авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

Ян Рубенс Всё не так...

Вместо предисловия номер один.

Банально, но нет ничего тайного, что не стало бы явным.

Особенно, в большой

семье. Особенно, если эта семья — не по крови.

Я долго носил все это в себе и с собой...  Некоторые вещи я узнавал по

прошествии многих лет... Наверняка, некоторых не знаю до сих пор. Но, скорее

всего, узнаю. Особенно, после выхода этой книги. Я думаю, что все, кто здесь

описан, придут ко мне и доскажут то, чего я не знал. И мне придется писать дальше...  Я наделал в жизни много глупостей, много жестокости — по отношению к людям, которые ни в чем передо мной не были виноваты. Они были самыми родными. А я оказался эгоистом, страшным даже для самого себя... Мне не 90 лет, но я чувствую себя даже еще старше... Зато теперь я знаю, что меня старит. Это чувство вины. Старит — чувство вины. Не страдания, не переживания. Чувство вины... Это чертово сверлящее внутри ощущение того, что все нужно было сделать не так!  Я много раз напишу эту фразу на следующих страницах: "все нужно было сделать не так..." Я вообще буду писать много одинаковых фраз. Потому что некоторые из них бродят за нами всю жизнь. И можно долго спорить с редактором о слишком частом использовании одной и той же лексики, но каждый из нас миллионы раз задавал себе одни и те же вопросы: что сказать? что сделать? простит ли он меня? как я должен был поступить? и так далее... И я задавал. И было бы смешно делать вид, что я знал все ответы... или подыскивать другие фразы, которые на взгляд издателя покажутся более литературными...  Нет. Мне плевать на издателя.

Я повторяюсь. И повторяюсь много раз. Потому что я много раз повторял в жизни одни и те же ошибки. И чем больше я пытался их избежать, тем чаще их повторял.

И мы все такие. Не думайте сейчас, что вы-то умнее, что вы-то умеете делать выводы, и у вас-то никогда не было и не будет моих проблем. Будут. Я вам больше скажу — если вы старше 18-ти, они у вас уже есть! И чем быстрее вы вытряхните их наружу, тем больше ваши шансы на то, что вы не пройдете через тот ад, который описан здесь.  Знаете что такое ад? Никто не знает. Пока в него не попадет. И у каждого он свой... Банально? Вы уже слышали про это? Скорее всего... Но вы это чувствовали? Вы знаете, что окажется адом лично для вас? Я поделился своей персональной преисподней. Читайте, шокируйтесь... Я прошел это всё — с открытыми глазами. Получил все свои плети и пожарился на всех сковородках. И теперь я понял одну вещь...  1 из Ян Рубенс Всё не так...

Одна из религий учит нас, что мы попадаем в чистилище после смерти... Так вот — для меня все произошло по-другому. Я уверенно маршировал в Тартар, потом обнаружил себя там, прошел все 157 кругов... И только потом — попал в чистилище. И теперь я здесь. И пока я не пройду его, не вернусь к нормальной жизни. И все это — вовсе не после смерти.

А еще — это страшно тяжело — быть честным. И очень больно — умнеть. Это Костя сказал, вы его еще узнаете. И полюбите... И опять не думайте сейчас, что у вас-то получается умнеть безболезненно. Ничерта у вас не получается. Вы просто еще об этом не знаете. И узнать можете через много лет. А пока — так и будете жить, врать, играть, и ни о чем не подозревать.  Я готов к тому, что вы меня даже возненавидите, будете испытывать ко мне отвращение, особенно, если — не дай бог, — вы узнаете во мне себя... Потому что вы, как и любой человек, больше всего на свете боитесь — самого себя. Не того, что кто-то другой сделает вам больно, это, все-таки, можно пережить. А вот когда ты смотришь на себя в зеркало, любуешься, гордишься даже собой... а потом заглянешь ненароком внутрь... а там — вместо кладовых с богатствами души — бездонная зловонная выгребная яма!!!  И вот это всех нас приводит в ужас: посмотреть в себя, внутрь. Наверное, это та самая Бездна, о которой говорил Ницше... Да, именно она... И в какой-то момент понимаешь, что эту яму не вычистить в одиночку! И становится еще страшнее. А потом оказывается, что и вычищать-то ее — противно — собственное зловоние раздражает. И начинаешь себя уговаривать: ну ведь жил же так, и ничего вон до скольки лет уже дожил... И лучше обратно все закрыть, и соломкой присыпать, и не ходить больше сюда... Пусть воняет где-нибудь внутри...  Я буду выгребать свою яму и, наверняка задену вашу... и вам, возможно, будет страшно и противно. А я буду орать на вас со страниц: смотрите! смотрите! И вы такие же! Это и ваше дерьмо — тоже! И пусть вас вывернет наизнанку — потому что, скорее всего, вы в своей жизни точно так же обходились с людьми — как я обошелся... А потом — замаливал грехи и ползал по непролазной чаще в поисках живой воды, и кормил собой волков, и вымаливал прощения, — когда понял, что виноват... Вообще, не так-то просто понять, что ты — виноват.

Так вот... сейчас мне 37 лет... и я только недавно родился... И теперь я должен.

Должен сделать и сказать множество правильных вещей. Чтобы продолжить жить — с теми самыми людьми, которые значили для меня все, но которых я потерял...

И которые потеряли меня...  Но чтобы вы поняли, что я должен сделать, вы должны прочитать мою исповедь.

Ведь я сам не до конца понимаю до сих пор...  2 из Ян Рубенс Всё не так...

Я писал от третьего лица. Потому что так легче. Невероятно сложно даже в дневнике написать "я сделал подлость"... легче писать "ОН сделал подлость"... я так и писал. Но в этой книге — я абсолютно честен. Я вывернулся наизнанку. И могу поклясться на крови — я не соврал ни единым словом... ни одним...  Вместо предисловия номер два.

Самым близким людям мы причиняем больше всего боли. Особенно, если боимся признаться себе в своих истинных мотивах поведения с ними. В истинных мотивах наших поступков. Мы обижаем. Мы почти убиваем.

А потом отказываемся в этом признаваться. Боимся признаваться себе в том, что мы сделали больно — обидели, почти убили. И бегаем от собственного чувства вины. Многое стараемся забыть поскорее, избегая собственной боли. И свято верим и надеемся, что тот, кому мы сделали больно — "переживет".

И он переживает. Но мы не представляем, куда на самом деле пойдет его логика переживаний. И иногда упускаем время, давая человеку разрушиться от той боли, которую ему причинили... И — соответственно, даем разрушиться отношениям...

Мораль? Проста. Действуйте вовремя. Даже если вы что-то сделали не так, после этого "не так" всегда есть некоторое время для того, чтобы все исправить без серьезных потерь. Упустите время, — и будете вечно потом мучиться в поисках решения для "ремонта". Иногда десятилетиями латая разорванные в клочья лохмотья, которые некогда были вашим счастьем. Особенно это страшно, когда вы точно понимаете, что другого такого счастья у вас уже не будет.

Читайте....

3 из Ян Рубенс Всё не так...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: КНИГА РУБЕНСА Чем меньше вы будете меня хвалить прилюдно, тем лучше.

Ты боишься зависти?

А я никогда не считал, что желание избегнуть завистников – это постыдно.

…как сложно он строит фразы в таком возрасте!

Но ведь ты понимаешь, что при твоих данных это будет почти невозможно.

А вы знаете закон исчисления зависти?

Нет… И я не знаю… А значит, ни вы, ни я не застрахованы ни от ее отсутствия, ни от ее наличия.

Жуковский только в очередной раз изумился.

Мальчику было двенадцать лет. Он был моложе Микеланджело, когда тот набрался наглости поступить в ученики к Джирландао. Карандаш он держал уверенно лет с трех. Освоил приемы штриховки и различные материалы – уже к пяти.

В двенадцать он был чрезвычайно привлекателен – невысокий, но удивительно правильно сложенный, с четкими, в меру тонкими и резкими чертами лица, светлыми серо-зелеными выразительными глазами, жесткой правильной линией носа, четкими линиями губ и бровей. Темно-русые волосы в короткой стрижке.

Первый портрет, который с него написал художник на Монмартре три года назад, сделал то, что не смогло сделать зеркало — раскрыл ему его собственную красоту.

ГЛАВА У Жуковского учиться ему было нечему. Но Жуковский считал, что профессиональное художественное образование мальчику было необходимо формально – как условие и условность современного общества. В художественной школе он предоставил нового ученика самому себе. Тот по обыкновению сидел в углу мастерской и рисовал то, что приходило в голову, или попадалось на глаза.

Жуковский знал историю своего подопечного: в его венах текла княжеская кровь.

Родители, бабушка, прабабушка – счастливое семейство. Автокатастрофа. И нет ни прабабушки, ни родителей. Удар. Удар по маленькому ребенку, который в один 4 из Ян Рубенс Всё не так...

миг лишается всего – благополучия, родительской любви, уюта, по каким-то причинам – наследства. (В эти юридические тонкости Жуковский не вникал). Но он помнил, как поймал мальчика полгода назад в художественной школе – за воровством красок и карандашей. Хотел пристыдить, пригляделся: неестественно худой, в дорогой по тем временам, но уже изрядно застиранной одежде, — воришка даже не пытался сбежать. Жуковский спросил:

Ты у нас учишься?

Нет.

Это твои краски?

Нет.

Зачем ты их берешь?

Мне нечем рисовать.

Он хотел заглянуть мальчику в глаза, но вдруг испугался. Если ребенок — явно из какой-то особой семьи — идет на воровство простых акварельных красок… Как тебя зовут?

Ян.

А фамилия?

Рубенс.

Ты шутник?

Нет. Я – Ян Рубенс.

