авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«Екатерина де Гук Дохерти Истории русской странницы Издание второе, исправленное и дополненное Перевод с английского Альвины ...»

-- [ Страница 3 ] --

Да, вглядываясь в воду, я поняла, что устала очень-очень давно, еще когда покидала отчий дом в пятнадцать шестнадцать лет. Закрыв глаза, я подумала о том, о чем напомнила мне вода: о доме, о березах, о сверкающем солнце, о России, о маме и отце... Вдруг послышалось, как мама играет на рояле Дебюсси при мягком свете трехрожкового канделябра... Все это время вода мягко билась о лодку, а весла забавно и тихо всплескивали ее поверхность. Туман подходил все ближе и ближе.

И тогда случилось самое странное, трудно объяснимое.

Это было не солнце, потому что солнце уже садилось.

Оно скорее походило на мерцающий занавес. У него даже складки были, как у занавеса. Неожиданно оно встало между мной и туманом.

Я очнулась от дремы и поняла, что стою на корме. Не замечая, что стою, я каким-то образом передвинулась с одного конца лодки к другому. Однако я очнулась ото «сна». Более того, я очнулась от отчаяния, избавившись от черно-серого тумана, который исчез при появлении мерцающего занавеса. С утроенной энергией я налегла на весла и поплыла к дому.

Не знаю, умирает ли любовь в одночасье. Возможно, любовь прячется, забиваясь в дальний уголок сердца, не знаю. Но тогда мне было ясно: что-то происходит со мной и с моей любовью к Борису. В конце концов по совету одного иезуитского священника наш брак был аннулирован.

Каждый раз, оглядываясь на этот эпизод из моей жизни, я называю его «Озером».

Все мои любовные истории носили трагический характер:

я не завершила ни одну из них. Поясню эту мысль на примере нескольких романов, которые у меня появились после разрыва с Борисом.

Однажды в мою маленькую квартирку в Нью-Йорке зашел сам отец Эдмунд Уолш, который в то время был главой Ближневосточной Ассоциации социального обеспечения (БАСО). После первой мировой войны он провел в России девять месяцев, по поручению Папы Римского оказывая ей гуманитарную помощь и сотрудничая с Комиссией Гувера. Так как я была в эмиграции, я не видела никаких плодов его деятельности, но дело в том, что русские его очень любили.

Он сказал: «Я хочу, чтобы вы некоторое время почитали лекции для Ближневосточной Ассоциации». Я согласилась. Мне выделили кабинет, дали огромный письменный стол, и я стала читать лекции для беженцев – для арабов-католиков и других христиан.

Кроме меня, наняли еще одного лектора – новообращенного католика, очень красивого и обаятельного мужчину. В основном он работал в должности книжного обозревателя «Нью-Йорк Таймс».

Мы вместе читали лекции для БАСО, и нам за это платили. Он говорил о своем обращении к Богу, а я – о Востоке.

Очень скоро он пригласил меня в ресторан поужинать после работы. Потом еще раз и еще. Вскоре он влюбился в меня – по крайней мере, выглядел влюбленным. Я же в то время занималась бракоразводным делом, и любовная история меня не слишком занимала. Однако он был красив и обаятелен, и мне было трудно говорить ему постоянное «нет». И вот как я покончила с этой проблемой.

Я уже прощалась с ним, когда он пригласил меня к себе домой. Мне не хотелось ехать к нему, потому что я знала, что это может закончиться катастрофой. Но я почему-то согласилась.

Он жил в очень шикарной квартире. У входа в здание я заметила женский туалет. Когда мы остановились, я сделала вид, что хочу в туалет. Я юркнула туда, бросилась к телефону и набрала номер отца Мартина Скотта. Я сказала: «Если вы не предпримите хоть что нибудь, я совершу прелюбодеяние!»

Он вначале засмеялся, но тут же успокоился и сказал:

«Убирайтесь в Ценакль»1. Так что пока этот добрый человек ждал меня наверху, я выскочила на улицу, поймала такси и отправилась в Ценакль. И хотя было два часа ночи, я все равно всех разбудила. Назавтра пришел отец Мартин. Так я оборвала историю с лектором!

Еще с одним человеком я познакомилась, читая лекции в лекционном бюро Лей-Эммерих. Его семья владела огромным металлургическим заводом. Как он ухаживал за Монастырь, принимавший мирян для молитвы в уединении.

мной! Он постоянно приглашал меня на ужин, платил по шестьдесят долларов, угощая икрой, и так далее. Я любила танцы, и мы танцевали в самых лучших ресторанах.

Однако вскоре мне стало известно, что у этого человека где-то есть жена. Тем не менее, он был действительно влюблен и хотел разойтись с женой. Даже когда я поехала в Европу к маме, он отправился следом.

Именно в эти дни я испытала муки оттого, что услышала голос Господа: «Продай все, что имеешь... Следуй за Мной». Хотелось убежать от Него. Однажды, танцуя с этим человеком, я услышала смех. Я слышала голос смеющегося Господа: «Ты не убежишь от Меня, Катя, нет!» Сославшись на головную боль, я ушла домой.

Начиналась новая страница моей жизни.

© online edition, Madonna House Publications August, 9. Зарождение апостолата Один священник спросил меня, почему я отказалась от заработка в 20000 долларов и всего, что имела, чтобы уйти в трущобы Торонто во времена депрессии – это же полное сумасшествие!

Давным-давно, далеко-далеко, когда я была ребенком, мне хотелось быть бедной. Возможно, все началось с монастыря Божьей Матери Сионской в Рамлее, в Александрии, в Египте, когда во время перемен маленькая монахиня водила нас, первоклассников, к статуе святого Франциска и рассказывала о нем истории – одну за другой. Меня поразило то, что богач превратился в бедняка! Я сказала: «Когда-нибудь я буду как он. Вот пойду и стану жить с бедными». Так в моем сердце прорастала мечта.

Я любила беседовать с отцом и матерью. Мне хотелось знать, почему мы богаты. Отец отвечал: «Бог дал нам деньги, чтобы мы делились ими с другими». Этот ответ имел для меня смысл. Хотя я и была ребенком, мой мозг иногда работал, как у взрослых.

Еще ребенком я вечно что-то раздавала. Однажды я отдала столовое серебро. Прочитав историю святой Бригитты (это шведская святая), я засмеялась, потому что она тоже все раздавала. Конечно, до святой Бригитты мне далеко, но, по мнению родителей, в этом деле я вполне преуспела.

Мои родители постоянно что-то разыскивали по всему дому, потому что делиться с другими я научилась в очень раннем возрасте. Однажды, когда я не хотела расставаться со своим любимым красным мячиком, мама заметила, что ведь я хочу быть похожей на святого Франциска. С тех пор у меня исчезли проблемы такого рода, и я стала отдавать с легкостью.

Когда я вышла замуж, эта мечта немного поблекла. Мой муж был очень состоятельным человеком, и я жила в роскоши. У меня даже была служанка. Когда же началась война, благополучие кончилось, и пришлось жить в очень трудных условиях. Моя мечта снова стала будоражить меня, когда я увидела смерть и кровь. Эта мечта была какой-то аморфной, она всегда то появлялась, то исчезала, но неизменно вела к бедности, к лишениям – к состоянию за чертой бедности, описанному Горьким.

Прошли годы. И вдруг словно гром среди ясного неба: я стала бедной, у меня отобрали все. Как ни странно, мечта стала реальностью. Однако я приняла эту бедность не по собственному желанию: она была не добровольной, а вынужденной. Господь иногда допускает такие испытания. По Его воле мы превратились в беженцев в мгновение ока и в конечном счете потеряли все: золото и серебро, акции и облигации, одежду и мебель. Чтобы еще не лишиться и жизни, мы бежали в Финляндию.

В Финляндии и в Америке мечта была реальностью, но это была вовсе не моя мечта. Складывалось впечатление, что кто-то навязал ее мне. Да, эта мечта принадлежала кому-то другому. Как я уже упоминала, мой заработок составлял семь долларов в неделю, я была очень бедной.

Живя среди бедных, я с ужасом обнаружила, что в богатейшей стране мира так много страшно обнищавших людей. Русская натура подсказывала мне, что в новой для меня стране я принадлежала ко всем этим униженным, что здесь я не более чем иностранка, просто никто.

Такая бедность, когда ты уже и не человек, не могла мне присниться даже в самом кошмарном сне. Множество людей во многих странах знают именно такую бедность, и как же тяжко такое бремя! Тем не менее, в тот момент, когда я осознала свое ничтожество, вернулась первоначальная мечта. Ощутив свою бедность, я поняла:

все, о чем я ребенком мечтала в Рамлее, совершилось.

Здесь не было ни статуи святого Франциска, ни птиц, ни цветов – одна бедность. Фактически я лишилась всего.

В моем сердце, как и в этой давней мечте, была какая-то радость, но в то же время чего-то не хватало. Не хватало моего согласия принять бедность. В эти первые годы в Северной Америке она обусловливалась обстоятельствами: я стала бедной не по собственному желанию. Это была не добровольно принесенная Богу жертва, а просто принятие воли Божьей, сопровождавшееся желанием каким-то образом освободиться от нее.

Да, здесь было что-то совсем другое. Я осознавала, что это не осуществление моей мечты, не следствие свободного выбора, а принятие неизбежного – того, что я считала Божьей волей и делом данного мгновения. В этом-то и разница.

Время неумолимо шло вперед. Я хорошо зарабатывала и пользовалась репутацией знаменитого лектора. И когда я опять разбогатела, мечта вернулась вновь. Теперь она была ясной и четко обозначенной. Она возвращалась медленно, по мере чтения Библии и размышлений. Я записывала свои мысли на клочках бумаги. В конце концов, когда однажды я перевернула сумочку, из нее выпало то, что я называю Маленькой Заповедью:

МАЛЕНЬКАЯ ЗАПОВЕДЬ Встань иди! Продай все, что имеешь. Сам отдай все нищим. Возьми Мой крест (их крест) и следуй за Мной: иди к бедным, будь бедным, будь в единстве с ними, в единстве со Мной.

Мал будь всегда мал! Будь прост, беден, как ребенок.

