авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||

«Екатерина де Гук Дохерти Истории русской странницы Издание второе, исправленное и дополненное Перевод с английского Альвины ...»

-- [ Страница 5 ] --

А потом я пошла в Дом Дружбы и объявила, что вышла замуж. Все были в страшном шоке. Но так как члены Дома Дружбы обетов не давали, а детей я уже рожать не могла, с этим смирились, тем более что Эдди собирался все бросить ради апостолата.

В Чикаго мы с Эдди жили в маленькой квартирке с крошечной ванной и кухней, а в гостиной кровать выдвигалась из стены, и там была маленькая ниша, где Эдди мог печатать. Сам дом имел примечательную историю. Первоначально это был дом Аддамса, первый приют для бедных в Америке. Какое-то время его также занимала Дороти Дей со своей группой.

Из-за брака с Эдди начались большие перемены, которые я не сразу заметила. Так как Эдди был ирландцем, отношение священников ко мне резко изменилось. Они и раньше присматривались ко мне, а теперь обращались со мной еще с большей осторожностью. За моей спиной теперь стоял Дохерти. Я начала понимать: многие священники были ирландского происхождения, как и Эдди. Священники другого происхождения были не так осторожны, но ирландцы были начеку. Так как в жилах большинства священников текла ирландская кровь, моя жизнь изменилась весьма приятным образом!

Эдди четко исполнял все свои обещания. Когда я извещала его, что еду с лекциями в Нью-Йорк или еще куда-нибудь, он мог лишь сказать: «Ну, тогда пообедаем на вокзале». Он принимал мои обязанности перед апостолатом без всяких вопросов.

В нем была такая невероятная доброта, что вначале я ее не совсем понимала. Никто и никогда не был со мной так добр, кроме моих родителей. И всю остальную жизнь никто не был так добр, как он. Это казалось таким странным! Доброта пронизывала и нашу интимную жизнь, и это было прекрасно!

Для нас ночь заканчивалась Святым Причастием. По утрам мы вместе шли в церковь. Я научилась ощущать полноту брака, потому что мы были по-настоящему едины во Христе. Это удивительное чувство!

За тридцать два года супружества мы с Эдди поссорились только один раз. Его способность понимать меня казалась странной и непонятной. Думаю, что ответ прост: он любил меня. Когда в более поздние годы у него болело сердце, мне было очень тяжело, потому что я не могла так часто говорить с ним. Но вообще, когда бы я с ним ни заговорила, он всегда меня успокаивал, и все улаживалось.

В 1946 году члены Дома Дружбы отвергли меня и мои идеи. Эдди выслушал все, что они сказали, но сам не промолвил и слова. Ночью он долго утешал меня. Не знаю, пережила ли бы я 1946 год без Эдди. Он обещал сделать меня счастливой и выполнил свое обещание.

Этот человек явился во время моей трагедии, моего распятия и принес любовь, доброту, понимание и утешение.

Когда мы, наконец, уехали из Соединенных Штатов в Канаду в 1947 году, мои силы были на исходе. Тогда меня одолел первый сердечный приступ. Я не придала ему серьезного значения, просто пыталась делать то, что нужно: скрести пол, ходить пешком, быть активной. С Эдди это было нетрудно.

Епископ Шейл дал нам для поездки машину. В багажник мы погрузили сотню книг и кое-какие вещи. Вначале мы поехали на выпускной вечер к Джорджу – он окончил университет. В Комбермер приехали семнадцатого мая 1947 года, оставив Дома Дружбы и все на свете.

Однако нет смысла отрицать, что ни в сердце, ни в голове покоя не было. В начале своей жизни в Комбермере я боялась людей, и мне было тяжело просто пересечь улицу, чтобы сходить в гости. Приходилось лечить себя словами: «Богу угодно, чтобы мы были с людьми». Помогало и обустройство на новом месте.

Такова история моего брака – радостного события, начавшегося в Гарлеме. Жизнь в Гарлеме уподоблялась райской жизни в аду, если можно так выразиться. Еще она напоминала смерть. Только эта смерть была и очень болезненной, и чрезвычайно сладкой. Странные парадоксы!

Помню ощущение фантастической сладости, когда мы ехали в машине епископа Шейла в Комбермер в мае года. Я до сих пор помню ее вкус. Она была как поцелуй Бога – Бога с лицом чернокожего.

© online edition, Madonna House Publications August, 15. Первые дни в Комбермере Семнадцатого мая 1947 года было солнечно и тепло. Мы останавливались в Банкрофте, чтобы выпить чашку чая и проглотить тост с корицей. В Комбермере и его окрестностях в те времена не было таких прекрасных дорог, как теперь. Дорога между Банкрофтом и Комбермером напоминала проселочную дорогу – узкую, извилистую, живописную, но опасную. Мы ехали не торопясь, любуясь красотой природы. Я как гид рассказывала Эдди то, что знала о местности, – в тридцатые годы я здесь бывала довольно часто.

В Комбермер мы прибыли часа в три пополудни. Увидев маленький неоштукатуренный домик из шести комнат, мы обрадовались. Несмотря на то, что он не имел обшивки и не был окрашен, он выглядел уютным. Над окном второго этажа год назад установили статую Божьей Матери Гваделупской. Ее мы видели с дороги – Она приветствовала нас. Поросший сорняками двор был усыпан песком. В густой высокой траве кое-где проглядывали пшеница и овес – остатки прошлых лет.

Малины насчитывалось кустов сто, а земляника росла всюду. «Газон» у фасада состоял из одного песка. Речной пляж простирался до самых ступенек дома. Никакой террасы не было. Мы устали и проголодались. Маленькая кухонька казалась уютной и чистой. Я писала одной соседке, чтобы она навела порядок к нашему приезду, поэтому она вымыла окна и сделала запас продуктов в кладовой и в леднике. Гостиная служила нам столовой.

Глядя на речку Мадаваску, Эдди сказал с чувством большого удовлетворения: «Катя, добро пожаловать в новый дом!»

К нашему приезду привезли тридцать молодых яблонь.

Для яблоневого сада была вспахана и удобрена земля.

Теперь требовалось лишь выкопать ямку для каждого дерева – нужно было просто приложить руки.

Мы распаковали вещи и внесли их в гостиную. Так как до захода солнца оставалось довольно много времени, я предложила заняться посадкой яблонь. Я перешла через дорогу и попросила помощи у наших ближайших соседей – Дезире Мейхью и Уилфреда Бьешарда. Вместе с добрыми соседями мы посадили тридцать шесть деревьев.

Наши соседи очень быстро выкопали ямки, а Эдди устал и пока просто наблюдал за ними. К семи часам дело было сделано. Теперь этот сад стал чем-то вроде памятника.

Мы посадили его семнадцатого мая 1947 года. Это дата основания Дома Мадонны.

Флюи, решив поехать с нами в Комбермер, вначале хотела провести несколько недель в Нью-Йорке и Торонто. Тем временем мы с Эдди наслаждались уединением. Это было кстати, так как у меня началась нервная дрожь, – еще одна психологическая реакция на потрясение, связанное с отъездом. Это длилось недолго, но по нескольку раз в день. Я безуспешно старалась скрыть свою дрожь от Эдди. У корреспондентов острый глаз. Но несмотря на дрожь и слезы, я стремилась заняться насущными делами Дома Мадонны.

Денег было мало, а предстояло сделать какие-то заготовки впрок, как это принято в сельской местности.

Транспорт ходил нерегулярно и очень медленно. В поселке были магазин Лу Уаддингтона, мясной рынок Фицджеральда и почта. За каким-нибудь пустяком вроде мороженого приходилось ехать в Бэррис Бей, преодолевая расстояние в десять миль. Электричества не было.

Дом Мадонны обогревался дровяной печкой, которой мы пользуемся до сих пор. В гостиной был камин, в кухне – печь. В первую очередь мы закупили дров. Один корд стоил всего лишь четыре доллара, но нам требовалось восемь-десять кордов в год. Так образовалась большая прореха в нашем кармане.

Мера дров.

Несмотря на то, что мы очень экономно тратили деньги на еду, мне пришлось снова просить. Теперь уже невозможно было просить подаяния у городских друзей, глядя им прямо в глаза, или по телефону. Приходилось просить по почте – очень нудное, медленное дело, особенно вначале.

Мы построили уличный туалет. В доме был ручной насос, а в кладовке колодец. Но чтобы налить бак, требовалась тысяча ударов рукоятки насоса! Мы провели исследования и обнаружили: чтобы обеспечивать достаточное количество воды для стряпни и стирки, нужно наполнять бак три раза в день – то есть делать три тысячи ударов рукоятки. Когда приехала Флюи, мы стали стирать в речке. Зато меньше приходилось качать помпу.

В конце концов, выпросив и заняв денег, мы соорудили насос во дворе – теперь было проще. Мы стали носить воду ведрами.

Я купила двадцать мешков картофеля и заложила его на хранение, чтобы хватило на всю зиму. Мы также купили кофе, чай, масло и муку. Я сама пекла хлеб – он обходился дешевле магазинного. Молоко я брала у миссис Мейхью по десять центов кварта – таковы были цены 1947 года. Друзья-фермеры продавали мне яйца по двадцать пять центов за дюжину. Все равно мы не ели много яиц.