В обычной двухкомнатной хрущевке пахло корвалолом. Здесь Ян жил с бабушкой, которая тихо умирала в маленькой комнатке, отдав внуку большую. Зачем Жуковский сюда пришел? Пока – единственное, что он мог себе объяснить: "мне жалко этого парнишку, вдруг я смогу ему помочь? В конце концов, у него в животе урчит, а он краски ворует..."

Зачем-то купил по дороге еды и лекарств. Подошел к бабушке… Такие черты лица можно встретить у русских мастеров восемнадцатого века… И вдруг – слабым, но невероятно чистым голосом женщина (да, уже не бабушка, — теперь именно – женщина) сказала:

Я не знаю, кто вы, но я знаю, что таких как мой внук больше нет. Последний, кто был до него такой же – умер в начале шестнадцатого века. Его звали Леонардо… Помогите ему, когда я умру. Больше у него никого нет… 5 из Ян Рубенс Всё не так...

Кому помочь? Леонардо? Зачем я сюда пришел?

Ну! И что ты рисуешь? – сказал Жуковский уже вслух, выйдя от женщины и обращаясь к Яну.

Комната, что побольше, была обставлена традиционно отживающе для того времени – лакированная стенка темного дерева, большой стол, накрытый бледно желтой клетчатой скатертью вроде покрывала, четыре стула вокруг него, с подушечками – чтобы мягче было сидеть. Софа в углу. Тумбочка, черно-белый телевизор. Но кроме этого всего, комната была сплошь завалена холстами, листами бумаги, картоном. Все было изрисовано, исчерчено, исписано. У стен – как и полагается, стояли отвернутые картины в явно самодельных рамах.

Можно посмотреть?

Ян кивнул и смущенно встал где-то в углу. Жуковский ободряюще, но все же несколько снисходительно посмотрел на него: мол, не бойся, я сильно критиковать не буду, подскажу что-нибудь. И он взял первую попавшуюся картину. Примерно метр на полтора. Вертикальной развертки. Надо же, с большой площадью работает… смело для двенадцати лет… сейчас посмотрим... И он повернул ее лицом к себе.

И тут время сжалось. Для Жуковского – на всю жизнь. Сжалось вокруг этой худенькой фигурки, стоящей у него за спиной. Сжалось, потому что бабушка, кажется, была права… Вся жизнь уместилась на площади метр на полтора. Жуковский издал звук, похожий на всхлип. Потом – еще раз. Он не мог вдохнуть. Кто он? Кто он – Жуковский – рядом с этой мадонной? И какое право он имеет вообще кого-то чему-то учить? Он даже не подмастерье… Классический сюжет. Каждый художник должен пройти через это. У каждого должна быть своя мадонна. На картине была, видимо, мать мальчика. На руках она держала младенца. Если бы Жуковскому еще два часа назад сказали: мальчик в двенадцать лет нарисовал мадонну, — он бы улыбнулся, умилился и подумал бы ровно то, с чего начался этот абзац. А что ему думать теперь? Что это за техника?

Кто еще так рисовал? Никто? Это его собственная техника? Его – двенадцатилетнего мальчика! Откуда этот свет? Как он это решил? Как он добился этого объема? А какие у нее глаза! Глаза...

Время все еще было сжато. И Жуковский понял, что если он сейчас обернется, то не сможет и минуты посмотреть в глаза ребенку, на которого только что (кажется – только что), смотрел со снисхождением. Ему было стыдно. Мальчик! Ты знаешь, кто ты? Как мне обернуться к тебе? Как тебя называть? Что мне тебе сказать и о 6 из Ян Рубенс Всё не так...

чем тебя спросить? Можно я запишусь к тебе в ученики? Для чего я жил и учился всю свою жизнь? А ведь тебе всего двенадцать лет...

Мадонна как будто ушла под воду. Черт! Мне сорок два! Я тридцать лет не вспоминал, что такое слезы.

В ту секунду он поклялся себе поставить мальчика на ноги.

Ян Рубенс?

Да… Вам нравится? Это моя мама. Она погибла. Разбилась на машине. С папой. И прабабушкой... А на руках – это я.

Рубенс... Ты не будешь великим художником...

Почему?

Потому что ты уже… великий художник.

Я?

Жуковский решил больше ничего не смотреть… Он оставил Яну денег, подошел к бабушке и обещал ей, что никогда, никогда. Никогда! не оставит ее внука без помощи. Она посмотрела на него пристально. Выдохнула. И больше уже — никогда не вдохнула.

Вечер был слишком богат на события...

ГЛАВА С Костей Холостовым они работали уже почти год. Получалось хорошо. Им еще не было и девятнадцати, когда их первый сингл вошел в топ в первую же неделю радиоэфира. Еще через одну вышел на первое место в национальном чарте одной из самых авторитетных музыкальных радиостанций. А радио тогда развивалось неестественно быстрыми темпами. Директор группы строил планы на Европу.

Америку не рекомендовал – там другой менталитет, а тексты на английском, — они поймут слова, но не поймут смысл. Это будет губительно для дуэта на этапе становления.

Почему английский? — спросил Костю Рыжий — барабанщик группы, самый старший в составе.

Я рос за океаном, для меня английский — родной язык. И музыка зарубежная — тоже родная. Я не хочу писать на русском.

Но у нас на английском никто не пишет. И мало кто понимает. Ты не боишься, что тебя не примут?

7 из Ян Рубенс Всё не так...

Боюсь. Но это не значит, что я не буду пытаться. Зато, благодаря Рубенсу, за рубежом нас принимают очень хорошо.

Первый альбом пришлось записывать спешно, срочно: публика уже требовала концертов, а ездить не с чем. Работали на износ, и Ян почти не рисовал — от усталости и нехватки времени.

Только несколько карандашных набросков портрета Холостова… Они готовились отмечать свое девятнадцатилетие – угораздило родиться в один день, в один год. Костина подружка усиленно флиртовала с Рубенсом, недвусмысленно намекая на какой-то супер-подарок, который его ждет. Сволочь...

Между прочим, у ее парня день рождения в тот же день! При чем тут я? — Яна воротило от одного ее присутствия рядом. Он не любил Марину всей душой. Как только можно не любить подружку человека, которого считаешь своим другом.

Тем более, неприятно ему было, что она все время пытается то прижаться к нему, то погладить, то просто потрогать – за плечо, за локоть, за руку.

Костя делал вид, что ничего не замечает. Ценил неприступность и неподкупность своего нового друга (да, похоже на то... ну, во всяком случае, он уже точно больше, чем просто приятель или соратник). Но Ян видел, как Косте все это неприятно, и, кажется, он с опаской ждет, когда же Ян сдастся.

Про Марину все знали всё: мужчины – смысл ее жизни… Костю ценили за терпение и уважали – за то, что добился статуса ее «официального парня». Но она не переставала охотиться — за всеми достойными джинсами, попадавшими в ее поле зрения.

Особо стойкие ссорились с Мариной, чем вызывали острое ее неприятие. Однако, девица она была видная, стервозная, весьма неглупая, поэтому отказывали ей немногие. Ян «держался» уже четыре месяца. После очередных прижиманий Марины в студии, Костя не выдержал:

Ян, поговорить бы… Да, конечно! Пойдем, покурим? — они вышли на лестницу, — Что-то случилось?

Случилось давно. Сейчас продолжается, — Костя глубоко затянулся, — Я вижу, как она возле тебя крутится.

Не думай даже – ради бога! — Ян повернулся боком к Косте, — Ничего у меня с ней не может быть! – они надолго замолчали. Яну очень хотелось сказать что то очень важное, что-то, что заставит Костю успокоиться. Он не придумал ничего лучше, чем: у меня тоже есть своя Марина. И кроме нее мне не нужен никто. (Ну, придется ему учиться врать и про это…) 8 из Ян Рубенс Всё не так...

Марина!?

Ну, не Марина она, конечно. Я имею в виду, что у меня есть девушка. И я ее менять не хочу. Хотя, кстати, ты, насколько я знаю, меняешь легко.

Так я же только для тренировки! — и Костя гордо улыбнулся, — Нужно держать себя в форме, чувак!

Он был противоположностью Яну во всем. Чистокровный и абсолютный любитель женщин, коих было у него несметное количество – помимо Марины. Безусловно уверенный в своей исключительности, в силе своего духа, в своем музыкальном и вокальном таланте. И уверенный не безосновательно. Резок и зол на язык.

Жёсток, прямолинеен в оценках, бескомпромиссен, несдержан в эмоциях, агрессивен... Скептик и провокатор. Всегда воинственный, всегда с вызовом.

Зачастую непредсказуемый. Иногда не в меру наглый, даже слегка эпатажный.

Завоевать его доверие было чрезвычайно сложно – он открыто сомневался в достоинствах человечества как вида вообще и любого человека как конкретно индивидуума в частности. Его побаивались.

Но он был до восхищения обаятельный и притягательный! Отрицательное обаяние, кажется, так это называется. Искрометное чувство юмора! Умен. Начитан и образован. С ним хотели дружить. К нему буквально набивались в друзья. Он никого к себе не подпускал.

Внешне они были под стать друг другу, только Костя был выше, темнее, смуглее, резче в чертах лица. И губы у него были не такие мягкие... Плотнее.

Ян очень любил рисовать Костино лицо. Особенно, в моменты, когда тот слушал только что записанные песни. Суровое, даже немного злое. Нахмуренные брови, иногда губы поджаты. Сосредоточенный, застывший в одной точке взгляд.

Фигуру Кости он всегда рисовал по памяти.

После этого разговора про Марину они начали сближаться. Стали говорить больше и о большем. Ян показал Косте свои картины.

Почему ты не говорил раньше, что рисуешь?

