авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«Екатерина де Гук Дохерти Истории русской странницы Издание второе, исправленное и дополненное Перевод с английского Альвины ...»

-- [ Страница 2 ] --

Барон Борис де Гук происходит из голландско-немецкого рода. Как он или его предки стали знатными? Это интересно. Один из членов семьи отличился в сражении, и поэтому Петр Великий приветствовал его, протянув руку: «Поздравляю, барон де Гук!» Так семья обрела дворянский титул.

Мне было пятнадцать с половиной лет, когда я вышла замуж. Бракосочетание состоялось 25 января в Санкт Петербурге. Как всегда, я не помню год. Наверное, 1912 й.

Борис был православным, и мы венчались в православной церкви. Так как мы были родственниками, возникли трудности. Когда-то одна царская дочь влюбилась в своего двоюродного брата. В царских семьях было такое кровосмешение, что царь запретил и этот брак, и вообще все браки между двоюродными братьями и сестрами. Поэтому для моего венчания отцу пришлось добиваться особого разрешения.

Свадьба на триста гостей прошла великолепно. Мое приданое было сшито из тонкого льна и настоящего кружева, сплетенного монахинями вручную. Подвенечное платье привезли из Франции. Видели бы вы меня во всем этом великолепии! Шлейф моего наряда должны были нести четыре мальчика-пажа! Много лет спустя я отдала свою фату невестке.

После церкви, по традиции, все пили шампанское и били бокалы, швыряя их в огромную корзину перед камином.

Да, пили все, и все били бокалы! Я сновала между гостями, стараясь уделить внимание всем, как полагается невесте. А потом пришлось переодеться для путешествия.

Я надела очень красивое голубое муаровое платье и жакет, сшитый из китайского шелка, и еще маленький голубой берет. Таков был мой дорожный наряд. Муж преподнес мне свадебный подарок: ожерелье из идеально подобранных жемчужин и серьги. Все говорили, что жемчуга дарят не к добру, а к слезам, но это были семейные драгоценные жемчуга де Гуков, и я стала владелицей всех ювелирных украшений, которые полагались жене старшего сына.

А потом мы поехали в Ригу. У меня сохранилось несколько фотографий того времени. Рига была резиденцией семьи де Гуков, потому что впервые сам Петр Великий поселил их там. В Риге была улица де Гуков, и там же находилось их родовое поместье. Оно состояло из нескольких средневековых домов, соединенных друг с другом. В коридорах висели портреты всех де Гуков. Наши с Борисом портреты тоже должны были висеть там, но они так и не были написаны:

помешала война.

Русские очень редко совершают свадебное путешествие.

Не было раньше и западного обычая, когда жених берет невесту на руки и переносит через порог дома.

Молодожены просто входили в свой супружеский дом, становились на колени перед иконой Божьей Матери и молились. После первой брачной ночи супруги вновь становились на колени перед иконой Божьей Матери и просили сделать их брак счастливым и послать ребенка.

Таков был обычай.

Борис учился в Риге на архитектора и закончил учебу за один год. Помню, как я помогала ему по истории искусства. Экзаменатор, например, давал задание вычертить разрез колонны ацтекского храма. Студент должен был сделать все чертежи и эскизы. Борису на выпускных экзаменах пришлось выполнить масштабную модель и план греческого амфитеатра. Работа была выполнена прекрасно, и он занял первое или второе место.

В России архитектор должен быть еще и инженером строителем. Поэтому на экзамене по строительству от Бориса требовалось представить проект. Он начертил проект сложной железнодорожной системы Сибири. Итак, он защитил два диплома: строителя и архитектора. Кроме этого, он был совершенно помешан на математике.

Изучая астрономию, он без конца вычислял расстояния между звездами и прочее.

Еще Борис был художником. Он постоянно делал рисунки и эскизы. У меня до сих пор хранятся альбомы с его эскизами. Он любил рисовать людей и, бывало, сидел часами, изображая моряков, проституток, бедных и богатых женщин.

К тому времени, когда он окончил учебу, уже началась война, и его призвали в армию. Так как в прошлом он был кадетом и окончил военное училище, он стал офицером саперных войск.

Тем временем я проходила курсы сестер милосердия.

Россия мобилизовала двадцать миллионов солдат, а сестер было мало, и я предложила свои услуги. В те времена Красный Крест уделял серьезное внимание подготовке сестер. После окончания курсов они были действительно способны помогать раненым. Окончив курсы, я отправилась на фронт.

Меня, как и Бориса, командировали в Первую армию, но виделись мы очень редко. Так как у меня был громкий голос и хорошие организаторские способности, меня назначили ответственной за походную кухню. Моя задача состояла в том, чтобы солдаты правильно питались. В пятницу их кормили ухой, а в другие дни – мясным супом.

Представьте себе сцену. Кухня позади траншей. Чтобы накормить обедом людей, мы передвигались от траншеи к траншее в запряженной лошадью телеге с огромным котлом. Солдатам полагался килограмм ржаного хлеба на каждый прием пищи. Весь день я со своими помощниками резала, взвешивала, резала и опять взвешивала – в этом состояла моя работа. На кухню назначали людей, которые действительно знали, как надо стряпать.

Большинство из них – люди пожилые, не участвовавшие в боевых действиях, но в случае необходимости они могли воевать. Я же распоряжалась восемью поварами – целой армией! А ведь уследить за всеми – серьезная работа.

Печь на колесах топилась дровами. На ней можно было только варить. Пока на одной конфорке варили суп, на другой готовили фасоль, а на третьей тушили картошку.

Но каждый день непременно был суп, и мы нарезали килограммы черного хлеба. Плюс бесконечный чай.

Кроме кухни. я должна была следить за маленькими пунктами неотложной помощи, рассыпанными по всему полю позади траншей. В любую минуту меня могли позвать на помощь. Однажды пришлось обходиться без сна шестьдесят часов!

Дороги были очень плохие. Мы рубили деревья и прокладывали гати. Больных перевозили по этой ухабистой дороге в тыл. Страшно вспомнить!

Обычно возле госпиталя устанавливали палатку – центр досуга. Там были книги, шахматы, можно было отдохнуть и подбодрить людей. Новобранцы обычно проводили там первую ночь. В палатке стояло пианино, и мы всегда пели свои любимые русские песни. На следующее утро в четыре или в пять часов солдаты снова уходили на передовую. Мне было больно смотреть на этих здоровых молодых парней, потому что я знала: через несколько дней они погибнут или потеряют руку или ногу.

Итак, я отвечала за кухню и за зону отдыха, а врач – за госпиталь и пункты Красного Креста.

Однажды ночью, когда я спала, зазвонил полевой телефон. Дежурный врач сказал: «Катя, лошадь оседлана. Вы должны проверить «полуостров» (так назывался мыс между русской и немецкой передовыми).

Вы должны отправиться на полуостров, потому что там завязался бой – страшный бой. Во второй или третьей траншее нет сестры. Вы сейчас ближе всех и опытнее вновь прибывших сестер. Ступайте!»

Пришлось отправляться. Какое это было путешествие!

Когда, промчавшись километров шестнадцать, я добралась до этого полуострова, пули так и жужжали вокруг меня. Я уцелела чудом. Это было чудом вдвойне, потому что, когда я гнала лошадь, она оступилась и я упала. Страшно не то, что я упала с лошади, а то, что она испугалась при виде моей белой накидки и ударила меня в спину левым копытом. Потом она очень жалела об этом, лизала мое лицо, помогая прийти в себя. Когда я опомнилась, мне стало ясно, что надо делать.

Взобраться снова на лошадь было очень тяжело.

Требовалось мужество. При каждой попытке встать в стремя я кашляла кровью. Наконец мне это удалось. Я сказала себе: «Дело данного мгновения – это Божье дело». Один Господь знает, как я преодолела последние три километра, потому что при каждом движении я сплевывала кровь.

Когда я добралась до места, оказалось, что там нет ни врача, ни сестер. Забыв о своей травме, я стала из последних сил обихаживать раненых. Наконец прибыл врач.

Он взглянул на раненых, потом на меня и сказал: «Вы должны отправляться в госпиталь!» Кровь шла очень сильно. Это была одна из причин, по которым меня наградили за отвагу. Были и другие причины. Я никогда много не думала об этом: ведь я просто исполняла свои обязанности.

В другом случае во время службы на фронте я пришла к врачу и сказала: «Все, что у меня осталось, – пятьдесят с лишним килограммов мяса, но оно все червивое. Что мне делать?» Он сказал: «У нас есть уксус?» Мы нашли огромный чан и замочили мясо в уксусе. Через сутки все черви всплыли на поверхность – они не вынесли ядовитого уксуса. Повар собрал их черпаком. Мы промыли мясо холодной водой, потом теплой и сварили из него суп, который и пришлось есть! Так впервые на линии фронта мы почувствовали неладное. Все пошло кувырком.

Вскоре после этого фронт отступил. Керенский разрешил политическим партиям проводить кампании. Я слышала разговор коммунистов с солдатами: «Возвращайтесь в свои деревни, отбирайте землю у помещиков и делите ее между собой!» Такие разговоры были елеем для русских крестьян, которые всегда хотели земли, и поэтому они уходили с фронта, садились на поезда и уезжали домой.

Создалась трагическая ситуация. Госпиталь просто рассыпался. Раненых уносили на носилках, а люди с менее серьезными повреждениями уходили на костылях.

Солдаты препирались с машинистами на платформах.

Одни хотели ехать на север, в Москву или в Петроград, другие – на юг. Я видела, как один машинист просто растерялся. Наконец бросили жребий. Выпал север. Мне только этого и надо было, потому что я хотела домой в Петроград, к Борису, где я надеялась увидеть и отца. Я стала свидетелем только одной такой сцены, но эта неразбериха длилась очень долго.

В нормальных условиях можно было доехать до места за одиннадцать часов, мы же ехали почти шесть дней. На каждой станции сцена «север – юг» повторялась снова и снова, и мы маневрировали то туда, то сюда. Поезд был забит до отказа. Если кому-то хотелось в туалет – пожалуйста, дверь всегда открыта, никто не обращал никакого внимания! В коридорах спали друг на друге.

Это было ужасно!

