-нибудь в другом месте.

Наконец пришло время, когда нашему разорению настал конец. Для нас с братом это была трагедия. Однажды он пошел в ванную и принялся плакать оттого, что мы больше не разорены. Нам нравилось быть бедными.

Теперь у нас не будет боковых улочек и дешевых квартир, в которых так интересно жить! В Париже раз в день к нам приходила одна служанка, а теперь снова появится много слуг! Факт, что мы больше уже не разорены, перевернул весь наш детский мир с ног на голову. Для нас это означало, что мы уже больше не сможем покупать на улицах Парижа чудесные теплые каштаны!

Потом родители определили меня в гимназию княгини Оболенской – частную школу для детей знати. Мои преподаватели вскоре узнали, что я могу обучать французскому языку и исправлять ошибки в тетрадях учащихся. То же самое касалось и немецкого. В конце концов мне разрешили не проходить курсы иностранных языков.

У меня были просто поразительные способности к учебе.

Директор гимназии вызвал отца и сказал, что, за исключением математики, я необыкновенная ученица и, несмотря на мой юный возраст, он хотел бы помочь мне поступить в Петроградский университет на философский или какой-нибудь другой факультет.

В Тамбове у нас было имение. Я помню красивый старинный бревенчатый дом. Узкий вестибюль вел в большую кухню в русском стиле. В глубине стояла огромная кирпичная печь с двенадцатью чугунными конфорками, выкованными местным кузнецом. Печь очень хорошо горела. В ней были еще три большие духовки и топка. В одну духовку можно посадить полтеленка! Кроме того, мы готовили мясо на вертелах на открытом огне. На верху одной из духовок располагалась лежанка.

На стенках висели открытые полки, а вокруг них – разнообразная кухонная утварь из меди, латуни и дерева. Деревянную посуду использовали для остатков пищи и для масла. У нас были красиво расписанные деревянные блюда. Масло сбивали также в деревянном бочонке.


Помню огромный стол в углу. В другом, восточном углу висела икона, украшенная полотенцем. Обычно на таком льняном полотенце хозяйка вышивала свое молитвенное прошение. Скажем, к примеру, мне нужны куры – я вышиваю курочку с петушком на полотенце и иду к священнику, чтобы он освятил его и чтобы у нас было достаточно денег на покупку кур и петухов. Можно было вышить что угодно: ребенка, телочку, корову и прочее.

В этой комнате было много других вещей: фотографии, балалайка и тому подобное. Наверх вела маленькая деревянная лестница, и я любила взбираться по ней.

Ступеньки, правда, казались мне несколько высоковатыми. Странно, но я совсем не помню, что было наверху.

Зато помню двор. Открываешь кухонную дверь – и оказываешься в прекрасном саду. За неимением косилки мы жали траву серпами. Мама терпеть не могла стриженых газонов, и поэтому мы выстригали только маленький кружок под деревом, где можно было попить чайку.

Я обожала бегать по этому саду. Казалось, что в нем собрались все растения мира. Там цвели ромашки, и я могла погадать: «Любит – не любит». Впрочем, я и не знала, о ком говорила. Там росли цветы, из которых я плела венки. По русской традиции, такой венок в мае бросали в речку. А потом рубили дерево и тоже бросали в речку. Если венок цеплялся за дерево, его владелице суждено в этом году выйти замуж!

Помню, как мама собирала грибы – в Тамбове они росли в изобилии. Но больше ничего о Тамбове в моей памяти не сохранилось. В последний раз об этом имении мне рассказывала графиня Елена Извольская (ее отец служил послом в Париже). Я встречалась с ней в 1937- годах, когда ездила в Париж по делам Католического действия1 в Европе. Она стала католичкой и вела большую работу и с русскими, и с нерусскими людьми.

Мы потеряли связь на многие годы, пока я не узнала, что она в Нью-Йорке. Как и многие беженцы, она обеднела и попала в Америку. В конце концов мы стали большими друзьями.