Проповедуй Евангелие своей жизнью – без соглашательства! Прислушивайся к Духу. Он будет вести тебя.

Совершай малые дела с большим усердием из любви ко Мне.

Люби… люби… люби, не считаясь с ценой.

Иди в мир и будь со Мной. Молись, постись. Молись непрестанно, постись.

Будь незаметен. Будь светом у ног ближнего твоего.

Иди без страха в глубь человеческих сердец. Я буду с тобой.

Молись непрестанно. Я буду твой отдых.

Наконец реальность моей мечты открылась мне во всей полноте – мечты, осуществления которой хотел Сам Бог, сказавший: «Встань и иди!» Мое сердце пронзила боль, когда я перевернула сумочку и из нее высыпались эти листки бумаги. Все вместе они оказались описанием моей мечты – стать бедной по своей собственной воле, а не просто чтобы сказать «да» Богу, принимая обстоятельства, связанные с голодом и нищетой. Теперь, когда у меня была собственность, я могла бесплатно раздать ее и принять бедность без предела, ведь именно такой была бедность Христа.

Я стала пытаться осуществить свою мечту. На это ушло целых три года. Во-первых, встретилось великое множество сомнений и трудностей. Во-вторых, когда я советовалась с примерно девяноста священниками, все они высказывались против в основном потому, что у меня был ребенок. Однако Бог поселяет в сердце мечту и говорит: «Оставь отца своего, и мать твою, и детей твоих, и родных твоих...» Архиепископ Торонто Нил Мак-Нил был единственным, кто поддержал меня.

Как же я начинала? Архиепископ Мак-Нил попросил меня вначале провести исследование распространения идей коммунизма в этом городе, потому что во время депрессии к ним обращались многие его прихожане.

Узнав, что двадцать восемь тысяч католиков стали коммунистами, по просьбе архиепископа я поделилась этой информацией с отцом Ламфьером, который работал на радио. Где-то в церковной канцелярии Торонто хранится папка с девяноста восьмью листками моего доклада о коммунистах, которым постоянно пользовался отец Ламфьер.

На улице Изабеллы у меня была очень хорошая квартира с камином, с двумя верандами, одна из которых отапливалась. Джордж жил вместе со мной. Еще я сдавала комнаты итальянской певице. В большой удобной кухне по вечерам раза два-три в неделю собирались Грейс Флюэллинг, Беатриса Фильд и Ольга Лаплант. Мы обсуждали вопросы, накопившиеся в ходе моей работы с архиепископом. Я рассказала архиепископу о своем призвании жить с бедными. Он велел подождать один год. Он сказал, что если в конце года у меня все еще сохранится желание жить в трущобах, он даст разрешение и благословение.

Однако события тех дней размыты в моей памяти. Знаете причину? Трудно объяснить. У меня здравый разум: я отлично вижу настоящее, будущее и прошлое. Но в ту минуту я боролась с Духом. Трудности и проблемы душили меня. Архиепископ хоть и одобрил мое призвание, сказал, что я опередила свое время на пятьдесят лет. Это понятно, но непонятно только, должна ли я это делать. Нужно ли все бросать? Нужно ли все продавать? Нужно или нет? Когда сражаешься с Духом подобным образом, все в мире отступает и словно расплывается. Вот почему эти далекие дни подернуты туманной завесой. Просто это было время, когда в моем сердце шло сражение с Духом. Все остальное второстепенно и расплывчато. Ситуации и события стерлись в памяти.

Стараясь собрать информацию для архиепископа, я узнала, кто были эти бедные и где они находились. Я стала раздавать им вещи: то стул, то стол, то кухонную утварь. В конце концов не осталось ничего.

Помню, как я отдавала пианино с искусно отделанным стульчиком. Я уже отдала несколько прекрасных картин и чайных пар, купленных в знаменитом магазине «Итон», когда архиепископ сказал, что нужно сохранить самые лучшие вещи для Джорджа. Я упаковала их и отправила на хранение. Среди этих вещей были самовар и русские сокровища, привезенные из России. Это я оставила для сына.

Итак, архиепископ наконец дал мне разрешение начать свое странное служение, которое я до сих пор называю служением пустынника. Этот день я помню очень отчетливо. Я пришла в комнату, снятую несколько дней назад, с чемоданом и в демисезонном пальто. В стене виднелось три гвоздя для одежды, а пол был выстелен рваным линолеумом. Как и в других бедняцких домах, пахло капустой. Спустя годы, в торжественный день принятия обетов в общине Дома Мадонны я вспоминала свой первый день в трущобах Торонто в стихах. Чтобы рассказать, что происходило тогда в моем сердце, я процитирую отрывок:

Я вошла в маленький мрачный домик с пустыми руками. В воздухе витал запах бедности – запах капусты и обычных бедняцких харчей.

Когда я поднималась по узкой лестнице, ведущей в мою крошечную комнату, где-то плакал ребенок.

От пыли оконные стекла были серыми, и таким же был день. Односпальная кровать провисла посередине. Два расшатанных стула не внушали доверия. Кухонный стол заляпан чернилами и жиром. Линолеум на полу порвался во многих местах.

Для вещей, которые у меня были, не нашлось никакого шкафа.

Просто в стенку с обвалившейся штукатуркой было вбито несколько гвоздей. Всего лишь гвозди и пара полок. Вот в такую комнату я вошла в серый октябрьский день и преклонила колени.

Стоя на коленях, я отдала свою жизнь Богу на веки вечные!

Алтаря не было. Не горели свечи. Не пели они своей песни пламени, любви и смерти.

Не было священников, приносящих жертву ради меня.

Не было никакой музыки, не было ни молодых, ни старых поющих голосов.

Не было алтарных скатертей, безупречно чистых и свежевыглаженных любящими руками. И не было алтаря, который бы они покрывали.

Никто не накрыл для меня стол.

Нет, ничего подобного не было. Была просто бедная, неухоженная комната и была я – женщина, стоящая на коленях на рваном линолеуме.

И все же я бы не променяла этот день ни на какой другой на свете.

Я знаю точно! Мой первый обет был подобен последнему. А в воздухе звучала музыка!!!

Плач ребенка. Голоса детей. Пронзительные выкрики уличных торговцев. Шум транспорта, сильное движение машин, сокращавших путь через бедные кварталы города. Женщины, перекликающиеся через изгородь на заднем дворе.

Смех молодых людей и мужской голос.

Все это сливалось... в музыку настоящего восторга! Все они были моим народом. В каждом из них – моя Любовь. Он Сам пел для меня в этот день Свои прекраснейшие, невероятнейшие мелодии – мелодии, созданные Богом!

Священником в моей серой комнате был Господь сил, Сам и Жертвоприношение, и Жертва! А алтарь? Его алтарем были и весь мир за порогом, и тот мир, который Он сотворит и принесет мне в будущем! Все было здесь, в моей серой, запущенной комнате в тот день.

Были накрыты столы. Один из них стоял вдали от меня, сверкая красотой. Он был накрыт тем, что создано не человеком, а Богом!

В тот день я пила из Его Чаши Любви. И ела из Блюд Надежды. В моих руках были Цветы Веры. На шее у меня было бесценное ожерелье рвения.

Все это было Его даром для меня!

Моя изысканная одежда исчезла. Я облачилась в великолепие! Золото бедности сияло, как тысяча солнц. Серебро целомудрия отливало бледностью лунного света! Сокровища, которые Он мне подарил в этой серой комнате... в этот серый октябрьский день, не поддаются никакому описанию!

Комната стала громадной! Тысячи голосов пели о моем венчании с Царем!

Я знаю, что там была Его Мать и та, чье имя я ношу. Остального я не видела – я ослепла от восторга!

Да, я бы не променяла день моего венчания с Богом в серой, запущенной комнате в этот серый октябрьский день ни на один другой день своей жизни!

Я славлю Его Имя... Мое сердце поет бесконечную песню благодарности вместе с ангелами у Его престола!

Вот, смотрите, Бедняк, обвенчавшийся со мной в запущенной комнате в покосившемся домишке на улице в трущобах, – великий Царь... Господь Иисус, а я в тот день стала царицей, Его супругой!

Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!

Так я начинала свою жизнь в трущобах Торонто, и так стала осуществляться моя мечта.

В трущобах чужаков принимали не сразу. Мое положение облегчалось тем, что я говорила со славянским акцентом.

Для поляков и украинцев это было пропуском: у меня был такой же акцент, как у них, да и одета я была так же бедно, как и они. Все мои старые вещи вмещались в маленький матерчатый чемоданчик.

Мои соседи изумились тому, что у меня всего-навсего двадцать пять долларов. Из них я должна заплатить четыре доллара за месяц проживания вперед. Да, четыре доллара в месяц – доллар в неделю! Комнаты дешевле не найти.

Прежде всего нужно купить еды. Рядом находился продуктовый магазин. Нечаянно я обмолвилась при его владельце о том, что очень скоро у меня не останется никаких средств! Но пока у меня нашлось достаточно денег, чтобы купить картошки, лука и моркови и приготовить суп. Моя хозяйка позволила мне пользоваться плитой для стряпни.

А потом настал день, когда я потратила последний цент, взяла небольшую корзинку и пошла просить подаяния. Я смущалась, потому что никогда прежде не просила. И потом, одно дело просить для других, а другое – для себя. Для меня, которую вы могли бы назвать аристократкой, это унизительно!

Люди в магазине были очень добры. Они дали мне наполовину сгнивший картофель, а один служащий сказал: «Вы можете обрезать сгнившие участки». То же самое с капустой. Капуста пользовалась большой популярностью у украинцев и поляков: пироги с капустой – их любимое блюдо. Обычно сама я не пекла пироги, так как для этого нужна мука. Я также просила черствый хлеб.

Сложно было с чаем. В те времена он обычно поступал в стограммовых жестяных банках, и продавцы не очень охотно делились им со мной. Я обычно говорила: «Не нужно много. Дайте чуть-чуть». Я делала для чая пакетик и старалась растянуть удовольствие подольше.

Как правило, моя еда состояла из супа, чая и черствого хлеба. Вместо чая чаще всего приходилось довольствоваться водой. Скажу просто и кратко: я постоянно голодала. Это отрицать невозможно.