Устройство на новом месте, знакомство с людьми, хлопоты по хозяйству – все это не позволяло сидеть без дела. Захотелось иметь зимой зелень – я тут же завела огород: посадила редиску, фасоль, горох, свеклу, кукурузу, кабачки. В те времена свежие овощи не продавали в магазине, и огород был хорошим подспорьем. По-моему, я также посадила огурцы, а осенью засолила их.

Я занималась уборкой, штопкой, шитьем. В Доме Дружбы хотелось взять лишь минимум, поэтому по приезде в Комбермер у нас было очень мало одежды. Я купила несколько отрезов ткани, которая оказалась никому не нужной, и кое-что сшила.

Между такими большими городами, как Чикаго и Нью Йорк и примитивной сельской простотой Комбермера в Онтарио была большая разница.

Вскоре по приезде я завела папки, в которых хранила канадские и кое-какие американские адреса. Когда приехала Флюи, мы стали вести эти папки вместе.

Приведя в порядок бумаги, я разослала письма прошения. К сентябрю 1947 года, собрав три-четыре сотни долларов, если не больше, для штукатурки дома я наняла Эда Марквардта – стало гораздо теплее. На большее денег не хватило, и дом остался без покраски.

Еще раз подчеркиваю: для меня было очень тяжело выйти со двора Дома Мадонны. Может показаться странным, но я боялась людей, боялась, что они могут обидеть меня. Я буквально заставляла себя выходить с Флюи или самостоятельно, чтобы познакомиться с ними.

Таким было зарождение нашего нового апостолата Дома Мадонны.

Позвольте дать вам наше расписание в эти первые месяцы на обычный день летом, осенью и зимой.

Вставали в пять тридцать утра, потому что надо было ставить хлеб. Мы с Флюи разжигали печь на кухне – это была наша единственная плита для приготовления пищи:

ставили чайник и варили кашу. Обычно Флюи занималась такой домашней работой три раза в неделю. В другие дни она убирала комнаты на первом этаже. К шести тридцати мы обычно заканчивали работу.

Потом я будила Эдди, и мы шли на мессу. Отец Пэт Дуайер, пастор нашего маленького прихода в Комбермере, был больной человек и не всегда мог служить мессу. Если он приходил вовремя, то после мессы была заутреня. Если он опаздывал, мы читали заутреню перед мессой. Алтарники распространяли молву, будто, когда отец Дуайер опаздывал, мы сами служили мессу вместо него. Мы покончили с этой историей, но какое-то время она ходила в народе.

Часто алтарники служили мессу босиком. Это была чудесная старая церковь, она так прекрасно вписывалась в нашу глубинку! Временами казалось, что мы живем в той же обстановке, что и первые христиане.

После мессы и заутрени мы возвращались домой и завтракали. Так как кашу варили в кастрюле с двойным дном, а в печке оставался жар, когда мы возвращались, каша была еще горячей, кипел чайник, а от печи шло тепло. Мы заваривали крепкий чай и делали тосты на пламени печи. Таких вкусных тостов больше не приготовишь никаким другим способом!

После завтрака я шла в цветник. Я его заложила еще в первый год, в мае. У меня хорошо росли обычные однолетники: циннии, петуньи и другие цветы. Я приносила их отцу Дуайеру для алтаря. Местные жители никогда не ставили полевых цветов у алтаря, считая их непригодными для Бога! Они предпочитали выращивать цветы для церкви.

Рыхление земли, посадка и полив растений поглощали много времени. В понедельник я занималась стиркой – или стирала на доске, или в речке. В основном по утрам я хлопотала по хозяйству во дворе. Задачей Эдди было заготовить на день дров из поленницы. Эти дрова лежали под открытым небом, так как сарая не было.

Примерно в одиннадцать тридцать я возвращалась на кухню. На приготовление еды уходило полчаса – я шустрый повар. Правда, сказать «полчаса» недостаточно, потому что я варила овощи с вечера – картофель, морковь, все, что было под рукой. Так что оставалось перемешать их или протушить.

Так как мы жили бедно, то первые два-три месяца готовить еду было очень просто. Я стряпала всевозможные блюда из картофеля: картофельный суп, драники и другие. После обеда, и в дождь, и в ведро, мы с Флюи опять шли в церковь, чтобы поклониться Пресвятым Дарам. Минут десять читали вслух из Евангелия, а потом минут двадцать молча молились.

Вернувшись домой, мы писали письма, заводили папки, сортировали архивные документы и приводили в порядок библиотеку. Я привезла из Чикаго около сотни книг, а кроме того, были еще книги в доме. Они-то и составили основу нашей библиотеки.

Примерно в четыре часа пополудни был перерыв на чай, а потом Флюи шла к соседям. Круг ее друзей постоянно расширялся.

Я готовила ужин, поэтому мне всегда надо было уйти домой раньше всех. Или я, или Эдди забирали письма на почте, которая находилась в полмили от нашего дома, а летом прогулка пешком – сплошное удовольствие. Часто я ездила на велосипеде за покупками или просто поговорить с соседями. Но когда стали приходить посылки с одеждой и другими вещами, о которых я просила, пришлось пользоваться тележкой. Так как бензин стоил дорого, мы редко пользовались автомобилем.

Ужин еще проще, чем обед. Мы ели не торопясь, не спеша обсуждали события дня и строили планы на завтра. Убрав посуду, Флюи, Эдди и я служили вечерню и читали Розарий. Эдди не всегда был с нами, так как он читал свою собственную доминиканскую молитву и несколько Розариев.

Вечером я опять писала письма и работала с папками.

Свои письма-прошения я отсылала в журналы – как светские, так и религиозные. Я также делала интересные вырезки для новых папок и будущих сотрудников, собирая все, что может пригодиться тем, кто будет работать на кухне или в саду, кто будет разводить пчел, заниматься фермой или медициной.

Мои вырезки были любимой мозолью Флюи. Поскольку мы не располагали шкафами для папок, я пользовалась картонными коробками. Их становилось все больше и больше – я постоянно делала вырезки. Места для их хранения было не так уж много, поэтому приходилось все время переставлять эти примитивные коробки с места на место – из полуподвального помещения на чердак, а потом наоборот. Флюи не понимала, почему я вырезала материалы, не относящиеся к тому, чем мы занимаемся в данное время. Я неустанно повторяла: «Поживем – увидим».

Каждый день Флюи чистила лампы и заправляла их керосином. Мы начали с шести ламп, но по мере необходимости этот счет увеличился до пятнадцати.

Чтобы почистить лампу, поправить и залить керосин, требовался целый час.

В летние месяцы мы купались и мыли голову в реке. Я обычно купалась утром, а потом во время перерыва на чай. Когда же становилось холодно, купание в реке было тяжким испытанием. Водопровод не был подведен ни к топке в подвале, ни к кухонной плите. Бак с горячей водой согревался на крошечной печке. Чтобы согреть воду, которой хватало только на четверть ванны, приходилось топить печь два с половиной часа.

Флюи обычно уходила спать около одиннадцати часов, а я часто засиживалась допоздна за письмами или делала что-нибудь по дому. Эдди проводил большую часть времени за сочинениями. В то время он писал книгу «Мое сено осталось под открытым небом» и книгу о Фатиме.

Тогда же у него случился сердечный приступ.

По воскресеньям мы ходили на мессу и продолжали знакомиться с соседями на ступеньках приходской церкви. С той же целью мы участвовали во всех базарах и пикниках в приходе – или как официантки, или как повара и посудомойщицы. Иногда мы приглашали соседей на чай или сами ходили к ним в гости.

За сентябрь я собрала достаточно одежды, чтобы устроить в подвале «гардеробную». Как там было тесно:

наши корыта, система водоснабжения, съестные припасы!

Но мне удалось поместить все, хотя пришлось прибить полки и вешалки. Флюи потихоньку дала людям знать, что если кто нуждается в одежде, ее можно приобрести в нашей «гардеробной».

Мало-помалу к нам стали приходить, причем вскоре по нескольку человек в день. Среди них были и знакомые.

Вы, наверное, помните, что я еще с начала тридцатых годов постоянно наведывалась в Комбермер. Во время депрессии из Дома Дружбы в Оттаве я посылала сотни килограммов одежды для жителей Комбермера. Они не так страдали от голода, как от отсутствия одежды, – фермеры умеют неплохо питаться даже во время депрессии.

Раздав пришельцам одежду, я обычно угощала их чашкой чая. Мы общались. Согретые чаем и, надеюсь, теплотой моего сердца, они, бывало, делились своими проблемами.

Между нами устанавливались все более дружеские отношения. Мы с Флюи по очереди работали в гардеробной.

Наш дом из шести комнат, казавшийся нам весьма обычным, соседи называли «особняком». Это нам не очень нравилось, так как мы хотели слиться с бедными.

Хотя Бог позаботился об этом в свое время.

К концу сентября – началу октября наступили холода.

Первый снег выпал в ноябре. Работа в саду закончилась – начались хлопоты по двору. И тут-то Эдди впервые почувствовал вкус сельской жизни.

Иногда на нашей поленнице дров за ночь собиралось сантиметров двенадцать снега. Эдди приходилось брать веник и вначале сметать этот снег, а потом топором разбивать смерзшиеся поленья. Если днем хоть чуть-чуть светило солнце, снег оттаивал, а ночью замерзал снова.