Однажды мы прибыли на маленькую станцию, и двигатель заглох. Что-то сломалось. Машинист объявил:

«Будете спать здесь, пока не отремонтируем!» Помню, я спала на столе, когда кто-то столкнул меня. Я улеглась на полу. Есть было нечего, зато была вода.

Добираясь до Петрограда, я очень похудела. Еще оставалась сильная боль от ушиба – ведь лошадь лягнула меня очень сильно. Мама была в безопасности. Она жила в Финляндии недалеко от нашего имения, рядом с которым протекала большая река Иматра. Я разыскала отца и попросила еды. Он дал мне чая с хлебом, что казалось истинной роскошью по тем временам. Ни о сахаре, ни о десерте не могло быть и речи. Когда человек начинает голодать, вначале ему очень хочется есть, а потом голод проходит. Вот это опасный момент!

К счастью, мы с Борисом вновь соединились. Он приехал на два дня позднее, не зная обо мне. Я тоже не знала, что он в городе. Мы пошли на свою квартиру в Геслеровском переулке, таком красивом, таком шикарном! Но счастье наше длилось недолго. Борис, никогда не отличавшийся здоровьем, к тому времени очень ослабел.

Наш прекрасный рояль был еще на месте. Мы оба играли и очень хорошо пели. Я любила фиалки, и они всегда стояли на рояле, так как каждую неделю мы заказывали их цветочнице. Вот и теперь я увидела последние высохшие цветы. Иконы тоже висели на месте, а в кабинете Бориса стоял просто царский стол с красивыми стульями, обшитыми настоящей кожей. Мы бродили среди этой красоты и изнемогали от голода!

Потом мы начали искать еду. Нас называли буржуями, аристократами, и поэтому нам не давали продуктовых карточек – мы не могли ничего купить! Борис заболел, потому что был контужен и к тому же подвергся газовой атаке на войне. Оставив его в постели, я взяла чистое ведро и пошла по домам коммунистов. Я знала, где они жили. Пробравшись по задним аллеям, я стала рыться в мусорных ящиках. Только коммунисты имели мусор. Если ящики пустовали, значит, это люди вроде нас.

Помню, однажды я нашла десять капустных листьев – настоящая роскошь! Я продолжала поиск, моля Господа послать мне еще что-нибудь, и нашла шесть вареных картофелин, которые кто-то выбросил в мусорный ящик.

Они уже начали прокисать, но я все равно взяла их.

Откуда-то нашлось несколько сушеных абрикосов. Я принесла эти сокровища домой, помыла их и сварила все вместе. Из картофеля и капусты получились две маленькие тарелочки супа.

С каждым днем все больше и больше кружилась голова, когда я выходила на продуктовый промысел. Ночью я брала маленький фонарик. На улицах было много народу, но так как я одевалась бедно, никто меня не узнавал.

Однажды, по-старушечьи связав волосы пучком, я совершала свой обычный обход с маленьким ведерком.

Впереди меня шла женщина в роскошной каракулевой шубе. К ней подошли три солдата, и один из них воскликнул: «Ах, посмотрите на эту вельможу, на эту буржуйку!» Он достал пистолет и расстрелял ее.

Повернувшись ко мне, он сказал: «Слушай, девочка, почему бы тебе не взять ее шубу? В ней тепло. Тебе же нечего надеть!» Я закричала: «Я не могу, я не могу!» И убежала.

Да, чтобы сохранить жизнь, мне приходилось бродить среди мертвых тел в поисках пищи. Я отчетливо помню смрад, потому что Петроград был точно кладбище с открытыми могилами. Мертвые лежали там, где застигла их смерть. Иногда приходилось перешагивать через них, а смердели они просто ужасно!

В таких условиях прошло несколько месяцев. В поисках пищи мне приходилось проходить со своим ведром многие километры. А потом я настолько ослабела, что больше не могла ходить. Теперь в нашей квартире уже не было рояля, не было ничего. Коммунисты отобрали все.

Теперь мы спали на полу, укрываясь чем попало. Мы решили уехать в Финляндию, пока еще могли двигаться.

В Финляндии мы остановились возле самой границы у своих друзей. Они сказали: «Мы не можем оставить вас в доме, потому что несколько раз в день приходят коммунисты. Можете спрятаться в свинарнике». Мы спрятались там среди свиней, и патруль нас не заметил.

Мы стали выбираться. До рва, разделявшего Россию и Финляндию, было фактически несколько шагов. Патруль выследил нас, когда мы спустились в ров. Началась стрельба. У нас было мало сил, но мы бежали, поддерживая друг друга.

По дну рва протекал маленький ручеек. Мы быстро умылись и стали взбираться по финскому склону рва наверх. Пули все еще свистели, но в сумерках нас было плохо видно, тем более в кустарнике.

В конце концов нам удалось скрыться. Нас уже ждали финны. Они отнеслись к нам по-доброму: приготовили сауну, накормили и дали одежду. Есть не хотелось – мы слишком измотались и переволновались во время преследования.

Мы планировали добраться до деревни Кискила, что возле нашего имения, но нас предупредили: там орудуют коммунисты. Но выбора не было, и мы пошли в Кискилу.

Это поместье с видом на прекрасный фиорд – свадебный подарок моего мужа. Он сам его построил в чудесном лесу, на огромном участке. Так как оно громоздилось на высоких скалах, мы назвали его «Мерри-Локки», что означает «Чайка».

Деревенские жители вышли нам навстречу – все они были коммунисты! Они заявили, что мы должны умереть голодной смертью, и посадили нас под домашний арест.

Перед нашим приходом они забрали в нашей усадьбе всю еду, оставив немного дров, чтобы продлить наши страдания. Тем не менее, они не заметили, что под соломой осталось много мерзлого картофеля. По ночам мы пекли его и съедали.

Однако мало-помалу я теряла вес. Постепенно руки распухли, как при водянке. С лицом сделалось то же самое. На нем появились странные красные пятна.

Распухшая и худая, я выглядела смехотворно. Я потихоньку таяла. Волосы стали выпадать прядями.

Голова покрылась проплешинами. От моих прекрасных волос, достигавших середины спины, остались одни клочья.

Потом стали расшатываться зубы, хотя у меня не было ни единой пломбы. Я впала чуть ли не в состояние комы, но, тем не менее, осознавала все происходившее. В доме жили две канарейки. Они стали вить гнездо из моих волос. Однажды к нам зашел какой-то пес с костью в зубах. Мы с Борисом стали яростно драться с собакой из за этой кости! Собака убежала.

Большую часть времени мы просто лежали на кровати. Я была полуживая. Мне постоянно грезилась еда. Странно то, что я мечтала не о мясе, а о ватрушках, о блинах с творогом, о варениках. Я до сих пор помню реальность своих видений: я могла чуть ли не попробовать, чуть ли не взять то, что видела, но это был всего лишь мираж.

Голод очень коварен: ты умираешь, но все-таки живешь.

Нет слов, чтобы описать такое состояние, – оно просто невыносимо!

Как описать долгие часы в Мерри-Локки?! Время от времени приходил кто-нибудь из деревенских жителей и бил по лицу. Борис не мог защитить меня – он и сам-то был наполовину мертв. К тому же меня это не очень волновало. Вскоре они поняли, что мне все равно, и нас оставили в покое. Они думали, что мы умираем, и были правы.

А потом Финляндия присоединилась к немцам и решила очистить от коммунистов всю территорию. Дошла очередь и до Кискилы, и вся деревня оказалась под арестом. Нас с Борисом освободили, как только услышали рассказ о том, что жители деревни сделали с нами.

Прежде чем отнести нас на носилках в больницу, полковник привел несколько человек и сказал Борису:

«Кто из этих людей осудил вас и бил вашу жену?» Глядя прямо на человека, больше всего виноватого в наших злоключениях, Борис ответил: «Я не помню». По-моему, это самый великий акт прощения за всю мою жизнь:

Борис сумел простить человека, нападавшего на его жену. А потом нас отвезли в больницу в Выборг, до которого было километров сорок-пятьдесят.

Вначале нас кормили с ложки. Наконец мы окрепли и поехали посмотреть поместье моей мамы, находившееся на реке, на другой стороне Выборга. Она открыла дверь и сказала: «Чем могу вам служить, мадам?» Она не узнала меня. Я весила всего сорок килограммов, а пучки волос стояли торчком. Голод оставил свои страшные следы.

Потом она закричала: «Катя! О, ужас! Катя!» – и упала в обморок.

У мамы была ферма – не очень большая, но прокормиться было можно. И хотя все реквизировали на фронт, еды хватало. Когда мы немного окрепли, то решили вернуться в Россию и сражаться с коммунистами. Российские власти в Хельсинки посоветовали ехать в Мурманск. Прежде чем попасть туда, предстояло добраться до норвежского города Нарвик и пересесть на корабль, направлявшийся в Мурманск. У меня до сих пор сохранилась фотография, на которой мы с Борисом плывем в Мурманск на норвежском грузовом судне. Несмотря на все напасти, мы все еще выглядели симпатичной парой. На мне были туфли из маминых штор. Все наше одеяние было сделано из кусков и заплаток. Шляпу мне подарила одна австралийская сестра милосердия.

В первую же ночь на борту норвежского корабля я раздобыла джем. Дождавшись момента, когда никто не смотрит на меня, я принялась уплетать его с жадностью и съела почти два килограмма! Я заболела ужасно! Ведь нам пришлось обходиться без сахара целых три года! Как же хотелось чего-нибудь сладенького!

В Мурманске у нас было довольно еды, но если ты однажды пережил голод, не забудешь о нем никогда.

Навсегда останется желание припрятывать съестное – таковы злополучные последствия голода.

Голодающий человек способен совершить чуть ли не любое преступление без каких-либо угрызений совести.

Однажды, еще в Петрограде, мы услышали в квартире напротив страшный хохот. Мы ворвались туда и увидели, что женщина сварила своего ребенка и поедает его! Вот до чего способен довести голод!