Голод очень отвлекает от молитвы. Утром я говорила Господу, что если у меня будет что-нибудь в желудке, я буду усерднее молиться. Но оказалось, что Он или не слышит меня, или не обращает внимания. Поэтому я предложила Ему свой голод. Бывало, во время молитвы в животе все урчало: р-р-р! Наверное, Ему это нравилось.

Постепенно я познакомилась с людьми. Помогая им так или иначе, я получала от них какую-то пищу. За присмотр за ребенком его мать давала мне яблоко. А что значит яблоко при таком питании, можно себе представить. Если меня угощали пирогом, то это было настоящее празднество!

Моя кровать пропиталась запахами тел множества людей, спавших на ней до меня. Впрочем, у бедных кровати всегда имеют такой запах. Простыни грубые, а одеяло такое тонкое, что приходилось укрываться еще и пальто, чтобы согреться. Я постоянно мечтала раздобыть где нибудь грелку. Но так как на Портленд-стрит обладателей грелки не нашлось, я решила, что и я должна жить, как все. Так и осталась без грелки.

У меня было достаточно еды, но наедаться приходилось редко. Нищий не может выпросить много. Нищие должны обладать кротостью и не должны перебирать: не просить же им, например, шоколадку! Можно просить хлеб, чай, капусту, картошку и морковь, но претендовать на масло невозможно – это роскошь. То же касается и мяса.

Просить подаяния – значит увидеть жизнь совершенно в ином ракурсе. Даже работая в прачечной за семь долларов в неделю, я могла купить полкило масла, если хотела. Конечно, приходилось отказывать себе в чем-то другом. Но одно – делать покупки на деньги, заработанные потом и кровью, а другое – просто просить.

Бедные обычно варят еду – это самый дешевый и легкий способ приготовления. Жарить – это уже сложнее. Иногда кто-то может дать немножко бекона, хотя бекон – тоже роскошь, которую не просят. Оставшийся жир можно бережно собрать и сохранить до той минуты, когда кто нибудь даст вам яичко и можно поджарить его. Да, когда живешь подаянием, начинаешь совсем иначе относиться к еде.

Однажды я попросила бекона, потому что привыкла к его запаху, доносившемуся из ресторанов, мимо которых я проходила. Мне сказали: «Бекон? Она хочет бекона! Что такое происходит в этом мире? Ха, вы только представьте себе!» В то время бекон стоил сорок центов килограмм.

Меня просто высмеяли за то, что я прошу бекон.

Это напоминает мне историю маленького негритенка, с которым мы познакомились позднее. Он стоял перед аптекой1 и просто нюхал, как он потом сказал судье. Он был членом моего клуба для мальчиков в Гарлеме. Его арестовали за то, что он выхватил сумочку у жирной дамы. Я ходила с ним в суд по делам несовершеннолетних.

Судья спросил: «Для чего ты сделал это?» Мальчик ответил: «Господин судья, я все утро чувствовал запах бекона. Маме совсем нечем было меня накормить. Я был настолько голодный, что пошел нюхать бекон в аптеке. И тут я увидел эту женщину. Она такая жирная, что я подумал: «Она обойдется и без сумочки». Мальчику исполнилось десять лет, и все звали его Ключиком. Уходя из дома, мать вешала ключ ему на шею, чтобы он мог выходить погулять.

Я отлично понимала, что мальчик подразумевал под словом «нюхать». Я сама нюхала, как этот мальчик, не осмеливаясь просить ни бекон, ни какую-нибудь другую роскошь, которую можно найти в маленьких и не очень чистых магазинах Торонто.

Еда стоила дорого, и я стала ценить ее по-настоящему высоко. Теперь я поняла, почему еда – это вечеря любви, продолжение евхаристии. Когда еды мало, ее приходится делить на всех, и тогда она становится просто драгоценной.

В американской аптеке иногда есть и кафетерий.

Мужчина может просить денег, например, пять центов на чашку кофе. Молодая женщина просить денег не может, иначе от нее потребуют гораздо большего!

Помню ощущение постоянного голода. Как вы знаете, я чуть не умерла от истощения в России и в Финляндии:

мой вес был тридцать семь килограммов. Призрак голода страшен: он выворачивает наизнанку внутренности и не дает заснуть.

Просыпаясь по утрам, при виде маленькой корзинки на расшатанном столе я думала со страхом: «Будет ли у меня сегодня достаточно еды?»

Такой страх можно победить только молитвой. Я становилась на колени у постели, как ребенок, и говорила Богу: «Господи, прости меня, что я спросонья сомневалась в Тебе. Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день...» Здесь я останавливалась и не могла продолжать дальше. Это прошение имеет очень большое значение для бедных. Для меня оно было и остается важным: «Хлеб наш насущный дай нам на сей день». Когда у тебя нет денег и ты находишься в городе, настроенном к тебе враждебно, молиться следует с большой верой. Скажи себе: «Кто еще, кроме Бога, даст мне хлеба?»

А потом нужно идти на мессу. Там всегда можно было начать день с Хлеба и Вина. Если я голодала, причастие вызывало сонливость или даже головокружение. В голове роились мысли, а может, это Бог говорил со мной. Не могу точно объяснить, что это было, но явно что-то хорошее. А потом я отправлялась на поиски завтрака.

Если от вчерашнего ужина ничего не оставалось, приходилось просить подаяния.

Я помню эти дни. Может сложиться впечатление, что я очень много внимания уделяла пропитанию, но это не так. Я стремилась служить ближнему, жить, молясь и трудясь как пустынник в миру1. Это была одновременно и пора внутреннего покоя, и волнений.

Потом я прибирала комнату. По сути убирать там было нечего: маленькая комнатка с несколькими гвоздями в стене и с вышеописанной мебелью. Ванная была все время занята, и поэтому хозяйка дала мне кувшин и таз.

Время от времени я пользовалась финской баней для бедных. Стоило это всего двадцать пять центов. Хотя денег я ни у кого не просила, иногда кто-нибудь подавал.

Если бы я сказала, что приспосабливаться было нетрудно, я бы солгала. Как только мне удавалось как нибудь решить проблему с едой, обязательно возникала необходимость бороться с дьяволом. Тут уж нет никаких сомнений. Было бы совсем нечестно сказать, что я очень легко и просто изменила образ жизни и все время молилась, как примерная маленькая девочка. Чепуха!

Легких путей мне не дано. Было тяжело по той простой причине, что я время от времени сомневалась в своем призвании, вспоминая свою зарплату в двадцать тысяч долларов, автомобиль, квартиру и былой комфорт...

Приходилось переживать и периоды такого отчаяния, что совсем не было сил молиться. А потом наступали дни великой радости. Я обычно ходила в церковь и подолгу молилась. Утром там никого не было, и все принадлежало одной мне. Я проходила Крестный Путь, читала Розарий – делала все, что должна делать примерная девочка католичка. Иногда я читала православные молитвы из своего маленького молитвенника, но больше всего мне нравилось говорить с Богом напрямую.

Когда была возможность, я старалась помочь людям, хотя в те дни я могла не так уж много. Если у кого-то болел ребенок, я предлагала свои услуги, от которых никто не отказывался. Иногда я оставалась на ночь. Приходилось спать и на полу, если в доме не находилось лишней Пустыня в миру описана в книге «Пустыня» Екатерины де Гук Дохерти. Магаданское книжное издательство, 1994, главы 7 и 14.

кровати. Ничего страшного! Мне всегда нравились жесткие кровати. Это было время борьбы с собой, с дьяволом и с Богом.

Отец Карр был моим духовником. Я встречалась с ним по пятницам. У него всегда оказывалось что-нибудь к чаю.

Он обычно спрашивал, что и как я делала. Он, вероятно, думал, что я не очень умная женщина, хотя и не самая глупая. У него в голове было сплошное богословие. Он говорил: «Екатерина, тебе нужно освоить богословие».

Каждый раз он давал мне урок богословия Фомы Аквинского, чего я терпеть не могла! Я брала книги и читала урок загодя.

После каждого урока у нас были чудесные беседы. Он спрашивал меня о православных традициях, и я старалась объяснить ему русскую духовность. Он говорил: «Нам надо почитать книги о восточном обряде».

В Институте истории средневековья в Торонто он находил книгу о русских Отцах-пустынниках, прочитывал ее и говорил: «Это очень-очень хорошо. Так ты мне об этом рассказывала? Такой жизнью жить невозможно!» Я отвечала: «Если они могли так жить, почему я не могу?»

Даже такому прекрасному человеку, как отец Карр, было невозможно объяснить, что такое пустынник. Да это и сейчас трудно объяснить!

© online edition, Madonna House Publications August, 10. Торонто: взлеты и падения Моя идея об апостолате, в котором незаметно происходит мое слияние с бедными – такой же сокровенной была жизнь Святого Семейства в Назарете, – быстро разнеслась на все четыре стороны света. Три женщины и двое мужчин решили присоединиться ко мне! Я спросила архиепископа Торонто, что мне делать. Он ответил:

«Найди корзину побольше!»

Мы были беднее всех бедных, жили вместе с ними, делили их огорчения и радости. Это было лишь начало, и мы стали свидетелями первых зеленых ростков апостолата. Что-то подсказывало нам, что мы зерна пшеницы, которые должны погибнуть, чтобы дать возможность прорасти этим маленьким зеленым росткам.

Но ни один из нас не имел ни малейшего представления о том, какое растение взойдет.

Если вас действительно интересуют мои личные чувства, то я думала (при всем моем глубоком уважении), что Бог немножко сумасшедший. Я соглашалась со всеми, кто говорил: «Пути Господни неисповедимы». В моем воображении будущее было смутным, сотканным из разных видов апостольской деятельности.

Нельзя отрицать, что нужды наших ближних превращались в штормовое море, готовое поглотить всех нас. Временами казалось, что нас окружают отчаянные голоса, протянутые руки, усталые лица со слезами на глазах. По ночам мне снились кошмары, в которых все эти нужды душили и давили меня. Я часто просыпалась в холодном поту. Жизнь казалась невыносимой. Все удивлялись, как нам вообще удавалось выжить.