В шестидесятые годы очень богатая женщина попросила графиню поехать с ней в Россию. Она оплатила ей дорогу и даже поездки на автомобиле. Елене позволили побывать во многих местах, куда туристов не допускали.

Как выяснилось, у нее тоже была усадьба в Тамбовской губернии. Зная, что я имею отношение к Тамбову, она пошла в местную библиотеку, в городской архив и разыскала наш дом. Ей очень хотелось посмотреть на Движение, основанное одним бельгийским священником для евангелизации рабочих.

него. Вернувшись из России, она привезла последнюю информацию: наш дом стал домом престарелых.

Елена умерла в 1975 году. Еще при ее жизни я хотела, чтобы она все рассказала моему брату Сергею, который стал настоящим историком, но она так и не познакомилась с ним. Она заболела и умерла, оставив очень мало сведений о своей поездке. У меня есть несколько ее писем, которые помогли мне кое-что восстановить в памяти.

Моя бабушка была очень интересной женщиной. Ее девичья фамилия – Верне. Ее отец был художником анималистом, рисовавшим лошадей. Три его работы хранятся в Лувре. Я всегда звала ее бабушкой, а имени никогда не знала – ни тогда, ни сейчас. У меня есть ее фотография, где она снялась вместе с моим дядей Константином.

Насколько мне помнится с детства, у нее было много седых волос – точно как у мамы. У бабушки волосы доставали до талии, а у мамы – чуть ли не до щиколоток.

У бабушки были очень тонкие, шелковистые волосы, и я приходила в восторг, причесывая их, выдумывая тысячи разных причесок, а она всегда терпеливо переносила мои эксперименты. Бабушка жила в странном мире традиций.

Ее семья бежала из Франции после политического переворота.

Я провела с ней в России чудесные годы, когда мне было шесть-девять лет. Помню, как она привезла с собой из Франции множество изящных маленьких шкатулок, украшенных орнаментом и жемчугами. Бабушка любила говорить: «Это очень дорогие для меня вещи. Я их привезла вместо кукол». Могу представить себе, как она берегла их, эти дивные вещицы! Когда бы я ни пошла к ней, я всегда проводила половину времени, рассматривая эти шкатулки. Внутри я находила много интересного. В одной шкатулке было роскошно инкрустированное распятие, в другой – медальон. Потом нажимаешь потайную кнопочку – и щелк! – выдвигается еще один отдел. Там был портрет мужчины в кружевах, со стоячим воротником. Кто-то из семнадцатого века. Бабушка смотрела на него и говорила: «Ах, это один из твоих предков, господин такой-то». А потом она рассказывала мне историю его загородного дворца.

«У него правда был дворец?» – «Да, – отвечала бабушка, – у Верне был дворец. Но ты пойми, такие люди, как король, имели дворец королевских размеров. Наш дворец не был таким. Представь себе дворец, затерявшийся в виноградниках долины Роны».

Я там никогда не бывала, но мама тоже о нем рассказывала. Бабушка описывала мебель, как работали на виноградниках, как давили виноград босыми ногами.

Какими же тогда чистыми должны быть ноги!

Конечно, временами мне казалось, что я француженка.

Не помню, где я выучила французский. Как я выучила французский, немецкий и русский – не знаю, потому что вообще не помню, чтобы я их учила. Мои гувернантки разговаривали на этих языках, а я просто общалась с ними. Моя бабушка говорила по-французски и так раскатывала «r»! Я часто удивлялась: «Бабушка, почему ты снова не возвращаешься во Францию?» Она отвечала:

«Не хочу ехать во Францию, потому что я русская». Я возражала: «Но ведь твоя фамилия по мужу Томпсон!»

Меня все время озадачивало, как это две фамилии – Верне и Томпсон – оказались в числе русских.

Помните, однажды я ушла из дому, чтобы жить у бабушки, потому что рассердилась на маму? Бабушка никогда не давала пряников, как это делают в Америке.

Она мне рассказывала истории – бесчисленные истории о Франции. Она, бывало, достает все свои маленькие шкатулочки, а из каждого ящичка так и выскакивают всякие истории! Все, что она рассказывала, было чрезвычайно интересно, и я слушала как завороженная.