Да, я помню все и иногда вижу во сне эти жуткие картины. Однако я благодарю Бога за этот опыт, потому что он навсегда ставит меня в ряд голодных. Вот почему мне тяжко видеть, как люди набивают животы. Я всегда слышу голос: «Помнишь? Помнишь, как ты голодала? Они едят так много! Они едят слишком много!» Вот почему я потратила большую часть жизни, чтобы накормить тех, у кого нечего есть. Вот почему я так болезненно отношусь к еде в Доме Мадонны. Вот почему мне так больно слышать разговоры о еде на Западе, практически не знающем полного отсутствия продуктов.

© online edition, Madonna House Publications August, 6. Из Мурманска в Торонто Наша дорога до Мурманска – это целая история. Хоть это и не сплошная тундра, но все-таки тундра. Холод позволяет выжить лишь крохотным деревцам. Теперь Мурманск – большой город, а в те времена там была всего одна церковь, окруженная множеством русских изб, построенных из ввозимых с юга бревен. В городе насчитывалось всего несколько улиц, и на одной из них была штаб-квартира союзнической армии.

После Октябрьской революции правительства Англии, Сербии, Чехословакии и других стран дали разрешение своим гражданам сражаться против большевиков на стороне Белой Армии, у которой было три фронта: в Мурманске, в Сибири и в Крыму. Все они перемещались по направлению к Москве и Петрограду. Пока мы жили у мамы в Финляндии, оправляясь от ужасов Кискилы, Белая Армия объявила набор. Мы представились властям в Хельсинки и вскоре были отправлены в Мурманск.

По прибытии мы обнаружили, что Белая Армия взяла верх. Там были британские и французские войска, болгары и сербы, а также довольно-таки большое число американцев. Нас с мужем расквартировали в маленьком домике, но виделись мы редко. Он служил в Британских королевских саперных войсках и постоянно участвовал в военных операциях.

Вначале меня приняли сестрой милосердия, но когда открылось, что я говорю по-английски, меня перевели в британский госпиталь. Господи, помилуй мою душу!

Никогда в жизни я не сталкивалась с такими правилами и порядками! Сестра-хозяйка фактически играла роль Самого Бога! Я должна была стоять перед ней, дожидаясь разрешения сесть. Царили очень строгие порядки. Так как я владела английским, меня назначили сестрой в офицерское отделение, где больных насчитывалось не так уж много.

Ну конечно, пришлось столкнуться с определенными языковыми трудностями: я говорила по-британски, а не по-американски. Один пациент бредил и постоянно кричал: «Потряси ногу и поживее!» Я понятия не имела, что выражение «потряси ногу» означало «двигайся быстрее». Приходилось брать американца за ногу и трясти без конца. Я трясла ее раз двадцать за ночь! Все это приходилось записывать в журнал. Я добилась единственного положительного результата: сестра хозяйка не выдержала и рассмеялась! Все американские сестры и врачи смеялись тоже.

Мне было поручено еще одно дело: помогать в ХСМЛ1, потому что русских солдат посылали туда отдыхать. В свободные дни я ходила к ним и переводила письма с русского на английский и наоборот. В знак благодарности они послали мне коробку того, что я приняла за конфеты наподобие мятных палочек. Я жевала одну конфету целый час, но она не таяла. Я попробовала еще одну – то же самое. Я дала конфет мужу. Он пожевал их – тот же результат.

Один русский офицер сказал: «Это, наверное, те новые конфеты, которые растворяют в воде и делают лимонад или какой-нибудь другой напиток». Я попробовала сделать напиток – ничего не получилось. Позвонив в ХСМЛ, я спросила: «Что это вы мне прислали?» Он ответил: «Жевательную резинку». – «А что с ней делать?» – «Жевать!» – был ответ. А потом я задала классический вопрос, который задавала всю жизнь по любому поводу: «А зачем?» На другом конце провода стояла полная тишина. И по сей день мне никто так и не ответил, зачем мы жуем резинку!

Когда начальство узнало, что я говорю на нескольких языках, меня перевели в штаб переводчицей. Теперь я работала и в госпитале, и в штабе.

Христианский союз молодых людей.

Госпиталь располагался в шестнадцати километрах от Мурманска, и добираться туда нужно было по узкоколейной дороге. Выйдя из госпиталя, я обычно дожидалась поезда в маленьком вокзальчике, затерявшемся среди кустов и холмов. Это простое здание служило еще и для хранения сена.

Однажды уже в сумерки меня вызвали из госпиталя в штаб для перевода. Я вошла в вокзальчик и стала ждать поезда. Там был огромный стог сена для лошадей, которыми пользовался госпиталь. Я залезла в этот стог, чтобы скоротать время до прихода поезда.

Неожиданно послышалась финская речь. В Мурманске было много финнов, и финский язык был привычен. И вот я слушала этот разговор, спрятавшись в стоге, пока не услышала что-то об использовании динамита, – а всю неделю в штабе царила паника по поводу кражи партии динамита. «Пора все взорвать полностью», – сказал один из финнов. «А как мы туда проберемся?» – спросил другой. Третий ответил: «Мы сделаем дорогу».

Затаившись, как маленькая мышка, я подумала: «Катя, ты ни за что не выпутаешься из этой ситуации живой.

Если ты хоть чуть-чуть шелохнешься, ты пропала!»

Вдобавок ко всему появилось желание чихнуть, но, к счастью, с ним мне удалось справиться.

Подошел поезд с двумя маленькими вагончиками. Финны вошли в первый, а я – во второй. Я стряхнула с себя солому и выглядела вполне пристойно, как подобает сестре милосердия. Я перешла в первый вагон и села поближе к этим людям. Совсем не подозревая, что я понимаю финский язык, они продолжали разговор. Когда я явилась в штаб, мне велели перевести два письма, в которых шла речь об украденном динамите. Я сказала:

«Успокойтесь, господа. Я знаю, где он». Это был миг моего великого триумфа и славы. Все полковники и генералы собрались вокруг меня, а я стала рассказывать о своей встрече на станции. Грабители были арестованы, динамит возвращен, а я получила награду от правительства Великобритании.

В конце концов Великобритания решила вернуть своих солдат домой. Другие страны также последовали ее примеру. Борис сильно заболел бронхитом, который перешел в плеврит. Военный врач – он был немного в меня влюблен – советовал нам с Борисом тоже уехать. Он сказал: «Ваш муж болен. Я могу посадить вас на международный борт ухаживать за болгарами и другими славянами, и тогда можно будет отправить вместе с вами и вашего мужа».

Так мы и сделали и, наконец, оказались в Эдинбурге, в госпитале Грейглейт. Там шесть месяцев я ухаживала за славянами, в том числе русскими и украинцами. Борис выздоровел и должен был выписываться из госпиталя. В Мурманске нам платили русской валютой, равной десяти английским фунтам, а в Эдинбурге жалование значительно повысилось, и на заработанные деньги мы смогли купить билеты на поезд в Лондон.

В Лондоне мы отправились в ХСМЛ. Его сотрудники вспомнили, что я работала у них в Мурманске – делала переводы для их солдат. Нам с Борисом дали бесплатную комнату в мансарде, где обычно жили слуги. Здоровье Бориса все еще оставалось слабым.

Мне пришлось зарабатывать на жизнь. Многие солдаты возвращались в Великобританию, и за шиллинг в день в дополнение к яичнице или порции каши я по восемь часов нажимала педаль ножной швейной машины – шила белье для Красного Креста.

На этот шиллинг я умудрялась каким-то непонятным образом кормить Бориса три раза в день. В целом складывалась удручающая обстановка. Были минуты странного отчаяния, но это не имело ничего общего с одиночеством, позднее испытанным мною в Нью-Йорке.

Однажды – тогда мне было всего лишь девятнадцать лет – у меня на улице немного закружилась голова, и я прислонилась спиной к какому-то окну. Оказалось, что это аптека. Через открытую дверь я увидела хорошо одетую молодую женщину с красивой собачкой на поводке. Женщина говорила: «Нет, эти духи слишком дешевые – всего три фунта флакон. Мне хочется что нибудь подороже». Для меня же три фунта были целым состоянием! Появилось желание взять камень и запустить им в окно, но, превозмогая головокружение, я пошла дальше.

Представьте себе мой день. Наша комната располагалась на верхнем этаже здания ХСМЛ, и, чтобы войти в нее, приходилось карабкаться по длинной лестнице, на верху которой уже не было коврового покрытия. Комнату, очень холодную и маленькую, топить разрешалось только в том случае, если становилось очень холодно. Мое шитье в Красном Кресте начиналось в восемь часов утра.

Борис продолжал спать, потому что он еще не совсем поправился после плеврита. На три-четыре комнаты приходился один туалет, да и тот на улице. В те времена перед работой не полагалось завтракать, но Борису я всегда оставляла чай в термосе и немного еды.

По утрам в Красном Кресте не было ни чая, ни кофе, и я сразу подходила к своей ножной машине и все утро нажимала педаль на голодный желудок. Недавно, когда в Дом Мадонны пришла женщина и спросила, умею ли я поститься, я мгновенно вспомнила свои голодные дни за швейной машинкой. Кроме голода, я все еще страдала от слабости, появившейся в Мурманске и Кискиле. Не знаю, как я оправилась от туберкулеза, который уже начал было развиваться от удара лошади. Каждый раз, проверяя мои легкие, врачи удивлялись, обнаруживая рубцы. Это просто чудо!

Как я выжила в Красном Кресте? В четыре часа у нас был перерыв на чай с тостами. Я съедала множество тостов и выпивала много чая. Набивая желудок, я всегда припасала что-нибудь для Бориса. Я приносила ему яйцо, которое нам давали в качестве легкой закуски. Быть голодным в богатом Лондоне очень тяжело.

Настал момент, когда нас вынудили уйти из ХСМЛ, и Борис сказал: «Остался один выход. Давай поедем в южную Россию и вступим там в Белую Армию».

Я согласилась, потому что порядком устала от всего. Но чтобы пробраться в Россию, нужно было обращаться в Российское посольство, которое в ту пору еще существовало, потому что Англия не признавала коммунистический режим. Итак, мы отправились в посольство. Нам сказали: «Вам нужно пройти к заместителю посла». Мы вошли в кабинет секретаря и сели. Борис положил руку на стол. Заместитель посла взглянул на его кольцо с фамильным гербом де Гуков, а потом положил рядом свою руку: у него было такое же кольцо! Это был дядя Вальтер из Риги!

