авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Екатерина де Гук Дохерти Истории русской странницы Издание второе, исправленное и дополненное Перевод с английского Альвины ...»

-- [ Страница 4 ] --

Таксист, сидевший возле стола, говорил Мунье о том, что хуже его бизнеса нет во всем Париже, о всех несправедливостях, с которыми приходится сталкиваться представителям его профессии. Секретарь делала записи.

Мунье сказал: «Ладно, парень, я займусь этим».

Потом к нему подошел профессор из Сорбонны, и они углубились в тонкую философскую дискуссию.

После него подошла большая толстая женщина, от которой пахло рыбой, и сказала: «Я только что пришла с центрального рынка Ле Халл. Это ужасно! Вы понятия о таком не имеете! Как может малоимущая женщина прокормить себя?!»

Я успела поговорить со многими, дожидаясь своей очереди. Когда я подошла, Мунье встал, пожал мне руку и заметил:

Мадмуазель, вы приехали издалека (на мне была американская одежда).

Да, я приехала из Америки.

Чем я могу быть полезен?

Я рассказала ему, что мне очень нравится его журнал, что я прочла его книгу и хочу воплотить его идеи в жизнь.

Я слышал о вас и Дороти Дей. Вы работаете в трущобах Торонто. Да, баронесса де Гук.

Мунье видел заметку обо мне в газете Дороти.

Мы разговорились. «Нам нужно продолжить этот разговор. Как-нибудь приходите выпить стаканчик вина», – предложил мой собеседник.

Мы встретились через несколько дней. Он привел с собой кого-то из сотрудников «Эспри», и получилась интересная дискуссия о его философской идее, выраженной в «Манифесте».

Отец Доминик представил меня Елене Извольской и миссис Данзас. Мы втроем сидели в кафе, и миссис Данзас рассказывала об отце Леониде Федорове, который принял католичество и стал доминиканским священником. Они были знакомы еще в Петрограде, и под его влиянием она стала католичкой. Миссис Данзас и несколько других русских стали членами мирского доминиканского ордена. Все они вместе с отцом Леонидом Федоровым были арестованы и заточены в Соловецкий монастырь, превратившийся в концентрационный лагерь. Им пришлось много пострадать за Церковь. Одной миссис Данзас удалось бежать. Итак, миссис Данзас и Елена стали моими новыми русскими подругами. Мы часто писали друг другу.

Позднее Елена приехала в Америку.

Кроме этого, я познакомилась с сотрудниками доминиканского издательства «Серф» и с членами Ла Пьерр Ки Вир – французского монастыря. Со всеми этими людьми у нас случались просто фантастически интересные дискуссии, но они были так далеки от скромных трущоб Гарлема!

В Париже, впрочем, были свои трущобы. Они буквально опоясывали город. Их называли Красным Поясом, так как в основном там жили коммунисты. Мне хотелось узнать, что там происходит, и я написала заявление о приеме на работу.

Я пришла устраиваться на пятьдесят дней со словами: «Я канадка и застряла здесь в силу обстоятельств. Можно мне немного поработать?» Служащий сказал: «Вы можете говорить по-французски. Вы хорошенькая блондиночка.

Ладно!»

Мне выдали разрешение на работу в течение пятидесяти дней, и я нашла должность в гастрономе. Хотя это было в Красном Поясе, я регулярно посещала иезуитов. Они считали, что я нахожусь в окружении коммунистов.

Я сказала: «Ха! Коммунистов! Вы забыли, что я из России? Не рассказывайте мне, пожалуйста, о коммунистах!»

Мой босс был просто безжалостным. Я работала с восьми утра до глубокой ночи, а получала жалкие крохи, хотя, правда, меня кормили. Беда заключалась в том, что я была красивая.

Я решила про себя: «Так, надо обзавестись парнем коммунистом. Иначе как узнать, что происходит на самом деле?»

Так я и поступила. Вы не поверите, сколько я узнала о Красном Поясе. Единственной проблемой было то, что мой парень хотел со мной спать, а у меня такое желание отсутствовало. Мы, бывало, ходили в кафе, выпивали винца, целовались – на что только не пойдешь ради Католического действия! Однако спать с ним я не соглашалась ни в какую. Не позволяла я ему и многие другие вольности.

Убери руки. Мне это не нравится, говорила я.

Ты кто монахиня, что ли?

Нет, я не монахиня, но я была замужем и не верю в свободную любовь.

Ты не коммунистка!

Конечно, нет. Вот поэтому-то я и приехала сюда, чтобы узнать о коммунизме. Ну-ка, обрати меня в свою веру!

Несмотря ни на что, он был хорошим парнем.

Париж был таким разнообразием в моей жизни по сравнению с Торонто и всем его убожеством! Здесь я расширила свое представление о мирском апостолате, о нуждах Церкви и по сути всего человечества. Здесь произошло много волнующих событий. Кроме Маритена, Мунье, Бердяева и других упомянутых людей, я познакомилась еще со многими, и описывать все эти знакомства пришлось бы очень долго. Мне поистине повезло, что я встретила таких людей.

Из Парижа я поехала в Бельгию. Это была приятная поездка: ведь здесь жили моя мама и брат. Я остановилась у мамы и получала большое удовольствие, играя с младшим братом в большой теннис.

Бельгия была штаб-квартирой Христианского союза молодых рабочих, основанного отцом Кардином (впоследствии кардиналом). Он предложил мне понаблюдать за рабочими в течение дня. Это было замечательно. Они вставали в четыре утра каждый день и приходили на мессу, когда еще не пробило и шести часов. За завтраком они ели очень мало. Потом многие из них расходились по своим фабрикам.

Я спросила: «Как вы можете идти на работу не евши?» – «Мы постимся», – сказали они.

Не все, конечно, постились, но многие. К концу недели такой режим довел меня до истощения.

Ночью мы пошли в суд по делам несовершеннолетних. Я наблюдала, как молодые люди спасают друг друга. Если преступление было по-настоящему серьезным, судья обычно отпускал подсудимого на попечительство Христианского союза. Рабочие называли своих подопечных дружками. Они отводили их к себе домой, предлагая разделить жизнь своей семьи. Собственная бедность не мешала им проявлять истинное гостеприимство по отношению к молодежи, и часто такая доброта меняла взгляды молодых людей.

Каждый вечер я видела, как члены союза подходили к судье и говорили:

Я возьму своего дружка к себе.

Своего дружка? спрашивал судья. Как давно вы знаете его?

О, мы только что познакомились, но он уже стал моим дружком!

Судья тут же отпускал правонарушителя на попечение рабочего.

Я также наблюдала, как они издают свои газеты.

Христианский союз молодых рабочих подразделялся на отделы: начальная школа, средняя школа, завод, – и каждый отдел имел собственную газету. Одна бригада следила за прессой, другая – за работой суда. От всего этого дух захватывало.

Рано утром в субботу мы не ходили на мессу. Вместо этого мы отправлялись в местечко под названием «шато».

Несомненно, когда-то это был действительно замок, но к моему приезду он стал всего лишь огромным запущенным старым домом. Там была месса, потом мы завтракали и проводили дискуссию. Потом наступал период молчания.

Никогда я не ощущала такой силы молитвы, какую я испытывала в часовне этого шато. В десять утра, в два и в пять часов пополудни мы проводили лекции. В перерывах молились, и я могла чувствовать Бога. В молчании все разгуливали по парку. Так проходил день реколлекций1.

Была хорошая еда с пивом, излюбленным напитком бельгийцев. В воскресенье выезжали на пикник, устраивали танцы и прочее. Таков был мой опыт общения с Христианским союзом молодых рабочих.

Затем я побывала у студентов университета. У них было повышенное чувство собственного достоинства и способность философствовать. По вечерам они собирались группами и обсуждали вопрос, как приблизить людей к Богу. Если сказать откровенно, я не нашла эту группу очень интересной, но я все равно уверена, что они делали большое дело. Мне удалось пробыть у них три дня.

Дальше я пошла в Jeunesse Independente, отделение Католического действия, работающее с буржуазией. Не так-то легко найти подход к таким людям и проникнуть в их более благополучные дома. В конце концов, я была принята благодаря связям с Христианским союзом молодых рабочих. Эта группа тоже не произвела на меня особого впечатления.

Значительно интереснее последних двух групп оказался Jeunesse Agricole – Союз молодых фермеров. Его члены занимались фермерским трудом, проводили собрания и были организованы в маленькие сельские школы. Они действительно боролись за евангелизацию фермеров и внушали доверие. Маленькие фермы в Бельгии расположены рядом друг с другом, поэтому фермерам не составляло труда образовать эти небольшие группы в своей местности. Их руководители встречались каждый месяц.

Наконец я занялась профсоюзами Бельгии. Меня поразило, насколько хорошо они организованы. Здесь Духовные упражнения.

мне вспомнился образцовый порядок, в котором голландские хозяйки содержат свои дома. У меня также была возможность встретиться с Ван де Вельдом, премьер-министром Бельгии.

Американцы в Левене пригласили меня прочитать там лекцию. Это был один-единственный раз, когда за лекцию я получила десять золотых. Люди были явно довольны, потому что меня попросили повторить лекцию по-французски для тех, кто не понимает английский язык.

Так закончились мои исследования Католического действия для «Сайна». Я все описала, попрощалась с мамой и братом и вернулась в Штаты. Мои общие впечатления от Католического действия в Европе, за исключением Христианского союза молодых рабочих, не вселяли надежды.

По возвращении я сказала отцу Феофану:

Там происходят самые обнадеживающие события, но все это продлится недолго.

Что вы имеете в виду? спросил он.

Противодействующие силы. Они непреодолимы. Нет, это скоро кончится.

Я обосновала свою мысль тем, что слышала в Красном Поясе. Мир летел к глобальной катастрофе, но священники принадлежали к классу буржуазии, а их образования хватало лишь на то, чтобы обособить себя от реальности. В большинстве движений, кроме Христианского союза молодых рабочих, чего-то не хватало – наверное, практического, добротного действия.

Было слишком много дискуссий, слишком много разговоров. Я устала от этого. Мне подумалось, что Сам Господь ушел бы от этой бесконечной болтовни.