Моя тетя Женя, по-французски Женевьев, стала католичкой. Все, кроме бабушки, были против, и я спросила: «Бабушка, а почему ты не возражаешь?» Она ответила: «Наша семья – католики». Когда я немного подросла, мне стало ясно, что Верне – католики, ведь они были французами. Они все приняли православие, только когда приехали в Россию. Впрочем, бабушка сказала, что это одно и то же.

У тети Жени над кроватью висели четки. Она любила разговаривать со мной, рассказывать французские сказки. Она никогда не называла меня Катей или Екатериной – только Катенькой. Она была чудесным человеком.

Для меня осталось загадкой, как бабушка вышла замуж за дедушку. Она рассказывала мне много раз, но тогда я пропускала это мимо ушей: меня интересовала только она. Дедушка умер до моего рождения, и мы с ним так и не увиделись. Поэтому для меня его история не так уж много значила.

Бабушка любила со мной беседовать на тему, как быть женщиной. Она обычно начинала так: «Катенька, ты теперь женщина». «Да, – отвечала я, – я отличаюсь от мужчины. Мальчики отличаются от девочек». Бабушка говорила: «В данный момент это не важно. Важно то, что ты должна приобрести женские добродетели».

В один из таких вечеров я поняла, что бабушка считает меня сорванцом, что именно по этой причине она заговорила о «женских добродетелях». Должна сознаться, что она имела основания. Если подумать, я действительно была сорванцом. Я воспитывалась вместе с братом Сережей, который был младше меня на семь лет, и с его друзьями.

Мы с Сережей, например, любили вместе кататься на лыжах. Он был маленький, и лыжи у него были маленькие, и ему не составляло труда объезжать пеньки на холмистом поле возле нашего дома. Однажды он подзадорил меня сделать то же самое, и я приняла вызов.

Я объехала все эти пеньки, скатилась вниз по холму и там наткнулась на отца! Побледнев, он сделал мне выговор. Я объяснила, что Сережа подбил меня сделать это. Отец слегка рассердился на Сережу и велел ему быть братом и защитником, а мне дал понять, что с моей стороны было глупо принимать вызов Сережи.

Я еще не упомянула, что у моего папы был сын Всеволод от первой жены Екатерины, умершей от родов.

Следовательно, мне он доводился сводным братом. Когда мне было 12 лет, ему уже исполнился 21 год, и мы мало виделись. Когда мы отправлялись в поездку, он оставался в России, но когда мы оба были в России, мы прекрасно ладили.

Еще немного о бабушке. У нее были темно-синие глаза, седые волосы и нос с горбинкой. Она была довольно худая и, следуя ужасной моде тех лет, носила корсет, который поднимал грудь вверх. Я часто говорила:

«Бабушка, зачем ты носишь эту ужасную штуку?» Я считала, что это самое отвратительное приспособление, какое только можно себе представить. Но бабушка выглядела в нем просто чудесно!

Бабушка обладала способностью рассказывать сказки при каждом удобном случае. Думаю, она сочиняла все эти истории, и в них всегда были суды, богатые, принцы и принцессы. Одну историю я запомнила особенно хорошо.

Жила-была прекрасная принцесса, которая спала в высокой башне. Каждый вечер она поднималась наверх, и ее мать запирала за ней дверь на замок, чтобы никто не смог ей навредить. Один прекрасный принц хотел жениться на ней, но родители решили, что она слишком молода, и продолжали запирать ее на замок, чтобы она не убежала.

По рассказу бабушки, башня доставала до небес. Принц велел своим слугам сплести шелковую лестницу, чтобы взобраться на башню. Но как передать лестницу принцессе? Задача непростая.

Много лет принцесса кормила одну птицу. Это была очень красивая птица размером с журавля или орла. Каждый день принц привязывал к ноге птицы часть лестницы, и она летела на башню поклевать крошек хлеба, приготовленных принцессой, а принцесса подвязывала следующую часть лестницы. Все было так хитро устроено, что ей приходилось только вставлять один конец в другой – это было нетрудно даже для принцессы!