Еда была большой проблемой. Однажды в нашу жизнь вошел чудесный священник отец Иосиф Фергусон из Уаркворта, сельского района Торонто. Он просто «случайно» заглянул к нам. Заинтересовавшись нашей работой, он стал привозить каждую неделю целый воз продуктов с ферм: картофель, морковь, всевозможные овощи, иногда целые туши говядины или свинины.

Несмотря на его щедрость, на все увеличивавшиеся поступления из различных ресторанов, очередь за хлебом продолжала с каждым годом увеличиваться.

Количество семей, которые не могли получить социальную помощь, возрастало. Наших способностей по умножению количества хлеба и рыбы с помощью благодетелей было явно недостаточно. Никогда мы не могли угнаться за нуждой. Питание тоже нисколько не улучшалось, потому что мы раздавали все.

Еда состояла из чая с сахаром, причем не всегда с молоком. Была каша с хлебом, но без масла. Три раза в неделю варили компот из чернослива. Это на завтрак. На обед обычно подавали рагу, и оно очень нравилось мужчинам. Часто ртов оказывалось больше, чем мы могли накормить. Приходилось все чаще готовить суп – и на обед, и на ужин.

Чувствовалась нехватка фруктов и свежих овощей.

Иногда на десерт перепадал компот, но в течение дня приходили дети из голодных семей и уносили в своих желудках этот ценный продукт.

В четыре часа мы подавали чай. Вечернее угощение также состояло из хлеба и чая. Таким образом, у нас было пятиразовое питание, но по-хорошему его не хватило бы и на один настоящий обед.

В семь часов все мы ходили на мессу в польский костел, хотя относились к ирландскому приходу Святой Марии на Батурст-стрит. Перед мессой мы поклонялись Святым Дарам, а это значит, что мы должны были вставать примерно в шесть часов. Время отдыха зависело от доброты и потребностей запоздалых посетителей.

Бывало, что и посреди ночи приходилось вставать в экстренных случаях.

Однажды ночью меня разбудили для оказания помощи мальчику, который свалился с лестницы с прогнившими перилами. У него было сотрясение мозга и перелом руки.

Его мать не могла говорить по-английски и не умела пользоваться телефоном. Такое случалось три-четыре раза в неделю, и тут уж было не до сна.

Работы было очень много, о выходных не могло быть и речи. Воскресенье служило нам еще одним рабочим днем, когда мы кормили бедных.

У нас был брат Христофор1 – искусный повар. Мы называли его капитаном Причардом: он действительно когда-то служил сержантом вооруженных сил. Теперь он был капитаном нашей кухни. Не являясь католиком, он был прекрасным христианином. Он оставался у нас до времени «большой беды» (я дальше опишу это время вкратце). Его появление освободило нас от кухни, а как вы представляете, у нас и без этого дел было предостаточно.

Так как наши помещения не очень хорошо отапливались, приходилось просить топлива. Старый дом, где жили женщины, был похож на пещеру, и обогреть его почти не удавалось. В основном приходилось выпрашивать уголь.

Мы старались поддерживать тепло в зданиях Святого Франциска, Святого Иоанна Боско и Святой Терезы, потому что там собирались дети, бедняки и братья Христофоры.

Наши собственные жилые помещения не то чтобы совсем оставались без отопления, но время от времени Господь позволял нам ощутить холод, который приходилось терпеть беднякам. Порой неделями было невозможно принять ванну. Воду можно было согреть Соответственно легенде, святой Христофор переносил на своих плечах ребенка через широкую реку. Добравшись до другого берега, он увидел, что несет Христа. Екатерина называла Христофорами бродяг, потому что своей бедностью они несут присутствие Христа.

электрокипятильником, но ванная была такой холодной, что лучше уж было ходить грязными, чем подхватить пневмонию. Временами приходилось отдавать кому нибудь постель и спать на полу прямо в обуви и пальто.

Помню, как однажды я укрывалась ковром.

Скудное питание, неспокойный сон, невозможность содержать себя в надлежащей чистоте, рабочий день в шестнадцать-восемнадцать часов – все это нанесло непоправимый вред нашему здоровью. Часто приходилось ходить к зубному врачу, согласившемуся лечить нас бесплатно. Его звали доктор Джим Тальфорд.

Царствие ему небесное! Он был добрым человеком, и я всегда помню и молюсь о нем.

Мы продолжали кормить бедных. Однажды, во время моей очередной встречи с архиепископом Мак-Нилом, он вручил мне газету под названием «Рабочий католик»1. В ней было только четыре страницы. Архиепископ сказал, что ее издатель, женщина по имени Дороти Дей, тоже озабочена проблемами бедных. Она обещала оплатить мой проезд до Нью-Йорка, если я захочу встретиться с ней. Я воспользовалась ее предложением.

Как трудно описать мою первую встречу с Дороти Дей! В некотором смысле она была исторической, потому что мы с Дороти Дей стали первыми организаторами мирских апостолатов. Она произвела на меня потрясающее впечатление. С этой встречи началась наша большая дружба, которая повлияла на деятельность движения мирян в Северной Америке.

Я нашла Дороти Дей в таком же магазинчике, как и наш.

Она тоже кормила очередь с помощью молитвы и подаяний. В то же время она сотрудничала с Питером Морином, издавая газету «Рабочий католик». Она только что открыла свои Дома гостеприимства.

Газета издавалась одноименным мирским апостолатом, помогавшим бедным.

Она пригласила меня остаться на ночь. Мне предстояло спать с ней на двуспальной кровати в комнате, сплошь заставленной кроватями. Чтобы пробраться к кроватям у стены, люди должны были перелезать друг через друга. В одной этой комнате жило пятнадцать человек. Дороти оказывала гостеприимство бездомным женщинам.

Когда мы укладывались спать, раздался стук в дверь.

Вошла женщина без носа, с сифилисом в открытой форме, и спросила, нет ли у нас комнаты. Дороти поприветствовала ее, как королеву, и ответила:

«Конечно есть». Мне же она сказала: «Екатерина, у меня есть матрац. Я положу его в огромную ванну, и ты будешь спать как сурок. А я лягу с этой женщиной».

Во мне заговорила медицинская сестра. Я отвела Дороти в сторонку и предупредила: «У этой женщины открытый сифилис. Посмотри, нет ли у тебя на теле порезов. Через них можно очень легко подхватить болезнь». И тут я получила от Дороти первый урок. Обычно такая мягкая, добрая и нежная, Дороти неожиданно встала и повышенным тоном сказала: «Екатерина, у тебя слабая вера. Это ведь Сам Христос пришел к нам на ночлег. Он позаботится обо мне. Надо иметь веру!» Я была ошеломлена. Дороти еще предстояло преподнести мне множество уроков своими свидетельствами и своим примером.

Мы чудесно провели время и решили, что Дом Дружбы станет канадским представителем «Рабочего католика».

До 1936 года мы действительно были таким представителем. Дороти сумела организовать для нас пересылку нескольких сотен экземпляров. Вначале я занималась подпиской – это было нетрудно. С нас брали всего двадцать пять центов в год за двенадцать номеров.

Наши сотрудники и добровольцы начали продавать газету в католических церквах Торонто. Так как адрес нашего Дома Дружбы был проштемпелеван на каждом номере, «Рабочий католик» привел к нам много новых друзей. Он также много сделал для борьбы с коммунизмом.

Так сближались наши два апостолата. Каждый год, приезжая с лекциями в США, я встречалась с Дороти, а они с Питером Морином часто приезжали к нам в Дом Дружбы. Помню, как однажды во время такого визита мы перепугали всю окрестность, когда наши друзья-янки подъехали в карете скорой помощи с огромным красным крестом сбоку. Рабочий католик получил эту машину и пользовался ею как дешевым средством передвижения.

Конечно, постоянная связь между нами сблизила нас и помогла внести ясность в работу обоих апостолатов. С помощью Дороти я познакомилась со многими чудесными и важными людьми.

Одним из них был отец Поль Фурфей. Дороти посоветовала ему прийти ко мне и познакомиться с пионерами Дома Дружбы. В то время он был преподавателем социологии в Католическом университете Вашингтона. Ему предстояло сыграть большую роль в жизни нашего апостолата. Мы очень подружились, и в конце концов он стал моим духовным наставником. Если можно так выразиться, в нем горел тот же факел христианства, что и в Дороти Дей.

Примерно в это же время аббатство Святого Иоанна в Колледжвиле (Миннесота) стало центром литургического обновления Католической Церкви1. Два священника, сыгравших в этом движении важную роль – Дом Виргиль Майкл и Годфри Дикманн, – посетили Дом Дружбы. Они пригласили меня на лекцию в Колледжвиль, и мы тоже стали апостолами обновленной литургии.

Отец Гейлс, основатель журнала «Католик дайджест», также приезжал к нам. Мы, бывало, подолгу беседовали с ним. Думаю, что именно Дороти утвердила его в желании Эта работа помогла внести в католическую литургию изменения, принятые Вторым Ватиканским Собором.

начать публикацию этого теперь уже хорошо известного издания.

В Институте истории средневековья в Торонто преподавали Жак Маритен и Этьен Гилсон. Это были знаменитые французские философы, и их идеям предстояло оказать огромное влияние на Церковь. Они побывали в Доме Дружбы и просто удивили нас своей гениальностью.

В первые четыре года наш апостолат разрастался очень быстро, и я не знала, что может принести каждый завтрашний день. Искушения появлялись и исчезали.

Чтобы укрепить и воодушевить нас, Господь присылал множество святых людей как из числа духовенства, так и мирян. Я всей душой благословляла этих людей. Не забываю их в своих кротких молитвах и теперь.

Одна моя русская подруга хотела познакомиться с католической верой, и я отвела ее к отцу Филлиону, настоятелю англоязычных иезуитов Канады. Окончив с ней разговор, он пришел ко мне и спросил: «Екатерина, а у тебя есть духовник?» Я ответила отрицательно, и он сказал: «Ты не будешь против, если я стану твоим духовником?» Я была рада духовнику-иезуиту.