Я сижу на открытом воздухе в окружении невероятной красоты – Божьей красоты – и записываю эти воспоминания. Осень – мое любимое время года. В Онтарио это просто всплеск красок, словно Господь разбросал по земле огонь, по которому можно ходить.

Тысячи ярко-красных, ярко-желтых листьев всех оттенков! Да, они наводят на мысли о Божьем огне, но не только. Они напоминают и об огне, виной которому человек. Прежде чем я продолжу рассказ о Гарлеме, я опишу кое-какие события военного времени, навсегда запечатлевшиеся в памяти. Странно то, что я думаю о войне в этой совершенно спокойной и мирной обстановке, когда солнце светит мне в лицо, а перед глазами и под ногами – вся красота осени.

Вспоминается маленькое кирпичное здание школы в России. Тогда тоже стояла осень. И те же самые краски радовали глаз. Здание было небольшое, но обстоятельства, которые я сейчас опишу, придавали ей просто космические размеры. В ту пору дети ходили в школу в лаптях, пешком.

Но во время первой мировой войны школу превратили в богадельню, в приют для раненых, калек и слепых, в операционный зал. В двух комнатах четыре врача пользовались обыкновенными кухонными столами как операционными. Людей приносили прямо из траншей.

Я была в этой маленькой школе. Были здесь и другие сестры милосердия. Тогда я еще не имела диплома. Я просто поучилась на ускоренных курсах военных медицинских сестер, организованных Красным Крестом. В то время нужда в медицинском персонале была настолько велика, что никто и не думал о документах. Мне велели собирать ампутированные конечности и относить их в кучу в нескольких метрах от здания школы. Время от времени кто-нибудь лил на них керосин и поджигал.

Хорошо помню первую ногу, которую мне дали. Она казалась живой в моих руках, и я упала в обморок. Никто не обратил на меня никакого внимания, за исключением одной медицинской сестры, которая просто плеснула мне водой в лицо. Когда я пришла в себя, она сказала:

«Торопись, тебя ждут еще три ноги на полу!»

Так что пришлось подобрать все еще теплую ногу и вынести ее. Все последующие события были сплошным кошмаром. В течение шестидесяти восьми часов не было ни нормального отдыха, ни сна. Куча конечностей во дворе становилась все выше и выше. Мне она казалась горой. Спустя некоторое время у меня уже не хватало сил даже на то, чтобы просто поднять эти маленькие куски человеческих тел. Каждый из них весил тонну, а шестьдесят восемь часов превратились в тысячелетие.

Если молодой человек будет носить человеческие конечности в течение шестидесяти восьми часов, он может быстро состариться. Так что молодая женщина вполне способна ощутить дыхание смерти, сутками бегая взад и вперед с человеческими руками и ногами, пытаясь стащить их в кучу.

Потом я вдруг поняла. Множество людей все еще распяты на крестах. Мое воображение рисовало солдат, снимающих с креста Иисуса. Когда я держала конечности этих бедных солдат, я видела Марию, распростершую руки, чтобы принять Христа. Чтобы удержать Его, она должна была крепко сжимать его. Мне приходилось делать то же самое, чтобы удержать эти конечности.

Марии отдали Христа в руки, и ей нужно было крепко держать Его.

Да, маленькая школа (двадцать шагов вдоль и столько же поперек), где дети учили свои уроки, и маленькая кучка человеческих конечностей (а может это был мертвый Христос?). О, ужас, о, страшная реальность! Шестьдесят восемь часов изменили все мои представления о жизни и изменили меня настолько, что все, что было со мной раньше, потеряло всякое значение.

Потом мои мысли перенеслись из 1917 в 1939 год, из России в гитлеровскую Германию.

В 1939 году Гитлер объявил войну Польше. Я снова перенеслась в школьное здание, только это уже не школа. Это улица в Варшаве с разбомбленными домами.

Большой стол был значительно крупнее столов в маленькой кирпичной школе. За одним столом работали два хирурга.

Как я попала в Варшаву? Меня опять отправил туда «Сайн». На этот раз я должна была выяснить, как католики живут под свастикой. Я отправилась туда в июле, а в сентябре уже предстала перед этим столом на улицах Варшавы. Промежуток времени с июля по сентябрь казался вечностью.

В Варшаве мне стало понятно, что в России я стояла лишь на пороге ада. Настоящий ад царил здесь. Над головами бесконечно кружились немецкие бомбардировщики. Все здоровые мужчины ушли из города или были призваны в армию. Варшаву оставили старикам, детям, младенцам и женщинам. Город совсем не подготовился к обороне.

Самолеты сбрасывали бомбы где попало, причем у каждой из них была своя собственная сводившая с ума музыка. Барабанные перепонки разрывались от этой страшной какофонии – просто какая-то симфония ужаса!

Снова, как и в России, мы работали не покладая рук. Но на этот раз я помогала врачам, а кто-то другой уносил конечности. Теперь вместо солдат мы имели дело с покалеченными детьми, женщинами и стариками. Точно так же, как это было со мной в России, сестры собирали конечности в кучу. Неожиданно два стола превратились в один, а потом стол превратился в крест.

Возможно, я слишком устала. Не знаю, но все время, пока я помогала доктору, я слышала, как сильные мужчины вбивают гвозди в тело Иисуса. Столов уже не было. Не было ни врачей, ни детей, ни женщин, ни стариков. Я видела одного Христа. Мне никогда не забыть этой картины – картины невероятного ужаса. Возникло желание вытащить гвозди своими руками, взять Христа на руки, пока Он еще жив, и закричать: «Прекратите!

Прекратите кровопролитие!» Но так как кричать было бесполезно, я сказала это сердцем.

А врачи непрестанно продолжали требовать нитки, иглы и так далее. Времени на молитву не было.

Бомбардировщики плясали в воздухе под музыку разрывающихся бомб.

И до сих пор, когда я слышу в новостях сообщение о какой-нибудь трагедии, я ловлю себя на мысли:

«Прекратите! Прекратите это кровопролитие! Это бесчеловечно по отношению друг к другу!»

В конце сентября один корреспондент «Нью-Йорк Таймс»

сказал мне: «Довольно. Мы все уезжаем, и вы уезжаете с нами».

Вспоминаются некоторые подробности нашего отъезда, хотя они запечатлелись не очень четко, потому что работа медицинской сестры истощила все мои силы. Мне пришлось встретиться с британским консулом, представлявшим интересы Канады в Польше. Там была толпа народу, причем все претендовали на канадское подданство. Многие были евреями.

Благодаря канадскому паспорту меня пропустили без задержек. Я увидела очень-очень усталого человека, одетого в купальный халат. Он извинился за свой домашний вид, но по выражению его лица было ясно, что он совершенно без сил. Он говорил очень медленно:

Вижу, что вы добропорядочная гражданка Канады. Чем могу быть полезен?

Сэр, мне нужно разрешение пересечь границу Польши.

Он с трудом поднял руку, чтобы поставить печать в моем паспорте.

Сэр, вы совершенно истощены, заметила я.

Не то слово!

А потом этот тихий англичанин удивил меня своей просьбой:

Молитесь обо мне.

Позднее я узнала, что он погиб при бомбежке.

Еще одна сцена сохранилась среди смутных воспоминаний. В следующие несколько дней я спала на полу большой гостиницы. У меня был только старомодный рюкзак, который нужно было нести как сумку. В нем лежали пижама и немного хлеба. В хлеб я спрятала фотоаппарат «Ретина-II». Я фотографировала женщин, роющих траншеи, хирургический стол посреди улицы, детей, руины Варшавы.

Помню дорогу. У меня до сих пор сохранилась пара хороших башмаков, в которых я шла по ней. Англичане, канадцы, американцы – все корреспонденты держались вместе. Корреспонденты «Таймс» считали себя обязанными заботиться обо мне. Я была для них «девушкой из Гарлема». Мы шли по шпалам в Венгрию.

Туда же летели и бомбардировщики. И железная дорога, и здания рядом были разрушены.

По пути мы увидели молодую женщину, развешивающую белье. На ней была зеленая юбка, красный хлопчатобумажный фартук и желтая блузка. Маленький ребенок держался за юбку. Прекрасная мирная картина:

красивая женщина, одетая в польский национальный костюм, и ребенок.

Мы приближались к небольшой станции, и эта женщина явно была женой станционного смотрителя. На окнах мы видели красные сигнальные флажки и герань.

Неожиданно стремительно налетели тяжелые бомбардировщики. Когда они сбросили свой смертоносный груз на станцию, мы все соскользнули с насыпи. Выйдя из укрытия, мы не увидели ни дома, ни зеленой юбки, ни женщины, ни ребенка. Лишь свежевыстиранное одеяло болталось на суку. У меня до сих пор бегут мурашки по телу, когда я вспоминаю эту картину. Для меня это одеяло, свисающее с дерева, казалось пророческим символом конца света, символом нового варварства, заполоняющего мир, символом бомбардировок, по всей земле уносящих мирные жизни маленьких людей, – одеяло, свисающее с дерева, и зияющая яма в земле! Пророческое видение марша варварства.

Когда мы добрались до Карпат в Чехословакии, пошел дождь. Какой у нас был вид! Люди всех возрастов, беременные женщины, раненые солдаты, беженцы – все они в результате этой бойни испытали великие страдания. Как резко меняется жизнь, когда приходится бежать, чтобы сохранить ее!

Дождь лил как из ведра. Почти ни у кого не было никаких вещей. Все мы покинули Польшу с пустыми руками. Наверное, у меня вещей оказалось больше всех:

за спиной мешок, а в нем пижама и хлеб со спрятанным в нем фотоаппаратом.

Мы промокли до нитки. Стоял сентябрь, и в горах было холодно. Тем не менее, не могу припомнить, чтобы кто нибудь жаловался. Я до сей поры часто вспоминаю этот переход, когда люди жалуются на погоду: «Как действует на нервы! Хотя бы немного прояснилось!» Этим людям никогда не доводилось идти в колонне беженцев. В колонне о погоде не думает никто! Просто все хотят выжить. Помню, тогда дождь шел три дня.