Ты не спрашивал, — пожал плечами Ян.

Про тебя кто-нибудь знает?

В основном, за рубежом… Костя смотрел долго. Внимательно. Он не мог рецензировать произведения искусства, но его эстетического воспитания хватило на то, чтобы понять, с кем ему повезло оказаться рядом. И Костя учился укрощать свой непримиримый характер, 9 из Ян Рубенс Всё не так...

свой бунтарский дух и свое стремление всегда и всем доказать свою правоту.

Давалось с трудом. Но он пробовал на слух слово "друг". Испытывал на прочность слово "всегда". Пытался осознать смысл слова "рядом".

Так ты гений?

Ну! Еще какой!

… еще какой… Прекрати. В музыке мне до тебя все равно далеко.

А в живописи мне до тебя – никогда.

Косте хотелось понять: хочет ли он быть рядом с этим человеком потому, что тот – явно больше, чем талант, и за ним явно большее, чем будущее современников?

Или – Ян действительно просто замечательный человек, на него можно положиться, ему можно доверять, — и далее – по тексту. Интересно, что о "друге" говорят словари? Способов испытать того, кого ты считаешь другом – много. А какие способы есть – испытать себя? Я сам-то ему друг? Да, в нем есть что-то… что-то очень мягкое. Но при этом – не слабость. Наверное, он очень нежен со своей девушкой. Почему он ее никому не показывает? Ну, его верность вызывает уважение. Есть что-то, что мне в нем категорически не нравится? Ничего не приходит на ум.

Как проверить искренность своей дружбы?

ГЛАВА После того, как Жуковский, — с великим трудом, но все-таки оформил опекунство над Рубенсом, Ян переехал в его двухкомнатную квартиру, где жил сам Жуковский, его жена – скульптор и реставратор, и их двадцатилетний сын Александр, который и поделился с Яном своей девятиметровой комнаткой. В нее поставили двухъярусную кровать, и разместили нового члена семьи на «втором этаже»

Ничего, скоро переедем, у каждого будет по углу, — ободрял Жуковский.

По углу, пап, у нас и сейчас есть. Нам бы по комнатке, — говорил Саша.

Ян чувствовал себя неуютно. Он сам себе казался лишним в этой семье, но приемные родители делали все, чтобы избавить его от этого ощущения. Саша тоже старался сделать все возможное для неожиданного брата. Он помнил, когда папа пришел домой почти ночью и сказал:

Я хочу, чтобы у нас жил Леонардо да Винчи.

10 из Ян Рубенс Всё не так...

Милый, а почему не Микеланджело? – мама тогда, естественно, ничего не поняла. Так же как и Саша.

Надя… ты не знаешь, кого я сегодня встретил.

Потом папа принес рисунки некоего Яна Рубенса. Саша не смог высказать свое мнение, так как в жизни собирался заниматься совсем другими вещами и мало понимал в искусстве. Но по принесенным рисункам он понял одно: папа так не может… Мама сидела долго. Рассматривала. Опять рассматривала. Снова рассматривала.

Раскладывала перед собой. Портреты… женщина – красивая, с тонкими чертами лица, изящной линией носа, четкими линиями губ, и брови вразлет. Волосы разбросаны по плечам, она как будто обернулась. В глазах – отчаяние. Нет, не отчаяние. Скорее – понимание скорой неотвратимой беды. Видимо, очень скорой… Мужчина – немного резковатые и жесткие линии, прищуренные глаза, как будто разглядывающие что-то за тобой. Поверх тебя. Опять женщина, но здесь она явно моложе. И взгляд другой – светлый, счастливый, легкий. Ребенок – лет шести.

Папа сказал, что это Ян, только сейчас он уже старше, а это – автопортрет… в шесть лет?

Нет, Саш, здесь ему пять.

А когда написан?

Тогда же.

Саша не поверил, пока не перевернул лист и не увидел дату, неуверенным детским почерком выведенную на обороте. Писал этот мальчик хуже, чем рисовал.

Снова женщина. Опять мужчина. Ребенок. Даты? Два года назад. Четыре года назад… полгода назад… дорога, дождь, восход… взгляд – сверху. Саша зажмурился на секунду.

Это с фотографии?

Нет… это по памяти.

Груда металла, недавно бывшая двумя автомобилями, выведена карандашом с фотографической точностью. С такой, от которой становится жутко. Здесь можно было разглядеть даже рваную "рану" на спинке водительского сиденья… а недалеко от этой груды – два тела: мужчина – чуть дальше, и женщина – чуть ближе. Неествественные, неживые позы. Еще кто-то – на заднем сиденье одной из машин. Вон несутся скорые и милиция, но они еще далеко. А тела – так близко… полгода назад. Очень близко.

11 из Ян Рубенс Всё не так...

Но невозможно это все хранить в памяти с такими подробностями столько лет!

От этого можно сойти с ума, — Саша снова перевел взгляд на портреты… это родители. И ему стало совсем жутко. Запомнить своих родителей такими – возле искореженных в аварии автомобилей — он бы не хотел.

Когда папа показал последний принесенный рисунок, Саша ушел в свою комнату.

Огромное пространство заполнено людьми. В формах, в халатах, с блокнотами, рулетками, чемоданчиками. В скорые грузят на носилках кого-то, с головой накрытого клеенкой. Машины рядком – объезжают огороженное место. А в центре, – даже не сразу заметная, но — главная фигурка – мальчик – сидит на ящике, съежившись, прижимая к себе какой-то предмет… игрушку? Альбом! И рядом с ним – никого. Никого. Он один. И почему-то кажется, что никто рядом с ним не появится, и что он так и останется здесь сидеть, вцепившись в этот альбом. До скончания времен.

Раньше Саша не считал себя впечатлительным.

ГЛАВА После очередных гастролей Ян и Костя сидели вдвоем на кухне. Огромную квартиру в пентхаусе нового дома предоставил им директор группы – одну на всех.

Оба вокалиста — Ян и Костя, и пять музыкантов, все могли жить здесь в любое время. Так удобнее: отрабатывать начальные версии новых песен, собираться, когда нужно было что-то решить, спланировать, отрепетировать акустический вариант.

Тут же Ян сделал себе мастерскую.

Кухня была просторная, светлая. Как-то вышло, что в квартире никого кроме них в тот вечер не было. Костя развалился в большом кресле перед маленьким столиком. Ян сидел на диване – с другой стороны стола. Летом темнеет поздно, поэтому, начав пить пиво в шесть вечера, они быстро потеряли счет времени.

Разговор – как обычно в последнее время шел какой-то глобальный и серьезный.

Какой – никто из них никогда не вспомнит, но в тот момент он казался важным. И вдруг, внезапно все изменилось.

Зачем ты повесил паузу? – спросил Костя.

Знаешь, мы с тобой уже насколько откровенны друг с другом, уже столько всего за эти два года было… Ну?

Наверное, это подло – врать близким людям. Они становятся внутри тебя не такими близкими.

12 из Ян Рубенс Всё не так...

Ну?

Я тебе должен сказать одну вещь… Так… Марина?

Да какая Марина? – Ян дернулся, резко встал, обошел стол, взял свою бутылку пива и отошел к мойке. Начал вытирать пальцем капли в раковине.

Что с тобой? – Костя напряженно собрался в кресле, — Что-то серьезное?

Да. Очень… …ну, может, уже скажешь?

Ты знаешь… я решался на это год. Мы ведь с тобой – завтра – год как впервые пожали друг другу руки.

Да, точно… За знакомство?

Не сбивай меня. Мне все равно придется тебе сказать... — Костя еще больше собрался, — Но мне очень сложно.

Это касается… нас?

Нет. Меня. Ну, и нас, в общем, тоже. Косвенно. Мне кажется, то, что касается меня, касается и тебя… Ну, так, вроде, получалось раньше.

Да. Говори, ради бога!

Понимаешь… я просто боюсь. Боюсь тебя потерять. И я боюсь, что после того, как я сейчас вот скажу нечто, ты исчезнешь… не захочешь больше меня видеть, со мной общаться, выступать со мной на одной сцене, петь в один микрофон, — Ян держал бутылку, забывая из нее пить. Костя увидел, что кончики пальцев его побелели. Что с ним? Он курит уже третью сигарету подряд… что такого он может мне сказать, что я могу после этого исчезнуть? И что он там возится в раковине? С сигаретой… Ян, ты убил кого-то?

Если бы… — Значит, мой вариант – не худший… Ну а как я ему сейчас скажу?

Что он будет думать? После того, что было за этот год? После всех этих бань, после совместных ночевок в гостиницах, когда мы спали в одной кровати? Ноги друг на друга складывали... Он ведь не сможет этого не вспомнить… Надо было хотя бы подготовиться. Нельзя было так спонтанно все решать. А сейчас уже сказать: "давай договорим завтра" – нелепо. Я все равно должен буду ему сказать. Не могу не сказать, – он посмотрел на Костю. Их глаза встретились, 13 из Ян Рубенс Всё не так...

продержались несколько секунд, и Ян отвернулся. Я не смогу. Он уйдет. А музыка? А друг!? Но сколько раз он язвил, что наш директор, кажется, педик… Ян, я не могу представить себе, что бы такого страшного ты мог мне сказать.

Не знаю, страшно ли это… но, — Рубенс развернулся, растер на пальцах последние капли с раковины и пошел обратно к дивану. Вдох – выдох. Спину – прямо. Плечи расправим. Мы – не жертва. Вдох – выдох… ну что ты сверлишь меня глазами? Ты не видишь, что мне тяжело под твоим взглядом? А куда он еще должен смотреть, если главное действующее лицо здесь – ты? Садимся...