Он был моим первым настоящим духовным наставником до отца Харра. Поверьте, он был очень строг! Он тренировал мою волю так, как это умеют делать только иезуиты. Например, он приносил мне сигареты и закуривал сам. Однажды, как всегда, он дал мне сигарету, а когда мы закурили, сказал : «Екатерина, это твоя последняя сигарета!» Он больше не приносил мне сигарет целых три месяца! Вот в такое воспитание силы воли он верил!

В период депрессии я участвовала в пикетировании сенатора О'Коннора, владельца кондитерских магазинов, за то, что он недоплачивал своим работницам. Кардинал Мак-Гвиган вызвал меня и разнес в пух и прах. Я же рассказала ему о царящей несправедливости и Anno»1, процитировала «Quadragesimo закончив вопросом: «А как бы вы чувствовали себя на моем месте?»

С упомянутыми выше священниками я ладила, но должна признаться, что остальные в основном угрожали мне, и поэтому каждый раз, когда в Доме Дружбы появлялся священник, мною овладевал страх. Они все обвиняли меня в том, что я была ненормальной матерью. Они обычно спрашивали: «Что случилось с вашим мужем?

Почему ваш брак аннулирован? Почему вы проводите так много времени с люмпенами?» Когда я читала лекции, священники часто вставали и начинали спорить со мной.

В результате у мирян складывалось впечатление, что я занималась чем-то предосудительным. Так зародилось подозрение, что я коммунистка.

Когда мой сын Джордж стал старшеклассником католической школы конгрегации Святого Василия в Торонто, один священник сказал ему, что, если он хочет добиться успеха в будущем, он должен установить связь с более высоким классом людей. Узнав об этом замечании, я заплакала и пошла к отцу Карру, чтобы рассказать о случившемся.

Как настоятель конгрегации Святого Василия, отец Карр вызвал этого священника и спросил: «Вы так сказали?»

Тот ответил: «Конечно, этому мальчику следует выбирать людей, если он хочет добиться успеха». Я снова заплакала и спросила: «Отец, так думает Христос или это ваше личное мнение?»

Священник взглянул на отца Карра и сказал: «Вы хотите сказать, что вы тоже против этого?» Отец Карр ответил:

«Не думаю, что это я против. Думаю, что это Бог против».

Мне казалось, что только один человек понимает меня – архиепископ Нил Мак-Нил. Я часто приходила к нему, когда уже не оставалось больше сил. Это был маленький Энциклика Папы Римского о социальной справедливости.

человек, и однажды слезы появились у него на глазах, когда он проговорил: «Екатерина, молись о моих священниках. Они такие ограниченные!»

Кроме священников, были и другие проблемы, разрывавшие мое сердце. То, что мое призвание одинокого пустынника неожиданно превратилось в мирской апостолат посреди города, приводило меня в отчаяние. Я хотела жить одна, незаметно, просто и кротко служить людям, а тут вдруг снова оказалась этаким общественным деятелем, который находится в центре внимания. Это просто сокрушило меня. Я не могла понять, почему Бог отмел мою мечту и повел меня совсем в другую сторону.

Сплетни набирали силу. Они окружали меня, куда бы я ни шла, что бы ни делала. Меня обвиняли в жестокости к сыну, потому что я его поселила в трущобах. Особенно в этом вопросе преуспели священники. Перед ними я была очень легко уязвима, ведь я так любила их! Их нападки ложились на мои плечи самой тяжелой ношей. Иногда возникало чувство, будто кто-то взваливает мне на спину кирпичи, которые становятся все тяжелее и тяжелее.

Казалось, что я вот-вот упаду и разобьюсь. Я часто плакала, и в течение пары лет сомнения в отношении призвания терзали меня неотступно.

Оглядываясь назад, могу сказать, что у меня не было неприязни ни к одному из преследовавших меня священников Торонто. Я просто очень жалела их за это непонимание. Раньше я думала, что уже знаю, что такое преследование, но тогда это было лишь начало.

Настоящее познание наступило в Гарлеме.

Были, конечно, и чудесные священники, как, например, отец Соммервиль и отец Мэннинг из Оттавы. Оба они учились в университете. Отец Карр, мой духовник, оказал мне большую поддержку. Однако нельзя было избавиться от чувства, что во всех этих нападках было что-то дьявольское.

Я снова отправилась к архиепископу. «Ваше Высокопреосвященство, у меня больше нет сил», – сказала я. Он посмотрел на меня и ответил: «Возьми распятие, что над пианино, и взгляни на него». Я взяла распятие и поняла, что он имеет в виду. Архиепископ был очень мудрый человек.

Со мной воевали не только священники. Делая покупки в магазине, я встретила одну даму. Она сказала, что не разговаривает с предателями. Однажды я была на лекции, которую спонсировало католическое братство Рыцари Колумба. Пришлось сидеть в одиночестве. Тем не менее, хочется сказать: несмотря ни на что, Господь никогда не позволял, чтобы моя вера в Него или в Его Церковь подверглась сомнению.

Год или два спустя я полностью погрузилась в страдания и преследования Иисуса. Мало-помалу Господь вел меня через все стадии мучений Своего Сына. Мучения, о которых мы читаем в Евангелии на Страстной неделе, длились недолго, но как же они были тяжки!

Вначале были сад и спящие апостолы. Как часто я оказывалась в этих обстоятельствах! Мои сотрудники в Торонто спали, не понимая, что происходит. Они еще не проснулись. Бывали моменты, когда я почти видела камень, у которого молился Христос, и кровь, капающую на землю.

Потом поцелуй Иуды. Сколько же Иуд поцеловали меня?

Я потеряла им счет.

Суд Ирода, Крестный Путь. Очень странно: когда меня распинали, я не умирала. Я всегда оживала и сходила с креста. Никто не видел моих ран, но они у меня были.

Иногда я просыпалась среди ночи, смотрелась в зеркало и думала: «Странно, почему это у меня нет ран?». А потом я снова засыпала.

Этот период своей жизни я бы обозначила как «зловещий». Не знаю, как я выжила. Наверное, частично благодаря тем немногим священникам, которые поддерживали меня, а частично благодаря Самому Иисусу Христу. Я не могла покинуть Его. Он страдал рядом со мной и со всеми, кто окружал меня. Как я могла оставить Его? Но как же велико было желание сделать это!

Проблемы умножались. Одна монахиня обвинила меня в том, что я красная шпионка, а дьявольская ложь легко находит друзей. Я была опорочена с головы до ног. Дому Дружбы в Торонто пришел конец. Мы закрылись.

Архиепископ Торонто Джеймс Мак-Гвиган (приемник архиепископа Мак-Нила) делал для меня все возможное и невозможное, но его усилия оказались тщетными.

Настали дни тяжких испытаний. Все, что построил Господь через меня, было полностью разрушено, однако корни веры стали сильнее. Как еще может укрепляться вера, если не через испытания?

Я рассказывала вам, как в Торонто я начинала свою жизнь нищенки, которой не позволялось просить такую роскошь, как бекон или яйца. Теперь я вас оставлю вместе с женщиной, потерявшей все: доброе имя, плоды трудов, Господний дом, выстроенный ею... Что же осталось? Человек, вера которого выросла, подобно дереву у проточной воды. Свои чувства в ту пору я выразила в стихотворениях:

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ Сегодня безжизненно они распяли висела, меня своими как может словами... висеть А потом, только неудовлетворенные Тот, моим спокойным Кто знает видом, когда поцелуй я, мертвая, гвоздей, боль досок, все еще они воспользовались вишу, саблями прибитая своих к доскам глаз, всего лишь тремя чтобы разрубить гвоздями.

меня на куски. В глазах людей А теперь я созерцайте выгляжу смешной – меня они так рады подвешенной на дереве, поиздеваться!

на больших Но они и не знают маленьких ничего его сучках. о моем Каждый любовном восторге сучок и не могут пробит видеть, ржавым гвоздем что я ненависти! лежу в объятиях Но взгляните своего Возлюбленного, и увидите: что я я объята все еще покоем доверия, цела. послушания Я и пламенем любви!!!

У ПОЗОРНОГО СТОЛБА Годами Я неотступно бродила По горячим пустыням, Испытывая жажду и одиночество.

Годами Я неотступно взбиралась На холодные вершины И шаг за шагом Преодолевала Глубокие пропасти.

В поисках Тебя Годами Я неотступно входила В одиночество, глубину которого Не описать словами.

И вдруг совсем неожиданно Я встретила Тебя, Мою Любовь, У позорного столба.

Твое нагое тело Прикрывала лишь алая Мантия, сотканная из крови и боли.

Улыбаясь, Ты Велел мне стать По другую Сторону, Подвязавшись Лишь узами единства И любви к Тебе.

Я подвязалась, и Длинные плети римлян Рассекли меня на куски, Облачив в алую мантию, сотканную Из моей собственной крови и боли, Смешанной с капельками Твоей.

Вот почему Я все еще здесь, У того же Позорного столба.

Тебя здесь нет.

Капли крови Превратились в Капли страха и ненависти.

И все-таки я осталась беззащитной, Потому что Ты продолжаешь Смешивать Свою кровь с моей, Мой Возлюбленный.

ПУСТЫНЯ Боль – Это?

Это огонь. Иссякла сила?

Ее тяжесть Жизнь?

Неизмерима, Или просто это иллюзии, Разрушительна: Поющие Она давит, Свои Пока не хлынет кровь Дьявольские Из каждой моей Колыбельные?

Клетки, Как сок из виноградины. Все это – пустыня, Что Горячая, Пользы Обжигающая.

Вставать по утрам, Лишь одна кровь Дышать и Увлажняет Жить Ее золотые В таком подавленном Пески.

состоянии?

Это Боль – Кровь, пролитая в Это огонь, Страшных Всепоглощающий, Мучениях Обжигающий, Под великой Опаляющий Тяжестью Надломленное Его Существо. Нестерпимой, Однако Бесконечной Жизнь Боли.

Неистребима!

Что это?

Конец ли Способность Все разделять? Не найдется Или это искупление? Утешительного голоска Или такова Или руки, Цена Любви? Исцеляющей раны?

Или это ад? Кто остановит Кровь?

Одинокое, Брошенное всеми, Никто!

Но живое, Все молчит.

Раздавленное, Я лежу Сломленное Одинокая, Существо, Израненная, Лежащее Раскрашивая Ничком Пустыню На иссушенных Своей Мертвых Кровью.