Когда люди жалуются на погоду, мне становится немного страшно. Они уподобляются детям, способным говорить, по сути, ни о чем. Для детей каждый пустяк кажется чем то серьезным: «Это моя кукла! Это моя ваза!» Часто разговоры взрослых похожи на детский лепет, а дождь у меня вообще не вызывает отрицательных эмоций. Знаете почему? Потому что самолеты не могли бомбить нас в дождливую погоду! Благословляйте дождь! В ту пору моей жизни дождь означал для меня спасительные воды с небес вместо смерти – воды, которые можно пить.

Мой разум подобен киноэкрану.

Слыша сегодняшние голоса, мне хочется рыдать, потому что люди не слышали голосов прошлого и поэтому не видят надвигающейся катастрофы. Не осознавая прошлое, они не могут услышать завтрашних голосов, не могут увидеть завтрашнее зло, которое поджидает их.

Кто знает, может, когда-нибудь они тоже промокнут до нитки и, дрожа от холода, научатся благословлять дождь?

Мы с трудом шли дальше. Два человека упали в пропасть. Одна старуха умерла от сердечного приступа.

Мы оставили ее на руках местного священника, и он похоронил ее где-то в горах.

С нами был парень на костылях. Его жену убили в Варшаве при бомбежке, а он попал в автокатастрофу, когда вез ее тело в церковь на отпевание. Его грузовик сошел с дороги, и он повредил ноги. На кладбище его жену отвозили полицейские. Теперь месть за смерть жены была его единственным желанием. Его психическое состояние становилось все хуже и хуже, и в конце концов он оказался в психиатрической больнице Будапешта.

Не помню, сколько дней мы шли – около недели. Все таки мы добрались до венгерской границы, а там нас ждал поезд на Будапешт. После оформления документов всех корреспондентов отправили в одну и ту же гостиницу.

Проснувшись на следующее утро, я едва шевелила руками и ногами. Думала, что это паралич. Пришел врач и сказал, что это шок. Помню, как горничная принесла еду. Через четыре дня я могла уже сидеть, а потом стала понемногу ходить.

Поправившись, я вернулась в Брюссель через Югославию, Италию и Францию, а оттуда – в Штаты.

© online edition, Madonna House Publications August, 13. Гарлем – ничейная страна Свое прибытие в Гарлем я описала в книге под названием «Дом Дружбы», поэтому на подробностях останавливаться не буду, но хотелось бы рассказать, почему Гарлем казался мне ничейной страной.

Во время первой мировой войны по обе стороны фронта находились герои, которые проползали между немецкими и русскими траншеями, чтобы спасти своих людей. Когда кого-нибудь спасали, обе стороны прекращали огонь.

Промежуток между траншеями противников назывался ничейной землей. Долгие годы я была чужой в чужой стране, но мне также довелось прожить много лет и в ничейной стране. Когда я попала в Гарлем, я оказалась в самом сердце ничейной страны.

Ничейная страна имеет много всевозможных территорий.

Один Бог знает, как трудно быть чужим в чужой стране, но когда отец Джон Лафарг пригласил меня в Гарлем, я столкнулась с совершенно новой ситуацией.

Мои родители, особенно отец, воспитывали детей так, чтобы нас не коснулись никакие расовые предрассудки.

Я даже понятия не имела, что означает сама фраза «расовые предрассудки». Для членов нашей семьи все люди были личностями, и никогда никто из нас не различал людей по расовой или религиозной принадлежности или по цвету кожи.

Помню один разговор родителей, когда к отцу должен был приехать американский джентльмен по имени Пьерпонт Морган.

Мама спросила: «Пьерпонт Морган? Кто это?» Отец ответил: «Разве ты не знаешь? Это один из самых богатых людей в мире». Мама не унималась: «Конечно, я знаю это. Все знают, но что он сделал?»

Отец на минуту заколебался, а потом ответил: «Полагаю, он много трудился, чтобы заработать свои миллионы. В Америке многие люди выбиваются из низов».

Мама настаивала: «Я знаю, что этот миллионер создал себя сам, но что он сделал со своими миллионами? Он дал хоть что-нибудь бедным? Что он за человек?» Отец мягко увещевал ее: «Честное слово, Эмма, ты как будто демонстрируешь предрассудки против миллионеров!»

Мама рассмеялась и сказала: «Ну хорошо, мы будем развлекать его сухим печеньем и чаем с лимоном!»

Конечно, она подала кое-что еще, но, по ее понятиям, мистер Пьерпонт Морган не сделал ничего особенного ни для Бога, ни для людей. А если и сделал, так ей это было неизвестно. Вот единственный случай, когда я слышала, чтобы в нашей семье кто-то высказывался с предубеждением.

Однажды на первом году моих поездок с лекциями я оказалась на юге Америки. Автомобиль моей хозяйки вел чернокожий шофер. У него была такая светлая кожа, что я и не поняла, что он негр. Выходя из машины, я сказала: «Спасибо. Вы очень хорошо справились с таким сильным движением». Он явно изумился и ответил:

«Благодарю вас, мисс».

Позднее моя хозяйка упрекнула меня: «Знаете, у нас не принято разговаривать с шоферами-неграми». Из подобных ситуаций я постепенно узнала, что такое расовые предрассудки.

В другой раз я собиралась читать лекции в каком-то городе в Луизиане или в Теннеси. Так как я в то время была не замужем, моя хозяйка решила сосватать меня за известного юриста с политическими амбициями. При всяком случае она старалась свести нас вместе. Он был симпатичным джентльменом, но ее доводы, почему она стремилась нас сосватать, привели меня в замешательство. Она сказала: «Давно пора отлучить его от чернокожей любовницы. У них уже трое детей! Ему пора жениться. Лучше вас ему не найти, моя дорогая».

Я посмотрела на нее и отпарировала: «Вы полагаете, что мне следует занять место другой женщины?» – «О, – сказала она, – негры не в счет. Вы же знаете, что у них нет души».

Я быстренько записала это. «Нет души» – эта фраза шокировала меня до умопомрачения. Вернувшись в Нью Йорк, я встретилась с несколькими священниками.

Все они пожимали плечами и говорили: «Вы же знаете, как все обстоит». – «Нет, отец, я не знаю, как все обстоит». Они советовали: «Лучше скорее американизируйтесь».

Итак, я поступила в Колумбийский университет, чтобы изучить историю Америки. Негры в ней не упоминались вообще. Я спросила преподавателей почему. «Мы не изучаем историю негров. Мы изучаем историю Америки».

– «Да, но ведь большая часть вашей истории связана с рабством и плантациями». – «Это не история Америки, это рабство».

В то время в Колумбийском университете ни одна программа не включала материалов о неграх. Мне сказали: «Если вы хотите узнать о неграх, сходите на Сто двадцать пятую улицу. Там есть негритянская библиотека, и раз в неделю проводятся курсы».

Я и понятия не имела о том, что десять лет спустя буду жить рядом с этой библиотекой.

При таком опыте неудивительно было спросить себя по прибытии в Гарлем: «Где же я приземлилась?» Отец Малвой, наш приходской священник в Гарлеме, пытался что-то объяснить мне. Он был просто святой человек. Он организовал много мероприятий для своих прихожан. Он был очень близок с ними, и они его очень любили.

Однако его объяснения меня не удовлетворили. Я все равно чувствовала себя в ничейной стране.

Больше всего меня поражало то, что негры приняли меня, потому что я русская, хотя, возможно, они не подозревали, что Пушкин – потомок русской княжны и негритянского принца.

Я стала изо всех сил помогать неграм, так что пришлось окунуться в деятельность, связанную с вопросами расовой дискриминации. Я читала лекции на эту тему по всем штатам, а душа не была на месте. Теперь я столкнулась с дилеммой.

На денежных знаках Соединенных Штатов начертано:

«Мы уповаем на Бога». Однако и в маленьких поселках, и в огромных городах представители малых народностей носили унизительные клички. Среди них были венгры, поляки, евреи, итальянцы и другие. Как могут люди называть себя христианами, если они не принимают негров или представителей других народов? Здесь пахло махровым расизмом.

Отношение Церкви к этому вопросу я переживала особенно болезненно. Я не говорю о Протестантской Церкви, хотя она тоже огорчала меня своим отношением к неграм, – я говорю о своей Церкви. У меня зародились сомнения.

Хотя моя вера была очень сильной, целый год меня мучило неописуемое никакими словами искушение.

Источником этого искушения было зло, которое приносили неграм и представителям других народов люди США, проповедовавшие Евангелие только на словах. Какое лицемерие! А где же был Бог? В Гарлеме я часто молилась, стоя на линолеуме своей комнаты всю ночь. Да, Россия тоже погрязла в грехах. Там чинились погромы. Если что-то шло не так, как надо, евреи всегда были козлами отпущения у русского царя. Но все это ничто по сравнению с тем, что я видела в Америке.

Приехав в Гарлем, я оказалась на ничейной территории страха и сомнений. Христианин, католик, лежал между траншеями, и его надо было спасать. Я прокралась на эту ничейную территорию, чтобы вытащить его, умирающего, и вернуть к жизни. И знаете что? Белая Армия никогда не переставала стрелять. Здесь совсем не было никакого сходства с войной, нет! Здесь, когда ты рисковал своей жизнью ради спасения человека, продолжали стрелять!

Не знаю, как я выжила. Ненависти, которую я видела в глазах людей во время своих лекций, было достаточно, чтобы убить сто человек.

Однажды по просьбе епископа я читала лекцию в Саванне, в штате Джорджия. Ведь если ты хочешь проповедовать Евангелие своей жизнью, проповедовать его нужно везде! Не скажешь же так: «Я буду проповедовать его в Нью-Йорке, а в Джорджии не стану».

Южане – леди и джентльмены – стали срывать с меня одежду, пока я фактически не осталась голой. Моя блузка превратилась в лохмотья, а от побоев, нанесенных южанками, я вся покрылась синяками.

В тот миг, когда с меня срывали юбку, пара черных рук схватила меня из-за занавеса, и низкий голос сказал:

«Такой ненависти к человеку я не видел никогда в жизни». Негры быстро унесли меня к врачу, который согласился лечить мои подтеки бесплатно. Добрые люди дали мне одежду и заплатили за билет до Нью-Йорка. В поезде чернокожая проводница была очень добра ко мне.