Получилось – на край дивана. Ян упер локти в колени и снова закурил.

Ты не много куришь?

Нет. Нормально, — Ян затянулся. Вот ведь... как последнюю курю, — В общем, Костя, я… – затяжка, выдох, — Гей.

Иногда нет ничего хуже тишины.

И глаза поднять – страшно. И куришь, упираясь большим пальцем в подбородок – чтобы не видно было, что руки дрожат. И слышишь, как плавает в воздухе дым. И жутко неудобно сидеть, а пошевелишься — вообще упадешь. Господи! Неужели это никогда не кончится? Он может, например, в меня плюнуть. Встать, уйти. И больше никогда не вернуться. Ну. Значит, это не друг тогда. В конце концов… Но ведь он есть. Вот он. Потерять еще одного? Губы заболели – чуть не прокусил … Только не уходи!

Костя сидел неподвижно. Переспросить? Нет ничего глупее. Но мне всегда казалось, что это вообще из разряда авангардного кино. И рядом со мной – со мной! – таких людей оказаться не может. По определению. Потому что мы живем – не в кино... Зачем я столько шутил над этим? …в памяти пронеслось несколько эпизодов. И Рубенс тогда был их свидетелем… А теперь решился сказать… Статью отменили не так давно — Уголовного кодекса. Еще пару лет назад он за это мог сесть... У него руки дрожат. Не шутит. Но ведь у него – девушка… он говорил. Я не видел с ним никогда ни одной девушки. В другом городе она. В каком другом городе!? Бред… Может, все-таки, пошутил?… Не может… Тишина была нарушена внезапно. Бутылкой, выпавшей из Костиной руки. Толстое стекло тяжело бухнулось на плитку пола. Из горлышка полилось пиво. Пена. Никто не собирался ничего поднимать. Только Ян подскочил на диване и еще яснее ощутил в ушах собственное сердцебиение. Костя тоже вздрогнул и, наконец, очнулся:

То есть, ты — голубой?

14 из Ян Рубенс Всё не так...

Ну почему, чем сложнее ситуация, тем более банально и нелепо мы поступаем!? И тем более нелепые слова мы произносим!?

Да, так, видимо, понятнее, чем гей... Он хочет глумиться? Или просто он не может осознать? Видимо, я должен учиться произносить эту фразу вслух. Всего-то – два слова. Короче чем "я тебя люблю"… кто-нибудь! Помогите! Боже мой, как стыдно… Ян уткнулся глазами в пол.

Да, Костя, гей — это значит — голубой. Я голубой. Гей. Гомосексуалист, — на протяжении всех этих слов Костя продолжал сидеть неподвижно. А если я еще пару раз повторю? Можно – нараспев. Похоже, у меня истерика, — И я, Костя, не девственник. Я сплю с… такими же, как я... Что еще ты хочешь услышать?

Ничего больше, — теперь встал уже Костя. Подошел к мойке. Сухая... Взял тряпку, пошел вытирать пиво. Поднял бутылку, поставил на стол, вытер пиво с пола. Подошел к мойке, включил воду. Прополоскал тряпку прямо в мойке.

Выключил воду, посмотрел в раковину. Начал вытирать пальцами капли, — Ты ведь не шутишь, да.

Это вопрос?

Нет.

Тогда зачем тебе ответ? Ты же все видишь.

Да… — в голове – ни одной мысли. Что сказать? Что сделать? — Какие-то дурацкие вопросы лезут в голову.

Какие? — Костя дернулся на этот вопрос:

Я вслух сказал?

Да. А не хотел?

Ян, я не знаю, что говорить. Я не знаю, что сделать сейчас. Я даже не понимаю, что я чувствую, — он уперся пальцами себе в грудь, продолжая изучать капли в раковине, — Мне хочется спрашивать тебя на разные лады только об одном: не шутка ли это? – он нервно усмехнулся. Ян молчал. Костя оглянулся, Ян сидел на диване, уперевшись локтями в колени, низко опустив голову, и накрыв правой ладонью левую, мерно постукивал себя по макушке.

Что ему сказать? А вдруг ему страшно? Что он сейчас чувствует? Ну, раз он спал или спит с кем-то, значит, он такой не один… дикость какая-то! – Ян!

Что?! – Ян не поднял головы.

Я не верю. Не могу. Не хочу. Пожалуйста!

15 из Ян Рубенс Всё не так...

Что… Промотать обратно пленку? Что я должен сделать?! — Ян вдруг вскочил, ударился ногой в стол, почти пнув его, — Да! Я такой! Я урод! Презирай меня, если хочешь! Плюнь в меня! И пусть я перестану быть для тебя человеком! Но я такой!

Не ори.

А что мне делать? — Рубенс развел руки, — Ты думаешь, я не вижу, что ты не хочешь верить? Или не знаю, как ты презираешь таких как я?... Ты думаешь, что мне весело от того, что я… — он протолкнул накативший ком обратно в горло, — Такой, — последнее слово получилось совсем тихо. Вдох – выдох… спокойно. Вдох – выдох. Всё. Ни вдоха, ни выдоха. Вот, не хватало разрыдаться сейчас. Кажется, уже все отревел… Ян снова сел и опять начал стучать себя по макушке, — Скажи что-нибудь, — опять получилось очень тихо, — Не молчи, Костя.

Ян.

Да, — почти шепотом. Он готов был умереть сейчас же. На месте. Неужели терпеть это всю жизнь? Этот позор, это чувство стыда, это чувство страха потерять тех, кто тебе дорог.

Ян!

Да, — кажется, получилось более отчетливо.

Рубенс.

Ну? Ты хочешь, чтобы я поднял голову и на тебя посмотрел? Я не могу.

Мне, кажется, все равно.

Тем более… — что-то упало прямо внутри сердца.

Ты не понял. Не на то, посмотришь ты на меня или нет, — Ян медленно поднял голову, все еще не зная, что увидит в Костиных глазах, — А на то, о чем ты мне сказал… Мне, кажется, все равно, какой ты… Но я должен осознать немножко, — Костя сел обратно в кресло, — Давай помолчим.

Опять тишина. Ну, в принципе, уже не так тяжело. Кажется, он не плюнет, не уйдет. Иначе – ушел бы сразу. Раз думает, значит… Может быть, пытается найти мне какие-то оправдания? А вдруг вспоминает, как мы спали рядом? Смешно… Наверное, думает: вот пронесло-то… Знал бы, точно не лег бы со мной. Ян нервно вздохнул, Костя понял, что сейчас нельзя так долго молчать:

Для чего ты мне это сказал?

16 из Ян Рубенс Всё не так...

Чтобы ты знал.

А для чего мне знать?

Чтобы мне тебе не врать. Я не могу больше тебе врать. Я не могу больше откручиваться от девочек, которых ты мне регулярно подсовываешь. Мне тяжело. Я не могу больше поддерживать разговоры о женщинах – они мне неприятны. И разговоры, и женщины. В конце концов, если ты считаешь меня другом, ты должен знать, какой я на самом деле, — не придуманный. Может быть, тебе такой друг не нужен вообще… В конце концов, ни одну тайну невозможно хранить вечно, и лучше, чтобы ты узнал об этом от меня, чем потом кто-нибудь тебе что-нибудь донес. Вроде, вот так.

Ты еще чего-то не сказал?

Нет, всё... — они опять замолчали. Опять надолго.

Костя вдруг подумал, что ответ на вопрос "как проверить свою дружбу", кажется, найден. И испытание он, кажется, выдержал. Отвернуться было бы легче всего — в традиции общества, в традиции воспитания. Все эмоции, которые были взрощены родителями, соседями, прессой, школой, — в отношении таких людей, были исключительно негативными. Отвращение, презрение, раздражение. Дальше – уже из области непреодолимых и неконтролируемых чувств: ненависть, злость и все возможные проявления агрессии. И для Кости это было естественной реакцией.

Раньше… И сейчас у него хватило сил подвергнуть анализу все свои эмоции. И он решил, не считаясь ни с одной из них, сохранить рядом с собой этого человека.

Сексуальная ориентация была не главным его качеством.

Ты когда-нибудь кому-нибудь об этом говорил?

Нет.

Но ведь кто-то же знает? Ну, в смысле, из тех, кто не твой любовник.

Знает. Но не от меня, — Ян виновато улыбнулся, — Ты первый, кому я сказал сам, — опять помолчали, — Если ты хочешь, мы больше никогда не будем об этом разговаривать. Ты просто знай, что мне не надо навязывать девочек. Ну, и все остальное… тоже знай.

Знаешь, среди моих знакомых никогда не было геев.

Да ты что? – в вопросе Рубенса прозвучала откровенная издевка. Он посмотрел на Костю исподлобья, по-прежнему не расцепляя рук.

Ну… я так думал.

С этого надо было начинать, — наконец-то Ян смог сделать глоток пива.

17 из Ян Рубенс Всё не так...

Это была победа. Двигаться было уже не страшно. Только сердце еще стучалось в темечко слишком быстро и слишком сильно. Но и это скоро пройдет.

Перешли на какую-то другую тему, но разговор не клеился, и минут через двадцать они разошлись по своим комнатам. Обоим надо было осознать произошедшее.

ГЛАВА Этот пронзительный страх и чувство стыда Ян не сможет забыть никогда. Они будут шествовать рядом с ним почти всю его сознательную жизнь.

С того самого первого дня в художественной школе за Яном бегали все девочки. И старшие, и младшие. Еще бы! Такой загадочный красавчик – молчалив, не общителен, но с таким внимательным взглядом, с такой природной осанкой!

Ошибочно, кстати, считать, что девочки в свои десять, а тем более — в пятнадцать лет, не могут оценить осанку. Ян понимал, что ему уделяют внимания больше, чем другим, чувствовал себя от этого неловко и с мальчиками общался так же мало, как с девочками.