Песках Пустыни. Молюсь О смерти, Все А вместо этого Молчит Обретаю О смерти, Дар О пустыне Продления И о песках. Жизни.


Неужели Кто-то посоветовал мне пойти в редакцию «Рабочего католика» в Нью-Йорке. Так я и сделала.

© online edition, Madonna House Publications August, 11. Задача в Европе Дороти встретила меня на вокзале Гранд-Централь и проводила в офис Рабочего католика. Когда я вошла, сотрудники запели гимн исповедникам веры, так как решили, что я отношусь к таковым. Должна признаться, что это звучало утешительно!

У Дороти не было возможности устроить меня в Рабочем католике, и она поселила меня в одной из кошмарнейших квартирок, типичных для района. Она принадлежала волонтерке Рабочего католика, которая временно отсутствовала. Заняться было нечем, и я надумала сделать уборку. Кругом царил ужасный беспорядок.

Хозяйка планировала вернуться через несколько дней, и мне хотелось сделать ей приятное. Я мыла, терла, стирала. К ее приезду все было проглажено, вычищено и выглядело красиво.

Однако, войдя в комнату, она взорвалась (по-моему, ее звали Элизабет): «Кто, черт побери, вычистил эту квартиру? Я хочу быть такой же бедной и грязной, как все люди вокруг!» Она просто вышвырнула меня. Это было нечто! Я стояла на улице с маленьким саквояжем.

Без слез не обошлось.

Я пошла на Двадцать восьмую улицу, где монахини содержали приют для девушек, безработных женщин и таких, как я. Сестры были наслышаны о Доме Дружбы, но о том, что меня только что вышвырнули из квартиры, я им не сказала. Мне выделили отдельную комнатушку размером с кладовку. Там стояла небольшая кровать, а одежду я повесила на гвозди, вбитые в стену, – все на очень примитивном уровне.

Наконец я легла в постель и заснула. Но Дороти разбудила меня. Она плакала и, стоя на коленях, извинялась за случившееся. Оказалось, что женщина, вышвырнувшая меня на улицу, была не совсем здорова психически. Дороти отвела меня в свою комнату в Рабочем католике. Она как раз на несколько дней собиралась в поездку с лекциями.

Она сказала: «Екатерина, тебе здесь будет удобно, за одним исключением: ночью придет Амелия. Она разбудит тебя, чтобы ты вместе с ней прочитала пятнадцать декад Розария. А потом она отпустит тебя спать».

Я подумала: «Вот это жизнь в Рабочем католике! А я-то думала, что тяжело в Доме Дружбы!»

Дороти добавила: «В соседней комнате спят две женщины. Иногда они бывают навеселе. Они способны поднять тебя в полночь потому, что хотят спеть «Сладкую Аделину».

Я представила себе картину: пятнадцать декад Розария плюс «Сладкая Аделина»!

Перекрестив меня, Дороти уехала. Конечно же, все произошло точно так, как она и обещала. Когда она вернулась, мы все вместе читали Розарий. Она делала это каждый день. Мне же пришлось делать это всего несколько дней.

Редактор журнала «Сайн» отец Феофан Магвайер услышал, что я в городе. Я написала для «Сайна» немало статей, и он знал меня.

Он позвонил и сказал: «Екатерина, приезжай на остров Статен, а мы попотчуем тебя».

Верите ли, я с радостью помчалась на метро, потом на автобус и так далее – что побыстрее бегает. В Рабочем католике кормили одним мерзким супом! Слово «суп»

было почти ругательством. Чтобы поймать две горошинки в мутноватой жидкости, приходилось, казалось, целый час гоняться за ними по тарелке. Хлеба никогда не было вволю, потому что его раздавали бродягам, которых в те дни было очень много.

Меня встретили отец Феофан и его два помощника.

Священник сказал: «Пока нам готовят бифштекс, давай выпьем старомодненького».

Такого аперитива я раньше не пробовала. Было очень вкусно!

Отец Феофан спросил: «Екатерина, если бы ты издавала «Сайн», какие бы статьи ты в нем печатала?»

Я ответила на вопрос, и мы выпили по второму разу.

Он снова спросил: «Что бы ты сделала, если бы была архиепископом Нью-Йорка?»

Я ответила и на этот вопрос, и мы выпили по третьему разу.

Он сказал: «А что бы ты сделала, если бы была Папой Римским?»

Мы веселились от души. Я рассказала, что бы я сделала, если бы была Папой.

А потом отец Феофан спросил: «Хочешь еще стаканчик старомодненького?»

Я ответила: «Нет, спасибо. Теперь я могу рассказать, что бы я сделала, если бы была Богом!»

Ужин был прекрасный. После ужина и кофе с ликером отец Магвайер сделал мне предложение: «Екатерина, не хотела ли бы ты съездить в Европу, повидать мать и написать серию статей о Католическом действии1 в Европе? Мы не можем купить тебе билеты в первом классе, поэтому отправим тебя как туристку. Мы будем Молодежное движение мирян, зародившееся в Бельгии в году. Впервые в истории миряне занялись евангелизацией наряду со священниками.

платить тебе по пятьдесят долларов за статью, и на эти деньги ты будешь жить».

Я согласилась без колебаний. Что угодно, только бы не возвращаться в Торонто!

Перед отъездом в Европу я поехала на встречу с архиепископом Торонто Мак-Гвиганом, и он предложил мне поездку в первом классе. Шел 1937 год.

Вначале я поехала в Португалию к своей подруге Марии де Луц Кауперс. Впервые мы с ней встретились много лет назад в Англии, в монастыре Божьей Матери Сионской, а после революции мы с Борисом встречались с ней в Англии во второй раз, когда она с мужем и детьми была в туристической поездке, и наша дружба возобновилась.

Мария приглашала меня к себе в Португалию в любое время. Даже когда я уехала в Канаду, мы продолжали переписываться. Она была крестной матерью моего сына.

«Сайн» внес в мой список Салазара, и первым делом мне пришлось брать интервью у него.

Если я когда-либо влюблялась с первого взгляда, так это только в Салазара – в Антонио де Оливьера Салазара, премьер-министра Португалии! В те годы он был таким красавцем, что, когда он говорил, я была едва ли способна что-либо слышать! Он был не очень высокий, и это мне не нравилось, но очень красивый! У него в кабинете было изображение Пресвятейшего Сердца Иисуса и молитвенная скамья. Он рассказал мне, как он правит страной, а потом добавил: «Если народу это не нравится, я просто вернусь в университет». Он был экономистом, который ввел корпоративное правление в Португалии.

Такое заявление заинтриговало меня, и я пошла на заседание парламента. Это было что-то фантастическое.

Ничего подобного я не видела в жизни. Были представители каждой специальности, каждой профессии, и каждому давали слово.

Возьмем, к примеру, бедного рыбака. Он ловит сардины, а потом попадает в полную зависимость от посредников.

Однако при корпоративном правлении все меняется.

Рыбаки выбирают своего представителя, который сам рыбак и отлично знает все проблемы рыбаков, то есть вполне способен быть их официальным представителем в парламенте. Фабричные рабочие, занимающиеся консервированием сардин, тоже имеют своего представителя. И так по цепочке: владельцы – потребители. То есть в парламенте представлены интересы всех слоев населения. Решения принимаются во благо всех сторон.

Я с восхищением слушала заседание больше часа.

Подруга была моей переводчицей.

Мария владела огромными поместьями. Она выращивала пробковые деревья, а для созревания пробкового слоя требуется семь лет! Кроме этого, она разводила виноград. Она угостила меня вином, изготовленным ее дедом. Ничего подобного я не пробовала за всю свою жизнь – пилось как мед.

Португалия была бедной страной, где насчитывалось большое количество неграмотных, особенно в сельских районах. Сестра Марии Винцентия руководила апостолатом для бедняков, преимущественно из горной местности. Она учила их писать и считать. Винцентия была интересна мне еще и потому, что она видела «пляски Солнца» в Фатиме в 1917 году.

Работая с бедными в своем апостолате, она однажды услышала, что какие-то дети видели Божью Матерь и в определенный день Божья Матерь собирается подать Свой особенный знак. Винцентия жила одна, и в тот день у нее был выходной. Ничто не помешало ей сесть в машину и поехать в Фатиму. Она рассказала всю историю, и до сих пор, когда я это вспоминаю, меня охватывает дрожь.

В тот день там были тысячи людей. Все ждали чуда, которое, по словам детей, должно было произойти.

Собрались представители прессы не только из Португалии, но и со всего света. Тогда они были в основном атеисты.

Журналисты разместились за столами прямо в поле, и Винцентия уселась позади них. Неожиданно солнце начало вращаться и двигаться в их направлении!

Винцентия закрыла глаза, потому что не могла вынести яркого света. Корреспонденты, было, побежали, но казалось, что солнце преследует их. Внезапно оно исчезло, а потом снова появилось с другой стороны через две минуты. Оно продолжало приближаться, становясь все больше, больше и больше. Тут Винцентия потеряла сознание.

Винцентия взяла меня с собой в Фатиму, и она предстала передо мной в том виде, в каком ее созерцала Сама Богородица. Как паломница я взошла на холм и рядом с маленькой пещеркой у ручья увидела куст, над которым когда-то стояла Матерь Божья (сейчас этого куста нет, потому что люди постоянно обрывали его листочки, чтобы привезти их домой в качестве сувенира или реликвии).

Я не смела и касаться куста. Во время мессы под открытым небом выстроилась шеренга больных.

Священник благословил каждого из них Пресвятыми Дарами. Время от времени кто-нибудь восклицал: «Я исцелен!» В ту ночь мы спали под деревом. Винцентия рассказывала, что она тоже видела Богородицу.

Несколько следующих лет она жила рядом с Фатимским святилищем.

В представлении португальцев я допустила ошибку.

Лиссабон – очень красивый город, и мне хотелось осмотреть его. Возвращаясь, я встретила двоюродного брата Марии – холостого мужчину примерно моего возраста. Мария уже представила нас друг другу.

«А, сказал он, какая удача! Могу я угостить вас мороженым?»

Порядком уставшая, я согласилась. Мы пошли в кафе мороженое. За разговором мы просидели целый час.