Наконец она получила пакет с последней частью лестницы и с письмом, в котором говорилось, что в эту ночь принц будет ждать ее со своими слугами и лошадью.

Стояла лунная ночь, и никто не охранял башню. Кто мог бы туда взобраться? Принцесса подвесила лестницу к стене башни на два крючка и стала спускаться. Ах, как это было опасно (бабушка умела рассказывать так, что я сидела, почти перестав дышать)! Наконец она спустилась. Ее уже ждала оседланная лошадь. Принцесса вскочила в седло – и все они умчались прочь.

Церковь, куда они бежали, была всего в пятнадцати километрах. Но, примчавшись туда, они узнали, что бандиты ограбили церковь и убили священника. Так как до другой церкви было далеко, они решили немного отдохнуть, а потом продолжать путь.

И знаете, что случилось? Они так и не достигли цели.

Они заблудились в лесу! А потом бабушка добавляла тихим, таинственным голосом: «Вот почему, когда ты попадешь в лес ночью, ты услышишь стук лошадиных копыт. Это лошади принца и принцессы».

Эта сказка имела для меня особое значение, потому что я знала о побегах все. Отец нам часто рассказывал историю побега невесты графа Юсупова. Этот граф был отцом человека, который убил Распутина, и другом моего отца. Папа был шафером на его свадьбе. Невеста графа, как в сказке, спустилась по веревочной лестнице и умчалась на санях, чтобы обвенчаться. Как замечательно!

Да, моя бабушка жива для меня и сейчас. До сих пор вижу маленькие шкатулочки с французскими сокровищами, ее улыбку и слышу ее сказку. Помню, как она, поглаживая меня по голове, приговаривала:

«Катенька, ты должна научиться женским добродетелям, потому что ты женщина. Я думаю, что ты далеко пойдешь».

Мои родители познакомились при романтических обстоятельствах. Мама была хорошей портнихой и предпочитала платья типа современных сарафанов.

Однажды она отправилась собирать ландыши.

Неожиданно полил дождь, разразилась гроза, и она промокла до нитки. Она казалась обнаженной, потому что простая белая ткань сарафана облепила ее тело.

Мой отец в это время охотился у подножия холма. Когда он увидел красивую женщину с волосами до щиколоток, похожую на статую, он, очевидно, был очарован. Через три месяца они поженились.

Не знаю, принадлежал ли к знатному роду отец моей мамы или ее дед. Знаю, что мама училась в Смольном институте, где учились дети аристократии. Когда она училась в старших классах гимназии (а это длительный процесс в России), она специализировалась на музыке и, окончив учебу, стала отличной пианисткой.

Как я говорила, мой папа был охотником. Все дети считают, что их отцы великие охотники, но к моему отцу это действительно относилось! Один раз в году он охотился на бурого медведя, а в те времена это было нелегкое дело. Мама обычно зажигала все лампады перед иконами для его охраны. Убивать полагалось только одного медведя – кому нужно больше?!

Когда охотник находил медведя, ему приходилось выдерживать схватку нос к носу с одним лишь острым кинжалом в руках. Когда медведь становился на задние лапы, надвигаясь на охотника, у того были считанные секунды, чтобы вонзить кинжал в сердце зверя. Второго шанса охотнику не дано. Каждый год папа возвращался с добычей, и никогда на его лице не оказывалось ни единой царапины! Так что думаю, он был великим охотником.

Зачем убивают медведей? Ради пищи. Ради их теплой шкуры. Мы не стелили шкур на пол, как это делают в Америке. У нас укрывались шкурами в санях в дальних поездках. Так что мой отец охотился только по необходимости.

В ту пору в России не было никаких законов, ограничивающих охоту, но люди уважали законы природы. Конечно, иногда люди охотились хищнически, забывая, что они христиане, особенно те, кто приезжали на охоту из города. Но в основном охотились тогда, когда в этом была нужда, ради пищи. Охотились на птицу, на медведя, на оленя и других животных, но все понимали:

если убьешь слишком много животных, можешь поставить под угрозу весь вид. Подобно американским индейцам, люди инстинктивно подчинялись законам природы и не переводили напрасно то, что Бог дал им.