После объятий и радостных восклицаний он пригласил нас в свой дом в фешенебельном районе Лондона. Как в сказке, в мгновение ока мы перенеслись из трущоб в Вест Энд!

Дядя Вальтер и его жена были членами Церкви христианской науки1. Мы пожили у них, восстановили здоровье на хорошем питании, и в конце концов оба нашли работу. Дядя Вальтер предложил Борису службу в посольстве. Он стал зарабатывать четыре фунта в неделю, а я, изучив стенографию, устроилась секретарем и зарабатывала два или три фунта – это было самое доходное место, которое я сумела найти. Мы решили, что теперь можем позволить себе снимать отдельную квартиру. Наконец-то мы зажили нормально.

И все-таки счастливыми мы себя не чувствовали.

Белогвардейский фронт потерпел поражение, и Эта конфессия основана Мэри Бейкер Эдди в Америке в году.

посольство закрылось, как только Англия признала коммунистический режим. Мы были чужими. Борис стал искать работу за пределами Англии, в колониях, как говорили в те времена. Первая возможность появилась в Индии. Однако у меня сохранились детские воспоминания о жаре в Египте и о том, как моя мама ненавидела ее. Я сказала: «Только не Индия». Мы вместе уткнулись в карту. Нам нравилось одно-единственное место, потому что оно располагалось на той же параллели, что и Россия, и там был снег. Это Канада. Так в нашу жизнь вошел мистер Груб.

Мистер Груб был канадцем из Торонто, ежегодно приезжавшим в Англию, чтобы пополнить свой питомник.

Он и предложил Борису работу. Борис когда-то сдавал экзамены и был членом Королевского архитектурного общества. Именно это и побудило мистера Груба сделать предложение Борису: ему нужен был такой человек для разбивки парков и садов. Мы приняли его предложение, таким образом завершив свои мурманские мытарства.

Оглядываясь на первый период своей жизни, скажу, что в молодые годы мне пришлось перенести много страданий.

Вспоминая, что все это я испытала, когда мне еще не исполнилось и двадцати пяти лет, удивляюсь, как я выжила. До встречи с дядей Вальтером в посольстве все выглядело безнадежным. Иногда я думала, что Ленин прав.

Получалось, что я постоянно бываю в церкви. На мессу, кроме воскресений, попасть не удавалось, но я всегда проходила мимо католической церкви по дороге на работу и с работы. Утром я не могла зайти туда, на обратном же пути я обычно здесь останавливалась. До сих пор помню эту совсем обычную церковь, но каким-то образом я находила в ней утешение и подкрепление.

Интуитивно я чувствовала, что Господь чего-то хочет от меня. Несмотря на тяжелые обстоятельства, сложившиеся в Лондоне, у меня всегда была надежда1.

Екатерина приняла католичество в Англии в 1919 году.

Наконец все было готово к нашему отъезду в Канаду. Мы отправились на поезде, который подошел к самому судну, чтобы легче было переправить на борт и пассажиров, и грузы. Меня перенесли на носилках! Почему же на носилках? Потому что, по Божьей благодати, я была беременна. К сожалению, в последнюю минуту я решила сделать покупки в прекрасном лондонском магазине Сельфридж. Я с радостью тратила свои небольшие сбережения и вдруг неожиданно упала на лестнице. Мне повезло, что до отправления в Канаду еще было время.

Врач уложил меня в постель и велел лежать спокойно на спине, если я не хочу потерять ребенка, – пришлось пролежать около шести недель. Вот почему меня вносили в поезд на носилках и таким же образом переносили на борт корабля под названием «Миннедоса». Фактически весь путь из Англии в Канаду я проделала на носилках.

Наши билеты оплатили мистер и миссис Груб. Борис работал у них за двадцать пять долларов в неделю – по тем временам неплохие деньги. Грубы не стали сильно тратиться, и мы поехали в третьем классе. Но в целом это было интересно и соответствовало нашему достатку.

Сам Господь позаботился и обо мне, и о моем еще не родившемся ребенке. В какой-то момент винт «Миннедосы» поломался, и в третьем классе вибрация стала такой сильной, что и врач, и медсестра забеспокоились за сохранность моей беременности. Они, очевидно, посовещались с капитаном, потому что потом я оказалась в каюте первого класса – прямо на верхней палубе. Там дул свежий ветер, а из всех окон открывался чудесный вид. Конечно же, Борису позволили остаться со мной.

Если все учесть, то это было приятное путешествие.

Однако, несмотря на хорошее питание и то, что со мной были врач и медсестра, я бы не сказала, что закончила вояж в отличном состоянии. Мы прибыли в Галифакс, в Новую Шотландию.

В иммиграционном отделе мы столкнулись с какими-то репортерами – пришлось отвечать на вопросы, кто мы и откуда. Когда мы были еще в Англии, все говорили нам, чтобы мы начали жизнь в Канаде под вымышленными именами, потому что в Новом Свете наши титулы барона и баронессы фон Гук, или де Гук, никто не воспримет.

Поэтому мы решили изменить фамилию, но нам просто позволили оставить фамилию Гук.

Так что, встретившись с репортерами, мы отрекомендовались как мистер и миссис Гук. Репортеры сказали: «Это неправильно. В списке пассажиров указано: «Барон и баронесса де Гук». Мы ответили: «Да, это так, но мы умышленно решили принять ординарную фамилию в Канаде». Репортеры рассмеялись.

В иммиграционном отделе с нами были очень любезны.

Многие ехали в Британскую Колумбию, в Саскачеван, чтобы работать в поле или стать фермерами. Евреев встречал раввин, протестантов – пастор, а католиков – священник. И знаете, кто встретил нас? Отец Джордж Дейли, который впоследствии стал основателем монашеского ордена Сестер Служения, делавшего на западе Канады замечательное дело. У отца Дейли был помощник – очень худой молодой человек по имени отец Патрик Дуайер. Можете представить мое изумление, когда много-много лет спустя мы приехали в Комбермер и обнаружили, что пастором нашей маленькой сельской церквушки был отец Патрик Дуайер!

Мое состояние вынудило нас остаться на несколько дней для отдыха в гостинице Галифакса. Борис купил газету, и, когда мы начали ее читать, он стал ворчать и всячески выражать свое неудовольствие.

Я сказала: «В чем дело?» Он ответил: «Катя, иди сюда и прочти вот это». Он читал комиксы – в России тогда не было комиксов. Героем комикса был маленький человек по имени Джиггс. Миссис Джиггс, его жена, громоздилась над ним со скалкой в руках, заставляя его делать все, что ей было угодно. Борису это показалось ужасным. Ему захотелось бежать из этой страны. Он предложил вернуться на пароход, пока еще не поздно.

Я сказала: «Не будем торопиться. Давай лучше исследуем этот юмор. Может быть, смысл здесь совсем противоположный». Он потихоньку успокоился. Для русского человека женская эмансипация казалась ужасной. В России ее не существовало. Русским явно не нравились Мэгги и Джиггс.

До Торонто мы поехали поездом, сидя на деревянных скамейках. Я укрывалась пледом. Грубы встретили нас на станции. Прежде всего они вручили нам газету с заголовками: «Барон и баронесса де Гук, первые жертвы коммунистической революции, прибывают в Торонто.

Баронесса ждет ребенка». Итак, новость заключалась в том, что мы являли собой эту новость! Для нас это было так же странно, как сама Северная Америка.

Грубы сняли для нас небольшую квартирку за двадцать пять долларов в месяц на улице Глен Роуд, которая выходит из Ярвис-стрит и идет к Роздейл. Это был вполне аристократический район. Мы обосновались в этом местечке, и Борис стал работать в фирме Грубов – в питомнике Шеридан.

Питомник Шеридан существует до сих пор. Пара, которая основала его, была типичной английской парой. Грубы знали в этом деле толк, как и все англичане. Питомник находился на дороге в Гамильтон, которая представляла собой сплошные поля и сады. Так Борис стал заниматься планировкой участков для этого питомника.

Вскоре мы поняли, что двадцати пяти долларов в неделю недостаточно, чтобы жить в Канаде. Для нас было слишком дорого платить двадцать пять долларов в месяц за аренду. Друзья предлагали нам купить дом. Для иностранцев в чужой стране, для людей, которые получали дома в наследство от предков, арендная плата казалась делом необычным.

Друзья привезли нас за город, к маленькому домику номер двадцать шесть по Наирн-авеню. Он стоил две тысячи пятьсот долларов, и мы могли выплачивать по двадцать долларов в месяц. К дому прилегал участок. Мы не могли купить мебель, но добрые люди раздобыли кое что для нас.

Трудно объяснить почему, но в Торонто мы стали объектом внимания общественности. Нас часто приглашали на встречи с важными людьми, потому что мы были первыми русскими беженцами в городе, к тому же мы представляли дворянское сословие. Стоило ли идти в Тайный Совет и менять свою фамилию на простую – Гук!

Торонто 1920-1921 годов оказался очень щедрым для нас. Когда люди узнали о моей беременности, я получила в подарок сто две пеленки! Такая щедрость была поразительна, но всем этим добром я не могла воспользоваться. Я оставила кое-что для Джорджа, а остальное отдала бедным. Уже тогда я была уверена, что у меня будет сын.

Мне рекомендовали доктора Галла, англичанина. Один наш хороший друг заплатил за частную палату в больнице Торонто. Во время рождения Джорджа я кричала, как плакальщица, – об этом мне потом сказали медицинские сестры. Я постоянно выкрикивала имя доктора Галла. Роды продолжались сорок восемь часов – и из-за моего падения, и из-за веса ребенка – больше четырех килограммов!

Я кормила малыша грудью. Мы вернулись на Наирн авеню. Борис перешел на другую работу.

Мистеру Хейсу с коврового завода Барримор-Хейс понадобился архитектор. Он нанял Бориса не только как художника – у Бориса был очень хороший вкус, – но и как помощника архитектора для поддержания огромной фабрики в надлежащем состоянии. Кроме того, Борис занимался и личным домом миллионеров Хейсов.

В эти давние дни у нас оказалось много добрых друзей, готовых помочь, и мы были очень им благодарны.