Я никогда прежде не испытывала чувства, когда толпа людей пытается разорвать тебя на куски.

В Доме Дружбы в Гарлеме чувства шли не в счет. Каждый новый день нужно было встречать с верой, потому что кто-нибудь обязательно мог наброситься.

Белый человек вошел к нам в дом и сплюнул прямо на пол, приговаривая: «Вот тебе, любительница черномазых! Проклятая белая любительница ублюдков!»

Двое наших сотрудников хотели вышвырнуть его, но я сказала: «Оставьте его. Люди плевали и в Христа. Он же плюет всего лишь на пол, а не на нас». Они отпустили его.

Я читала лекции для монахинь и священников, убеждая их принимать негров в свои школы и колледжи. В этом деле я была первопроходцем.

Вспоминаю католическую школу для девочек высшего сословия.

После лекции настоятельница сказала мне: «Здесь, в Холиоке, нам потребовались многие годы, чтобы утвердиться как учебное заведение. Теперь с вашим появлением мы должны принять негров? Мы сразу же лишимся своего имиджа!»

Я сидела за столом напротив нее. Глядя на нее, я стала плакать. Она спросила: «Почему вы плачете?» Я ответила: «Потому что вы, человек, посвятивший себя Богу, невеста Христова, говорите слова дьявола».

Задерживаться не пришлось. Мне не предложили даже поужинать!

Таких случаев было предостаточно. Словно заигранная пластинка повторяла одно и то же. Настоятели и директора школ обычно говорили: «Как бы мы выживали, если бы принимали негров? Мы бы растеряли всех своих учеников. Это невозможно!»

Однажды ночью в Гарлеме ко мне пришла довольно полная, молодая, симпатичная негритянка. Я знала ее.

Это была прачка. Она сказала: «Мне нужно поговорить с вами». Я пригласила ее: «Пожалуйста, садитесь».

Она сразу взяла быка за рога: «У меня проблема. Я хожу в собор святого Патрика. Однажды в воскресное утро священник встал и сказал: «Вы отправитесь в ад, если не пошлете своих детей в католическую школу. Если у вас с этим проблемы, обратитесь к приходскому священнику или к епископу».

Я подумала: «Прекрасно. Я живу в центре и рядом с католической школой». На следующее утро я пошла в школу с желанием устроить туда своих двоих детей.

Монахиня выглядела очень сурово, когда произнесла:

«Мы негров не принимаем». Я ответила: «Но, сестра, наш священник велел отправить детей в католическую школу». Она сказала: «Идите к приходскому священнику». Я отбивалась: «Приходской священник тоже отказал, и я ходила к епископу. Епископ велел отправить детей в католическую школу в Гарлеме, но это на Сто пятой улице, а я живу на Сорок второй, это невозможно. Мы не можем себе это позволить».

Она посмотрела мне прямо в лицо и спросила: «Что вы собираетесь делать теперь?» Я ответила: «Я пойду к кардиналу».

Рассказав кардиналу эту историю, я спросила: «О какой расовой справедливости в своей епархии вы можете говорить, если люди терпят такое от священников и монахинь?» Он сказал: «Дайте мне ее адрес».

Я назвала адрес. Прачка явилась к нему и пересказала свою историю снова. Он вызвал приходского священника и монахиню для объяснений. Их не последовало. А детей в школу приняли.

Такие случаи были делом привычным. Одна негритянка обратилась в католическую веру благодаря Дому Дружбы. Она сильно волновалась и горела желанием рассказать об этом своей подруге. Она сказала: «Моя подруга все еще во тьме. Она ищет какую-нибудь церковь. Надо, наверное, показать ей стояния Креста в церкви Бронкса. Вы знаете, о чем я говорю. Они такие красивые!»

И они пошли совершать крестный путь, полные энтузиазма. Помню, я дала им маленькую книжечку как руководство. Когда они начали молитву, к ним подошел приходской священник и сказал: «Неграм входить в церковь не положено!»

Они немедленно сели в такси и приехали ко мне. Мне стало жарко. Я знала номер личного телефона кардинала Хейса – он дал его мне потому, что всегда тревожился за меня. Когда я позвонила, он велел взять такси и привезти обеих негритянок. Моя новообращенная подруга рассказала ему, что случилось.

Кардинал тут же подошел к телефону и позвонил настоятелю: «Приезжайте сюда и извинитесь перед этими женщинами. Я вас жду».

Настоятель приехал и извинился. Подозреваю, что он просто ненавидел меня!

Тяжело писать об этом. Настоящая пытка! Из ночи в ночь, изо дня в день душевные терзания не покидали меня и заставляли говорить страстно. Я не сдерживала свою боль. Она воплощалась в слова, придавая им огромную силу. Возможность говорить была выходом для долгого сдерживаемого волнения. «Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! Услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих». Нет, мне не описать то, что я испытывала в Гарлеме.

Русские говорили, что я мужественная женщина. Во время войны меня наградили Георгиевским крестом – высшей наградой за храбрость, которой удостаивали сестер милосердия. Я уже описала случай, благодаря которому меня наградили. Но станут ли награждать того, кто стоит спокойно посреди ада, чтобы просто любить людей, без вины отправленных в этот ад?

Мне не описать сострадание и огонь любви к негритянскому народу, горевший в моем сердце. Нет, словами это не выразить. Гарлем – это ничейная территория, и если ты окажешься там, чтобы кого-то спасти, в тебя начнут стрелять.

Например, когда я отправилась в Гарлем, вслед за мной потянулся шлейф со множеством устрашающих историй, хотя архиепископ Торонто Мак-Гвиган написал кардиналу Нью-Йорка Хейсу замечательное письмо, в котором говорилось по сути следующее: «Наша потеря – ваша находка».

Однако священники приходили и говорили: «Вас вышвырнули из Канады, не правда ли? Да, конечно, если вас вышвырнули из Канады, где еще можно пристроиться, кроме Гарлема!»

В Гарлеме у меня была комнатка с холодильником, раковиной для стирки и мытья посуды и газовой плитой.

Несмотря на тесноту, у меня было все самое необходимое. Над письменным столом висела картинка с изображением святого Франциска, над кроватью – распятие и скульптура Божьей Матери – вполне скромная обстановка.

В моей комнате в Гарлеме был такой же заплатанный линолеум, как и в Торонто. Бывало, лежишь на этом линолеуме и взываешь к Богу: «Господи, почему Ты привел меня сюда? Почему Ты просишь меня привести к расовой справедливости страну, родившуюся от революции за справедливость?» Эти противоречия были мне непонятны. Все перепуталось: и истина, и ложь.

Соединенные Штаты обладали такой великолепной конституцией, но негров она не касалась. Статья о стремлении к счастью – для кого она? Только для белых!

Когда я впервые читала лекцию о расовой дискриминации, я плакала. Я взывала к Господу: «Ведь это невероятно!» Священники предупреждали меня, что еще не настала пора, что я не права, что я попаду в ад, что смешение негров и белых ни к чему не приведет. Уж если священники так относились ко мне, чего можно было ожидать от мирян?

Тем не менее, Святой Дух всегда побуждал меня и вселял мужество. Или человек должен проповедовать Евангелие без всяких компромиссов, или молчать.

Я закончила свою лекцию таким образом: «Рано или поздно мы все умрем, и все мы предстанем перед Божьим судом. Господь посмотрит на нас и скажет: «Алкал Я, и вы не дали Мне есть;

жаждал, и вы не напоили Меня;

был странником, и вы не приняли Меня;

был наг, и вы не одели Меня;

был болен, и вы не посетили Меня;

в темнице был, и вы не пришли ко Мне». И все мы ответим:

«Господи, когда это все мы делали?» Здесь я остановилась, помолчала и громким голосом сказала:

«Когда Я был негром, а вы все были белыми американскими католиками!» Таков был конец лекции.

Именно тогда полетели тухлые яйца с гнилыми помидорами!

Я была чужой в чужой стране!

Меня шокировала роскошь, в которой жили священники.

Однажды я разговаривала об этом с кардиналом Спельманом. Он сказал: «Екатерина, мне очень везет. Вы с Дороти постоянно молитесь пред лицом Господа, ваши жизни – сами по себе молитва. Я слаб. Молитесь, чтобы я всегда был по вашу сторону забора, а я буду делать все, что в моих силах. Независимо от того, знаете вы это или нет, епископ не всегда может полностью распоряжаться священниками!»

На поле сражения за расовую справедливость ситуация ухудшалась (это был примерно 1940 год). Негры бушевали. Кардинал Спельман, епископ Шейл (епископ Чикаго) и кардинал Стрич (кардинал Чикаго) решили, что мне следует съездить в южные епархии и предупредить епископов.

В одном южном городке, делая покупки в дешевом магазинчике, я неожиданно узнала уборщика.

«Боже, что вы здесь делаете?» – спросила я. Ведь он был выпускником Оксфордского университета!

Он ответил, продолжая подметать: «Я делаю то же самое, что делаете и вы, только по свою сторону забора».

Он был высокообразованным чернокожим коммунистом.

Когда вошел белый человек, он приподнял кепку и очень громко сказал: «Да, сэр!»

Общаясь с неграми, я слышала все, что они говорили, и это давало мне возможность прийти к епископу любой южной епархии и указать ему на то, что творится у него под носом. Именно в этом состояла моя задача.

В Новом Орлеане я окликнула чернокожего таксиста и спросила, где находится резиденция римско католического епископа.

Он сказал: «О, да, это важная шишка с толстым животом, которая разъезжает в «роллс-ройсе»! Конечно, мы все знаем ее». – «Вам нравится епископ?» – «Этот ублюдок?

Но ха! Я не должен с вами говорить так. Вы белая! Хотя мне вы белой не кажетесь – у вас странный акцент». – «Я из России». – «О, из России! Давайте попьем кофе вместе!»

Стоило мне сказать несколько слов с грубым русским акцентом, как все языки развязывались.