Художественная школа находилась в старинном двухэтажном деревянном особняке. Полы скрипели от каждого шага. Он шел в туалетную комнату менять воду из-под красок, и слушал доски под ногами. В узком коридоре стояло человек пять мальчишек из старшего класса. Он хотел пройти мимо них, но вдруг понял, что ему преградили дорогу.

Здорво! – звучало недобро… Привет, — прозвучало испуганно. Ян не знал, с кем поздоровался.

Не ходил бы ты туда… Почему?

Не твое дело.

Ян развернулся и пошел в женскую туалетную. Машинально. Ему же надо было сменить воду.

Уже вечером, из разговоров, он узнал, что в мужской туалетной целовались! Очень романтично! Целоваться в туалете я бы не хотел… А где бы я хотел? А с кем? – он задумался об этом впервые. А люди-то уже целуются вовсю! Сколько им?

Тринадцать? Четырнадцать? Ему стало немного завидно. Он начал перебирать в уме девчонок, но ни одна не вызывала у него желания поцеловаться. Может, я медленно развиваюсь?

18 из Ян Рубенс Всё не так...

А вы знаете, что там целовались мальчики?

А ты откуда знаешь?

Я видела! Видела, как они туда заходили!

Да ну, этого не бывает!

Бывает! Мне мама говорила, что бывает!

И мне сестра старшая говорила – бывает! Мальчики друг друга любят, и друг с другом целуются!

А может, не только целуются?

И девчонки захихикали. Увидев, что Ян их слушает, они сгрудились своей стайкой плотнее, и захихикали еще громче. Потом одна из них – самая старшая, ей было лет четырнадцать, — повернулась к Яну и спросила:

Эй, новичок, а ты бы мог поцеловаться с мальчиком?

…Да — ударило в голову и понеслось куда-то вниз...

Но вслух он этого, конечно, не сказал.

А то вот, мы с девочками смотрим, ты не особенно на нас внимание обращаешь!

– и они опять все засмеялись в кулачки. Ян презрительно дернул плечом, и быстро вышел из класса.

Ему было душно. Целовались мальчики… Такое бывает… А ты бы смог? Он крутил в голове фразы.

Конечно, позже выяснилось, что мальчики вовсе не целовались, а банально курили. Но фразы в голове крутились по-прежнему назойливо, и уже неважно было, что делали эти мальчики в туалетной. Важно было, почему фразы всё крутятся.

Он машинально ходил, машинально ел, автоматически отвечал на вопросы. Он почти не спал. Потом начал плакать по ночам. Что ему делать? Что это такое?

Почему он всё время об этом думает? Он даже это представляет!!! И он опять плакал. И опять представлял. Ещё больше похудел. А потом перестал рисовать. Он не мог. ЭТИ мысли вытеснили все! С утра он ждал только одного: когда можно будет остаться в одиночестве. И думать, думать, думать. И опять представлять. А потом опять плакать от отчаяния и непонимания… И все равно он ждал ночи – чтобы остаться наедине со своими мучительными фантазиями. Они не отпускали его. Кто ему объяснит? Его никогда никто не поймет?

19 из Ян Рубенс Всё не так...

Мальчишки в школе уже вовсю обсуждали девчонок. Он не принимал участия в разговорах. Более того, он быстро понял, что они ему неприятны. И разговоры, и девчонки. Своей замкнутостью он, естественно, не способствовал появлению друзей. Всегда один – он еще долго будет к этому привыкать. Объект насмешек по любому поводу. А по причине – банальной непонятности и зависти — слишком красив, слишком много взглядов к себе притягивает, слишком расположены к нему учителя. А еще — слишком молчалив и совсем не смеется. Он был непонятен им всем. Скоро они задумаются, почему он не принимает участия в разговорах о девчонках, почему никого не дразнит, не толкает плечом, не ставит подножки, не … Что они тогда скажут? Но как ему пересилить себя?

Тогда ему повезло: одноклассникам было еще слишком мало лет для того, чтобы что-то заподозрить. А позднее – он научится. Научится поддерживать все эти смачные разговоры. И даже будет комментировать всё с точки зрения девочек. За что прослывет большим знатоком женской психологии (хотя последнего слова одноклассники еще знать не будут). Всё это будет мучительно, но годам к шестнадцати Ян с удивлением для себя поймет, что почти не ошибается в советах и в девочках.

Но сейчас – в тринадцать – он ничего не понимал.

Жуковские не понимали тоже. Скоро и Надежда Геннадьевна перестала спать.

Иван Геннадьевич пошел к знакомому врачу. Это был терапевт. Он помочь не смог.

Посоветовал обратиться к психологу – у мальчика может быть возрастной кризис.

В конце концов, он на пороге полового созревания, — сказал врач, надевая пальто, — А вообще-то, их ведь не поймешь – талантов этих… — Жуковских последние слова почему-то не утешили, но первые — насторожили.

Дар художника напомнил о себе месяца через два. Ян все-таки разрешил себе думать, что ЭТО можно нарисовать. Стыдно. Боже мой, как стыдно! И он рвал редкие рисунки на самые мелкие кусочки, и выкидывал их всегда в урну на улице.

Это нельзя оставлять дома: вдруг найдут? Он понимал, что думать тоже нельзя, но не думать не получалось. Не рисовать он пока еще мог.

Жуковский несколько раз пытался с ним поговорить.

Надя, это бесполезно. В четвертый раз я к нему не полезу.

Но с ним происходит что-то серьезное. Как мы сможем помочь ребенку, если не понимаем, что с ним?

Надь, но ведь это действительно может быть… ну, может, он влюбился, например… он ведь очень сильно переживает всё, что с ним происходит… Гипертрофированно, я бы даже сказал… 20 из Ян Рубенс Всё не так...

Это похоже на правду… — Задумалась Надежда Геннадьевна.

Похоже.

Но что-то мне подсказывает, что это не правда.

Надюш, ты у меня всегда была очень чуткая. Может, ты с ним поговоришь?

Но в разговоре потребности больше не возникло.

К Саше зашел приятель — взять какие-то книги. Сессия на носу, а социология – на полном нуле. Он появился в жизни Яна минут на десять, потом исчез из нее навсегда. Даже имени своего не оставил. Да оно оказалось и ненужно.

Высокий. Стройный. Не очень красивый, но чертовски обаятельный. Чуть кривая линия губ – в постоянной готовности к усмешке. Он скинул куртку, отчистить от известки: измазался в подъезде. Крепкий. Широкие плечи, под водолазкой крепкие мышцы. Видно, как они двигаются. А в такт с ними – щетка по куртке – шшик, шшик, шшик… На это невозможно было не смотреть. Стыдно. Боже мой, как стыдно! Но как это красиво! Ян стоял в дверях своей комнаты, прижимаясь щекой к косяку. В этом доме было принято встречать и провожать любых гостей всей семьей.

Мама Саши дала гостю воды (он попросил). Куртка, прижатая локтем к боку, выскользнула, рука рефлекторно дернулась подхватить, Саша тоже дернулся, врезался рукой в стакан гостя, и вода оказалась на водолазке.

Ой, снимай, я сейчас быстро проглажу – тут немного совсем, — засуетилась мама, — Саша, зачем ты-то полез?

Да все нормально, тут действительно немного, — И. Он. Снял. Водолазку. Всё.

Это полное поражение. Теперь себя уже не обмануть. Воображение сделало все, чего не сделал гость. И то, о чем он даже думать не мог! И все – за несколько секунд. Сколько бы отдал Ян, чтобы эти полторы секунды снятия водолазки повторялись бы бесконечно! И чтобы снова было… Тебе плохо, Ян? Эй, все хорошо? – это ко мне? Не смотри на меня!

Все нормально, — прохрипел Ян, пытаясь вернуть себе способность дышать, — Я пойду, — и с трудом удерживая равновесие, ушел в комнату. Нужно было в ванную.

Ян пошел на поправку. Он даже повеселел, начал снова общаться – с Сашей, с Надеждой Геннадьевной, с Иваном Геннадьевичем. Он начал есть, снова ходить в школу. Даже там с кем-то общаться. Месяца через два всё, вроде бы, встало на 21 из Ян Рубенс Всё не так...

свои места. Ян видимых признаков волнений или переживаний больше не проявлял. Через полгода все обо всем окончательно забыли.

ГЛАВА Жуковский сделал невероятно много. Он заставил Яна отреставрировать рисунки и наброски, которые пострадали от времени и неправильного хранения: карандаш – очень недолговечен. Всё обработали фиксативом. Законченные работы проложили папиросной бумагой, сделали из них альбом. Живопись Иван Геннадьевич понес в музей – показать директору, своему хорошему приятелю.

Что он делает в твоей школе? – Удивился директор музея.

Ничего. Просто формально проводит время. Даже не на всех занятиях бывает.

А как у него дела в обычной общеобразовательной?

Нормально. Легко. Но, кажется, есть проблемы в общении.

У него не может не быть проблем в общении… Что ты хочешь, чтобы я сделал с этими картинами?

Их надо выставить. О них должны узнать.

Но живописи мало. В основном – карандаш. Талантливый карандаш, нечего сказать… но этого мало.

Пусть мало, выстави хоть это.

Ты же понимаешь, Иван, наш мир полон условностей. Даже если я его выставлю, даже если в своем музее, это вряд ли привлечет к нему ученых мужей из академии художеств. Чтобы признать таланты этого юнца, нужно самому быть зрелым человеком. Вроде тебя… И что ты хочешь сказать?

Что в академии художеств таких нет. Меня просто не поймут.

Ты не будешь его выставлять?

Нет.