Некоторые из них помнятся по-особому: семья Лейдлоу, которая открыла целую сеть супермаркетов, полковник и миссис Мак-Лин, руководители издательства Мак-Лин Паблишинг Компани, издатели многих журналов.

Озадачивали нас только взаимоотношения с Католической Церковью. Когда мы еще жили на Глен Роуд, как только приехали в Торонто, ни Борис, ни я не соглашались переселяться в неосвященную квартиру.

Оставаться в гостинице на двадцать четыре или тридцать шесть часов допустимо, ну а в неосвященном доме жить просто немыслимо.

В то время мы принадлежали приходу Божьей Матери Лурдской. Ее пастором был отец Доллард, очень красивый добрый человек. Однако, когда мы попросили его освятить квартиру, он сказал: «Конечно, когда нибудь я приду и освящу ее. Принесу святой воды и очищу ее от дьявола и прочей нечисти».

Но я сказала: «Нет, отец, не когда-нибудь, а сейчас! Мы не можем переехать в неосвященный дом». Священник спросил: «Но почему?»

Я широко раскрыла свои большие голубые глаза и сказала: «Почему?! Вы, священник, задаете подобный вопрос?» Мы оба почувствовали себя неловко. Он посмотрел на меня очень пристально, а потом решил освятить дом. Наверное, он был тронут моим печальным видом. Как только состоялось освящение, мы вселились в новую квартиру. Так мы впервые столкнулись с непониманием со стороны Церкви.

Вскоре возникла еще одна подобная ситуация. Однажды я встретилась с отцом Доллардом на перекрестке улиц Блор и Ионге, что в нескольких кварталах от нашей церкви. Как подобает хорошей католичке, я поцеловала ему руки.

Так вот, я чуть ли не перекрыла все движение. Отец сказал: «Екатерина, в нашей стране руки священникам не целуют. Я спросила: «Почему? Ведь они помазаны освященным елеем!» Он поднял руки, словно защищаясь от моих слов, и сказал: «Я знаю, но у нас это просто не принято». Я пошла прочь совсем обескураженная.

Еще один случай, характерный для наших взаимоотношений с Католической Церковью в Торонто.

Наступил первый Великий Пост в Канаде. Мы с Борисом решили поститься в знак благодарности за очень многие дары. Нас пригласили в гости на чай. Там же было несколько священников. Все ели сандвичи с колбасой. В соответствии с правилами, между приемами пищи есть было нельзя. Когда раздавали сандвичи, мы не взяли ни сахара, ни печенья – только чай. Кто-то спросил: «Разве вы не хотите сандвич?» Борис ответил: «Мы привыкли поститься». Нам ответили: «В Канаде не нужно поститься рабочим, учителям, беременным женщинам и так далее».

Когда они закончили называть всех, кто освобождается от поста, я не смогла бы вспомнить вообще ни одного человека, который должен поститься. Все было непонятно. Я сказала священнику: «Ну хорошо, если все эти люди освобождаются от поста, тогда кто же должен поститься?» Он ответил: «В Канаде постятся очень немногие люди, потому что у нас очень холодно».

Я посмотрела ему прямо в глаза и сказала: «Холодно? Я из России!» Это озадачило его. Он не знал, что ответить или сделать. Он взглянул на свой сандвич и сказал: «Я тоже работаю». Я решила, что пора прекратить дискуссию на тему поста в Канаде.

Борис снова заболел, и я стала работать. В то время очень немногие русские начали эмигрировать в Канаду из Крыма, Мурманска и с сибирского фронта. Белая Армия потерпела поражение, и многие бежали из России. Мы помогли нескольким сотням русских, приехавшим в Канаду.

Борис поправился. Он устроился работать на заводе Доминион Фэктори Компани в Монреале и потом там и остался. Наш брак переживал пору кризиса. Мы оба то и дело разъезжали. Меня постоянно приглашали читать лекции, и я часто бывала в отъезде. Борис заключил новые контракты, и мы пошли разными путями. У меня еще будет возможность сказать об этом больше по ходу повествования.

© online edition, Madonna House Publications August, 7. Поиск работы в Нью-Йорке Моего сына окрестили в новом приходе Святой Клары в северной части Торонто. Тогда это был почти сельский район: поля и фермы. Имя приходского священника – отец Мак-Кабе. Добрый и внимательный ко мне, он заметил, как я перебиваюсь с копейки на копейку, что мне приходится убирать церковь и делать другую работу в приходе, и однажды сказал: «Екатерина, почему бы тебе не поехать в Нью-Йорк? В Канаде много денег не заработаешь. Твоя компания «Ти Итон» ничего тебе не даст».

Это было вскоре после окончания первой мировой войны, и все места были заняты ветеранами и их женами, поэтому за заработок приходилось бороться. Джорджу было около шести месяцев, и я не знала, что с ним делать. Отец Мак-Кабе сказал: «Оставь Джорджа у соседки, пока не устроишься и не заработаешь немного денег. Она добрая христианка, и к тому же у нее свой малыш». Он оплатил мой проезд до Нью-Йорка.

Это было мое первое путешествие в Нью-Йорк. Помню, как меня ошеломил вид города, когда я вышла на вокзале Гранд-Централь. Я и раньше видела фотографии этих огромных зданий, но реальный их вид просто потряс меня.

Со мной произошло нечто странное. Стоя у вокзала Гранд-Централь с очень небольшим багажом и созерцая великолепие Нью-Йорка, я говорила вслух: «Ты не испугаешь меня. Я покорю тебя». Какой-то человек – то ли таксист, то ли полицейский – сказал: «Вот это девушка!»

У меня не было денег на такси, и я направилась в ХСМЛ пешком (или я сняла комнату на один день – не помню точно). В конце концов я получила работу прачки на Четырнадцатой улице. Принимал меня начальник – симпатичный еврей, но в прачечной было ужасно жарко.

Я гладила простыни горячим утюгом, а потом меня «повысили в должности», позволив гладить наволочки. Я не видела раньше ничего подобного: мне платили семь баксов в неделю.

Я была не очень счастлива. В компании «Ти Итон» я зарабатывала двенадцать долларов в неделю, а тут пришлось сказать себе: «Это всего лишь начало!»

Я поинтересовалась у девушек, где они снимали комнаты.

Они жили на Чарльз-стрит, что ведет к реке Гудзон и к портовой части города. Это был центр. Я спросила: «Как думаете, я могу снять там комнату?» Мне ответили: «О, да, ты получишь часть кровати, потому что одна девушка съехала».

Так я познакомилась с Ма Мерфи, с доброй католичкой, у которой муж был капитаном буксира. Ее пансион занимал три этажа: квартирантки наверху, а посередине она сама с мужем. Портовые грузчики жили на первом этаже.

Итак, я снимала буквально «часть кровати». На одной кровати спали три девушки, а в комнате нас было шестеро. Каждая из нас платила миссис Мерфи по доллару в неделю. На содержание Джорджа в Торонто я отправляла два доллара в неделю, так что оставалось четыре доллара. Тут уж не разживешься. Все девушки работали в разных местах от Чарльз-стрит до Четырнадцатой улицы – на расстоянии одной мили.

Обувь изнашивалась быстро, но в Армии Спасения кожаную обувь можно было купить очень дешево: пара туфель стоила пятнадцать центов.

Это была странная пора в моей жизни. Каждый раз после работы нас охватывало поразительное, страшное одиночество. Ведь нет одиночества ужаснее, чем посреди толпы незнакомых людей. Прачки вели нищенскую жизнь, причем все как одна.

Казалось, что для остальных горожан Чарльз-стрит вообще не существует. Туда было почти невозможно пригласить и священника с евхаристией: священники боялись пьяных портовых грузчиков. Церковь находилась далеко от нас. На Чарльз-стрит все казалось каким-то бессмысленным. Полагаю, что все теряет смысл, когда в одной комнате живет шесть человек, а на одной кровати спят трое.

Призрак голода вечно преследовал меня по пятам. Ну а если вам пришлось хоть однажды голодать по настоящему, вы никогда этого не забудете. Я не имею в виду голод, который иногда приходит к людям, когда они говорят: «Я готов съесть целого барана!» Я говорю о том голоде, когда люди слабеют от недоедания до такой степени, что не могут пошевелить и пальцем. Призрак вот такого голода жил где-то внутри меня. Я не знаю, где он прятался, но я его чувствовала всякий раз, когда голодала. Казалось, он встает и смеется. Призрак голода смеется! Голод смеется! Да, именно это чувство посещало меня довольно часто.

В постели мы могли, по крайней мере, укрыться теплыми одеялами. В основном разговаривали о еде. Кто-нибудь из девушек говорил: «Смотрите, мне приходится сместить пояс на одно отверстие. Я, наверное, таю». У одной девушки и так была тоненькая талия, но из-за голода она продолжала терять вес. Семи долларов в неделю явно не хватало на питание. Бывало, поговорив о запахе еды богатых людей, мы отправлялись на Пятую авеню с ее великолепными ресторанами и прохаживались по аллеям, вдыхая аромат добротной пищи, а потом приходили домой и обменивались впечатлениями.

События моей жизни странно повторялись. Существует два типа голода. Голод, испытанный мною в России, был терпим, потому что тогда голодали все. Здесь, в Нью Йорке, голод был страшнее, потому что здесь голодали лишь некоторые. И никто ничего не предпринимал!

Для очень голодной работающей девушки двадцати лет секс представлял собой великое искушение. Каждый день, когда мы выходили из прачечной, по обе стороны улицы выстраивались мужчины. Они призывали: «Ну как, блондиночка?» или «Как ты, рыжая?» или «Послушайте, голубые глазки, как насчет вкусной жратвы и десяти баксов (или пяти, или семи)?» Каждый вечер приходилось преодолевать строй мужчин. Пока они язвили, мы почти чувствовали во рту вкус еды.

Думаю, что в трущобах много святых. Не считаю, что Бог очень бы рассердился, если бы кто-то из девушек пошел с этими мужчинами. Мы трудились по многу часов, а питались очень скудно. Все, что мы могли себе позволить, – это гамбургер в забегаловке под названием «Слоппи Джо Дайнер».