Потом он проводил меня на паром, и я вернулась в дом Марии.


Услышав об этом, Мария пришла в ярость. Она чуть не убила меня: «Нельзя делать таких вещей! Ты молодая женщина и не должна сидеть в кафе с мужчиной. Ты позоришь нашу семью!» Она шумела, как ураган.

Я извинилась, и Мария наконец успокоилась.

Потом я узнала нечто новое о священниках Португалии.

Однажды я заглянула на кухню Марии и увидела, что за столом сидит священник. Я поздоровалась и тут же вышла. Позднее я спросила об этом Марию и получила ответ:

Я бы не стала приглашать к столу священника, сказала она.

Почему? удивилась я.

Потому что он принадлежит к низшему классу.

Неужели никто из высшего класса не становится священником?

Иногда кто-нибудь уходит в монастырь. Некоторые становятся аббатами1.

Такой разговор очень озадачил меня.

Я побывала в церквах по всей стране. Однажды Мария сказала: «Сейчас мы пойдем в приходскую церковь». У входа я увидела красавицу, каких не видела на своем Игумен католического монастыря.

веку. Выглядела она замечательно: красный фартук, широкая цветная юбка, – на голове чудесная прическа.

Рядом с ней стояла такая же красивая девочка лет четырнадцати, очень похожая на нее.

Я шепотом спросила: «Кто эта красивая женщина?»

«О, это любовница священника», последовал ответ.

Я не проронила ни слова. Мы сходили на мессу и получили из его рук Святое Причастие.

Несколько дней спустя у меня состоялась запланированная встреча с патриархом Лиссабона, и я задала вопрос об этом священнике. Патриарх ответил:

«Мадам, большинство наших священников имеют любовниц. У этого священника есть и ребенок. Он уверил меня, что больше не будет жить с той женщиной, но я разрешил ей остаться его экономкой, как было раньше.

Да, такова трагедия португальских священников. Папа не хочет, чтобы они женились, но южный темперамент диктует свое. Я долго закрываю на все глаза, пока им не становится сорок-пятьдесят лет. И тогда настаиваю, чтобы они отказывались от всяких связей.

Так значит эта красивая женщина жила со священником как сестра! Ему было лет под шестьдесят, значит, судя по словам патриарха, здесь не было проблем. По-видимому, этот факт никого не волновал, и ничего тут не поделаешь!

Из Португалии я переехала в Саламанку, в Испанию.

Отец Магвайер хотел, чтобы я исследовала движение фалангистов1. Шел 1937 год. Испанская гражданская война была в разгаре. В Саламанке находилась штаб квартира генералиссимуса Франко. Здесь же была вся пресса, которая приняла меня в свое маленькое братство.

Они выпускали ежедневные издания, а я работала в ежемесячнике, и в этом-то и дело: мне торопиться Сторонники Франко.

некуда. Торопиться приходилось тем, кто работал в ежедневных изданиях. Те, кто выпускает ежемесячники и даже еженедельники, двигаются со значительно меньшей скоростью.

Я начала потихоньку работать. Вначале я посетила монастырь, основанный Терезой Авильской в Альма де Торресе. Здесь я увидела ее сердце в стеклянном сосуде.

Оно пронзено, словно маленький меч проник в него с одной стороны, а вышел с другой. Несмотря на то, что сердце сжалось и стало очень маленьким, эта рана видна отчетливо. На врачей она производит большое впечатление. Как она могла жить с этим сердцем и с этой раной! Врачи не могут ответить на этот вопрос, а я могу:

это рана Любви!

Мне разрешили пройти в ее келью прямо напротив Святых Даров. Пол выложен булыжником, и, когда я попробовала стать на колени, он оказался очень жестким.

Ах да, помнится еще один случай в Саламанке. Я побывала в огромном соборе, в который в старые времена рыцари въезжали на мессу прямо верхом на лошадях. Войдя в собор вечером, я была потрясена: в длинном белом одеянии там стоял Христос! Он смотрел прямо на меня, и я побежала. И тут я поняла, что это всего лишь восковая фигура!

Я беседовала со многими людьми. Не зная испанского, я немного говорила по-латыни, немного по-итальянски и немного по-французски. И все было понятно.

Большинство испанских кардиналов и епископов тоже находились в Саламанке – это беженцы военного времени. Я брала у них интервью и даже написала рассказ.

Однажды кардинал Мадрида сказал: «Садитесь, устраивайтесь поудобнее и слушайте. Как и все епископы, мы получали энциклики Пап о социальной справедливости. Но это нам было неинтересно, и мы на них почти не обращали внимания. Мы продолжали идти веселой дорогой, как и на протяжении нескольких предыдущих веков, думая, что делаем все лучшее для народа. Мы забыли, что Христос указал нам путь, на который нас пытались наставить Папы.

Мы были большие-большие грешники и остаемся ими по сей день. Я хочу, чтобы вы знали, что коммунисты пощадили всех бедных приходских священников в Испании и все бедные монастыри. Богатое духовенство и богатые монастыри не знали никакой пощады. Вы, наверное, думаете, что я здесь делаю вместо того, чтобы быть в Мадриде со своим народом? Просто молитесь обо мне!

Все остальные епископы неустанно повторяли: «Да, да, да».

Я была совершенно ошеломлена тем, что узнала от этих прелатов. Как я уже сказала, я описала свои впечатления и отправила заметки в «Сайн», но отец Феофан так и не опубликовал их. Где-то в архивах «Сайн» затерялся интереснейший рассказ о епископах Испании. Я всегда очень жалела, что не сохранила копию этого интервью.

Мы с корреспондентом «Нью-Йорк Таймс» получили разрешение побывать в Брюнетте, в маленьком городке на французской границе, отвоеванном у коммунистов. У моего попутчика ирландского происхождения был старомодный «Форд», и ему нравилось по пути останавливаться у таверн. Он говорил: «Катя, друг мой, не думаешь ли ты, что нам требуется небольшое подкрепление?» И мы тут же получали подкрепление.

Прежде чем мой ирландский друг говорил продавцу, какого вина он хотел, он тщательно пробовал все подряд.

После множества подобных «дегустаций» я сказала:

«Думаю, что я сама поведу машину в Брюнетт». «Ха-а а-рошая мысль», ответил он.

Дорога была длиной примерно в пятьдесят километров, причем немецкие самолеты время от времени обстреливали ее. Вот это поездка!

В Брюнетте мне пришлось пережить настоящий ужас. В первой же церкви на престоле мы увидели сибориум1, облепленный засохшим дерьмом, а в него были воткнуты освященные облатки. Мой друг взорвался от ярости. Он достал из кармана носовой платок, очистил сибориум и поставил его на место, в дарохранительницу. Он, католик, плакал как ребенок у поруганного престола.

Слезы катились градом по его лицу. У меня же не было сил даже плакать.

Потом мы пошли на кладбище и снова окаменели от ужаса. Мой компаньон сел на камень и стал сыпать такие ругательства, каких я в жизни не слышала ни от одного мужчины. Он ругался преднамеренно, медленно, монотонно, весьма изощренно. Он ругался в ужасе от богохульства, представшего перед нашими взорами во всей своей мерзости.

Это было кладбище кармелитского монастыря, с мужскими и женскими захоронениями по разные стороны.

Тела были выкопаны: одни разбросали по земле, если на них сохранились коричневые рясы, а другие, нагие, соединялись между собой в позах полового акта. Сцена производила сюрреалистическое впечатление ада и запечатлелась в моей памяти навсегда. Невозможно подобрать слова для описания всей картины.

Мой компаньон повернулся ко мне и спросил: «Ты можешь это переварить?»

Я ответила: «Давай сейчас же станем на колени среди этих тел и будем молиться за тех, кто это сотворил». Он сказал: «Черта с два!»

Ковчег для освященного хлеба.

Я говорила, что мы ходим по святому месту: ведь здесь люди стали мучениками после смерти. Это святотатство.

Единственный способ очистить от скверны кладбище – стать на колени и молиться за тех, кто это сделал.

Он посмотрел на меня и заплакал. Он был согласен со мной. Мы стали на колени и начали молиться.

Потом мы двинулись дальше и пришли в больницу кармелитских монахинь. Мы оба показали пропуска, и нам разрешили посетить монахиню. Ей было около двадцати лет. Ее изнасиловали пятнадцать солдат. Они отрезали ей груди и искромсали бедра на мелкие кусочки, оставив их висеть лохмотьями. Теперь она умирала на уколах морфия. На этот раз я упала в обморок.

С тех пор как Франко стал союзником Германии, в Брюнетте появился военный госпиталь. Немецкие самолеты бомбили Мадрид. Став посреди госпиталя, мы объявили, что мы американские журналисты. В жизни не слышала такого омерзительного смеха. Немцы стали глумиться над нами и сказали, что Гитлер собирается покорить Америку и весь мир. Мы просто ушли.

Что касается фалангистов, то они все были заняты войной, и я решила уехать в Париж.

Охрана на границе была суровая. Мне приказали раздеться. Я сняла всю одежду (до последней нитки).

Пришел гинеколог и осмотрел меня с головы до ног. Не обнаружив золота, он ушел, а мне позволили умыться и одеться. Такого унижения и надругательства я в жизни не испытывала. Не могу сказать, что в ту минуту у меня было хоть малейшее желание остаться в Испании, в таком жутком месте. Испания стала еще одной страной, где я оказалась свидетелем крушения целой эпохи и на фоне голубого неба увидела варварское чудовище.

Покинув Испанию, я благополучно добралась до Парижа французским поездом. Я поселилась в маленькой гостиничной комнате, хотя отдыха не получилось. Мне нужно было собрать информацию о Католическом действии во Франции, но в данный момент я не была ни на что способна. Перед глазами стояли кладбище, умирающая монахиня и облатки, воткнутые в засохшее дерьмо. Мне непрестанно чудился смех немецких офицеров, их угрозы, близкие к исполнению, их издевательское отношение к религии и Богу. Это не назовешь нежным плеском озера. Это волны океана высотой в несколько метров, это волны, подмывающие столпы нашей цивилизации, угрожая снести их.