Он обошел всех, кто имел отношение к академии в городе. Все поражались, изумлялись, все были в восторге, но никто не хотел устраивать выставку.

Жуковский сделал это сам. У себя в школе. В конце концов, он тоже директор!

Два года он возил картины Рубенса почти по всей стране. Его брали в небольших музеях, даже кое-где выходили статьи, в основном, в молодежных изданиях.

Многие хвалили, но серьезные мужи никак не хотели обращать на работы свое 22 из Ян Рубенс Всё не так...

серьезное внимание. Ну, мальчик — поклонник эпохи Возрождения. Ну, отличная техника. Ну, прекрасная работа с цветом. Великолепное чувство объема.

Удивительно эмоциональная передача... А, кстати, чем это написано?

Но мальчику двенадцать (потом тринадцать, потом четырнадцать) лет.

У кого он учился?

Ни у кого.

Жаль. Мы работаем с Именами.

Жуковский уговаривал Яна выставить те работы, которые произвели на него самого сильнейшее впечатление. Но Ян работы не дал. А потом он их вообще куда то спрятал. Мог бы и не прятать – Жуковский не трогал его рисунки и картины без разрешения. Он даже в комнату к Яну не заходил. С тех пор, как они переехали, и у мальчиков были теперь свои "углы", территория Яна считалась неприкосновенной. Даже Саша не имел замка в своей двери. А дверь Яна запиралась и снаружи, и изнутри. Правда, снаружи он все-таки, ее не запирал – это было бы проявлением недоверия к приемным родителям. А он им доверял.

ГЛАВА Эльза появилась в их доме неожиданно. В одну солнечную субботу, дня через два после шестнадцатилетия Яна, на пороге квартиры возникла блондинка с темно серыми глазами. Почти на голову выше Рубенса. Волосы собраны в тугой хвост на затылке. Накрашена очень скромно, но с ее внешностью можно было бы и вовсе не краситься. В руке она держала дипломат. Таких Жуковские раньше не видели – это был очень изящный, явно женский серый дипломат. Слово «кейс» тогда еще было не в ходу. Одета девушка была строго, дорого и очень со вкусом.

Здравствуйте, здесь живут Жуковские?

Да… А Ян Рубенс?

Это я.

Отлично! Меня зовут Эльза, — и она протянула руку. Узкая кисть, тонкие изящные пальцы, длинные ногти, крепкое рукопожатие, — Я могу войти?

Вся семья была в сборе. Жуковский недолго мучился вопросом, где он видел эту девушку. Да, точно, в одном городе, где он устраивал выставку Рубенса в маленьком музейчике, она собирала информацию для статьи в городскую газету.

Далее, оказалось, что Эльза – дочь главы того города, и младшая сестра какого-то столичного чиновника, занимающегося международными делами. От обеспеченной 23 из Ян Рубенс Всё не так...

и хорошей жизни, не знающая, чем себя занять, решила поработать в газетке.

Попала на выставку… В этой стране еще мало кто знает, что такое бизнес. Но я имею возможность видеть кое-что далеко за пределами нашей прекрасной родины, знаю французский и немецкий, имею возможность наладить связи даже с некоторыми представителями власти в странах – представителях загнивающего капитализма. Я готова использовать все свои умения и возможности для того, чтобы вывести за рубеж еще один процент интеллектуального капитала.

Простите, Эльза, сколько вам лет?

Двадцать один… А вы мои года не считайте. Вы считайте мои возможности.

Если вас интересует возраст, то брату моему тридцать семь, отцу – пятьдесят два. И эти двое готовы поддержать мои идеи. Если бы это было не так, меня бы здесь не было. Вы хотите узнать, в чем именно заключаются мои предложения?

…пожалуй, да.

Мне только нужно сразу понять несколько вещей. Первое, я очень надеюсь, что вы – не типичные носители нашей самой светлой в мире идеологии, что вы не слепо преданные собачки, и если вам предложат деньги за какую-то работу, скажем, из Берлина или Парижа, — вы их возьмете. Это мое предположение, мне бы хотелось его подтвердить. Так? …Вы понимаете, о чем я говорю?

…вполне… Тогда ответьте на мой вопрос. Я понимаю, что работы, по крайней мере – те, которые мне удалось видеть, можно причислить к национальному достоянию.


Хотя, это понимают, пожалуй, пока всего несколько человек в этой стране. Но мне бы очень не хотелось получить от вас идеологический отказ от продажи картин за рубеж. Я не получу идеологического отказа?

…Н-нет.

Отлично. Итак, проверка связи: представьте себе, что через месяц, через два, вы получаете официальное предложение о покупке картины Рубенса Берлинским Музеем Современного Искусства, и цена вас устраивает, и картину эту вы согласны продать. Вы продаете ее Берлинскому Музею Современного Искусства? За немецкие марки, естественно.

А это реально? – глаза у Яна блестели. Жуковский сидел совершенно онемевший. Надежда Геннадьевна – напряженная.

24 из Ян Рубенс Всё не так...

Это уже – не ваша забота. Я объясню дальше. Сейчас меня интересует ответ.

Вы продадите или нет?

Я продам, — решился Жуковский, — И дело здесь не только в деньгах. Просто, зная свою страну, я понимаю, что только обходными путями его, — он показала на Рубенса, — можно вывести отсюда сюда же.

Но ведь это сложно – получить разрешение на продажу, — попыталась возразить Надежда Геннадьевна.

Вот об этом вам думать не надо, — так же резко, как и все предыдущее, произнесла Эльза, — Во-первых, его никто еще не знает, и это – нам выгодно:

таможня не вздрогнет, минкульт не потребует согласований. Во-вторых, даже если кто-то что-то потребует, мы уладим это через моего старшего брата.

Вопрос снят?

Вроде, да… Но зачем это все тебе? — Жуковский еще не вполне верил.

Я не случайно начала свой монолог со слова "бизнес". Я не Мать Тереза. Я готова порвать всех и вся для успеха предприятия, но я хочу и сама получить с этого предприятия прибыль. Если мы сейчас договоримся об условиях, то я завтра принесу вам договор о нашем сотрудничестве. Приду сразу с юристами и нотариусами – с нашими и не нашими, чтобы бумаги имели полную силу – в любой стране мира. Я могу огласить предлагаемые мною условия, — все кивнули, — Итак, по документам я буду являться официальным представителем художника по имени Ян Рубенс, я буду уполномочена продавать утвержденные им и его опекуном – до достижения Рубенсом полного совершеннолетия – картины Рубенса в утвержденных этими же двумя лицами странах и городах, юридическим и/или физическим лицам. По каждому отдельному лоту мы будем согласовывать условия продажи отдельно. Все будет задокументировано и юридически заверено. От каждой легитимной продажи я буду получать процент – не менее пяти, но не более сорока, — в зависимости от стоимости проданной работы. Это мы тоже пропишем — таблично. В качестве иллюстрации: если картина была продана за сумму от двух тысяч долларов до трех тысяч, то процент – один. Если от трех тысяч и одного доллара до четырех тысяч, то процент другой. Чем больше сумма продажи, тем меньше мой процент, — и тут она поняла, что пора прерваться, — Вы меня еще понимаете?

Простите, Эльза, сколько вам лет? Вы говорили?

Да, говорила. Двадцать один. Поймите, я росла в особой семье, в особых условиях. Я очень много бываю за границей, и мой отец действительно хочет, чтобы мое будущее было светлым, поэтому они с братом вводят меня во все 25 из Ян Рубенс Всё не так...

интеллектуальные и деловые круги разных стран. За исключением нашей, конечно, потому что здесь некоторых кругов нет вообще. Да, вам, действительно этот язык сложн понять… Я могу вам просто оставить бумаги, вы их прочтете, там есть комментарии… и мы встретимся завтра, или через несколько дней. Как захотите… — Эльза вздохнула. Ей вдруг показалось, что всё это бесполезно, и что эти люди ни на что не решатся, а она — просто идеалистка со своими сумасшедшими фантазиями. Но тут она встретилась взглядом с Рубенсом… Как же он красив… Я хочу! — он тоже не сводил с нее восторженных глаз, — Продолжайте, пожалуйста. Мне действительно мало что понятно, я вообще еще маленький.

Но я – хочу. Я хочу, чтобы меня увидели, — и тут голос его дрогнул. А ведь действительно – хочу! Это действительно важно!… Так важно, что он до сих пор не признавался себе в этом. Так бывает, когда пытаешься разглядеть завершённую картину в некоем цветовом пятне, а потом оказывается, что это пятно – лишь малая часть действительно цельного полотна. Надо только отойти подальше… Еще в химии есть хороший термин – катализатор. И в психологии – актуализатор. Нам всегда нужен кто-то, кто запустит в нас процессы самоосознания. Будь то хихикающие девчонки в классе, или вот эта красавица из незнакомого мира… Странно, но самые важные личностные моменты для меня пока раскрывают именно существа женского пола.

Интересно, так будет всегда?

Жуковским было сложно преодолеть в себе чувство неловкости. Эта девочка – а для них она – именно девочка, вдруг открыла им такую серьезную взрослую бездну.

Рубенс и не подозревал, что его судьбой уже занято около сотни человек!

Конечно, в мировых масштабах это ничтожно мало, но всю эту сотню подняла своим нечеловеческим желанием одна двадцатиоднолетняя девушка. Ей это было надо.

И это надо останется с ней на всю жизнь. И с ним оно останется тоже.

Жуковский Яну перечить не стал. Договор был заключен. И это был первый договор такого рода в стране. Второй подобный появится только через несколько лет, и то – в столице.