Знаете, откуда бралась еда в «Слоппи Джо»? Из отеля «Пенсильвания» и других богатых ресторанов. То, что там оставалось на тарелках, продавали в «Слоппи Джо».


Все складывалось в один котел и подавалось на хлебе с соусом или с картофелем и с чашкой кофе. Это стоило десять центов. На завтрак большинство из нас покупали бублик по пути на работу. Уличные киоскеры обычно выкрикивали: «Бублики, бублики, бублики! Пять центов!» А что на обед? Когда что. Чаще всего хлеб с чаем или кофе.

Постепенно я постигла обычаи низших классов.

Разделение демократического общества на классы удивляло меня, но оно существовало. Должна признать, что с бедными я чувствовала себя лучше всего.

Например, у Ма Мерфи был зять Пэт Мерфи. У Пэта в портовой части города была настоящая приличная таверна, на полу которой лежали опилки и стружки, как в старые времена. По субботам он открывал другую комнату таверны и по вечерам приглашал нас, девушек, поразвлечься с грузчиками.

У него был граммофон, который приходилось заводить, и тогда он играл фокстроты и вальсы. Однажды вечером я танцевала с каким-то грузчиком, и вдруг он начал гладить меня пониже спины. Пришлось сказать ему:

«Положи руки мне на талию, как положено. Мне не нравится, когда меня лапают». Он ответил: «Послушай, я знаю, что ты хорошая девушка, если живешь у Ма Мерфи. Если бы не она и если бы я не знал, какая ты девушка, я бы положил руки на совсем другие места».

Здесь стоило призадуматься. Это было что-то новое.

Мужчины, с которыми я танцевала в залах России, никогда не вели себя подобным образом. Приходилось учиться, и я училась.

Через некоторое время я стала слабеть и подумала:

«Зачем голодать, если можно стать официанткой и есть досыта?» По моим понятиям, у официанток был доступ к еде. Эта идея завладела мной. Пришлось уйти от Ма Мерфи, потому что она держала только прачек. Найти работу официантки было нелегко. Деньги быстро исчезали. Однажды вечером я оказалась на Бруклинском мосту. Появилось сильное искушение оборвать жизнь – единственный и последний подобный случай.

Вода внизу казалась гладкой и манящей. Сквозь перекрещенные канаты, поддерживавшие мост, я видела, как солнце рисовало свои незатейливые рисунки на поверхности. Чувствовалось настроение этой воды, ее призыв сверхъестественной силы.

Я подошла поближе к парапету. Да, я могла протиснуться сквозь канаты. Вода казалась такой прохладной и свежей! Она словно говорила на языке, известном только ей: «Что толку? Семь долларов.

Двенадцать. Пятнадцать. Какая разница? У тебя сын. Ты все равно не сможешь воспитать его как надо. У тебя больной муж, он может не выжить. Все так неопределенно. А я прохладна. Это чужая страна. Тебе она не принесет добра. Иди ко мне! Посмотри, как солнце играет в моих волнах. Я укачаю тебя в своей колыбели.

Что толку? Ты же все потеряла!»

Призыв воды звучал очень мощно. Я отыскала между канатами пространство, в которое можно проскользнуть, и глянула вниз, приготовившись к прыжку. И знаете, что я увидела? Я увидела в воде отражение Христа! Я застыла от изумления, потом повернулась и побежала. Я так неслась по мосту, что полицейский закричал: «Эй, мадам, приостановитесь! Вы расталкиваете людей!» Я бежала от видения, которое, возможно, и не было видением. В тот момент для меня оно было очень реальным: оно спасло мне жизнь.

В конце концов я нашла работу официантки – совсем рядом с Бруклинским мостом!

В Нью-Йорке меня изумляло очень многое. Когда я работала официанткой, мы заканчивали смену в два часа ночи. Заботливые таксисты Нью-Йорка знали, что мы простаивали на ногах по восемь часов, и, когда мы выходили, они обычно говорили: «Детки, мы подвезем вас бесплатно. Кому в восточный район? Кому в западный?» Нас отвозили домой бесплатно! К тому же все это делалось с шутками, весело, без тени пошлости и греха. В этих людях было столько доброты, что я увидела другое лицо Америки. Лицо нации отражается в поведении ее народа.

Еще у меня была не очень приятная работа официантки в Грин Лайнс. В метро Нью-Йорка есть Зеленые и Красные линии, которые означают восточные и западные направления движения поездов. На перекрестке Уолл стрит был хорошенький подземный ресторан. Наверху можно было сесть в лифт и спуститься к нему прямо от Биржи. Меня поставили на салаты, так как босс обнаружил, что я умею делать очень хорошие салатные приправы. В те дни такие вещи не продавались, как сейчас, в супермаркетах.

Случилось так, что однажды зашел знакомый брокер с Уолл-стрит. Он поприветствовал меня подобающим образом: «Здравствуйте, баронесса, как поживаете?» Мы поговорили несколько минут, но, заметив, как я занята, он ушел. Владелец ресторана видел всю сцену. Он потихоньку вошел в заднюю комнату и сделал незаметный знак. Я не видела, что это был за знак, но перед моей салатной стойкой появилась очередь. Одна официантка сказала: «Выйди и посмотри на вывеску в витрине». Я посмотрела. Вывеска гласила: «Салатами обслуживает русская баронесса».

С меня было довольно. Я уволилась в тот же вечер. Мне не нравилось работать в таких условиях.

Я всегда была гибкой, спортивной женщиной: ходила на лыжах, занималась туризмом, плаванием, трудилась физически всю жизнь. Я получила должность у Бернарда Мак-Фаддена. Он был одним из первых культуристов, распространявших идеи о витаминах, упражнениях и правильном питании, которые так прочно вошли в сегодняшнюю жизнь. Чтобы устроиться на эту работу, мне пришлось ехать в Пукипси, в Нью-Йорк, где со мной беседовал начальник отдела кадров. Меня приняли и отправили в спортзал работать с женщинами, страдающими от избыточного веса.

Каждый час у меня была новая группа. Каждой группе я говорила: «Так, начинаем наклоны». Я заставляла их дотянуться до пола кончиками пальцев. Вначале казалось, что некоторым из них не справиться с такой задачей никогда. Но я учила их настойчивости.

В следующем упражнении я укладывала женщин на спину и заставляла их двигать ногами, как при езде на велосипеде. Вот это была задача! Огромные, толстые ноги пытались двигаться. И так час за часом. Мне кажется, единственным человеком, потерявшим вес, была я! Я повторяла изо дня в день: «Помните, как мы делали вчера?» Они говорили: «Нет, не помним. Покажите еще».

И я снова показывала.

В ту пору два вечера в неделю я ходила в спортзал, где репетировали знаменитые танцоры из Радио Сити Мюзик холла. Я научилась делать колесо и выполнять другие акробатические трюки. Если бы вы увидели меня тогда, вы увидели бы вполне профессиональную акробатку. Я действительно делала все очень хорошо, но быть акробаткой – для меня тяжкое испытание. Ведь всему есть предел.

Когда мои тренировки закончились, я была очень гибкой молодой женщиной. Сотрудники Бернарда Мак-Фаддена всячески продвигали меня. Они отправили меня к молодым стройным девушкам, чтобы я обучала их тем упражнениям, которым была обучена сама, но по утрам у меня все еще бывали занятия с толстушками. Денег немного прибавилось, однако продолжать работу я не могла. Питаясь по-вегетариански в ресторане, как предусматривалось программой, я очень сильно худела.

Мои же подопечные дамы с избыточным весом ходили в китайские рестораны и с жадностью поедали мороженое и все такое прочее. Проработав у Мак-Фаддена четыре или пять месяцев, я стала искать новую работу.

Хорошую работу официантки можно было поискать на Шестой авеню. Конторы находились там же. Когда я входила, начальник отдела кадров бегло осматривал меня, а потом говорил: «Так, десять процентов». Это означало, что первые три недели я должна платить ему десять процентов от своего заработка. На этот раз, когда я вошла, начальник взглянул на меня и, свистнув, сказал: «Так! Вот адрес».

Я пошла по указанному адресу. Это был клуб, где подавали не только напитки, но и ужин. Босс показал форму, которую мне следовало надевать: черные чулки (вышедшие из моды, но очень милые), черное платье с маленьким белым фартучком и белую шапочку. Я стала подавать ужин.

Чтобы понять, что я подавала больше, чем ужин, потребовалось совсем немного времени! Клиенты, в основном мужчины, сидели в довольно просторных кабинетах. Я вошла в один такой кабинет, где сидели двое мужчин. Один из них начал лапать мою грудь и зад, за что я получила десять долларов.

Я потихоньку вышла в туалет, сняла форму, надела свою одежду и ушла. Так я обслужила всего лишь одного клиента.

Явившись в отдел кадров, я взорвалась от гнева:

«Послушайте, я вам не порноматериал! Не смейте свистеть! И никаких десяти процентов! Я иду в полицию!» Он пытался остудить меня: «Катя, не сходи с ума. Я найду тебе хорошую работу».– «Пойдите к дьяволу», – сказала я и вышла, расценив происшедшее как еще один «опыт».

В ту пору дела обстояли плохо. Я жила с одной девушкой в Гринвич Виллидж1 на улице Мортимер-стрит, 53.

Девушка была актрисой и искала работу.

Больше всего в Нью-Йорке мне запомнилась доброта таких людей, как таксисты или чудесный еврей, который подобрал меня однажды утром, когда я была в полном отчаянии.

«Беленькая, – позвал он меня, когда я смотрела на еду в витрине, – почему твой носик уткнулся в эту витрину? Ты голодна?» Я кивнула. Он отвез меня домой к своим жене и дочери, накормил и нашел мне работу. Этих сердечных людей забыть невозможно. Так что лицо Нью-Йорка при первой встрече показалось мне грубым и неприятным, как и многим другим, но в то же время оно было и очень, очень добрым.

© online edition, Madonna House Publications August, Район в Нью-Йорке.

8. «Чотоква» Жизнь – забавная штука. Была минута, когда я чуть не прыгнула с Бруклинского моста за неимением ни денег, ни друзей, под гнетом всех несчастий, а вскоре я вдруг ни с того ни с сего стала зарабатывать 20000 долларов в год! Как это произошло? Это очень занимательная история.