Моя жизнь длится уже почти столетие. Господь часто ставил меня в странные обстоятельства. Описать события я могу, но где взять слова, чтобы описать глубину всего испытанного, – того, что было в моей душе, в моем сердце? Это просто невозможно!

12. Париж, Бельгия, Варшава В конце концов я занялась Католическим действием.

Париж был центром Союза молодых рабочих христиан, Союза молодых христиан-студентов и других католических объединений для взрослых. Меня также интересовали кооперативы, кооперативные банки и трудовое движение. Христианская жизнь тоже казалась особенно привлекательной темой.

Я побывала у Маленьких Братьев Бедняков, во-первых, потому, что они были рядом с моей гостиницей. Все они учились стряпать и присматривать за стариками.

Как только я пришла, меня сразу привели на кухню. Один маленький брат делал прекрасный торт в парижском стиле, украшенный настоящей чудесной розой. А потом он взял торт, положил его в большую корзину, покрытую салфеткой, и сел в машину. Я поехала с ним. Мы поехали в трущобы к одной старушке, у которой был день рождения. Когда мы приехали, он попросил помочь ему.

Он устроил шикарный ужин, начиная с супа и кончая орехами и большим именинным тортом. Стол был украшен белой скатертью и настоящим серебром. Наша старушка была на седьмом небе!

Пока она ела, он убрал комнату и расставил все на свои места. Потом он спросил: «Бабушка, что нужно купить?»

Она выделила несколько франков из своей маленькой пенсии для покупок на ближайшие дни. Все время я сидела рядом с ней, и мы чудесно поговорили.

Потом Маленькие Братья привезли меня в свой замок.

Один миллионер выкупил его у разорившегося владельца и передал братьям в дар. Престарелые пары из трущоб приезжали туда, чтобы немного отдохнуть. Там была роскошная мебель, прекрасная еда, большой и ухоженный парк. Беднякам все это доставляло огромное удовольствие, а ведь французы, как богатые, так и бедные, отличаются отменным вкусом!

Много лет спустя Маленькие Братья приехали в Чикаго, чтобы начать такую же программу. Но когда один наш сотрудник встретился с ними и рассказал о своей беседе мне, стало ясно, что это совсем не то, что я видела в Париже. Позднее они уехали из Чикаго, но до сих пор они есть и в Париже, и в других местах. Это миряне, которые дают обеты и имеют священника.

Особенно мне хотелось побывать в организации мирян Франциска1, под названием Компаньоны Святого основателем которой был епископ Иосиф Фолье. У него возникла идея представлять христианское учение (особенно в вопросах социальной справедливости) с помощью драматических постановок на открытых площадках в городе и в сельской местности. Я несколько раз пыталась ему дозвониться, но он был в Лионе, и мне так и не удалось с ним связаться.

Однажды примерно в пять часов пополудни я сидела в кафе и пила кофе с рогаликами. Кафе располагалось на перекрестке, и мой столик стоял ближе всех к тротуару, так что я могла отлично видеть людей, движущихся во всех направлениях.

На одном углу были огромные часы, а под часами стоял человек в типичной одежде рабочего: красный платок на шее и кепи на голове. Он постоянно смотрел на свои часы, сверяя их с уличными, а потом смотрел то в один, то в другой конец улицы. Его нетерпение явно нарастало.

Внезапно с противоположной стороны появилась белошвейка. Как и все французские девушки, она была очень аккуратно и нарядно одета. Она пошла прямо к мужчине, который все еще смотрел на свои часы. Увидев ее, он захлопал в ладоши и сказал: «А, наконец-то!»

Из-за шума транспорта я не слышала, что еще они говорили, но увидела, как они стали долго и страстно Религиозная община мирян.

целоваться, – чисто по-французски. Потом он обнял ее, приблизился ко мне и стал прямо перед моим столиком.

Неожиданно из-за моей спины появилась еще одна пара, одетая почти так же. Один из мужчин сказал: «Тысячу лет не виделись!» Другой ответил: «Да, прошло много времени». Они обнялись и познакомили девушек.

Несколько человек, как и я, наблюдали за сценой.

Мужчина, как выяснилось, по имени Альфред – тот, что стоял под часами, – сказал своему другу Жану:

Куда вы идете? Пошли вместе!

Да, пошли всей компанией. Мы идем в церковь.

Сегодня особая вечерня.

В церковь! Господи, это ты что серьезно?

Конечно! Я иду в церковь.

Ты все еще католик?

Да, конечно. А ты разве не католик?

Нет. Я отверг весь этот опиум для народа давным давно. Я теперь коммунист.

Это ужасно. Почему ты стал коммунистом?

К этому времени на улице собралась большая толпа народа. Водители нажимали на клаксоны. Одно пустое такси остановилось поблизости, другое выехало в первый ряд. Вскоре появился жандарм и закричал: «Проезжайте!

Проезжайте!» Но его тоже заинтересовала дискуссия.

Жан читал выдержку из «Quadragesimo Anno»1 о позиции Церкви в вопросе социальной справедливости. Каждые три минуты Альфред повторял: «Не может быть!»

Название энциклики Папы Римского о социальной справедливости.

Слушатели тоже начали вмешиваться – вы, наверное, знаете, что представляют собой французы.

Один из них сказал: «Послушай, Альфред, Жан говорит дело!»

Другой наблюдатель парировал: «Замолчи! Нам осталось одно-единственное – стать коммунистами!»

Толпа оживилась, и теперь многие уже спорили друг с другом. Жандарм забыл, что ему нужно управлять движением, потому что его тоже захватил спор. Он сказал Альфреду: «Но ведь вы не хотите, чтобы Франция стала коммунистической страной, правда?» Жан ответил:

«Да, господин жандарм, только этого и не хватало».

Пип! Пип! Пип! Жандарм даже не заметил, что все движение остановилось. Появился второй жандарм. И начал управлять движением, но спустя несколько минут тоже увлекся дискуссией.

Когда вся толпа включилась в спор, Альфред и Жан сняли шляпы и сказали: «Здравствуйте! Мы Компаньоны Святого Франциска. Вы только что посмотрели спектакль, с помощью которого мы пытаемся привлечь интерес к важным вопросам сегодняшнего дня. Не хотите ли вы пожертвовать несколько сантимов, чтобы мы могли продолжать эту работу?»

Шляпа пошла по кругу, и они получили пожертвования в виде солидной суммы. Они собрались уйти, когда я остановила их. Я сказала, что ищу их. Они пригласили меня на ужин.

Так я познакомилась с Компаньонами Святого Франциска.

Я спросила, не могу ли я какое-то время попутешествовать с ними.

Конечно! Это правда, что вы приехали из далекой Америки, чтобы узнать о Католическом действии?

Да, ответила я утвердительно.

Мы собираемся проехать по виноградарским угодьям в долине Роны, и с остановками на это уйдет несколько дней.

Я узнала, что не смогу проехать весь маршрут, но, чтобы увидеть, что и как они делают, нужно проехать с ними вместе хотя бы его часть.

Мы тронулись в путь как паломники. У нас была обувь на толстой подошве, а за спиной рюкзаки. Первую остановку мы сделали в двадцати километрах от Парижа. Здесь пока не было виноградников, но мы спрашивали у местных фермеров, не нужны ли им помощники на уборке урожая. Мы собирали зеленую фасоль. Вечером мои компаньоны играли спектакль на деревенской площади, и все жители пришли посмотреть его. В нем ставились вопросы социальной справедливости, связанные с жизнью фермеров.

Я шла с Альфредом и Жаном, пока мы не добрались до виноградников. Они начали срезать виноград и выжимать сок. Это была настоящая мужская работа, и, так как мне с ней было не справиться, я уехала.

Я провела с ними три недели. В каждой деревне они ставили пьесу. Мне они очень понравились, и я написала статью об их апостолате в журнал «Сайн», а потом вернулась в Париж поездом.

По пути в Париж я посетила русскую католическую церковь. Пастором был некто отец Доминик, доминиканец. Все были мне рады. За завтраком во время беседы я почувствовала неподдельный интерес к Америке.

Отец Доминик сказал:

Вам нужно познакомиться с Бердяевым. Он с Жаком Маритеном проводит очень интересные дискуссии. Раиса, жена Маритена, тоже будет на вечере.

Я подумала про себя: «Катя, тебе повезло!»

Я пришла в дом Бердяева с робостью и трепетом. Я была еще молода и, возможно, выглядела моложе своих лет.

Все слышали о Дороти Дей, но меня не знал никто. Когда Бердяев догадался, что я была кем-то вроде русской Дороти Дей, он предложил:

Присоединяйтесь к нам.

Разрешите мне остаться просто наблюдателем? Я так мало знаю! ответила я.

Он взглянул на меня и сказал:

И вы называете себя русской?! Достоевский и Толстой учили, что тех, кого мир считает несведущими, использует Бог. Так что если вы действительно не знаете что-то, в чем я, судя по вашему лицу, сомневаюсь, тогда мы приветствуем вас вдвойне. Вы способны поучить нас.

Я сидела и все впитывала. Вы бы только послушали их!

Там были Бердяев, Маритен, Раиса, еще три русских философа, отец Доминик и я. Беседа была просто фантастически интересна! Бердяев говорил о России, а Маритен, великий последователь святого Фомы Аквинского, интересовался тем, как русское богословие рассматривает учение святого Фомы. Это было замечательно! У нас с Маритеном завязалась глубокая дружба на долгие годы. Бердяев приглашал меня в гости еще раз, но я уезжала в Париж и больше не смогла прийти.

Позднее я познакомилась с Эммануэлем Мунье, редактором «Эспри» и автором книги «Манифест персонализма». Когда я пришла в редакцию «Эспри», мне сказали: «Он на своем чердаке на Монмартре».

Ожидая чего-то исключительного, я направилась туда.

Поднявшись наверх по лестнице, я действительно оказалась на огромном чердаке, где торчали балки, а стены никогда не видели штукатурки. Посередине стоял большой обшарпанный письменный стол. И кто же сидел за столом? Мунье! Вокруг были расставлены маленькие жесткие скамейки, на которых сидели рабочие: и простые работяги, и люди интеллигентного вида. Поначалу это сбивало с толку.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.