Я знаю, что в своем рассказе я не слишком точна в датах и в географии, но такова моя детская жизнь в России, насколько я ее помню и хочу описать.

© online edition, Madonna House Publications August, 4. Воспитание женщины Мама у меня была необыкновенная. Она считала, что нельзя просить кого-либо из слуг делать ту работу, которую ты не умеешь делать сам. Мама была очень разносторонне одаренным человеком и умела все.

Теперь, по ее понятиям, настала моя очередь получать наставления.

Мы владели довольно большим хозяйством. В доме держали четырнадцать слуг, первоклассного повара, которому помогала «овощная девушка», как мы привыкли ее называть, и кухарка, ответственная за вечную чистку и полировку. В доме были прачечная и прачка.

Все стирали вручную, и белье должно было быть при этом белым как снег. Прачка начинала с замачивания только белого белья в холодной воде. Затем его кипятили в баке. Теперь такие баки для кипячения можно увидеть очень редко. Необходимо было мешать белье, пока оно кипятится в мыле домашнего приготовления. Потом все это полоскали в горячей воде, подсинивали и вывешивали на веревке на улице. Зимой огромные простыни расстилали прямо на снегу, чтобы солнце и снег отбелили их.

Затем глажение. Утюги подогревали на чугунной плите так, чтобы они были не слишком горячие. Если вы случайно подпалили белье, приходилось начинать с самого начала – с замачивания! Остывший утюг заменяли горячим, а потом приходилось все время менять утюги.

Все это очень нелегко!

Наступила моя очередь работать в кухне. Пожалуйста, не думайте, молодые люди, что работа русской овощной девушки заключалась только в чистке и нарезке морковки, нет! Требовалось, чтобы из моркови вырезали цветы! Вы даже представить себе не можете, что то же самое делали и с репой, и с кольраби, и с другими овощами. Даже нежные листки аспарагуса сплетали и подавали в особом соусе. Другие овощи: капусту, репу, перец – фаршировали какими-нибудь особенными начинками.

Овощная девушка обучалась всем этим хитростям под зорким оком опытного повара, который отвергал все несовершенное. Я пролила немало слез над своими неудачными произведениями.

Чтобы не отравлять пищу, пользовались бронзовой и медной посудой. Даже медные кастрюли перед использованием должны были покрываться особым веществом. Медную утварь снаружи полировали после каждого обеда.

Для полировки необходимо было следующее: во-первых, труд, причем великий труд, во-вторых, черный хлеб или ржаная мука, заквашенные специально для этой цели.

Таким составом облепливали всю медную поверхность, а когда он подсыхал, его смывали и начинали полировать.

Полировали без конца! Повару требовалось множество кастрюль и сковородок, и поэтому полировать приходилось очень долго. Но надо признать, что все мои усилия окупались, когда на стенах кухни я видела ряд сверкающих кастрюль. Это было прекрасное зрелище!

Когда мое обучение на кухне закончилось, меня перевели в прачечную, а потом я стала горничной. Эту работу я выполняла быстрее, потому что отличалась живостью и хорошим здоровьем. Мама не позволяла мне прислуживать посторонним, и я имела дело только с членами семьи. Часто мои услуги сопровождались вот такими шутливыми или полезными замечаниями: «Не пролей соус мне за шиворот!», «Иди за дворецким, а не впереди него» или «Не торопи людей!»

Наконец меня отправляли в швейную мастерскую.

Девушки, если вы хотите увидеть, как штопают носки, чтобы было незаметно, я могу вам это продемонстрировать: ведь прежде чем научиться штопать, я промочила слезами немало носков! Штопка всевозможного постельного белья, латание одежды на ножной машине – все это стало моим вторым дыханием.

Были у меня и увлечения: ткацкое дело, прядение и вышивка. Еще я выучилась переплетать книги и в конце концов стала осваивать гравировку по металлу.