Отделив поленья друг от друга, Эдди вносил их в кухню и выстраивал, как солдат, на просушку. Зимой на растопку уходило больше времени.

По-настоящему расстраивало нас одно: накачивание воды. Однако к октябрю у меня оказалось достаточно денег, чтобы в рассрочку купить бензонасос. Его подключил мистер Бейли Адрейн, механик водопроводчик из Комбермера. Не описать радости и волнения от обладания такой прекрасной вещью, как бензонасос. Конечно, и с ним нужно много трудиться, но все равно его ведь не сравнить с простым насосом!

Во-первых, нужно заправить его смесью бензина и масла, а потом запустить, то есть нажимать педаль ногой до умопомрачения. Если мотор холодный, требовалась уйма времени (это привело к тому, что у меня правая нога стала сильнее левой). Однако это намного легче, чем качать рукой, делая несколько тысяч движений в день.

Еще одной важной покупкой оказалась швейная машина.

Компания «Ти Итон» согласилась продать ее в рассрочку.

До этого мне приходилось все перешивать вручную.

Теперь я могла сделать значительно больше. Машину поставили в нашей спальне. Мы были так рады этим двум нововведениям!

Зимой мы все были археологами – так называл нас Эдди за то, что мы прокапывали тропинки после сильного снегопада.

В зимнюю пору поход на почту представлял собой тяжкое испытание. Велосипедом пользоваться было невозможно, а на машине мы ездили крайне редко. Приходилось ходить пешком, независимо от количества снега. От этого у Флюи обострилось варикозное расширение вен.

Для перевозки посылок, число которых все возрастало в результате моей переписки, мы стали пользоваться санками. Особенно много посылок присылали по моим просьбам к Рождеству. В Комбермере было очень много бедных семей, которым они пришлись кстати. Иногда меня подвозил какой-нибудь фермер, приехавший в Комбермер на упряжке лошадей.

Приятным в моих походах на почту было то, что я хорошо познакомилась с мистером и миссис Ральф Дженкинс.

Каждый раз, забирая почту, я останавливалась на несколько минут в их доме, чтобы выпить чашку доброго чая и согреть душу. А еще я каждый день встречалась с миссис Хадсон.

Такими были первые дни в Комбермере. Из ближних и дальних мест стали приходить люди. Кое-кто из них присоединился к нам, и Дом Мадонны стал учебным центром мирского апостолата. С годами тысячи людей обрели здесь надежду и понимание, а иные даже нашли Бога, Которому воздаются поклонение и слава во веки веков!

Теперь мне бы хотелось сказать о более глубоком значении Комбермера в моей жизни и о том особенном в моем призвании, о чем я еще не писала в своих книгах.

Для этого я снова должна вспомнить своих родителей.

Благодать зиждется на природе, и она особенно сильно проявилась в моей жизни через моих родителей. Их влияние определило мое сознание и заполнило мою жизнь далеко за пределами пятнадцатилетнего возраста.

Я уже рассказала столько историй, чтобы показать, какие это замечательные христиане, как легко шло мое христианское формирование: я вошла в их христианскую жизнь, как младенец в теплую ванну. Не хочется повторяться, но думаю, что рассказывать о родителях просто необходимо, чтобы вы поняли мою жизнь.

Я просила архиепископа Торонто благословить мое призвание, и за год до встречи с ним я была полностью поглощена Священным Писанием, особенно Новым Заветом. Мысленно я все время переносилась в Назарет.

Казалось, что Бог, призывая меня продать имение свое, взять Его крест и идти за Ним, в действительности звал меня в Назарет.

По понятиям, сложившимся на Востоке, или лучше сказать, в России, Назарет – это дом простого труженика, его Жены и Сына. Поразительно уничижение Господа Иисуса Христа, Создателя вселенной, выразившееся не столько в том, что Он стал человеком, сколько в том, что Он выбрал долю простого труженика, который едва сводит концы с концами.

Я родилась в такое время и в такой стране, где классовые различия очень ярко выражены. Поэтому созерцание Христа, родившегося в Назарете, в семье людей низшего класса, вселило в мое русское сердце и разум радость.

Принадлежность Сына Божья к низшему сословию открыла мне все величие Божьей любви. Приняв облик простого труженика, Он поставил Себя на один уровень с самыми низшими слоями человечества. Он сделал это из любви к нам, особенно к бедным. В России, несмотря на социальное и классовое расслоение, любовь к бедным особая – ведь Христос столько страдал за нас! Кроме того, моя собственная семья – живой пример воплощения этих идеалов.

Как я говорила, моя мама была талантливой пианисткой, выпускницей Санкт-Петербургской консерватории, но несмотря на это, каждое лето она ходила в народ. Это значит, что за несколько рублей она нанималась в горничные, чтобы побыть на месте Марии и Иосифа, простых тружеников.

Инициаторами хождения в народ были русские интеллигенты. Часто представители аристократической элиты становились сельскохозяйственными рабочими и обучали грамоте крестьян. Делалось это инкогнито, под разными предлогами. Моя мама, бывало, одевалась в крестьянское платье и нанималась в горничные. Она знала и умела больше других и была способна усердно трудиться. Часто она служила бедным как медсестра. Ее отец был врачом, и поэтому она немного знала медицину.

Жизнь у мамы была очень напряженной. Она вставала рано, делала уборку, готовила завтрак, стирала вручную, хлопотала по дому, стряпала обед и ужин, снова прибиралась – словом, делала все, в чем нуждается крестьянская семья. Когда она осенью покидала эту семью, все ее члены уже умели читать и писать.

Конечно, руки у нее очень страдали. Когда преподаватель увидел, в каком они состоянии, он в ужасе воскликнул: «Руки пианистки не должны так выглядеть!» Но мама ответила: «Подождите минутку и послушайте». И она стала играть. В этой музыке был весь ее опыт хождения в народ, его плач, который никто не слышит. Это было прекрасно. Потом она сказала:

«Ничего, крем вылечит мои руки!»

У мамы были довольно революционные идеи – в христианском смысле. Она верила, что все христиане должны любить друг друга. Она превращала эту любовь в дела: давала советы, проявляла интерес к жизни людей, особенно бедных.

Еще в раннем возрасте она внушила мне, что Христос живет в бедных людях. С этой истиной в сердце я и выросла.

Как только я немного подросла, мама стала привлекать меня к трудам милосердия. Я, бывало, взваливала на плечи ранец, набитый лекарствами и травами, и шла вместе с ней верст за шестнадцать-двадцать, а то и больше. Приходилось спать в шалаше. Когда добирались до места, первое дело – выскоблить пол, почистить необходимую для использования посуду, устроить постель и вообще быть полезной. Потом я стряпала на всю семью, потому что хозяйка или болела, или рожала.

Мама занималась роженицей, а я – всем остальным.

Поверьте, это что-то особенное.

Иногда мама разрешала мне делать ее работу – например, ухаживать за новорожденным. Кроме помощи роженицам, мама оказывала все другие виды медицинских услуг. Я училась у нее, стараясь изо всех сил. А потом приходилось тащиться назад, преодолевая то же самое расстояние. Мама обычно говорила: «Было не так уж плохо, правда?» Я отвечала: «О, нет, было просто чудесно!»

Я научилась быть милосердной к бедным. В те времена дамы и господа этим качеством не обладали – по крайней мере мои соседи, которые считали мою маму не совсем нормальной. Наши с ней походы запали глубоко в душу.

Я могла бы рассказать сотни историй о христианской добродетели моих родителей, но больше хочется подчеркнуть связь между природой и благодатью. Думаю, что те же мотивы, которые руководили христианской жизнью моих родителей, разбудили и мое призвание. Я всегда считала, что на мой выбор, по крайней мере отчасти, повлияли мои родители, особенно мама. Она помогала бедным, ходила в народ, потому что ощущала себя, как и все русские, частью Мистического Тела Христова. Каждый русский действительно осознавал единство всех христиан. Особенно глубоко осознавал он всю глубину греха и стремился искупить его добрыми делами.

В моей стране социальная служба, известная на Западе, почти не существовала. В то время насчитывалось очень мало детских домов и приютов для стариков. Начиная общественным укладом в деревне и кончая высшими аристократическими кругами, все знали, что слова Христа: «Как вы сделали это одному из них», – относились и к сиротам, и к старикам. Поэтому ни у кого не возникало желания избавляться от сирот или стариков. Дети или оставались в семье, или их усыновляли чужие люди. То же самое и со стариками.

Стариков почитали за мудрость и заботились о них.

Вот таким был христианский подход к бедным в России. В конце концов эта русская духовность нашла свое воплощение в трущобах Торонто. Возможно, это-то и есть одна из причин, почему Бог привел меня в чужой город, во многом столь враждебный всему, что я всегда отстаивала. Но пути Господни неисповедимы! Та же духовность действовала и в Гарлеме. Она и сейчас воплощается здесь, в Комбермере.

Когда умер отец, среди его книг мама нашла то, чего прежде никогда не видела. На форзаце одной книги было написано: «Мой долг Богу». Он перечислял все свои долги перед Богом. Он был спонсором очень многих студентов. Он интересовался тем, что в наши дни называют центрами лечения алкоголизма. Как святой Николай Чудотворец, он давал приданое девушкам, которые из-за бедности не могли выйти замуж. Да, список долгов моего отца Богу был довольно-таки длинным.