Таким образом я объехала весь юг: Алабаму, Теннеси, Луизиану, Флориду. Шла война. Флорида особенно отличалась большой активностью коммунистов. В Сан Франциско были китайцы, а американское правительство раздумывало о том, не объединятся ли воедино все желтокожие. Я помогала рассеять такие страхи. На мне как бы лежала тайная миссионерская задача: я сообщала епископам о распространении коммунистических идей в их епархиях. Было страшно!

В самом Гарлеме множество негров обращались в католическую веру, и вскоре я поняла почему: таким образом было легче получить социальную помощь, а монахини очень хорошо относились к детям. Увидев это, я стала открывать школы для новообращенных. После их первого причастия я просила разрешения приходских священников пригласить их на завтрак. За завтраком я задавала вопрос: «Теперь, когда вы стали католиками, вы будете любить белых?» Вопрос вызывал у них чуть не паралич. «Как думаете, белые католики будут любить вас сейчас, когда вы стали католиками? Вы будете теперь любить своих врагов? Вы по-настоящему посвятили себя Христу?» Конечно же, в скором времени такие завтраки были запрещены.

Но никто не мог нам запретить организовывать учебные кружки. Мы называли их литургическими, или библейскими кружками. Я помню настоятеля церкви Святого Карла Борромео (Царство ему Небесное!).

Однажды вечером он пришел и сказал: «Послушай меня, русская простофиля! Что ты пытаешься сделать? Хочешь заставить их думать, будто их любят потому, что они стали католиками? Даешь им одно Евангелие и не получаешь никаких результатов. Прекрати!» Я ответила:

«Отец, не можете ли вы вместе со мной сходить к кардиналу? Если он скажет мне прекратить, я так и сделаю!» Он заругался и выскочил, хлопнув дверью и выбив оконное стекло.

Я снова почувствовала себя чужой в чужой стране!

Иезуиты из университета Фордхэма в Нью-Йорке пытались убедить меня, что негров туда принять не могут. А я в течение трех лет одаривала Фордхэм чернокожими абитуриентами, причем каждый раз это был молодой человек. У каждого из них была характеристика, подписанная приходским священником, в которой говорилось, что он каждый день принимает причастие, является идеальным прихожанином, что его средний балл в средней школе превышает девяносто процентов и что он отличный баскетболист, волейболист или футболист – в зависимости от обстоятельств. И каждый раз ему отказывали в приеме.

Однажды иезуиты пригласили меня в Фордхэм читать лекции. Когда я шла к сцене, они все расступились передо мной. Студенты заполнили зал. Я начала так: «Я пришла не лекцию читать, а просто поговорить, поэтому через десять минут я уйду со сцены. В следующие десять минут лекции вы не услышите – по крайней мере от меня.

Дело в том, что ситуация принимает трагической оборот.

В этом здании есть часовня, а в часовне висит распятие.

Такой же крест сияет во всех церквах Нью-Йорка. Однако в этих святых стенах словам Того, Кто умер на этом кресте, не придается никакого значения».

Я назвала одного из парней, которых я к ним направляла, и продолжала: «По словам ваших преподавателей, администрация наотрез отказалась принять его. Мне сказали, что вы не хотите иметь негров на последнем курсе. Вот почему я ухожу с этого помоста».

Это была краткая и мощная речь, и вся аудитория взорвалась аплодисментами. Студенты окружили помост и стали кричать: «Нет, не уходите. Поговорите с нами!

Поговорите».

Я снова заговорила. Не припомню, чтобы я читала лекцию о расовой дискриминации в таком же духе когда либо еще в своей жизни. Я выложила все, что думала.

Когда я закончила, воцарилась мертвая тишина, и у меня у самой пошли по телу мурашки.

Кто-то потихоньку встал и сказал: «Прошу проголосовать. Принимаем мы негров или нет?»

Все единодушно закричали: «Да! Да!»

И студенты, и Бог были счастливы. Не были счастливы одни иезуиты. После ряда событий, включая только что описанное, меня стали приглашать на ужин и частные беседы.

Иезуиты попросили некоего мистера Каллагана, одного нашего волонтера и выпускника Фордхэма, пригласить меня на ужин. Я почувствовала себя в положении приговоренного к смерти, которому предложили полноценный завтрак. Надо сказать, что иезуиты способны делать все красиво. Однако бедняга Каллаган не слишком был счастлив от порученного задания.

Он сказал: «Иезуиты имеют желание поговорить с вами еще с тех пор, как вы читали лекцию в колледже Холиок.

Поэтому мне поручено пригласить вас на ужин от их имени».

Я согласилась. Ужин никогда не помешает.

Он нанял такси и отвез меня в шикарный ресторан.

Начали с коктейля, за ним последовал vichyssoise. Лучше не придумать: красное вино и даже шампанское, а в завершение всего кофе с коньяком!

Меня одолевали предчувствия, и поэтому я взяла с собой крошечную Библию за двадцать пять центов с красными закладками на соответствующих текстах. Мы расположились в очень милой гостиной. Я сидела в кожаном кресле лицом к отцу Роберту Ганнону, ректору Фордхэма. Там же были еще примерно двадцать священников, все стройные и симпатичные, одетые в красивые рясы с поясами.

Один из них начал разговор: «Баронесса, вы понимаете, не так ли, что все наши студенты – южане. Если мы примем негра, тогда и родители, и студенты устроят нам скандал!»

Я ответила: «Ах, отец, извините меня, я думала, что вы здесь преподаете христианство». Последовала мертвая Холодный французский суп.

тишина. Я продолжала: «У меня с собой маленькое Евангелие. Мне бы хотелось кое-что прочесть применительно к случаю».

Никто не попросил меня сделать это.

Еще один священник сказал: «Баронесса, двигаться нужно неторопливо. Пока время не настало».

Я спросила: «Неужели, отец? В Библии Христос нигде не говорит, что надо ждать двадцать лет, чтобы начать жить по Евангелию. Благая Весть актуальна прямо сейчас. Он умер за всех людей, чтобы все они стали Его братьями и сестрами, детьми Его Отца. Он не говорил о братстве через двадцать или через сто лет. Он хочет его сейчас.

Он сказал: «Идите и проповедуйте Евангелие». И Он действительно хочет этого. Вы когда-нибудь читали Евангелие с этой точки зрения, отец?»

Настал еще чей-то черед: «Но тогда ведь мы обанкротимся!»

Я сказала: «Вопрос в том, что нам важнее – Бог или мамона. Бог сказал, что мы не можем служить двум господам».

Почти два часа меня травили возражениями, а я отбивалась, как могла. У них было великое искушение компромисса с Евангелием. Помню свою последнюю фразу: «Отцы, пожалуйста, не спрашивайте меня больше ни о чем. Я очень люблю вас. Ваш Создатель оказал огромное влияние на всю мою жизнь. Когда мне было всего двенадцать лет и мы жили в Египте, моим духовником был иезуит. Не разбивайте мое сердце. То, что вы делаете, – это компромисс с Евангелием. Игнатий Лойола никогда бы не поступил так».

Я поднялась вся в испарине. Через такое двухчасовое испытание я еще ни разу в жизни не проходила. Они испытывали на прочность меня, но что сами они могли сказать? Я жила в Гарлеме, стараясь жить по Евангелию без компромисса. В самом деле, что им было сказать?

Чужая в чужой стране!

Подобные сцены не один год лишали меня покоя. После Бога я больше всех на свете любила священников. Я любила их едва ли не больше, чем даже собственных родителей. Я уважала их независимо от того, что они делали. Они были моими отцами во Христе. Они должны были вести меня к Богу. Я принимала к сердцу все, что бы они ни говорили.

После таких встрясок я возвращалась в свою маленькую комнатку, ложилась перед распятием ничком и говорила:

«Екатерина, ты, наверное, неправильно понимаешь ситуацию». В своих сомнениях я всегда стремилась уступить преимущество священникам. Но в конце концов я начинала плакать от сознания своей правоты.

© online edition, Madonna House Publications August, 14. Слияние с бедными Когда какая-нибудь апостольская группа попадает в такое место, как Гарлем, где нет самых обыкновенных удобств, она прежде всего направляет свое внимание на удовлетворение простых потребностей людей. Но следует помнить, что «не хлебом единым жив человек». Члены апостолата Дома Дружбы, а теперь апостолата Дома Мадонны всегда пытались запомнить эту самую важную истину. Мы служили людям целыми днями.

Эту часть нашей апостольской деятельности очень трудно описать. Как изложить на бумаге неуловимое? Как объяснить то, что мы называем «беседой о том, о сем», которая является неотъемлемой частью нашего подхода к людям? Это способ установить дружеские отношения, неофициальные лишь на первый взгляд.

Возьмем, например, такую простую вещь, как прогулка пешком: полквартала от моей квартиры на Сто тридцать восьмой улице до Ленокс-авеню, потом три квартала по Ленокс-авеню и еще полквартала по Сто тридцать пятой улице до нашей библиотеки. Я проходила этот путь каждый день, за редким исключением, примерно в девять тридцать утра. Можно идти по этим улицам, погрузившись в собственные мысли и проблемы, не думая о людях, которые идут навстречу. Но ведь можно идти и с любовью, с мыслями и заботой о каждом прохожем!

Не мне одной из членов Дома Дружбы приходилось идти на работу пешком. Флюи (Грейс Флюэллинг) шла со Сто сорок первой улицы – то есть ее маршрут был еще длиннее. Некоторые сотрудники жили в квартире Дома Дружбы, и им нужно было лишь перейти через дорогу;

иные жили на Сто двадцатой и на Сто тридцать девятой улицах.

Теперь я углублюсь в описание того неуловимого в нашей работе, что трудно описать. Буду говорить о себе.

Остальные члены Дома Дружбы делали то же, что и я, – возможно, иными методами, но с теми же побуждениями и с теми же результатами. Так мы работаем с людьми.

На всем протяжении моего маршрута были магазины.

Когда я шла мимо них, владельцы и продавцы подметали тротуар, мыли окна, делали уборку – словом, готовились к трудовому дню. Я просто считала важным останавливаться у каждого магазина, а если никого не было на улице, входить или хотя бы, просунув голову в дверь, радостно пожелать доброго утра и спросить, как идут дела.