Я торговала в отделе сувениров в универмаге Мейси.

Подошла маленькая женщина и сказала: «Я полагаю, что вы баронесса». Вот так сюрприз! Ведь мало кто знал об этом. Я ответила утвердительно.

Она продолжала: «Я мисс Ла Делле. Интересно, смею ли я пригласить вас к себе на чай в следующее воскресенье.


Вам, наверное, одиноко в Нью-Йорке?» Решив, что это очень любезное приглашение, я приняла его: «Чай – это прекрасно!» Так мы договорились, что я приду к ней на чай в следующее воскресенье.

Представьте себе мое изумление, когда, явившись в назначенное время, я обнаружила сорок человек! Они пришли, чтобы познакомиться со мной! Хозяйка сказала своим нежным голосом: «Не расскажете ли вы о своем бегстве из России?»

И чай, и французские пирожные, и остальное угощение – все было просто замечательно. Мне показалось, что, по крайней мере, рассказать свою историю я могу. Я вдруг стала красноречивой (чего я в этот момент совсем не осознавала) и выложила все о своих приключениях. Меня слушали с большим интересом, хотя я этого не замечала.

Потом, сердечно поблагодарив хозяйку за приглашение, я попрощалась, а в понедельник уже снова была в универмаге.

Одноименное индейское название озера и культурно просветительной организации.

Примерно в 11.30 приехала мисс Ла Делле и объявила:

«Я хотела бы пригласить вас на обед». Меня это устраивало вполне. По графику обед был с двенадцати до часу. Она меня подождала, и мы поехали.

За обедом она сказала: «Баронесса, я хочу сделать вам предложение». Она дала мне свою визитную карточку.

Оказалось, что она занимается поиском талантов для «Чотоквы». Но в то время я понятия не имела, что такое «Чотоква», и поэтому не ведала, что подразумевалось под ее предложением. Она сказала: «Мне бы хотелось, чтобы в сентябре вы начали лекции по Красному маршруту «Чотоквы». Красный маршрут начинался в Судбери, в Онтарио, и проходил через Канаду до Орегона, Калифорнии и потом обратно, через Канзас Сити, заканчиваясь в Чикаго. Другие маршруты проходили по другим районам страны.

Что такое «Чотоква»? На озере Чотоква, расположенном на юге штата Нью-Йорк, собрались протестантские просветители, пасторы и артисты, озабоченные тем, что многие сельские жительницы Америки и Канады долгой зимой страдают «домашней лихорадкой», – месяцами им нечем заняться. Ситуация была особенно острой в редконаселенных районах. В те времена не было ни радио, ни телевидения, и для женщин это было просто мукой.

С мужчинами дело обстояло проще. Работа всегда находилась. Иногда и мужчины, и женщины устраивали шотландские танцы или евангельские встречи. Но это случалось редко. Организаторы «Чотоквы» считали целесообразным устраивать представления, развлечения, привносить музыку и культуру в далекую глубинку Канады и США. И они действительно работали в глуши:

они никогда не занимались городами, население которых превышало десять тысяч человек.

Действовали они очень просто, заранее засылая разведчиков, которые встречались с местными коммерсантами и рекламировали идею помощи в финансировании их кампании. И тогда приезд группы «Чотоква» в этот город оказывался очень выгодным. Она привозила не только таланты, но и шатер, потому что, как правило, в таких городках не было больших залов.

Шатер мог вмещать около пятисот человек.

Потом «Чотоква» показывала свою программу. В понедельник после обеда могла читать лекцию баронесса де Гук. В воскресенье вечером играл симфонический оркестр. Во вторник могли показывать такую пьесу, как «Седьмое небо», которая в те дни была очень популярна на Бродвее. Все эти спектакли, лекции, эстрадные представления и концерты в течение недели показывали по два раза в день. По воскресеньям проходили протестантские богослужения.

Коммерсанты старались изо всех сил, удваивая свои первоначальные вложения. Отовсюду люди съезжались семьями. Кто мог и кто не мог, все собирались в городе, чтобы посмотреть программу «Чотоквы». А оказавшись в городе, все шли в ресторан, заказывали номера в гостиницах, делали покупки в магазинах. Представляете, коммерсанты тоже имели удовлетворение от сознания того, что помогают приобщить людей к культуре, хоть и вытряхивают из них деньги. Соотношение было пятьдесят на пятьдесят. И это здорово. В этих маленьких городках пели мадам Шуманн-Хейнк, выступали многие другие хорошие артисты. Две пьесы с Бродвея в неделю – и обе замечательные.

Мы путешествовали на автомобилях. Ездить приходилось за триста с лишним километров. В понедельник, например, мы являлись в город А, во вторник – в город Б, в среду – в город В и так далее. Мы останавливались в семьях местных жителей. Изредка бывали и гостиницы, хотя они, как правило, нас не устраивали, особенно в районах прерий.

За чтение лекций по Красному маршруту мисс Ла Делле предложила мне сто долларов в неделю плюс оплата всех расходов. Я сказала, что предложение меня заинтересовало, но прежде я должна посоветоваться со своей семьей.

Первый, к кому я отправилась, – отец Мартин Скотт, мой духовник, известный иезуитский писатель, который жил на Шестнадцатой улице. Я с тревогой спросила его: «А «Чотоква» – это приличная организация?» Он засмеялся и сказал: «Екатерина, «Чотоква» – это просто замечательная организация, возможно, она больше всех борется за высокую нравственность. Там тебе не позволят ни пить, ни курить (он знал, что я много курила). Если ты куришь, то придется делать это тайком.

Господь не позволит, чтобы в «Чотокве» курили на людях!» Для меня это было просто трагедией!

Я встретилась с мисс Ла Делле и сказала, что согласна приступить к работе. Она попросила меня надевать русский костюм, причем не обязательно во время лекции, а после нее, при общении с народом. Она немедленно приступила к подготовке всего необходимого для моего нового дела.

Получать сто долларов в неделю вместо двенадцати – разве это не здорово? Это все равно, что найти мифические золотые рудники Эльдорадо! Я написала мужу. Он очень обрадовался. Радовались все: это были настоящие деньги – деньги, которые можно почувствовать, на которые можно рассчитывать.

Я пошла в комиссионный магазин и купила несколько ниток искусственного жемчуга. Потом я отправилась в магазин Мейси и нашла ткань наподобие серебряной парчи по очень умеренной цене. Получился настоящий русский костюм.

Еще мне понадобилось вечернее платье для лекций. Вы знаете, где я приобрела ткань? Денег не было, но мне, кроме ниток, ничего и не требовалось. Я пошла к знакомому священнику. В те давние дни во время похорон гробы обычно покрывали черным саваном, и я получила такой саван! Крест пришлось убрать – вышло черное бархатное платье. Со сцены черное платье на блондиночке выглядит очень эффектно. Каждый раз, надевая это платье, я молилась за святые души людей, гробы которых покрывала эта ткань. Наверное, я единственный человек во всей истории Церкви, который соорудил вечернее платье из погребального савана. По моему, получилось неплохо!

Итак, я была готова. Я располагала бархатным вечерним платьем и русским костюмом – целым комплектом, который стоил всего три доллара и пятьдесят центов.

Конечно, это не шедевр моды, но для работы я оделась подобающим образом.

Упаковав свой маленький чемоданчик, я отправилась на вокзал Гранд-Централь, чтобы сесть на поезд в Судбери.

Удобно расположившись в спальном вагоне, я почему-то не могла заснуть и вдруг подумала, что еду читать публичную лекцию, а сама не побывала ни на одном уроке риторики в жизни. Я сказала сама себе: «Катя, как ты могла подписать этот контракт?! Ты ведь не можешь говорить перед толпами народа!» Мисс Ла Делле переубедила меня: «Да просто говори с ними, как ты говорила с нами за чаем в первый раз». Все, казалось бы, шло нормально, однако мысль о толпах народа пугала меня. Мисс Ла Делле сказала, что будет сотни три-четыре слушателей! Радость, которую сулили сто долларов, померкла.

Поезд прибыл в Судбери, и конечно же, встречать меня приехал на станцию сам директор. Меня устроили в гостинице, где должна была проходить лекция. Как я заметила по дороге, телеграфные столбы были оклеены афишами с моей фотографией. Я была в русском костюме, а под фотографией жирным шрифтом обозначено мое имя: «Баронесса де Гук». Я подумала:

«Благодарение Богу, что мои родители никогда не увидят этих афиш. Они бы тотчас сорвали их». Конечно, такая известность не приличествует представителям дворянского сословия, но это же Америка!

Наконец настал день и час, когда я ступила на сцену. Вы должны помнить, что, по представлениям канадцев и американцев, русская революция совершилась лишь вчера. Мы с Борисом оказались среди первых беженцев.

В этом было что-то особенное. Люди редко встречали такую персону, как настоящая баронесса! Моя аудитория никогда не видела титулованных особ, за исключением королевы Англии и, возможно, генерал-губернатора.

И вот явилась симпатичная блондинка в черном платье.

Наверное, ваше сердце тут же растаяло бы, да? В тот первый раз я этого всего не осознавала. Прошли годы, прежде чем я ощутила влияние своего появления на сцене.

Я заговорила, начав с того, что я выросла в поместье.

Дело не в том, что жители Судбери были фермерами, а в том, что это сельская Канада. Я продолжала: «В поместье мне пришлось прожить недолго». Потом я быстро описала свои семейные поездки по свету и еще быстрее перешла к революции. Именно этого от меня и ждали.

Впервые рассказывая со сцены о том, что произошло в действительности, я заплакала. Вся аудитория плакала со мной. Я моментально завоевала успех. Потом, провожая меня в номер, директор прошептал: «Если вы сможете плакать каждый день, мы, конечно, будем рады платить вам триста долларов в неделю». Я ответила: «Боюсь, что не смогу». Он настаивал: «Даже если я положу лук в ваш носовой платочек?» – «Даже тогда нет!» Я была вне себя.

Во время выступления мне приходилось менять костюм за две минуты. Эта процедура была включена в контракт. Я появлялась на сцене в черном платье, рассказывала свою историю, а потом говорила о том, как я счастлива, что нахожусь в Канаде (или Америке), и просила подождать минуточку. Уйдя со сцены, я переодевалась и заканчивала свою лекцию в русском костюме.