Я думала, что все родители такие же, как у меня, но теперь знаю, что это далеко не так. Мои родители не упускали ни одной минуты, чтобы капля за каплей вливать в меня евангельское отношение к жизни.

Организовывая апостолат, я пользовалась их идеями и примером. В своих книгах я описала духовность Дома Мадонны: спустя годы их идеи и отношение к жизни обрели плоть в Комбермере.

© online edition, Madonna House Publications August, 16. Эпоха Второго Ватиканского Собора Так как в этой книге собраны лишь эпизоды моей жизни и нет претензий на полное описание, я опущу несколько лет служения в Доме Мадонны и перенесусь в конец пятидесятых – начало шестидесятых годов. Дом Мадонны стал маленьким организмом Церкви и испытал все стадии ее развития во всей полноте.

Вначале была эпоха психиатрии, необходимость объединить ее с религией. Однажды, выходя из церкви, я нечаянно встретилась с доктором Карлом Штерном, известным психиатром и писателем. Он пригласил меня на чай, и мы разговорились.

Очень-очень мягко он предложил: «Екатерина, вы должны познакомить своих сотрудников с эмоциональными проблемами».

Я сказала: «Доктор, у меня есть только минимум знаний по психиатрии – я училась меньше года».

Он ответил: «Это неважно, Екатерина, вас учит Сам Бог.

Я бы лично не прочь взять у вас консультацию. Вы замечательный психиатр, вы годами набирались опыта в Торонто, в Гарлеме, выслушивая людей. Я помогу вам».

Я согласилась начать.

Доктор Штерн одобрил мой метод обучения. Он стал часто приезжать в Комбермер, и мы говорили по душам. В этот период мне стали высказывать замечания и всячески проявлять враждебность. Я осознала необходимость союза психиатрии и религии, но, увы, путь к нему не был гладким. Я старалась добиться его несмотря на то, что в те дни очень немногие психиатры пытались сделать это.

Через несколько лет я сдалась, решив, что мне не хватает подготовки, хотя необходимость психиатрических консультациях в Церкви была для меня очевидной. И все таки я сделала попытку. Наши сотрудники и другие люди перестали бояться психиатрии или стыдиться ее, и это помогло. Мне казалось, что Церковь должна идти впереди всех, но Она почему-то не торопилась.

Мое предприятие стало причиной еще одного затруднения: консультантами захотели быть все.

Захотели стать психиатрами даже священники, которые больше стремились к осуществлению своих собственных потребностей, нежели к служению Церкви, как того хочет Бог. И по сей день мне приходится молиться о плодотворном союзе между Церковью и психиатрией. Как будто Бог взял меня за руку и сказал: «Екатерина, давай просто пойдем немного впереди всех, хорошо? Я покажу тебе, в чем нуждается Моя Церковь».

Затем был Второй Ватиканский Собор и последующие изменения. За несколько лет до него мне казалось, что хаос достиг кульминации, но я жестоко ошибалась. Он только начинался! В Церкви творилось что-то ненормальное. Дьявол повсюду распространял невроз.

Священники думали, что для них быть только священниками недостаточно, что они должны заниматься чем-то еще. Неожиданно ко мне стали приходить люди, потому что я работала в Гарлеме. То, в чем меня раньше обвиняли, вдруг вошло в моду.

Еще до Второго Собора я видела: для плодотворной жизни мирского апостолата нужно постоянство. В Гарлеме маленький негритенок плакал потому, что его белая подруга-волонтер провела с ним всего три месяца и исчезла. Он сказал, что она первый белокожий человек, которого он полюбил, и вдруг она ушла! Я начала писать о необходимости постоянства. Я думала и молилась о том, чтобы дать обет постоянства. Церкви нужны миряне, обладающие постоянством. И подумать только! Именно об этом будущий Папа (Павел VI) кардинал Монтини говорил мне еще в 1951 году. Вскоре я написала Конституцию Дома Мадонны и организовала такую постоянную общину. И снова Бог показал мне раньше времени, что надо делать.

Таким образом, когда это обновление дошло до религиозных орденов, тысячи людей повалили в Комбермер, чтобы посмотреть на мужчин и женщин, живущих в целомудрии. В то время, когда монахини убегали из монастыря, а священники женились, эта группа мирян жила спокойно, занимаясь делом. К нам присоединилось несколько священников. В каком-то смысле Бог, перешагивая через несколько ступенек, предвосхищал события вокруг меня и представлял нашу общину как некий образец.

А потом на сцене появились хиппи. Я размышляла:

«Наверное, эти люди нуждаются в каком-то внимании.

Мы должны быть среди них». Однако потребности апостолата этому не соответствовали. И снова Господь все устроил Сам. Епископ направил меня в Торонто на конференцию по богословию.

После заседания в университете Торонто я подошла к группе хиппи, спящих и просто лежащих на траве. Одна девушка остановила меня, увидев мой сверкающий на солнце крест: «Вы монахиня без рясы?» Я ответила:

«Нет, я просто человек». Да, наверное, я задела нужную струну у точно избранной хиппи! Она подскочила и стала кричать: «Идите сюда! Идите сюда! Я нашла человека!

Она взрослая, но она человек!»

Должна признаться, я была ошеломлена, но пути Господни неисповедимы. Она пригласила меня сесть и спросила: «Вы знаете И.Х.?» Я знала, что она спрашивает об Иисусе Христе. Я лишь взглянула на нее. Это была настоящая молоденькая хиппи. Я шутливо ответила:

«Знаю ли я И.Х.? Знаю ли я И.Х.? Сестрица, лучше бы ты в Него поверила!»

Сорок пар округленных глаз уставились на меня.

Посыпались вопросы: «ЛДС? Марихуана?» Я сказала:

«Вы спрашиваете, пользуюсь ли я наркотиками, чтобы добраться до И.Х.? Какие же вы инфантильные! До И.Х.

не доберешься с помощью наркотиков. Принимать наркотики – это грех. Хотя И.Х. любит грешников, Он не любит наркотики, которые портят Его творение – ваши тела». Боже мой, я так рассердилась!

«Тогда как же вы добираетесь до И.Х.?» – спрашивали меня. На память пришли слова из Писания: «Пустите детей приходить ко мне». В течение десяти дней по четыре часа в день вначале сорок, потом пятьдесят, потом сто, потом двести хиппи собирались вокруг меня. Я говорила с ними о Терезе Авильской, о Франциске Ассизском, об Иоанне Креста, читала известные стихи Фрэнсиса Томпсона о поисках Бога, говорила о русских святых, о Пустынных Отцах, о Елизавете Троицы.

Их глаза округлялись все больше и больше: «Мы думали, что настоящие мистики – это буддисты дзен». Я сказала:

«Дзен – это нормально. Бог ведет их к себе другим путем.

Но ведь вы же хотели встретиться с И.Х. С ним можно встретиться вот так».

Когда я уже собиралась уходить, они сказали: «Смотрите, у нас чистая комната, новый матрас, стол и стул – вполне удобно. Приходите и оставайтесь с нами. Будете нашим гуру». Я ответила: «Извините, я уже стала гуру в другом месте». Это мой русский юмор, но они его не знали.

Итак, я покинула их, не оставив адреса. Но глупо было думать, что они меня не разыщут. Неделю спустя явились двое молодых людей и две девушки. Они сказали: «Мы нашли место, где вы гуру». Я ответила: «Я так и знала».

К счастью, здесь же стоял наш священник. Дел было много, и я отправила их к нему: «А вот и настоящий гуру.

Пойдите и послушайте его».

Кроме этого, в нашем районе возникло много коммун. Не хочу сказать, что все это из-за меня, но то, что они действовали по примеру нашей первой четверки, это точно. В течение десяти лет они приходили в Дом Мадонны целыми группами. Я понимала, что это и есть апостолат. Я широко открыла дверь, подвергнув тем самым и себя, и общину множеству неприятностей, в том числе и с полицией, потому что эти люди были связаны с наркотиками.

Однако они проявляли большое внимание к нашему апостолату и не пользовались наркотиками на нашей территории. Честно говоря, одна молодая девушка, гостившая у нас, просто проверяла карманы посетителей.

Найдя наркотики, она выбрасывала их в речку Мадаваску. Когда появлялся знакомый им продавец наркотиков, они говорили: «Только не здесь, не надо.

Полиция рядом, прямо за углом». И он уходил. Наши посетители защищали нас!

Очень многие из этих хиппи уверовали. Многие бросили наркотики. Когда-то я лелеяла мечту открыть кафе в местах их обитания, а вместо этого они сами пришли к нам. Опять Господь взял меня за руку и поставил впереди всех. В результате образовался большой апостолат, требовавший моего непосредственного участия. У меня были друзья в Сан-Франциско, Ванкувере, на Гавайях и во многих других местах. Часто какая-нибудь обезумевшая мать или потерявший рассудок отец звонили мне с просьбой отыскать пропавшего ребенка через мои контакты с хиппи. Такая деятельность прочно вписалась в жизнь Дома Мадонны. Члены нашей общины принимали хиппи без лишней суеты.