Со временем мое общение привело к более долгим беседам. На перекрестке Сто тридцать восьмой улицы и Ленокс-авеню стоял еврейский ломбард. Там работали чернокожие. У меня сложились дружеские отношения со всеми. Если я не появлялась день-два в связи с поездкой с лекциями или по другой причине, обо мне беспокоились и радовались, когда я возвращалась. Через некоторое время я знала все о семьях служащих и владельцев магазинов. Я бы сказала, что у нас сложились очень сердечные и дружеские отношения.

Еще там была химчистка, куда я обычно сдавала свою одежду. Девушка, хозяйка химчистки, стала моей близкой подругой. Несмотря на то, что она была протестанткой, она посещала наш лекторий и согласилась работать у нас в ночную смену в свой выходной. Так был возведен еще один мост дружбы.

Дальше в одном ряду стояли гастроном, винная лавка и парикмахерская. Здесь я завела такие же знакомства.

Спустя годы парикмахер признался, что он стал католиком благодаря нашим коротким утренним беседам о том о сем. Владелец салона красоты, расположенного рядом с парикмахерской, тоже стал католиком в результате наших встреч по утрам. В аптеке на углу Сто тридцать пятой улицы и Ленокс-авеню я очень хорошо знала всех служащих. Они глубоко заинтересовались работой Дома Дружбы.

В половине квартала по Сто тридцать пятой улице магазинов не было вовсе, зато было несколько многоквартирных домов, вокруг которых играли дети и где могли посплетничать женщины. В погожие дни они выносили табуретки и болтали. Так как царила безработица, к ним часто присоединялись мужчины.

Иногда мужчины и сами устраивали посиделки.

Каждый день я подходила к каждому из этих людей и желала доброго утра. Если я их знала недостаточно хорошо, я просто кивала и улыбалась. Обычно я передвигалась по улице очень медленно, останавливаясь у маленького крылечка каждого дома. Несколько минут уходило на общение со взрослыми, с детьми тоже нужно было поговорить, потому что большинство из них были членами нашего молодежного клуба. Вот почему для преодоления четырех кварталов мне требовалось три четверти часа. Таким образом наш апостолат, главным методом которого была беседа, помогал нам слиться с народом, а это всегда самое сложное в работе любого апостолата.

У нашего апостолата была еще одна форма: что-то вроде подвесного моста, который вначале казался хрупким и страшным, но потихоньку, мало-помалу становился твердой, основательной опорой – оплотом дружбы. Таким подвесным мостом было для нас снабжение нуждающихся семей одеждой и другими необходимыми вещами. Так, например, к нам приходила многодетная женщина со списком одежды, нужной ее детям, а мы могли одеть лишь одного или двух. Понимая, что ей трудно выбраться из дома во второй раз, мы обещали сами принести ей вещи, как только они поступят.

Свои обещания мы выполняли. Многие из нас были вхожи в семьи – тут мы обладали большей свободой, чем работники социальной службы. Мы обычно приносили вещи, а они, проявляя огромное гостеприимство, – бедные ведь отличаются особым гостеприимством! – предлагали чашечку кофе, от которой мы никогда не отказывались.

За этой чашкой кофе мы знакомились со многими сторонами их жизни. Сколько горьких рассказов о пережитых бедах, а иногда даже о маленьких радостях приходилось выслушивать за кухонным столом, четвертую ножку которого часто заменяла стопка кирпичей! Такие беседы определяют сущность жизни в любви, и так всегда и будет. Они были центром и смыслом жизни Дома Дружбы, а теперь они центр и смысл Дома Мадонны.

Я часто говорю о слиянии с бедными. Здесь я имею в виду любовь дальтоника, глаза которого не различают цвета кожи. Этого слияния можно достичь только через полное забвение своего собственного я, через заботу о других. Это слияние такое глубокое и такое полное, что становится частью тебя самого, словно дыхание. Это путь любви, которая хочет, нет, жаждет быть Симоном Киринеянином в страданиях Христа, распятого в людях.

Не по принуждению, а с желанием и радостью эта любовь подхватывает крест ближнего – тяжелый крест боли, скорби и страха – и берет на себя его бремя, насколько это возможно и даже невозможно!

Слияние это означает любовь, воплощающую такие абстрактные понятия, как сочувствие, сопереживание, понимание, которыми мы столь бойко пользуемся каждый день. Под покровом такой любви эти понятия оживают.

Такая любовь олицетворена, она никогда не считается с ценой отданного.

Это слияние также влечет за собой изменение стиля жизни: приходится жить, как те, с кем ты хочешь слиться. Слияние с неграми Гарлема было бы невозможно, если бы мы там не жили. Мы должны были быть такими же бедными, как и они. Надо было испытать то, что испытывали они. Нам приходилось обитать в переполненных, плохо проветриваемых квартирах, где невыносимая духота летом и невыносимый холод зимой.

Мы пользовались плохим водопроводом, порой ставя под угрозу свою собственную жизнь.

Помню, как однажды я мылась в квартире Дома Дружбы, где бак с холодной водой свисал над ванной эдакой старомодной штуковиной. К счастью, в тот момент, когда эта штуковина развалилась и упала со страшным грохотом, разбив и ванну, и пол, я стояла, намыливаясь.

Если бы я сидела в ванне, бак свалился бы мне на голову и убил бы меня. Приходилось терпеть все: и клопов, и тараканов, и шум улицы, и ревущие радиостанции, которые, словно соперничая друг с другом, день и ночь издавали омерзительные звуки.

Те, кто получали от нас вещи, не испытывали к нам ненависти, потому что в те дни мы жили, как и они. Они даже стали любить нас. Закон любви, закон Христа начал действовать в Гарлеме весьма осязаемо. Он был как цемент всего здания любви, всего апостолата. Такой цемент создать совсем не просто. Его источник – Бог, а молитва – канал, через который мы его получали от Всевышнего.

Каждое утро в семь часов мы все вместе ходили на мессу в нашу маленькую церковь Святого Марка, основанную священниками ордена Святого Духа. Я завтракала в своем «эрмитаже», а мои сотрудники – в квартире Дома Дружбы. Потом мы собирались вместе. А до этого у меня была масса дел. Перед началом рабочего дня мы вместе читали заутреню.

После обеда мы шли в церковь Святого Марка на духовное чтение, потом вместе поклонялись Пресвятым Дарам и читали Розарий.

После ужина вместе с нашими добровольцами – а их обычно собиралось немного – мы совершали вечерню.

Каждый из нас молился и индивидуально тоже. Раз в году у нас были трехдневные реколлекции1, а раз в месяц или хотя бы раз в шесть недель мы старались проводить день духовных упражнений. В те времена мы предавались размышлениям в тишине своих комнат.

Осознав всю непомерную тяжесть шестнадцатичасового рабочего дня на своих хрупких человеческих плечах, мы разработали график, по которому каждый мог провести выходной день в монастыре или в монастырской школе один раз в шесть или семь недель. Мы сделали так по предложению нашего священника и духовника.

К счастью, и в самом Нью-Йорке, и в его окрестностях таких оазисов насчитывалось предостаточно – у нас был широкий выбор. По приказу кардинала Спельмана мы стали брать отпуска: две недели для рядовых сотрудников и четыре недели для местных директоров.

Так как казначей Дома Дружбы никогда не позволял получать отпускные, приходилось просить подаяния.

Часто мы выезжали в Онтарио, в Комбермер, где мой русский друг Николай построил дом, который теперь стал главным зданием Дома Мадонны. Кроме того, мы старались предоставлять каждому члену Дома Дружбы полдня для отдыха раз в неделю. Но из этого ничего не вышло: призывов к милосердию было столько, что об этой половине дня мы просто забывали.

Описать внешнюю деятельность нашего апостолата легко, но вот описать то неуловимое, что цементировало эту работу в стройную систему любви и благодати, очень непросто. Я старалась изо всех сил. Это была история душевных мук первопроходцев непознанной страны мирского апостолата. Невозможно отрицать, что все мы, особенно я, совершали тяжелое и длительное странствие в глубь себя. Каждый, кто любит Бога, должен встретить Господа, который живет в его собственной душе. Все мы должны совершить такое странствие много раз. Я его совершаю до сих пор.

Духовные упражнения в течение длительного времени.

Господь благословил нас множеством чудес, которые в Гарлеме происходили повседневно. Например, однажды я сильно заболела. Боль была нестерпимой. Казалось, что участки вокруг ушей горели огнем. Голова разламывалась. Несмотря на то, что на улице было холодно, казалось, что в комнате невыносимая духота.

Странно, но в этой духоте я мерзла, потому что думала о семьях, у которых очень мало угля.

Сотрудники дали мне аспирин, а Флюи принесла какое-то питье. Я слышала, как она сказала: «Давайте отвезем ее в больницу – в католическую больницу».

Кто-то возразил: «Так у нее же нет ни страховки, ни пособия». Я думала: «Что они все так беспокоятся обо мне? Почему бы всем нам просто не помолиться Иисусу Христу?».

Несмотря на страшную боль и жар, я четко понимала:

мне надо подойти к Иисусу и попросить исцеления. Как ни странно, я мысленно так и поступила. Мне казалось (правда, потом Флюи сказала, будто ничего этого я не делала), что я встала с постели и пошла в страну, похожую на Палестину. Я встретила Христа и сказала:

«Пожалуйста, исцели меня, я просто не могу позволить себе болеть. У меня столько работы!».

Произошло что-то невероятное.

У нас был один друг, мистер Мурри. Как позднее оказалось, он принадлежал к семье Мурри в Бэррис Бей – в городке, расположенном в нескольких милях от Комбермера. Подобные сведения сопровождают меня всю жизнь. Так вот, этот человек был юродивым в некотором смысле. Он бродил повсюду, как святой Бенедикт Иосиф Лабре. Он переходил от церкви к церкви. То он на мессе, то среди дня молится в церкви. В шесть часов он выходил и начинал рыться в мусорных контейнерах, добывая пропитание. Никто не знал, где он ночует. Люди смеялись над ним, пожимали плечами и говорили: «Кто его знает, может, он святой?». Он стал приходить в Дом Дружбы и обучать мужчин пятнадцати таинствам Розария.