Всем этим я занималась во время долгих летних каникул, а остальное время года приходилось учиться. Все мое детство и раннюю юность мне прививали мысль, что дело данного мгновения – это воля Божья. Совсем маленькой девочкой я думала, что Бог все время рядом, когда я штопаю, вышиваю и так далее. Мне не приходилось принимать решение, как распорядиться временем, потому что дела данного мгновения предписывались мне старшими.

Я была послушным, но озорным ребенком. Я умела проводить время весело и могла рассказывать множество историй о своих забавах. Меня учили музыке, игре на фортепиано, но любимым увлечением было чтение. Я часто удивляюсь, когда люди говорят, что у них нет времени на чтение. Я, бывало, пряталась под диваном от гувернантки, чтобы прочесть несколько абзацев из любимой книжки, постоянно читала в туалете. К тому же я располагала массой свободного времени, когда можно было почитать. Такое занятие очень поощрялось в нашей семье. Где бы и как долго бы мы ни жили, я видела, что столяры первым делом мастерили полки для любимых книг моих родителей. Даже когда я была ребенком, мне давали льняные книжки, порвать которые было невозможно. Из года в год я всегда держала свои любимые книги на полках.

Что касается здоровья, меня не баловали. Ни на болезни, ни на болячки никто не обращал особого внимания.

Помню, однажды, когда мне было лет семь, гуляя по берегу Средиземного моря с папой, я упала и, ударившись коленкой о камень, стала причитать, как плакальщица. Отец намочил мое колено в соленой морской воде, и я стала кричать еще сильнее. Папа сказал: «Ты, наверное, не очень любишь Иисуса Христа, правда? Он был распят ради тебя и претерпел страшную боль. У тебя же всего лишь маленькая царапина, а ты кричишь, будто тебя убивают. Дитя, если ты не можешь терпеть физическую боль, как же ты будешь переносить боль сердца и разума, которая непременно придет к тебе?» Тогда до меня не доходило, что он говорит, а теперь я все понимаю. В детстве мне ни в коем случае не позволяли придавать большое значение физической боли, которая непременно сопоставлялась со страданиями Иисуса Христа.

Болезни лечили в соответствии со степенью их тяжести.

Если это обычная простуда, полагалось лежать в постели и пить жидкости. В более серьезных случаях вызывали врача, и тогда требовалось безукоризненное подчинение его предписаниям.

Обычно я спала с раскрытым окном на очень жесткой постели с маленьким матрасом и тонкими одеялами.

Первым делом по утрам был холодный душ и растирание огромным полотенцем. Мама считала, что зимой надо умываться снегом. Она говорила, что это придает лицу красивый цвет. В доме у нас была баня. Прямо после бани мама бросала меня в снег или в пруд с ледяной водой. Как приятно в конце концов растереться большим, тяжелым, теплым полотенцем!

У мамы была легкая рука. Как говорят в Америке, она родилась с зеленым пальцем. Точнее, у нее было десять зеленых пальцев, потому что все, к чему бы она ни прикоснулась, росло превосходно. Когда я думаю о мамином «зеленом пальце», я всегда вспоминаю историю святых монахов.

В маленькой избушке в пустыне жил-был святой монах.

Как-то узнал о нем молодой монах и пришел побеседовать. Ему захотелось прожить такую же святую жизнь, какую прожил отшельник. Старец научил его, как надо молиться и как соблюдать молчание, а потом сказал: «Видишь вот эту палку (а палки в пустыне очень сухие!)? Поливай ее три раза в день. Когда она выпустит зеленые побеги, тогда ты станешь святым».

Когда молодой монах стал древним старцем, палка наконец зацвела. Так вот я часто думаю: если бы старец велел моей маме посадить палку в землю и поливать ее, она зацвела бы через два дня!