Но следует признать, что рана в моем сердце стала еще больше. Я понимала, что семейные устои рушились. Этих молодых людей хотели завлечь в Церковь мессами под гитару, но их прельщала не гитара, а истина! Они искали истину! Некоторые из них в поисках истины совершали путешествия в Индию. Чтобы испробовать буддизм дзен, они бросали наркотики.

Где же была Церковь, когда все это происходило? Где же были мы, Божий народ? По-видимому, мы крепко спали.

Одна девушка, студентка католического колледжа, сказала мне, что она переспала с сорока восемью разными мужчинами! Интересно, предпринимал ли что нибудь в этой связи католический колледж. Девушка сказала: «Понимаете, с вами я могу разговаривать. Вы первая, с кем я могу поговорить». Сейчас она кармелитка, мы с ней переписываемся.

Еще одна гостья была проституткой, что давало ей возможность добывать наркотики. Она окончила колледж и сейчас ведет нормальный образ жизни. Да, Господь взял меня за руку и сказал: «Вот в чем нуждается Моя Церковь. Сделай что-нибудь!» И я делала. Казалось, что Он всегда приоткрывает завесу на моем пути и говорит:

«Теперь делай вот это».

Потом я услышала призыв организовать миссии за рубежом. Я всегда думала об этом, и потому еще в Гарлеме приходилось противостоять решению общины ограничить деятельность апостолата работой с неграми. Я сказала: «Я приехала сюда не для того, чтобы проявлять материнскую заботу о неграх. Наш кругозор должен быть глобальным. Комбермер – следующий шаг». Так появились миссии Дома Мадонны в Бангладеш, Перу, Гондурасе, в Вест-Индии и в Израиле1. В начале шестидесятых годов Церковь пришла в хаотическое состояние и катилась в какую-то пропасть. Казалось, она разваливается. Но я знала, и вера моя была непоколебима: силы ада не смогут взять верх. Ничто не могло пошатнуть мою веру – сильную веру, данную мне Богом. Она стала чем-то вроде стержня, и вокруг него собиралась молодежь. Глубокой верой, которой одарил меня Господь, в какой-то мере прониклись и эти хиппи – верой в Церковь, верой в Бога, верой в Богородицу. Моя крепкая вера в то время оказалась самым важным.

Я же подверглась болезненному испытанию – испытанию огнем. В жизни у меня было много боли, но где взять слова, чтобы описать ту боль, которая, как меч, внезапно вонзилась в мою душу? Я часто вспоминала о Божьей Матери и о множестве мечей, вонзавшихся в Ее сердце.

В настоящее время миссии Дома Мадонны, кроме Канады и США, находятся в Барбадосе, Англии, Гане, Бельгии и России.

Так как моя любовь к Ней очень велика, они пронзали и мое сердце тоже, хотя, возможно, с меньшей силой.

Были минуты, когда я хотела припасть к одеждам Марии, как женщина с кровотечением припадала к одеждам Иисуса. Мария такая же, как и я, – Она ведь тоже Божье создание. Именно это роднит меня с Ней. Не могу объяснить как, но было ощущение, будто все эти страшные годы я постоянно бросалась в Ее объятия.

Казалось, что только Она может понять и утешить.

Я написала о Ней множество стихов. Потом однажды я все поняла. Опять Господь приоткрыл завесу, скрывавшую Его таинства. Я догадалась, что мне вручали мертвого Христа, как отдавали Его Марии, потому что Церковь вступила в странную эру. Она длилась недолго, но уже все начали говорить о «мертвом Боге»1.

Англиканский епископ в какой-то своей работе задавал вопрос: «Мертв ли Бог?» Эта мысль стала распространяться. Дьявол раздул маленький огонек в громадный костер. К нам приходили сотни людей, которые спрашивали: «А Бог действительно мертв?» Я думала о Марии, державшей в руках Его тело. Хотя и для Нее это было тайной, Она знала, что Он восстанет из мертвых. Я тоже знала это. Но люди продолжали бросать мне на руки мертвого Христа, а я продолжала петь Ему колыбельную, потому что знала, что Он жив. Я пела сердцем ту же колыбельную, что моя мама пела мне, хотя никто меня не слышал.

Тем не менее, здесь нужно понять что-то очень важное:

держать мертвого Иисуса даже одну секунду – это за пределами всякой боли. Ведь те, кто бросили Его тебе на руки, убили Его. Это трагедия.

Смерть Бога – популярная, хотя не очень серьезная теория шестидесятых годов. В соответствии с ней, традиционная религия не имеет больше отношения к современной жизни, и поэтому мысль о Боге мертва.

Я столкнулась с движением, распространявшим идею о мертвом Боге, которая мощными волнами расходилась по всему Североамериканскому континенту. Было смешанное чувство слабости и в то же время силы.

Вернее, эта сила не принадлежала мне. В меня вошла благодать, как говорят, Божий дар борьбы за Церковь.

Так за Нее боролась святая Жанна д'Арк, так боролась святая Екатерина Сиенская. В моей борьбе эти святые были моими покровительницами, и я им часто молилась.

У меня есть и статуя, и мощи святой Екатерины. В те дни я носила мощи на своем теле, потому что мне бросили мертвого Христа, подвергнув сомнению вопрос о том, что Бог жив. Я знала, что стою на страже Церкви. А чтобы охранять Церковь, приходится пережить распятие, причем непременно.

Потом стали приходить священники. Я наблюдала за ними. Многие готовы были отказаться от священства.

Чтобы помочь им найти ориентиры, когда они хотели бросить служение священника, было организовано общество под названием «Ориентир». «Ориентиром»

интересовались, но мало кто стремился удержать этих священников в Церкви.

Многие священники своим поведением разрушали само понятие о священстве. Они называли себя «президентами ассамблеи» и прочими странными именами. Они отказывались носить любую одежду, которая была бы свидетельством их священства. Они носили тесные брюки, которые делали их фигуру более привлекательной, но никак не соответствовали сану священника. Глядя на них, хотелось плакать. У меня было впечатление, что они вот-вот схватят ризу Церкви и раздерут ее, чтобы выставить Церковь как какую-то организацию с устаревшей структурой. Все превратилось в зерно для помола в мельницах их критики.

Они говорили, словно проповедовали, но это не было Евангелием. Они говорили с таким видом, будто знают, о чем речь, однако в их сердцах не было покоя. Что-то во мне кричало: «Стойте! Остановитесь!» Не помню, чтобы когда-либо еще меня пронзала такая же боль, как при встрече со священниками, хотевшими бросить Церковь, стать мирянами или жениться. Но Бог продолжал трудиться над ними и делал это через нас.

Например, в столовой две девушки семнадцати и восемнадцати лет пили чай с несчастным видом.

Я спросила: «Что с вами? Вы действительно такие несчастные, какими кажетесь?»

Семнадцатилетняя заявила: «Ах, нас неправильно информировали. Нам сказали, что в Доме Мадонны можно найти священника. Мы не были на исповеди много месяцев, потому что все священники в Торонто не могут определиться. Они ищут самих себя. Нам нужно от них так мало: мы хотим, чтобы они просто выслушали нашу исповедь, но найти их невозможно. Они больше не ходят в черном. Как их узнаешь? В дом священника идти мы боимся. Здесь тоже никто не носит черное».

Как раз в эту минуту мимо проходил молодой священник, который час назад говорил мне, что решил просить епископа освободить его от обета священства. Я сказала:

«Отец, пожалуйста, примите исповедь у этих молодых девушек». Если бы можно было убить взглядом, я оказалась бы мертва! Но пока он был еще священником, а детям нужно было исповедаться. Они смотрели на него выжидающе. А потом они все вместе поднялись в часовню.

Я сидела в комнате перед часовней, раздумывая и молясь о случившемся, когда послышались шаги девушек. Глаза у них блестели, а священника не было видно. Я поднялась наверх. Мой друг с+вященник стоял на коленях и плакал, уткнувшись лицом в скамейку. Я подала ему большой платок и сказала: «Отец, что с вами?» Он ответил: «Устами младенцев... Я понял, что не могу бросить священство... По крайней мере, когда вокруг такие дети». Я опустилась на колени рядом с ним и стала благодарить Божью Матерь и Господа, а потом оставила его плакать дальше.

Вот только одна история. Не знаю, сколько священников осталось служить благодаря Дому Мадонны. Может, наши священники могли бы ответить? Знаю одно: в беседах с ними я что-то значила в их глазах, и, кроме того, они знали, что я люблю их. Они доверяли мне, просили совета, обсуждали со мной самые интимные вопросы.

Многие из них так и остались священниками. Остались, потому что был Дом Мадонны, который стоял непоколебимо в вере в Бога и в Церковь. Их письма служат подтверждением того, что с ними случилось.

Священники все больше и больше принимали участие во всем происходящем. Они отправлялись в трущобы, становились психиатрами, они хотели делать то, что мы делали уже многие годы. Теперь это было в моде. Час за часом, день за днем я говорила им: «Пожалуйста, окормляйте нас евхаристией, преподавайте нам таинства, Слово Божье. Вы нужны нам. Мы, миряне, можем быть психиатрами, мы можем ходить в трущобы, мы можем многое. Но мы не можем делать вашу работу и быть священниками вместо вас. Почему вы хотите быть кем-то еще?" Ночь за ночью я сидела со священниками и монахинями, объясняя очевидное – основы основ нашей веры. Да, Бог выбрал меня и весь Дом Мадонны в защитники веры. Мы должны защищать свою веру очень просто, непосредственно и во многих случаях очень наглядно. Я не теряла терпения, но часто приходилось прибегать к словам Христа, которые не всегда звучали мягко, чтобы вернуть людей к своему призванию. Думаю, что в борьбе за Церковь нам сопутствовал успех.