Он читал Розарий, не обращая внимания на то, хотели они этого или нет. Многие продолжали играть в карты или шашки, не замечая мистера Мурри. А потом Флюи рассказала мне о таком случае.

Дом Святой Терезы и дом Святого Франциска стояли рядом. Я спала наверху в доме Святой Терезы. В доме Святого Франциска мужчины, как обычно, сидели кто где, когда вошел мистер Мурри.

Он сказал: «Где Екатерина?»

Флюи ответила: «Она очень больна. Ее завтра будут оперировать. У нее двустороннее воспаление ушей».

Он посмотрел на нее и сказал: «Глупости! Ей не нужны никакие операции. Ей нужно служить Богу!» Он начал читать свои пятнадцать таинств – на этот раз все были с ним. Некоторые мужчины просто кивали головами, но в шашки уже никто не играл.

Закончив читать Розарий, он объявил: «Никакой операции у нее не будет, это точно!» С этим и удалился.

Очень взволнованная происшедшим, Флюи пришла в дом Святой Терезы и нашла меня крепко спящей впервые за много дней.

На следующее утро температуры не было. Врач, который пришел ко мне, уже договорился о карете скорой помощи.

Флюи сказала ему: «Лучше пойдите наверх, потому что там что-то произошло».

Он не мог поверить своим глазам: воспаления как не бывало! К четырем часам пополудни я встала на ноги и даже спустилась вниз.

Не кто иной, как мистер Мурри появился на пороге и просто заметил: «Я же сказал, что она должна служить Богу!»

И он снова принялся за свои пятнадцать декад!

В другой раз дело было в период эпидемии гриппа. Я пришла домой с температурой сорок два градуса. Меня отвезли в гарлемскую больницу и, как потом говорила Флюи, уложили на скамью до прихода врачей. Когда обнаружилось, что у меня нет ни страховки, ни социального пособия, что я безработная, со мной попрощались. Флюи велели отвезти меня домой и связаться с департаментом соцобеспечения. Флюи наняла такси.

Флюи пришлось следить за Домом Дружбы, а за мной ухаживала какая-то необразованная негритянка. Одна старушка хотела, чтобы я съела яйцо. Я заболела острым фарингитом, а в те годы антибиотиков не было.

Она сказала: «Тебе нужно именно яйцо. Оно пройдет легко и безболезненно». Но на покупку яйца денег не было.

Во время предыдущей болезни я сказала Иисусу, что у нас нет денег на мое лечение в больнице. На этот раз я Ему сказала: «Яйца стоят дорого». Тем не менее, кто-то пошел просить два яйца. Так я заполучила два яйца, что считалось великой роскошью по тем временам.

Потом старушка сказала: «Дитя, ты страшно больна, страшно». Два раза наведывался врач-негр и делал все, что было в его силах, но много ли он мог? Старушка сказала: «Дитя, ты тяжко больна. Я приведу тебе лекаря».

Она привела негритянку-пятидесятницу. Лекарка положила мою голову к себе на колени. Я заснула, а на следующее утро мне стало намного лучше!

В Гарлеме царила страшная нищета. Вряд ли ее можно описать словами! Все было дорого. В Доме Дружбы были деньги, через наши руки порой проходили тысячи долларов, но я не очень часто пользовалась услугами банка, потому что вокруг царила такая нужда!

Если мне попадала в руки сотня долларов, через минуту являлась женщина и говорила: «Мне нужна операция. У меня есть медицинская страховка, но врач говорит, что нужно заплатить сто долларов анестезиологу. Врач согласен сделать операцию бесплатно, но анестезиолог против. Где взять сто долларов?» Приходилось отдавать ей сто долларов. Деньги расходились очень быстро.

В Доме Дружбы я старалась соблюдать сбалансированную диету, хотя во время войны продукты продавались по карточкам. Каждое утро мы ели чернослив, овсянку (очень дешевую по тем временам) и кукурузные хлопья.

Молоко перепадало редко, но можно привыкнуть обходиться кофе и кашей без молока. Этой еды было достаточно, чтобы заполнить желудок.

На обед был неизменный суп, на приготовление которого шли продукты из пожертвований, и его ели очень многие.

Флюи, бывало, говорила: «Хотелось бы иметь побольше супа. Суп хороший, питательный, но его никогда не хватает». К супу мы подавали хлеб, а на десерт – опять чернослив. На ужин снова суп или фасоль.

Обед мы раздавали в нашей маленькой квартирке напротив библиотеки. Людей обращали в веру за едой.

Даже большие тузы приходили раз или два раза в неделю к нам на обед. Один человек сказал: «Как все однообразно! Просто мучительно однообразно». Я ответила: «Да, это так. Но именно так питаются бедные.

И мы едим, как и они».

Однажды, когда у нас было тушеное мясо, приехал кардинал Спельман и сказал: «Екатерина, у вас еда получше, чем в Рабочем католике, но ненамного». Все промолчали. Он же совсем не нашел в своей порции никакого мяса. Даже когда во время Великого Поста нам перепадало немного мяса, мы не ели его по пятницам и по средам1. Кардинал оглядел всех нас и спросил:

«Кстати, вы соблюдаете правила поста?»

Все заулыбались и сказали: «Конечно, ваше преосвященство, мы постимся за бедных, за негров, за мир». «Ваш Отец не хочет, чтобы вы постились. Если вы раздобудете кусок мяса, без колебаний ешьте его в любой день недели. Только не забывайте молиться обо мне!» Так мы были освобождены от воздержания.

Забавно только то, что раздобыть много мяса нам не удавалось никогда, но мы не сказали об этом кардиналу.

Однажды к нам пришел русский беженец из Канады.

Косов был высокий, очень красивый, с бородой – словом, тип Рудольфа Валентино2.

Он сказал: «Екатерина Федоровна, у меня совсем нет денег».

Я ответила: «У меня тоже».

Он предложил: «Не хотели бы вы потанцевать со мной танго и заработать денег?». «Конечно, давайте попробуем», согласилась я.

Мы поехали в Гринвич Виллидж.

На мне было вечернее платье, а он был одет в смокинг.

Мы стали танцевать в коктейль-баре, и получалось очень неплохо. Потом сбор показал, что мы заработали десять долларов. Боже, как это было много! Мы стали танцевать по полной программе и пользовались популярностью.

Нас никто не нанимал, но если я проходила днем мимо коктейль-бара, хозяин, бывало, спрашивал: «Не Во время Великого Поста в Католической Церкви мясо не едят только по средам и пятницам.

Очень популярный и красивый актер немого кино в Америке.

приедете ли вечерком со своим парнем?» А парень-то моим не был вовсе!

Мы обходили бары Гринвич Виллидж и всегда делили сбор пополам.

Косов был художником и мечтал работать в Голливуде.

Однажды он получил телеграмму с приглашением работать в студии Уолта Диснея.

Он стал рисовать мультфильмы и несколько лет спустя женился на очень богатой женщине. С той поры наша связь оборвалась.

Во времена наших танцевальных выступлений ко мне привязался один молодой человек. Он представился мистером Райтом. Для меня это имя ничего не означало.

Однажды он спросил: «Не хотите ли вы поехать к моему отцу и познакомиться с ним?» И знаете, кто был его отец?

Архитектор Фрэнк Ллойд Райт!

В моей жизни было несколько очень печальных моментов. Однажды меня пригласили читать лекцию о расовой дискриминации в организацию под названием Католички-Дочери Америки. После лекции угощали кофе и чаем. Какая-то женщина налила мне чаю, а потом поставила его на край стола и сказала: «Предпочитаю, чтобы вы взяли его сами. Вы, наверное, перепачканы грязью, раз едите вместе с грязными ниггерами». Я взяла чашку сама. Были еще другие охи и ахи, но я ничего не говорила, просто молча разворачивалась и обращалась к кому-нибудь другому. Вернувшись домой, я все рассказала своим сотрудникам.

Несколько недель спустя мы с нашими девушками и парнями пошли на баскетбол. На обратном пути, проходя мимо коктейль-баров, мы увидели много богачей, решивших посетить трущобы. Неожиданно из одного бара, повисая на руке очень высокого и красивого негра, вышла белая женщина. Он повернулся и поцеловал ее в губы. Когда она подняла голову, я узнала ее. Она меня тоже узнала: это была та самая дама, которая не захотела подать мне чашку после лекции.

Я вернулась домой, и через полчаса зазвонил телефон.

Звонила она. Она плакала. Я сказала ей: «Успокойтесь, я ничего не видела». Она была очень благодарна. По какой-то случайности ее дочь училась в колледже Манхэттенвиль и время от времени приходила помогать нам, хотя ее мать, жена известного в Нью-Йорке врача, ничего не знала об этом.

Живя в Гарлеме, я часто мечтала быть чернокожей, и поэтому книга Джона Говарда Гриффина «Черный, как я»1 так захватила меня! Я читала и перечитывала ее много раз. Он воплотил мою мечту. Мне было очень больно оттого, что я не могла стать чернокожей.

За пределами Сто пятой улицы было опасно ходить с чернокожими, особенно с мужчинами. Однажды Бетти Шнайдер, наша сотрудница, отводила на плавание нескольких чернокожих детей. Дети шли впереди, а Бетти шла сзади с молодым негром, когда на них налетели несколько белых парней. Они избили их и оставили истекать кровью на улице. Вот какой была жизнь в Гарлеме в те дни!

Жить среди негров тогда означало жить среди изгоев общества. Когда мы входили в комнату, люди говорили:

«От вас пахнет неграми». Я обычно старалась не реагировать, но должна признаться, что иногда дерзила:

«А от вас пахнет адом!» Это случалось редко.

Читать лекции о неграх означало рисковать жизнью.

Однажды я читала лекцию в Флэтбуше2. Знаете, чем в меня запустили? Вилком капусты! В вас когда-нибудь Чтобы самому видеть отношение людей к чернокожим, он ввел себе в кровь пигмент, на время окрасивший его кожу в черный цвет.

Район Нью-Йорка.

швыряли капусту? Мне попали прямо в темя, и я свалилась с ног. Можно сказать, проповедницу веры сразили вилком капусты! Некоторым, бывает, наносят ножевые ранения, иных забрасывают камнями или чем либо еще более примечательным. Мне достался удар вилком капусты!