Через полтора месяца была продана первая картина. Покупателем действительно был Музей Современного Искусства в Берлине. Еще через неделю во влиятельном общественно-политическом немецком журнале была опубликована четырехполосная статья – о новом уникальном приобретении Музея. В материал была включена фотография автора и репродукция самой картины. Кроме информации, он содержал отзывы немецких критиков и художников, небольшое 26 из Ян Рубенс Всё не так...

интервью директора музея и чуть побольше – рассказ немецкого министра культуры о том, как было принято решение купить картину. Эльза перевела статью и принесла Рубенсу – вместе с оригинальным экземпляром журнала.

"Безусловно, это рискованный шаг – приобрести работу совершенно неизвестного даже в своей стране – шестнадцатилетнего мальчика. Но это – удивительная картина. И это – необыкновенный художник. Наши специалисты не смогли найти среди современных художников аналог технике этого юного мастера. Кроме того, это уникальное для нашего времени направление – манера мастеров эпохи Возрождения… Очень нежная, искренняя картина. Нашему миру с некоторых пор свойственно творить угловато и резко, и вот — в этом море агрессии появляется остров чувств, эмоций и непосредственного выражения мыслей. Он понятен всем.

И он ценен этим. Если вы увидите картину в оригинале – вы поймете цветовые решения, вы увидите эксклюзивность техники. Вас поразит энергетика, идущая с холста. Не поддавайтесь скромному очарованию репродукции… Я думаю, что эта работа достойна была бы занять место в Дрезденской Национальной Галерее. Но она – в нашем Музее Современного Искусства, и мы гордимся этим. Я думаю, это не последняя работа Рубенса, которую мы приобрели…" А что в Дрезденской Национальной Галерее? – руки дрожали, Ян почти взмок.

Там только история. Там нет современности… ну, кстати, твой великий однофамилец там есть, — и Эльза улыбнулась. Руки у нее дрожали тоже. И она ругала себя за это и постоянно напоминала себе о том, что мальчик еще слишком юн, и ей не стоит так засматриваться на него. Она не знала тогда… В одном из берлинских банков был открыт счет. На счету лежало две с половиной тысячи немецких марок. Это была уже чистая часть Рубенса. Проценты ушли Эльзе и еще кому-то, по документам Ян никого не помнил. За меньшую сумму покупать картину такой музей счел бы, пожалуй, оскорбительным. Ведь здесь выставляются только достойные работы! А достойные работы дешево стоить не могут. Здесь живет Ван Гог! Теперь здесь живет и Ян Рубенс.

И он начал учить немецкий.

…Мама, я думаю, тебе там будет хорошо. Я теперь знаю, какой он – Берлин. Пусть тебе там тоже нравится… Может быть, потом к тебе приедет и папа. А нас с тобой я никому никогда не отдам. Правда, мама… Ты знаешь, как мне плохо без тебя… А что бы ты сказала? Ты бы согласилась. Теперь ты сможешь общаться со своими любимыми художниками. Ты – рядом с ними! …Я уже давно не плакал… Я держусь… Но ты мне так давно не снилась… — и он проплакал над страницей с репродукцией весь вечер.

В эту ночь ему приснилась мама… 27 из Ян Рубенс Всё не так...

Через год уже два национальных музея двух европейских стран имели в своих коллекциях его работы. Еще несколько холстов раскидало по частным – опять же европейским – галереям. И еще три картины – обосновались в частных зарубежных коллекциях. Все валютные дела улаживали люди, которых Ян не знал – всем занималась Эльза. В ее кабинете, который располагался уже в местной городской администрации, шкаф ломился от официальной переписки, договоров, зарубежных журналов с публикациями о Рубенсе и его творчестве, от счетов и отчетов.

Тебе пора брать секретаршу, — пошутил Ян.

Надо оформить частное предприятие… Теперь это возможно. И нам нужно более серьезное прикрытие. Тобой, наконец-то, заинтересовалась наша академия художеств. Они могут начать давить. Дай бог, чтобы нам хватило ресурса!

Не совсем понимаю, о чем ты, но верю. Ладно, я пошел. Скоро конец четверти.

Учебники, что ли почитать.

Правильно, а то – все какой-то ерундой занимаешься! Картинки рисуешь!

Правда что! – они улыбнулись друг другу, поцеловались в щечки и Ян ушел домой.

Иногда Эльзе казалось, что он не такой уж и маленький… Слишком уверенно двигается. Слишком хорошо следит за собой. Мальчикам в этом возрасте так не свойственно… всегда ухоженный, чистый, опрятный… Он знает цену не только своим холстам, иначе, не носил бы одежду, подчеркивающую его правильную фигуру и достоинства телосложения. А ничего – телосложение… Для его-то возраста!


И она опять начинала себя ругать.

ГЛАВА Эльза изначально была против. Встреча со студентами в архитектурной академии — это, конечно, важно. Для студентов. И, может быть, Рубенс подцепит там пару новых мальчиков, но на носу — очередная выставка в Европе, и дел невпроворот.

Она упиралась как могла — только не в апреле, только не в мае. А летом уже будет сессия, а потом просто все разъедутся. Эльзе было некогда, а без нее Ян ни с кем встречаться не будет.

Я смотрю на тебя, душа моя, и кажется мне, что не во времени дело, — заметил, наконец, Холостов, — Почему ты против?

28 из Ян Рубенс Всё не так...

Потому что я знаю, чем это закончится. Это будет новый роман, и все встречи полетят к чертям. Ты его плохо знаешь? Сколь лет уже мы через это все проходим?

Так вот в чем дело!

И мне в самом деле — некогда! — Эльза со злостью перекладывала какие-то бумаги на столе.

Холостов предложил ее заменить. Если он будет рядом, вряд ли кто-нибудь рискнет строить Рубенсу глазки. Ведь их с Яном все равно все считают любовниками, как бы они ни доказывали обратное.

Я прослежу за нашим мальчиком, дорогая, работай спокойно.

Эльза сдалась. Назначили дату, сделали объявление. Рубенс будет рисовать, покажет свои карандашные приемы, поделится техникой запоминания. Можно снимать, можно фотографировать. Все, что Ян нарисует, останется в академии.

В амфитеатре — аншлаг. Десяток мольбертов с закрепленными на больших фанерных планшетах листами ватмана — на подиуме вдоль зеленой школьной доски. Костя сидел за преподавательским столом, сдвинутым на самый левый край подиума, и разглядывал первые ряды. Хоть бы одна девочка! Ряды искоса разглядывали Костю.

Неужели вот все они готовы на секс с Рубенсом? Неужели их так много? А по ним и не скажешь. Мне уже двадцать три, я до сих пор не привык к этому... Никогда не умел определять таких людей. Зато Рубенс умеет — с первой секунды. И, вроде, всегда умел, как он говорит.

Костя начал рассматривать Рубенса: быстрые короткие взгляды — ни на ком не задерживается, говорит о том, как рисует, как учился, как выбирал любимый материал, но быстро оглядывает каждого. Каждого. Сканер... О чем ты думаешь, Ян, рассматривая их? Но Холостов отвлекся — Рубенс так красиво рассказывал, так увлеченно рисовал, переходя от мольберта к мольберту, заполняя бумагу уверенными четкими набросками.

Наступило время вопросов. Одни мальчики... Костя готов был схватиться за голову. И вот, вдруг:

А вы действительно можете нарисовать портрет по памяти в мельчайших деталях?

Могу. Кто задал вопрос? Подойдите ко мне.

29 из Ян Рубенс Всё не так...

Ряда с шестого спускалась невысокая, худенькая — почти до прозрачности, девочка лет двадцати. Ее длинные светлые волосы были такими же тонкими и легкими. Она почему-то держала себя за запястье, и даже ее собственная узкая ладонь казалась для этого большой. При этом, девочка не была костлявой, угловатой или тощей. Нет. Она просто была такой тоненькой. Ростом оказалась ниже Рубенса — в ней не было и ста семидесяти сантиметров. Даже Ян затаил дыхание: боже мой, какое существо! Настоящая нимфа!...Костя готов был сделать стойку.

Нимфа подошла к Яну. Она почти не дышала. Огромные кукольно-голубые глаза не моргали. Да, мне, похоже, здесь делать нечего, — подумал Холостов, подергивая ногой, — И ведь она знает, что шансов с ним у нее нет...

Как зовут тебя, прекрасный ребенок из чьих-то снов? — Рубенс чуть склонил голову на бок. По аудитории прокатился смешок.

Юля...

Спасибо, Юля. Мне хватит. Можешь остаться тут, можешь подняться обратно к себе.

Рубенс отвернулся, подошел к чистому листу на следующем мольберте и начал быстро рисовать. Желваки Холостова заходили. Юля, фактически брошенная посреди подиума, не знала, что делать. Продолжала сжимать свое левое запястье и смотрела Яну в затылок, как будто ждала, что он обернется. Конечно, не обернулся. Костя поставил локти на стол, сцепил пальцы в замок. Ян, ты идиот, идиот, — твердил он про себя, разглядывая Юлю. А она уже смотрела на ватман.

Как Рубенс запоминал? У него была своя техника. От контуров — к центру фигуры. Он отпечатывал в голове силуэт в той позе, которую хотел отобразить — за один взгляд. И секунды две-три ему требовалось на то, чтобы наполнить этот силуэт пропорциями деталей и особенностями внешности. Ян никогда не забывал лиц, на которые обратил внимание. Что касается фигур, он мог понять мускулатуру конкретного человека всего по нескольким частям тела, которые чаще всего бывают на виду. Например, шея, предплечья — ему этого было достаточно, чтобы буквально сквозь одежду определить все остальное телосложение. Строение и пропорции скелета он выстраивал по росту, плечам и бедрам. Он никогда не ошибался.