Ситуация с монахинями была еще хуже, чем со священниками. Я говорила об обновлении с восемнадцатью разными группами. Один семинар длился десять дней. На нем было представлено по две монахини от каждого ордена США. Подвергаясь словесному избиению, поначалу я чувствовала себя, как святой Стефан. Невозможно было понять, как они смели делать то, что делали. Позвольте привести несколько примеров.

Один из главных вопросов касался одежды. Они сбрасывали с себя рясы и переодевались во все мирское.

Мне было от этого так больно! Я люблю бедность. Я всегда думала о монахинях как о бедных людях – по крайней мере в отношении одежды. Но сердце рыдало, когда монахини завивали волосы, носили чулки, курили, одевались нарядно. Ни о ком так не страдало мое сердце, как об этих монахинях. Ведь они давали обеты нестяжания, целомудрия и послушания! Все шло под откос. Я просто не находила себе места.

Возьмем другой пример. Меня пригласили выступать на собрании членов высокоуважаемого ордена. Члены ордена проводили деловую часть, а я – духовную беседу.

На публике я плачу редко, но на этот раз, услышав разговоры этих женщин об отпуске, я расплакалась. Они хотели, чтобы их послали в Европу или куда-нибудь еще просто отдохнуть.

Меня поселили в «келье» одной из сестер. «Келья»

состояла из спальни и смежного кабинета, а рядом с кабинетом была кухонька, вся оборудованная современнейшей электроаппаратурой. Конечно, холодильник был набит всевозможными продуктами. Мне никак не спалось в этих апартаментах. Я подскакивала всю ночь. Наконец в утреннем свете неподалеку от моей «кельи» я нашла часовню. Там я и заснула. У всех у них были подобные «кельи».

Итак, я стала проводить беседу. Неожиданно моя голова упала на кафедру и я расплакалась. Я рыдала, рыдала и рыдала. Потом я заговорила так, словно хлестала их кнутами. Вы бы только послушали эту лекцию!

После лекции капеллан пригласил меня в свой кабинет и сказал: «Екатерина, не вы говорили с ними, а Сам Бог».

Он поцеловал мне руку. Настоятельница поцеловала меня и сказала: «Думаю, что вам нет нужды оставаться дольше. Теперь нам потребуется много времени, чтобы переварить все, что вы сказали». Благодарение Богу!

Результаты были прекрасные. Последовали изменения к лучшему.

В те годы к нам часто приезжали монахини. Они и теперь бывают у нас – кто долго, кто нет. Не знаю, влияем ли мы на них. В Писании рассказывается об Иакове, лицом к лицу сражавшемся с Богом. Такие же чувства посещали и меня, хотя я не боролась с Богом. Я боролась с дьяволом.

Я до сих пор уверена в этом.

Вот какой, по моему мнению, должна быть монахиня:

Монахиня – это женщина, Которая верит во Всевышнего И поднимается на Его поиск, Смеясь над всеми, кто Говорит о невозможности найти Его.

Ибо женщина, если она монахиня, Знает, что невозможное Становится возможным В считанные секунды По воле ее Возлюбленного.

Монахиня – это женщина, ставшая сумасшедшей, Совершенно, необратимо сумасшедшей!

Ибо она приняла Мерило Божьей мудрости, Которая для человека – просто безрассудство.

Монахиня – это женщина, Распятая по другую Сторону креста и Знающая, что крест станет Его брачной постелью с ней, Как только она попросит, Чтобы ее вознесли вместе с Ним.

Монахиня – это женщина, Постоянно стоящая на коленях С полотенцем и водой Перед человечеством, омывая Его уставшие ноги.

Монахиня – это женщина, Любящая Бога, а значит и все человечество Всегда... постоянно... самозабвенно!

Монахиня – это молитва, Бесконечно воздевающая руки к Богу За тех, кто этого не делает.

Монахиня – это женщина, Которая постится, Зная, как быстро пост достигает Сердца Бога!

Монахиня – это женщина, Окутанная Бедностью Бога, Рясой Его подчинения и уничижения.

Монахиня – это женщина, Которая существует, Чтобы показать, что Бог существует тоже!

Слабости и предательство ничуть не влияли на мою любовь к священникам и монахиням. Когда они спорили со мной, мне всегда хотелось им сказать, как Христос говорил Петру: «Джон, Джек, сестра Анна, сестра Мария, вы любите меня? Если да, пасите овец Моих». Я никогда не говорила этого, потому что это прозвучало бы самонадеянно.

Много лет назад Папа Пий XII сказал мне удивительные слова. Только во время Собора я осознала их пророческий смысл. Он сказал: «Мадам, нам нужны стойкие, преданные миряне, которые будут защищать Церковь, которые восстановят Церковь, потому что Церковь вот-вот снова начнет страдать». Возможно, это не точные его слова, ведь я волновалась, когда он говорил. Но именно поэтому существует наш апостолат.

Он предвидел, что будет нужно Церкви. Как и Матерь Божья, мы ответили «да». Годами мы стояли под крестом Христа. Вот почему мы держимся за Марию. Она знала, что значит стоять под крестом.

© online edition, Madonna House Publications August, 17. Церковь и я Я всегда любила Церковь. Странно говорить об этом.

Ведь все христиане должны любить Церковь. Но я с самого раннего детства прониклась к Ней очень глубоким чувством. Будучи ребенком, я не видела различий между зданиями Православной и Католической Церквей. Само здание манило меня. Тогда я не очень понимала, что такое Церковь как Мистическое Тело Христово. Само здание было притягательным.

Иногда я собирала цветы и разбрасывала их перед иконостасом или перед Царскими Вратами. В католической церкви я обычно взбиралась по ступенькам к алтарю и клала цветы перед дарохранительницей, которую я называла «маленьким домиком».

Вспоминая об этом, ловлю себя на мысли, что мой сын Джордж тоже так делал. В Торонто он обычно приносил игрушки в Собор Святого Василия (мы жили прямо напротив) и раскладывал их перед дарохранительницей.

Никто не знал, кто это делает, но ризничему приходилось постоянно убирать игрушки. Однажды он поймал Джорджа «с поличным». Ризничий перешел улицу, чтобы рассказать о случившемся и вернуть игрушки. Когда сын увидел игрушки, он сказал: «О, Господь прислал их назад! Надо дать Ему новые!» Возможно, мой сын унаследовал мою привычку? Кто знает! Могу сказать только, что с раннего детства я любила само здание церкви, как и мой сын.

Когда я была маленькой, я не очень много знала о стояниях креста, но любила прохаживаться вдоль картинок. Я всегда очень жалела о том, что Христу пришлось пережить такие тяжкие часы! Помню, как однажды я собрала все мамины распятия и стала снимать с крестов Иисуса. А в монастырской школе в Египте я взяла лестницу и полезла к окровавленным ногам Иисуса. Я соскребла красную краску с Его ног! Монахини очень рассердились и захотели узнать, кто это сделал.

Они собрали всех детей и сказали: «Кто это сделал?» Я вышла вперед и сказала: «Я». На их вопрос почему я ответила: «Я не могу смотреть на Него, окровавленного, с гвоздями в ногах. Мне хотелось облегчить Его страдания!» Меня не стали наказывать.

Мне известно, что мой отец тоже любил церковные здания.

Живя в Санкт-Петербурге, я всегда возвращалась из школы в сопровождении гувернантки. Мне нравилось останавливаться возле Исаакиевского собора. Однажды прямо перед иконой Божьей Матери я увидела отца. Он пробыл там два часа. Мне хотелось узнать, сколько времени он будет молиться, и я ждала, пока он не вышел! Мою гувернантку очень раздражало то, что я ждала так долго, но говорить много ей не приходилось: я ведь была в церкви, и там же был мой отец! В то время мне еще не исполнилось и десяти лет.

Когда отец выходил из собора, я спросила, что он там делал так долго. Он сказал: «Катя, я делаю в церкви то же самое, что делают в церкви все, – молюсь». На меня это произвело сильное впечатление. Может быть, именно этот случай сделал церковь такой притягательной для меня. В церкви я ощущала то, что люди называют присутствием Бога, и именно это привлекало меня. Таким образом Бог заложил во мне основу для чего-то еще.

Когда я подросла, я стала понимать христианскую идею Церкви. Я поняла, кем и чем является Церковь. Я видела, что Церковь – незапятнанная Невеста Христова. Я видела ее в царственных одеждах, красивую и величественную.

Этот образ оставался в моем сердце как согревающая и утешающая мысль: Церковь – незапятнанная, сияющая, светящаяся Невеста Христова. Именно к Церкви я отношу прекрасные строки псалма: «Вся слава дщери Царя внутри;

одежда ее шита золотом. В испещренной одежде ведется она к Царю»1. Церковь – это что-то святое, Псалом 45, 14,15.