Когда выступаешь в большом шатре, приходится бороться с шумом: то коровы мычат на пастбище, то грохочут проходящие мимо поезда, то заводят автомобили, то плачут младенцы. Вот так, в борьбе со всеми этими шумами, я выработала свой голос!

Это было начало моей карьеры в «Чотокве». Каждый день, или почти каждый день, я проезжала несколько сотен миль на автомобиле, а иногда на поезде. Пришлось учиться водить машину. Началось это в США, когда часть маршрута я проехала со струнным оркестром. Оркестр играл после обеда, а я выступала вечером. У нас была восьмиместная машина с большим кузовом, куда вмещались все музыкальные инструменты. У такой огромной машины тяжело переключалась передача, но я овладела этим приемом очень быстро. Приходилось много ездить на машине по Штатам, а в Канаде я в основном перемещалась на поезде.

Закончив в Чикаго поездку по маршруту, я почувствовала себя совершенно опустошенной. Я читала лекции каждый день, кроме воскресенья. Обычно попасть в церковь было невозможно, потому что церквей просто не существовало вообще. Я сильно похудела, зато подзаработала денег и послала переводы маме в Бельгию и Борису. Я наняла русскую женщину, которая могла бы заботиться о Борисе и Джордже, а Борису удалось купить машину. Затем я вернулась в Торонто, подписав контракт на триста долларов в неделю. В следующем сезоне меня направили по Восточному маршруту «Чотоквы».

В результате моего первого путешествия произошло что то странное. Я путешествовала по местам, где живут простые люди двух стран. Это был прекрасный способ знакомства с Канадой и Соединенными Штатами. Я побывала в домах многих фермеров в разных районах.

Рождество я праздновала в Торонто. Из разных мест Канады и США мне прислали триста индеек! Я отдала их в Армию Спасения и в приюты. Некоторые фермеры прислали не одну, а две индейки. Какой великолепный знак дружбы со стороны этих прекрасных людей!

В следующем сезоне мой маршрут начинался в районе Галифакса, шел южнее, к Бостону, и продолжался во Флориде. На этом маршруте меня поджидало широко известное лекционное бюро Лей-Эммерих. Я остановилась, чтобы встретиться с его сотрудниками, и они предложили триста долларов за лекцию! Так я попала в число лучших лекторов.

Во время лекций по обоим маршрутам я горячо протестовала против признания СССР Соединенными Штатами. В те дни в Америке была какая-то русская коммерческая миссия, но официальное признание СССР еще не состоялось. Я резко выступала против коммунизма.

Чего я в то время не знала, так это того, что американцы пишут письма своим представителям в Вашингтоне. Когда я приехала в Нью-Йорк, ко мне пришел человек по имени Колпашников. Он был признанным руководителем всех русских колоний в Америке. Много лет он был тайным послом в Вашингтоне. Образно говоря, он был членом царского ЦРУ. Он жил в Вашингтоне, и мы все ему доверяли.

Он сказал: «Екатерина (а он знал моего отца), ваши лекции вызывают целую бурю. Будьте поосторожнее».

«Поосторожнее?» – спросила я. Он предупредил меня:

«Теперь полно всяких людей. Если с вами что-нибудь случится, сообщите мне». Я размышляла, что бы это значило, но потом все забыла.

Вскоре после этой встречи я поехала навестить подругу, которая жила в Гринвич Виллидж. Из Нью-Йорка я хотела поехать к мужу в Монреаль. Однажды зазвенел звонок. Я открыла дверь. Вошел хорошо одетый незнакомец с бородой и заговорил по-русски.

«Можно войти?» – спросил он вежливо. «Конечно», – ответила я. Он сразу приступил к делу: «Я такой-то и такой-то (возможно, это было подставное имя) и пришел предупредить вас». Я с удивлением спросила: «Меня? О чем?» Он ответил: «Я коммерческий атташе Русской миссии». О, я мысленно застонала, а сердце ушло в пятки: «Так вы русский, советский русский?» – «Да, мадам. Именно так. Вы слишком широко открываете свой очаровательный ротик».

Далее он объяснил, что в результате моих воззваний против признания нового советского правительства многие американские граждане стали писать своим конгрессменам. Он продолжал: «Мы тщательно следим за вашей пропагандой, направленной против нас. Многие люди в этом городе исчезли без следа. Я пришел предупредить вас. Негоже для вас исчезнуть таким же образом, правда? До свидания, мадам». Он ушел.

Я тут же бросилась к телефону и позвонила Колпашникову. Он сказал: «Именно это я и пытался довести до вашего сведения. Вы у них на мушке. На несколько дней для вашей безопасности мы приставим к вам тайного агента».

В следующие три дня за мной неотступно следовал человек. Хотите верьте, хотите нет, но я не выдерживала.

Уж лучше бы исчезнуть без следа, чем иметь за собой такой хвост. Мне было жаль президентов и всех важных персон, которые должны мириться с такой «безопасностью». Позвонив Колпашникову, я сказала:

«Послушайте, я бежала в такую даль из России! Бог благ, Он позаботится обо мне. Уберите этого агента. Все равно я собираюсь в Монреаль».

Часто во время моих лекторских поездок подходил какой нибудь мужчина с предложением на мне жениться.

Однажды после лекции в западной Канаде парень в ковбойской шляпе и ковбойских сапогах сказал: «Вы пленили мое сердце. Возьмите его и делайте с ним, что хотите. Пожалуйста, выходите за меня замуж. Я выгляжу просто, но я учился в колледже и имею степень доктора наук, хотя не ношу эмблему на рукаве, потому что мне это не нравится. Колледж – это все глупости, не правда ли? Я действительно схожу с ума от любви. Весь мир у ваших ног, потому что у меня... Ну, давайте скажем так...

У меня может быть миллион или два, или больше. Я вам все отдам прямо в руки. У меня действительно потрясающая ферма. Земли достаточно, чтобы поехать во Флориду или Париж, куда только пожелаете».

Оказалось, что он один из тех миллионеров в Калгари, которые владеют ранчо в Австралии и кто его знает чем еще. Пришлось признаться, что я замужем, и закончить разговор.

Я редко говорила о Борисе, о своем муже.

В те годы в Канаде мы стали собственниками сто двадцати акров земли возле местечка под названием Святая Маргарита в Квебеке. Тогда Святая Маргарита располагалась в глуши. На нашем участке было небольшое озеро, в котором водилась рыба. Мы построили дом по проекту Бориса и стали проводить там отпуск.

Мне очень нравилось это озеро. Я, бывало, садилась на весла и гребла к середине, а потом просто убирала весла и погружалась в мечты. По неведомой причине я всегда мечтала о России. Не знаю почему. Может быть из-за того, что озеро окружало множество берез, напоминавших Россию. Стволы деревьев так красиво отражались в воде!

Любовь умирает медленно, если она умирает вообще. У нас с Борисом было много тяжелых дней. Мы жили странной жизнью. Я все старалась простить, забыть, как в том припеве: «Забудь, прости, забудь, прости». В один из таких периодов, когда я старалась забыть и простить, мы отправились в свой маленький домик на озере.

Джорджа мы в этот раз не взяли.

Дом был не бревенчатый, а дощатый, причем неокрашенный, – это я помню отчетливо. Во время отпуска наши проблемы снова обострились. Больше терпеть я не могла. Что-то во мне умерло. Не знаю, что это было. Прощение не умирало. Забвение не умирало:

способность забыть и простить еще теплилась. Но где источник моей былой любви к мужу? Наверное, он иссяк.

А может, он забился в какой-то далекий уголок моего сердца и спрятался? Я не знаю.

В тот день что-то словно толкало меня сесть в нашу маленькую красную лодочку и поплыть по озеру.

Добравшись до середины, я перестала грести, прислушиваясь к всплескам весел, покоящихся в воде.

Не помню, плакала ли я, – нет, я не плакала. Но теперь, как тогда, на Бруклинском мосту, я достигла нового порога отчаяния, хотя не думаю, чтобы я когда-либо переступала этот порог, потому что у меня была вера.

Знаю, что от отчаяния меня всегда спасала вера. Однако мое живое воображение преобразует опыт в символы, и в тот момент я действительно чувствовала чрезвычайную близость отчаяния.

Возникло странное ощущение этого состояния отчаяния.

Не могу сказать, было ли оно серым или черным, – возможно, и таким, и таким. И в то же время оно напомнило мне туман, который поднимается над болотом.

В России мы ходили за клюквой, и, когда оказывались в таком тумане после захода солнца, возникало чувство, что мы погружаемся в него навсегда. Это совсем не тот туман, который можно наблюдать в Лондоне или за городом. Это очень сырой туман. Он выходит из самого сердца болота. Он заставляет думать об очень темных, сырых и холодных местах.

Такое болото вполне соответствует образу ада, потому что в аду не жарко, а, наоборот, холодно. Болотный туман заставляет вас продрогнуть до костей. Вначале он серого цвета, а потом, на расстоянии пяти-шести футов над землей, становится черным. Еще выше он снова переходит в серый. Как страшно! В России все сборщики клюквы стараются покинуть болото до захода солнца.

В тот день на озере я почувствовала отчаяние, этот самый туман, это черно-серое облако. Я держалась поодаль от него, а оно держалось поодаль от меня. Оно оставалось на расстоянии, но потихонечку стало приближаться к лодке, пока не поглотило меня. Странная картина. Последние лучи солнца все еще играли в воде.

Березы еще были видны, но этот туман, черный от отчаяния, окутывал меня со всех сторон.

На меня снова нахлынули те же чувства, что я испытала на Бруклинском мосту. Вода была такая же прохладная и спокойная, с солнечными бликами, только на этот раз в ней еще отражались березы. Какой великий покой сулила эта чудесная гладь!

Я поднялась и стала смотреть, но не туман и не отчаяние стали объектом моего внимания, а вода. Она вовсе не напоминала могилу. Солнечные блики, белые березы – все это напоминало мне детство: мир, любовь, смех. Эта чудесная вода вызвала прекрасные воспоминания детства... Вдруг я почувствовала страшную усталость.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.