В Финляндии у нас был прекрасный огромный сад, где росли всевозможные цветы. Беда в том, что поливать их приходилось вручную. Несмотря на то, что и в России, и в Финляндии лето чудесное, бывают периоды засухи. Мы набирали ведра воды и наполняли лейки – изнурительный труд! Мама говорила, что это полезно для мускулов. Мой маленький братишка тоже помогал, наполняя водой свои маленькие ведерки, пока не подрос, чтобы трудиться наравне со взрослыми.

Один участок был засажен клубникой, малиной и другой мелкой ягодой. Был у нас и орешник. Слава Богу, что некоторые орехи обходились без поливки, иначе можно было бы сойти с ума!

Еще у нас был огород. Я научилась ухаживать за овощами, включая прополку, подготовку к посадке, посадку и сбор урожая. Каждый овощ требует особого ухода. Мы выращивали зеленую фасоль, кольраби, горох, помидоры и другие овощи. Мама считала, что я должна знать все, иначе я не смогу вести хозяйство и быть женой дворянина. Мама была так строга! Меня обучили всем женским ремеслам, причем не без взысканий, потому что время от времени я протестовала.

Меня познакомили с пчеловодством тоже. Ульи делали из соломы. И, конечно, пчел мы не брали ни у кого. Мы обычно сами ходили по весне в лес и снимали рои с деревьев, собирая пчел большой сеткой. Если в сетку попадала матка, за ней устремлялась и вся семья. А потом мы устраивали рой в своих маленьких соломенных ульях. Дальше пчелы сами строили соты. Я с восторгом наблюдала за их жизнью. Мама давала мне книги по пчеловодству, чтобы я знала, что происходит. Зимой пчелы или покидали ульи, или мы устраивали их в погребе.

А потом меня учили доить коров. Когда-то у нас было стадо в восемьдесят–девяносто голов. Мы продавали свежее несоленое масло, которое пользовалось большим спросом. Я до сих пор помню человека, разносившего масло. Мы с ним беседовали, и он всегда рассказывал что-нибудь о соседях.

У нас было два или три пастуха, выгонявших коров на пастбище.

Мама учила меня доить, потому что сама была хорошей дояркой. Процедура казалась очень интересной. Если было холодно, мы доили в стойле, а когда теплело – на дворе. Мы приезжали на пастбище со стульчиком, привязанным к поясу, так как руки всегда были заняты. Я садилась возле коровы, подставляла подойник и несколько раз дергала за соски, чтобы ополоснуть его первым молоком. Конечно, он и так был чистым, но требовалась сверхчистота. Это молоко приходилось выливать на землю. Тем не менее, оно не пропадало: тут же налетали собаки и куры. А потом я приступала к настоящему доению.

В те времена еще не было сепараторов, и поэтому у нас был очень-очень длинный погреб отличной конструкции и два или три ряда полок для подойников. Крыша была деревянная, с толстым слоем дерна, и в погребе всегда было хорошо и прохладно.

У мамы в распоряжении было множество девушек молочниц. Их работа, как, впрочем, и моя, состояла в том, чтобы собирать в ведро сливки с помощью очень плоского черпачка из цинка или из какого-то другого металла. Затем сливки относили в маслобойню, где стояли деревянные маслобойки. В них девушки долго сбивали масло деревянными скалками.

Была еще одна разновидность маслобойки, которая очень ценилась. Это огромная деревянная бочка с ручкой для вращения. Вращая бочку, можно гораздо быстрее сбить масло.

Если вам не нужно большого количества масла, достаточно налить сливки в закрытую банку и трясти ее три четверти часа, пока не получится масло. Это просто, но в то же время тяжело. Наш способ тоже трудный. В конце изготовления, скажем, пяти-десяти килограммов масла уже нет сил поднять руки!

И все-таки у меня не было никаких возражений. Позднее я с грустью смотрела, как Дом Мадонны обзаводится доильными аппаратами. Все-таки машина и корова как-то плохо сочетаются. Нежных коровьих сосков должны касаться только нежные руки человека. Такое сочетание естественно и прекрасно: так корова дает молоко теленку. Боюсь, что я страдаю ностальгией по тем временам. Наверное, скоро у нас вообще коровы переведутся, а молоко будут делать машины. Такие вот мысли время от времени посещают меня теперь.