драгоценное, за что должно и жизнь отдать. В Канаде я узнала, что Церковь – это Божий народ. Мне потребовалось немало времени, чтобы понять, что Божий народ – это Мистическое Тело Христа и что голова этого Тела есть Христос. Почему я долгое время не понимала этого? Из-за греха, из-за страшных грехов Божья народа.


Меня разрывали противоречия: эта же незапятнанная Невеста Христова была и грешной! Как так?

Потребовалось много времени, чтобы понять очень простую вещь: Иисус пришел, чтобы примирить нас, грешников, с Отцом Небесным. Как писал Достоевский, Он любил человека с его грехом. Бог спас человека от его греха. Теперь у меня была полная картина всей Церкви. Я поняла еще кое-что: грех одного члена Церкви есть грех всех, то есть если я грешу, то мой грех влияет на всю Церковь.

В конечном счете жизнь стала для меня постоянной болью. Меня рвали на части грехи других. Это трудно объяснить. Думаю, что это чувство появилось тогда, когда я увидела руины церквей.

Возможно, мне довелось видеть больше руин церквей, чем кому-либо другому. Я уже описывала их в России, в Испании и в Германии. Теперь многие церкви восстановлены, но я никогда не забуду чувства присутствия Бога, которое я ощущала еще ребенком и которое я до сих пор испытываю даже в разрушенной церкви. Я видела, как в разрушенных церквах молятся.

Люди сумели по-настоящему ощутить атмосферу Церкви и обратиться к Тому, Кто живет в Ней даже среди руин.

Литургия освящения церкви начинается упоминанием о том, как страшно это место1. Значение этого слова я чувствую даже без Литургии. Независимо от того, стою ли я перед благополучной (в хорошем состоянии) или перед разрушенной церковью, я всем своим существом ощущаю величие ее духовной природы. В такие минуты я Бытие 28, 17.

понимаю, почему Господь называет Себя Женихом. Это нельзя объяснить. Но в один прекрасный день я поняла, что Он мой Жених, а я часть Его народа, часть Его стада, часть Его Мистического Тела. Я обрела мистическое понятие о супружестве христиан с Богом. Войдя в это таинство любви, я вошла в таинство Церкви. Я и до сих пор живу в этом таинстве. Когда человек влюбляется в Бога, тогда Церковь становится воплощением его веры.

Этого не объяснить с точки зрения разума. Голова должна войти в сердце, закрыть глаза и обожать реальность, которую можно постичь только через веру. Я вошла в эту реальность, в это таинство, не зная, что иду путем веры.

Я написала книгу под названием «Непознанные таинства Божьей Матери»1. В этих стихах я попыталась выразить ту боль, которую носила в себе, познавая, кто и что такое Церковь. Войти в таинство Церкви – значит войти в таинство священства. Независимо от того, хочет он это признавать или нет, священник есть Христос. Прежде чем вознестись на небеса, Он дал нам Церковь, чтобы мы не остались сиротами. Еще Он дал нам евхаристию – таинство, поддерживающее жизнь Церкви. Он оставил нам евхаристию, чтобы мы питались Им. Это самое фантастическое таинство. Не удивительно, что многие ученики покинули Его, когда Он сказал: «Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни». Они ушли, потому что не поняли язык Возлюбленного.

Самое простое, что может дать человек своим друзьям, – это Хлеб и вино. Христос сделал хлеб и вино средством выражения Своей любви, Своей силы, чтобы и Его последователи могли жить по Его закону любви. Именно в таинстве евхаристии мы черпаем силу, чтобы жить по Его закону любви.

The Unknown Mysteries of Our Lady. Dimension Book, Inc., 1979.

Да, Христос – Жених, а каждый мужчина и каждая женщина – Его невеста. Он хочет представить каждого из нас Своему Отцу. Именно через хлеб и вино мы с Богом становимся единым целым. Это союз мистический. Здесь не нужна работа ума. Его просто принимают на веру. Тот, кто пьет Его кровь и ест Его плоть, становится известен Отцу самым наилучшим образом – так жених познает свою невесту.

С самого основания своего апостолата, когда я продала все, что имела, Бог дал мне огромную любовь к Церкви и к священникам. Эта Церковь не может погибнуть. Когда ты любишь Церковь, тогда ты любишь в Ней даже тех, кто делает зло. Вы знаете, что Церковь разрушалась из века в век, и каждый раз Она поднималась снова – более прекрасная, чем когда-либо. Бог дал мне ревностную любовь к Церкви. Можете назвать меня глупой. Да, я глупая. Я вижу в Церкви Христа.

Думаю, что на моем жизненном пути Господь одарил меня прозорливостью, способностью предвидения относительно Церкви. Похоже, что изо дня в день я вижу немного из того, через что в настоящее время проходит Церковь и куда Она идет. Я часто сомневалась в этом даре, потому что он сопряжен с болью.

Когда в мои первые дни в Торонто трое молодых людей и две девушки решили присоединиться ко мне, когда я покинула свою пустыню, чтобы основать мирской апостолат, я поняла, что мы живем в тревожное время.

Полная экономическая депрессия искалечила весь мир. Я всегда связывала современные события с Церковью, и моей первой реакцией на все известия был вопрос: «А как это отразится на Церкви?» С первых дней апостолата я говорила сама себе: «Мы должны обновить Церковь».

Приближаясь к концу описания эпизодов из моей жизни, я хочу подвести итог тому, как Господь взял меня за руку и повел шаг за шагом, указывая нужды Церкви.

Первой необходимостью была бедность. Я знала: что бы мы ни делали своей маленькой группой, мы должны просить подаяния, потому что в Церкви столько богатых!

В то время я не знала, но догадывалась о богатствах орденов. Я чувствовала, что у святого Франциска был настоящий ответ до того, как брат Илия перечеркнул его труды, построив монастыри. Мне казалось, что наш апостолат должен тоже стать францисканским, но хотелось, чтобы он был современным, чтобы он давал свободу и практически не имел структуры.

В 1930 году этого делать не стоило. Это было бы восстанием. Один архиепископ Нил Мак-Нил понимал, что я имею в виду, и поэтому взял меня под свое покровительство, чтобы я сумела выжить. Я выжила, но хочу, чтобы вы знали, что я стояла на краю пропасти. В конце концов давление общества вытеснило меня из Торонто. Слова отца Карра до сих пор звенят у меня в ушах: «Они ненавидят тебя потому, что ты делаешь то, что должны делать они».

И еще потребностью Церкви было чтобы часть людей слилась с бедными для ее духовного здоровья. Вначале мне пришла в голову мысль использовать мелкие магазинчики. Ведь нельзя по-отечески относиться к бедным, а жить где-то далеко от них и лишь иногда забегать и оказывать какую-нибудь социальную помощь.

Надо буквально стать бедным. Слиться с бедными – значит слиться с Христом. Он правильно сказал: «Нищих всегда имеете с собою». Но еще Он сказал: «Я был в темнице. Я был голоден...» и так далее. Нельзя забывать о суде, который ждет нас. Я очень серьезно размышляла об этом суде.

И опять же такой образ мышления отличался радикальностью и уникальностью. Мы были пионерами. В те времена женщины не жили с бродягами! Конечно нет!

Однако это принесло пользу! Пользу для бродяг, для многих, многих людей, которые присоединились к нам. Я поняла, что просить подаяния и объединяться с бедными было (и всегда будет) острой необходимостью для Церкви.

Бедность, слияние с бедными... Потом в силу того, что я читала лекции и постоянно отвечала на всевозможные вопросы, я убедилась в необходимости жить по Евангелию. У меня был Новый Завет, который я все время носила с собой. Все ответы я черпала только из Евангелия. Я понимала, что Церковь, Божий народ нуждаются в твердой пище Священного Писания. Все разумные проповеди, столь популярные в те времена, вели Церковь в никуда.

В глубине души я также сознавала, что поощрение новенн1 и внелитургических молитв – тоже не ответ, хотя они, конечно, хороши, если не вытесняют Литургию и Писание. Итак, я начала преподавать Литургию и Писание, потому что в них была насущная потребность Божья народа.

Отец Годфри Дикманн и отец Виргиль Мишель делали то же самое. Не помню, сколько людей было на первой литургической конференции в США, – может, человек сорок. За то, что вы были на ней, над вами могли смеяться. Преподавать Писание! Никто не преподавал Писание нигде, кроме семинарии. Тогда было даже необязательно читать Писание. Мне же все было нипочем. Мне было все нипочем, даже если бы меня распяли! С помощью двух добрых священников я продолжала преподавать Писание и Литургию при постоянной поддержке епископа.

Однако боль нарастала. Мне казалось, что я превращаюсь в одну сплошную рану. Я продолжала молиться. Мне открылось, что любой, кто примет Евангелие безоговорочно, не только превратится в рану, но станет раной, на которую многие люди будут постоянно сыпать соль.

Разновидность молитвы.

Спустя годы, в Гарлеме, я почувствовала еще одну потребность Церкви – мученичество. Церковь нуждается не в великих, ярких мучениках, а в маленьких страдальцах, в маленьких нищих, разделяющих образ жизни бедных. Церковь нуждается в людях, проповедующих Евангелие и Литургию так, чтобы безоговорочно жить по Евангелию, без компромисса.

Многие работавшие у нас были мучениками. Их преследовали даже родители и друзья. Это было предвосхищением будущего, потому что сегодня во всем мире Церковь призывается к мученичеству.