Жизнь в Гарлеме была одновременно и раем, и адом. Ад создан человеком, а рай – Богом. И по сей день мое сердце тает при виде лица чернокожего, потому что для меня это – икона Христа. В Гарлеме я чувствовала себя совсем как дома, совсем.

Я знала, что когда-нибудь покину Гарлем, но не думала, что это случится так, как случилось. Не могу описать, что произошло со мной, когда пришлось уехать из Гарлема.

Меня даже не вышвыривали оттуда, потому что я сама могла бы запросто вышвырнуть из него тех, кто хотел избавиться от меня, – я ведь пользовалась поддержкой руководителей Церкви.

Но что можно сделать, чтобы противостоять решению, принятому демократическим путем? Ничего. От нас хотели совсем не того Дома Дружбы, который Господь задумал в моем сердце, и с этим сражаться было невозможно. В конце концов пришлось уехать.

Я как будто принадлежала двум Гарлемам: Гарлему повседневной жизни и Гарлему, который разбивает мое сердце снова и снова. Однако в Гарлеме происходило и много-много хорошего. Например, моя встреча с Эдди Дохерти.

Однажды дверь библиотеки распахнулась, и в нее вошли мужчина и женщина. Он был симпатичный, седоватый, с усами, как у военного. Без малейшего колебания он подошел ко мне и представился: «Я Эдди Дохерти из журнала «Либерти», а это моя помощница.

Я не очень любила этот журнал. Одно время я даже вносила его в список запретной для моего сына литературы – не потому, что он плохой, а потому, что он слишком легкий. «Чем могу я быть вам полезна, мистер журналист из «Либерти»?» Он сказал: «Мы получили задание написать о самом ужасном городе в мире – о Гарлеме».

Я взорвалась: «Неужели? Не подумать ли вам и написать о чем-нибудь еще, например, почему этот город самый ужасный в мире?»

Он отпарировал: «Это почему же?»

Это был мой первый диалог с мистером Дохерти. Я ответила: «Потому что вы сделали его таким». «Я сделал его таким?» «Да, все вы, белые американцы.

Гарлем не был бы самым ужасным городом, если бы его жители могли выбраться из него и поселиться, где им хочется, правда? Так что я не понимаю, чем бы я могла помочь вам в написании ерунды, которую вы запланировали».

Он указал на свою спутницу: «Эта дама сказала, что вы единственный человек, который действительно знает Гарлем. Она говорит, что вы баронесса и живете в Гарлеме из любви к Богу. Меня вы интересуете потому, что знаете Гарлем изнутри».

Я ответила: «Можете отправляться восвояси, потому что я и не думаю вам что-либо рассказывать о Гарлеме. Вот и все. А почему бы вам не написать статью на тему:

«Гарлем – самый святой город в мире?» В конце концов, все эти люди находятся у вас под каблуком и все-таки выживают, молятся и ходят в церковь. Не понимаю, почему вы собираетесь писать статью о самом ужасном городе».

Намного позднее я узнала, что у Эдди это был просто метод выуживания информации. Он надоедал людям, злил их и таким образом заставлял говорить. Метод сработал и в моем случае: Эдди мне порядком надоел. Он сказал: «Я еще вернусь. Я так понял, что вы делаете здесь очень доброе дело. Можно внести пожертвование?»

В моей руке оказался чек на четыреста долларов.

Я сказала: «Послушайте, я сама работала в газете. У вашего брата нет таких денег. Вы их или пропиваете, или просто не имеете. Так зачем же притворяться и швыряться чеками?»

Девушка бросилась ему на помощь: «О нет! Он не такой человек! Он принадлежит к числу наиболее высокооплачиваемых репортеров Америки».

Я сказала: «Ну хорошо. Я возьму чек и надеюсь, что он не фальшивый».

Они оба удалились. С тех пор Эдуард Дохерти стал частым посетителем Дома Дружбы. Похоже, он заинтересовался одной сотрудницей, и она как будто тоже отвечала взаимностью. По-видимому, он нравился многим девушкам, но меня он не очень привлекал.

Эдди приходил постоянно, причем всегда под предлогом узнать больше о Гарлеме. Однажды он сказал: «Знаете что? Мне бы хотелось записать вашу историю». Я сказала: «Боже! Мою историю!» Он начал водить меня по вечерам то в ресторан, то в негритянский бар, в котором мне нравился оркестр чернокожих. Он как будто увлекся мной, и люди стали подшучивать над нами, но я никогда не придавала нашим встречам большого значения.

Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что из наших вечерних бесед он черпал информацию для моей биографии, которую он озаглавил «Перекати-поле».

Бывало, он спрашивал: «Так, значит, ваш отец побывал в Египте, правда? И в Японии? И в Китае тоже? Вы, конечно, путешествуете с раннего детства». Его вопросы вызывали воспоминания о маме и отце. Так как я ни с кем о них обычно не говорила, это мне было приятно.

Задавая вопросы о Борисе, он был очень деликатен:

«Ваш сын, должно быть, похож на мужа?» Да, с ним всегда было легко. Я никогда и не подумала о том, что он писатель, добывающий информацию. Сам он об этом не упоминал.

Спустя некоторое время он неожиданно перестал устраивать наши частые выходы, а потом вдруг появился и сказал: «Екатерина, я написал книгу о своем обращении к Богу после смерти второй жены. На этом настоял отец Чарльз Коглин1. Я опубликовал ее в «Либерти» под заглавием «Нет души – нет истории».

Заметив мою заинтересованность, он продолжал: «Эта книга – моя автобиография. Я не очень знаком с католическими издателями. Не сможете ли Вы попытаться опубликовать ее?»

Конечно, с католическими издателями он был прекрасно знаком. Все это говорилось только ради того, чтобы привлечь мое внимание. Он добавил: «Вы получите небольшой процент». Итак, я потратила на чтение книги целую ночь – настолько она была увлекательна и интересна. Эдди Дохерти предстал передо мной совсем в ином свете. Именно на это он, конечно, и надеялся.

Я прочла эту книгу под названием «Желчь и мед» в рукописи, а потом сказала: «Напечатать эту историю не будет проблемой». Издательство «Шид и Уард» тут же купило ее. Только теперь до меня дошло, что Эдди мог опубликовать ее где угодно и в любое время, но он хотел, чтобы я непременно прочла ее в надежде, что мое отношение к нему изменится. Это подействовало незамедлительно! Мое отношение тут же изменилось. Я увидела в нем мужчину, борца, человека из народа, ирландского эмигранта. Чувствовалась его доброта. Она передавалась через его речь. С этого дня я стала очень интересоваться им, очень.

В тридцатые-сороковые годы был известен своими радиопрограммами. Когда Эдди решил взять у него интервью, он согласился при условии, что Эдди вернется к церковным таинствам.

У Эдди была великолепная машина – радость для всей гарлемской детворы. Эллен Тэрри, наша сотрудница, написала о ней книгу под названием «Красный автомобиль». У нее был особый сигнал с мелодией «Когда улыбаются ирландские глаза»! Чтобы закрылся верх, достаточно нажатия кнопки. В машине было радио и все, что возможно по тем временам.

Кроме того, Эдди умел одеваться, носил одежду фирмы «Донегал Твидс» и тому подобное.

Однажды он пригласил меня к себе домой, в свою десятикомнатную резиденцию в Ларчмонте, в графстве Вестчестер, где он жил с двумя сыновьями. Один из них тогда учился, а другой жил дома. Его жена устроила все своей хозяйской рукой, подобрав красивую мебель. Дом окружал прекрасный сад. Когда я узнала, что Эдди держал экономку, я, наконец, поняла, что он по настоящему богат и что журнал «Либерти» платит ему баснословное жалование.

В следующий раз в Чикаго, в местечке под названием Кеннелс, он обнял и поцеловал меня со словами: «Разве ты не знаешь, что я люблю тебя? Ты ведь не можешь отрицать, что любишь меня?» Конечно, я не отрицала. Я сказала: «Эдди, все это бесполезно», – и поцеловала его.

Я понимала, что если бы он на мне женился, ему пришлось бы отказаться от своей респектабельной жизни – от работы, от дома, от автомобиля.

К этому времени я работала в Доме Дружбы в Чикаго, и мы решили больше не встречаться. Мы прощались в парке над озером Мичиган. Это был конец – так я думала.

Он уехал в Голливуд писать сценарий к фильму «Братья Салливан».

Вернувшись, он навестил меня и сказал: «Екатерина, я приглашаю тебя сходить со мной к епископу Шейлу». И мы пошли к епископу. Эдди сделал мне предложение прямо в присутствии епископа!

Епископ сказал: «Эдди, ты не можешь жениться на Екатерине, потому что ты богат, у тебя высокооплачиваемая работа. Если ты хочешь на ней жениться, на первое место придется поставить Дом Дружбы». Эдди ответил: «Я ради нее брошу все, потому что люблю ее».

«Хорошо, – сказал епископ. – Становись на колени, целуй мой крест и повторяй за мной, что Дом Дружбы будет всегда на первом месте, а ты на втором. Можешь продолжать писать. Но она живет как нищая, и тебе придется раздать свои деньги». Эдди был согласен на все. Епископ назначил дату венчания.

То, что делал Эдди, мне казалось просто ужасным. Он шел на огромные жертвы, особенно это касалось его журналистской работы. Тем не менее, мы обвенчались двадцать пятого июня 1943 года. Служба состоялась в епископской часовне прихода Святого Андрея Первозванного в Чикаго. Для такого случая епископ облачился в рясу, ранее принадлежавшую святому Пию.

Присутствовала вся семья Эдди. Из Дома Дружбы я не пригласила никого. Я даже не сказала никому о свадьбе, потому что не знала, какой будет реакция.

Епископ организовал для свадьбы все необходимое. На праздничный завтрак мы ели омаров со всякими гарнирами. Епископ даже устроил нам номер-люкс в гостинице, несмотря на военное время.

Когда мы приехали в гостиницу, нас поджидал Марин, друг семьи Эдди. Мы поужинали все вместе, и наконец он уехал. Наш медовый месяц длился три дня.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.