Когда я говорю о первых пятнадцати годах своей жизни, память невольно возвращает меня в это прекрасное время. Сколько чудесных воспоминаний! Полная противоположность тому, что происходит в мире сейчас!

Лично для меня детство – это место в жизни, где можно спрятаться, где природа и человек находятся в гармонии, где человек брал от природы только то, что Бог хотел ему дать.

Но я продолжу рассказ о моем воспитании.

Мама всегда заботилась, чтобы я занималась каким нибудь рукоделием. Меня научили вышивать – этому искусству учили всех девочек непременно. Я научилась переплетать книги, и в Доме Мадонны до сих пор есть книга, переплетенная мною в детстве. Я научилась вязать крючком и спицами, плести. Плетение было легче всего:

лоскуты одежды разрезались на части и сплетались в половики.

Местные крестьяне помогали маме ткать лен. Получалась прекрасная ткань, особенно если лен брали с наших собственных полей. Самому было приятно, потому что приходилось вложить немало труда, пока вытреплешь лен так, что останутся одни волокна. Нелегко было и распрямлять волокна вручную, однако нашим женщинам, как и всем другим, это удавалось. В нашей прядильне выткано немало льна. Это большая, длинная комната со всевозможным прядильным оборудованием. Так приятно заглянуть туда вечерком! Да, было время!

Моя жизнь в семье была настолько разнообразной, что ее трудно описать. Такая счастливая пора! Иногда меня на целый месяц оставляли в какой-нибудь школе, пока отец был в поездке. Так случилось в Монтре, в Швейцарии, когда мои родители уехали куда-то. Помню Женевское озеро. Еще помню, что моя школа была предназначена специально для иностранных школьников – таких, как я.

Мы часто отправлялись в поездки по краю, но месяц – это совсем недолго.

Я училась в нескольких школах в разных странах.

Обычно смена школы сказывается отрицательно, но я легко находила друзей и благодаря этим поездкам и смене школ выучила несколько языков. Было время, когда я говорила на современном греческом, русском, французском, английском, немецком, арабском языках и понимала сербский, болгарский и польский. Родители постоянно способствовали этому и поощряли широкий взгляд на мир. Отец, бывало, доставал карту и показывал, где мы находились, а потом рассказывал легенды и предания о народе, среди которого мы жили или собирались жить. Это все расширяло мой кругозор.

В силу таких жизненных обстоятельств мне приходилось сталкиваться с разными расами, пищей и образом жизни, которые не имели ничего общего с тем, что я знала в России. Родители были прекрасными воспитателями. Они всегда учили меня съедать все, что есть на тарелке, – то есть быть вежливой, не говорить, что в России мы делаем это совсем иначе.

Да, это была чудесная пора моей жизни! Люди любили и духовный, и материальный мир. Не думаю, чтобы многие знали эту сторону русского народа. Ключ к русскому характеру таков: каким-то образом сердце человека, все его существо устремлены к Богу. Есть люди, которые творят много зла, но всегда кажется, что одна их рука опущена в святую воду. Говорят, что перед смертью даже Сталин исповедовался. Почти как и Гете, Ленин тоже воскликнул: «А что если Бог существует?»

Елена Извольская рассказывала мне о предсмертной исповеди Сталина. Она узнала об этом от няни Светланы, дочери Сталина. Глубокой ночью няня открыла дверь монаху, у которого Сталин исповедовался перед смертью.

Она сказала, что помощники Сталина расстреляли монаха на следующий же день. Дочь Сталина может подтвердить этот факт – когда-нибудь она это, наверное, сделает.

Но я отвлеклась. Теперь я расскажу о поре своего первого замужества.

© online edition, Madonna House Publications August, 5. Замужество и война У моего отца было две сестры: Вера и Ольга. Вера была гувернанткой в семье де Гуков. Их старший сын влюбился в нее, и они поженились. Мой муж Борис родился от этого брака. Значит, он приходился мне двоюродным братом.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.