А потом грянули Хиросима и Бомба. Я вспомнила историю Церкви и всего мира и сделала вывод: таких времен еще не было. Как обычно, мне Господь дал видение смысла этих событий для будущего. В глубине души я знала, что Хиросима принесла в мир хаос. По сравнению с ней Вавилонская башня – детская забава.

Я стала наблюдать за людьми. Какое влияние оказала на них Хиросима? Вы знаете какое? Она посеяла невероятный страх в их сознании. Она возбудила ужасную злобу против Бога и против тех, кто устроил этот хаос. Даже те, кто не осознавали значения этих событий, чувствовали, что в мировой истории появилось то, чего никогда не было: БОМБА. Люди стали сомневаться в способности Бога править миром.

Создалось впечатление, что выиграл сатана. Снова показалось, что Церковь тоже будет разрушена. Снова кто-то должен положить свою жизнь, чтобы приготовиться к воскресению. Это я и многие другие.

Можно ли ввести вас, дорогой читатель, в самые глубины моего сердца? Можете ли вы понять меня? Смогу ли я вообще выразить словами боль сердца от страданий Церкви и всего мира? Смогу ли я когда-нибудь показать вам раны в сердце? Так и хочется сказать словами из книги пророка Иеремии: «Есть ли болезнь, как моя болезнь, какая постигла меня?» Конечно, это самонадеянно, но моя печаль слишком велика для моего маленького сердца. Да, мои друзья, входите в мое сердце, входите в море боли за Церковь, за Святого Отца1, за священников, за незапятнанную Невесту Христову, за весь мир. Я оплакала их, а теперь предаю в руки Господа.

Каков окончательный ответ на это новое варварство, пришедшее в мир? Снова, как и в первые дни в Торонто, я чисто по-русски падаю ниц на грязный пол. Как и тогда, я понимаю, что Церковь нуждается в молитве, потому что пришло время потрясения основ мира.

Снова мои ночи превращаются в бдения. Эти бдения – странная вещь, мои друзья. Они приходят от Бога. Он будит вас, и вы бодрствуете. Неважно, который час.

Совсем недавно во время такого бдения я поняла, что настало время молитвы. Больше ничто не поможет. Ничто больше не способно оказать сопротивление варварству общества, которое поклоняется самому себе и ни о чем и ни о ком не заботится, кроме удовлетворения своих собственных нужд.

Когда-то Бог написал на стене для вавилонского царя:

«MENE-TEKEL-PERES». Неплохо вспомнить перевод этих слов: «Исчислил Бог царство твое и положил конец ему, ты взвешен на весах и найден очень легким;

разделено царство твое и дано мидянам и персам»2. Сегодня на вратах каждой страны можно увидеть и прочесть слова гнева Божья. Этот гнев на самом деле – Божье милосердие. Однако Бог гневается потому, что мы отпихиваем Его, вышвыриваем из своего мира, попираем Его законы. Его гнев преследует нас множеством путей, через всевозможные национальные бедствия.

Его гнев также открывает нам самих себя. Мы видим, как много мы убиваем, как сильно ненавидим, как страстно хотим сбить других, прокладывая себе путь. Мы идем по Папа Римский.

Книга пророка Даниила 5, 26-28.

головам только ради того, чтобы взобраться чуть-чуть выше.

Однажды ночью много лет назад, осознавая необходимость молитвы, я вошла в свое прошлое – я обращаюсь к прошлому, когда мне нужно знать будущее.

Итак, ко мне вернулись воспоминания о пустыне. Я написала о ней книгу1. Сейчас понятие пустыни распространено во всем мире. Надеюсь, что так будет и дальше. Пустыня – это не молитвенный дом. Это любое место, будь то избушка или комната, где человек может побыть в одиночестве день или два. Если вы хотите узнать о пустыне больше, прочтите мою книгу.

Я написала «Пустыню», чтобы пригласить людей в молитвенное уединение, где они остаются лицом к лицу с самими собой и чувствуют, как изменяются их сердца. В пустыне происходит «кеносис»2 – самоуничижение, захоронение собственного «я». В пустыне мы начинаем жить больше для других, как учил Христос, любя по настоящему и тех, кто любит, и тех, кто ненавидит нас:

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

Ночь сменяла ночь, бдение сменялось бдением. Я стала понимать, что Христос ждет не распада Церкви, которая устоит, а конца обособления Церкви от жизни, конца язычества и гедонизма3, царящих в современном мире. Я стала понимать: чтобы противостоять распространению атеизма, который медленно ползет по земле, нужна молитва.

Я видела громадный Африканский континент. Я видела белых, которые исповедовали веру в Бога и умерли за Екатерина де Гук Дохерти. «Пустыня». Магаданское книжное издательство. 1994.

Снисхождение Бога к людям (греч.) Утверждение наслаждения и удовольствий как главной цели жизни.

все человечество, живя при апартеиде. Они нуждались в молитве. Да, сила пустыни – вот в чем нуждается мир.

Какое-то время я спала спокойно. А потом снова пришли бдения. Кроме молитвы, нужно что-то еще, чтобы мы могли служить друг другу. Христос сказал: «Так как Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих». Бдения стали длиннее и превратились в следующую книгу – «The Gospel without Compromise»1.

Служение друг другу соединилось с молитвой. Снова пришел хороший сон.

Когда вновь начались бдения, я стала слушать.

Появилось новое слово, но опять же из моего прошлого:

«соборность» 2. Господь молился за единство: «Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе».

Слова продолжали являться. Пришло слово «странник»3.

Эти три понятия: пустыня, соборность, странник – стали основой чего-то вроде духовной трилогии. Вы входите в пустыню – пустыню своего сердца, – чтобы размышлять о соборности, о единстве с Богом и друг с другом, которого все мы призваны достичь. Когда мы в конце концов в пустыне своих сердец принимаем реальность соборности, тогда наступает пора открыть дверь нашей пустыни и отправиться в путь как странники, как пилигримы, чтобы проповедовать Благую Весть людям.

Мои бдения, результатом которых стали эти книги, были временем молитвы, потому что сейчас молитва – это последнее прибежище. Мы забыли, как надо молиться.

Мы забыли, что у нас должно быть время, когда мы молчим и можем услышать, что Бог хочет сказать нам. Да, мои друзья, мы должны молиться. Это должна быть молитва двух влюбленных, прекративших разговор. Их молчание красноречивее слов. Именно такой молитве The Gospel without Compromise. Ave Maria Press, 1976.

Sobornost. Ave Maria Press, 1977.

Strannik. Ave Maria Press, 1978.

научит вас пустыня. Покоясь в Божьей любви, вы поймете соборность – то единство, которого Он желает для Своих детей. А потом вы как странник, как паломник пойдете дальше, чтобы кричать и петь об этом всем народам.

Двое влюбленных! Когда ваш возлюбленный – это Бог, вы понимаете, что вначале Он полюбил вас. Вы войдете в глубокое и таинственное молчание и в этом молчании станете едины со Всевышним – это соборность! Ваше единство с Богом прольется и на всех ваших братьев и сестер.

Друзья мои, вот молитва, в которой мы нуждаемся сегодня. Если мы будем читать ее, нас осенят крылья голубя, ставшего символом Святого Духа. На этих крыльях наша молчаливая молитва вознесется к рукам Женщины, облаченной в молчание, Которая возложит ее к ногам Пречистой Троицы. В этой молитве заключен ответ на вопрос о спасении человечества.

© online edition, Madonna House Publications August, КНИГИ ЕКАТЕРИНЫ ДЕ ГУК ДОХЕРТИ (КОЛЫШКИНОЙ) НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ Апостольская нива (только в интернете) Беседы на Страстной Неделе (только в интернете) Дорогой отец (в интернете и как печатные издания) Дорогой семинарист (только в интернете) Истории русской странницы (в интернете и как печатные издания) Каждый день – благодать (только как печатные издания) Крестный путь (в интернете и как печатные издания) Молчание Бога (только в интернете) Моя Вчерешняя Россия (только в интернете) На груди Господа (только в интернете) На кресте отверженности (только как печатные издания) Пустыня (в интернете и как печатные издания) Рождественские колокола (в интернете и как печатные издания) Самородки (в интернете и как печатные издания) Сердце Богородицы (в интернете и как печатные издания) Свет надежды (только в интернете) Странник (только в интернете) Юродивые христа ради (только в интернете) По территории России эти книги вы можете заказать наложенным платежом по адресу:

123104 г. Москва, а/я Или по электроне почте post-katalog@yandex.ru По вопросам приобретения книг обращаетесь по адресу:

Книжный магазин «Primus Versus»

Покровка, 27, стр. 1, 105062 Москва Тел. (495) 223 E-mail: primusversus@mail.ru Website: www.dbiblio.org Адрес в России Дома Мадонны, общины основанной Екатериной де Гук Дохерти:

660021 г. Красноярск Дом Мадонны Проспект Мира, д. 158, кв. E-mail: mhkrasnoyarsk@mail.ru E-mail: russia@madonnahouse.org За пределами России заказывайте книги по адресу:

Madonna House Publications 2888 Dafoe Rd. RR Combermere, Ontario K0J 1L Canada E-mail: publications@madonnahouse.org

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.