И вот, минут через десять тишины, на листе ватмана появился совершенно четкий отпечаток прекрасного ребенка из чьих-то снов. Это было настоящее таинство — он смотрел на нее несколько секунд, а она теперь будет вечно смотреть с этого листа на каждого — с надеждой, испугом, неверием в свое счастье. С любовью, может быть?... Рубенс задумался на секунду, взял из коробки голубой карандаш и 30 из Ян Рубенс Всё не так...

добавил цвет. Глаза стали влажными. Девочка на листе готова была расплакаться... Но ведь он смотрел на нее всего несколько секунд! И вдруг Костя подумал, что если за этот один единственный взгляд Рубенс понял все, что было в Юлиных глазах, то можно ли его вообще обмануть? Надо же... Я ни разу не задумался о том, как он видит лица. Что он видит в наших лицах?

Ну вот, — Ян обернулся и, кажется, удивился тому, что Юля по-прежнему возле него, — Главное, понимать индивидуальные диспропорции лица и фигуры.

Тогда вы будете рисовать конкретного человека, а не просто манекен.

Тренируйте глаз. Я вот могу вам сказать, что у Юли правая бровь на пару миллиметров выше левой, что у нее ресницы правого глаза длиннее, чем ресницы левого, — он взял ее за плечи и развернул к студентам. Косте показалось, что Юля опять перестала дышать, — А ее левое плечо выше правого. Хотя сейчас она держит себя левой рукой за правую. И в этой позе — наоборот, у нее поднялось правое плечо.

Тогда как вы видите, что левое выше? — кто-то с первых рядов спросил почти с придыханием.

Если бы они были на одном уровне, то правое сейчас оказалось бы еще выше.

Изучайте анатомию, если хотите быть портретистами, — Ян все продолжал держать Юлю за плечи. Почему-то ему казалось, что если отпустит — она упадет, — Подружитесь с медицинским институтом и станьте постоянным гостем анатомического театра. Изучайте тело... Кстати, в сексе, тоже пригодится, — сказал он вдруг после некоторой паузы, и с этими словами плавно отпустил Юлю, чуть подтолкнув вперед, как будто показывал, что ей пора. По залу покатилась волна смеха, — Спасибо тебе, прекрасное создание...

Вы думаете, я шучу про секс?

Рубенс, что ты делаешь? — прорычал сквозь зубы Костя, глядя, как Юля медленно идет обратно к рядам. Она почти ничего не видит перед собой.

Наткнулась на парту, споткнулась о ступеньку... Бедная девочка...

По структуре тела я могу сказать о человеке почти всё — о том, что любит в постели. Что его возбуждает, а что раздражает. Что нравится, как нравится.

Доминирует он или предпочитает подчиняться желаниям партнера. Про каждого из вас.

Аудитория замолчала. Больше никто не смеялся. Юля села на место. Холостов пытался понять, на кого смотрит Рубенс — к кому обращен этот его пассаж?

Первые ряды пытались понять то же самое... Но Ян смотрел больше в пол и на карандаши, чем на кого-то конкретно.

31 из Ян Рубенс Всё не так...

А если вы поговорите со мной хотя бы минуту, я пойму, как соблазнить вас.

Любого из вас. Даже если вы не гомосексуалист.

Да ладно! — не удержался кто-то из средних рядов.

Хотите рискнуть, молодой человек? — Рубенс вдруг оживился, искал глазами автора реплики, — Встаньте! Я хочу вас увидеть. Идите сюда! — теперь Ян уже откровенно провоцировал. Даже Косте сбоку было видно, как прыгают черти в его глазах, — Что такое? Где же вы? — студенты начали посмеиваться, показывали пальцем на плотного парня на восьмом ряду, — А, это вы сомневаетесь? Хорошо, я сам к вам подойду!

И Рубенс уверенно пошел наверх. Костя закрыл лицо руками, провел ладонями вниз, как будто умылся. Что ты делаешь, черт бы тебя побрал! Студенты с интересом разворачивались вслед за Яном. Он шагал через ступеньки широко и быстро.

Я вижу, что вы не гей. Поговорите со мной. Расскажите мне. Как вас зовут?

Сколько вам лет? — Ян стоял свободно и был расслаблен. Мальчик на третьем кресле восьмого ряда явно нервничал, съеживаясь.

Я не хочу вам отвечать.

Почему?

Я не хочу, чтобы вы меня соблазняли.

Браво! Вы, все-таки, верите мне! Что я могу, да? — студенты шептались, вытягивали шеи.

Я не верю. Я не хочу, чтобы вы пытались. Не думаю, что мне это интересно.

Какой изящный отказ. Только почему вы так боитесь? Здесь почти сто человек вместе с нами. Что я вам сделаю?

Я не боюсь, — и парень скрестил руки на груди, но заставил себя посмотреть Рубенсу в глаза.

Боитесь. Только не меня... Так вот, вы — левша, у вас мышцы левой стороны плотнее, чем правой. И тех, кто вам неприятен вы невольно стараетесь держать слева от себя. А тех, кто вам нравится, обычно держите справа. Когда вы начинаете любовные игры, вы предпочитаете лежать тоже справа от девушки, но по другой причине. Просто ваш левый локоть держит вас крепче, чем правый. Я прав? — мальчик молчал, глядя на Рубенса почти с ужасом, — Я могу сейчас описать вам и то, что вы делаете дальше, но думаю, вы и так уже 32 из Ян Рубенс Всё не так...

поняли: я действительно все вижу, — Ян склонил голову на бок, — Соблазнять я вас, конечно, не буду. Вы не в моем вкусе.

Он коротко поклонился, развернулся, и спустился под аплодисменты аудитории.

Прошел мимо Юли, не посмотрев. Зато она так и не сводила с него глаз. Здесь все смотрели на него, но именно ее глаза не давали Холостову покоя: она ничего не могла с собой сделать! Точно так же не мог ничего с собой сделать и Холостов, только по другой причине...

Ян подошел к последнему чистому листу. Через несколько минут на листе съежился в кресле плотный молодой человек. Он старался смотреть не враждебно, но получалось у него плохо. Скрестил на груди руки, и его ладони, похоже, сжатые в кулаки, были спрятаны и, скорее всего, плотно прижаты к ребрам.

Ну и, конечно, — Рубенс развернулся к аудитории таким движением, как будто собрался танцевать танго, — Вы должны досконально знать самих себя. Это вообще первое, что вы должны изучить — самих себя, — он так же танцевально повернулся обратно к бумаге, и еще через несколько минут уже стоял там, перед этим сжатым мальчиком — именно так, как это было.

А с какой точки вы рисуете? — спросил еще кто-то из зала.

С его, — Рубенс быстро вытянул руку в сторону Кости.

Холостов вздрогнул внутри. Но виду не подал. Он и так боялся пошевелиться:

только что он узнал, что уже пять лет ходит, можно сказать, голым перед Рубенсом, и что, скорее всего, в его — Костиной — постели для Яна так же нет никаких секретов, как и в постели этого сжатого нарисованного мальчика. Как-то не по себе. И, видимо, его он тоже может соблазнить, но почему-то этого не делает... Почему? А теперь еще выясняется, что Рубенс может с легкостью увидеть то, что видит Костя, и — именно так, как видит Костя. Да, это его "точка", именно эти позы, именно в таком ракурсе он и наблюдал из-за преподавательского стола.

Да нет, конечно, ничего особенного! Просто я для него — уже пять лет даже не открытая книга, а вообще — кино... Я — радиопередача... Но ведь ты даже не пытался... Это хорошо, конечно... Но я буду думать, Рубенс. Я тоже не дурак... И в этих мыслях Костя встретился глазами с Юлей. Ей было больно. Ей было очень больно. Нужно взять у нее телефон. Нужно взять.

33 из Ян Рубенс Всё не так...

ГЛАВА Прозвонил будильник на Костином телефоне. Сигнал к тому, что встреча со студентами окончена. Гул разочарования прокатился по рядам, студенты повставали, готовые спуститься к Рубенсу. Костя тоже встал, быстро шагнул к центру подиума, поднял руки:

Ребята, извините, автографов не будет. Мы предупреждали. Извините. Ян, нам пора.

Первые ряды смотрели на Костю с плохо скрываемой ненавистью. Юля разглядывала свои коленки, сидела почти без движения. Костя подошел к Рубенсу, мельком оглядел рисунки. Потрясающая точность... А это что? На рисунке "прекрасного ребенка" была надпись внизу: "Юле" и — роспись... Он никогда никому не подписывал портретов. Он их даже не рисовал ни с кого. Вот, значит, как?

Ян собирался уйти, пока студенты еще не кинулись вниз, но Костя удержал его и зашептал быстро:

Отдай девочке портрет. Вручи при всех. Давай! — он толкал Рубенса в бок, — Ты же его подписал зачем-то... не для того, чтобы он висел здесь в коридорах.

Они оба прекрасно понимали, что Рубенса в коридоры не повесят. Даже в сейф не запрут. Его сдадут на хранение какому-нибудь музею. Здесь сейчас баснословные суммы на этих мольбертах... не просто так администрация наняла охрану. И милиция по коридорам прогуливается. Не отдадут ей портрет...  Рубенс замялся, но под Костиным напором решился остановить студентов и позвал Юлю, уже отворачиваясь к мольберту и не глядя в аудиторию. Он вытаскивал кнопки из фанерной доски, пока девочка неуверенно спускалась вниз — в неожиданной полной тишине. Рубенс скручивал ватман в рулон, оставаясь спиной ко всем, слушая, насколько близко подошла Юля. Развернулся, когда она остановилась, протянул рулон и почему-то заговорил очень тихо. Студенты повытягивали шеи, стараясь расслышать.

Это тебе... Ты прекрасна, я вижу. Извини, что так...

Это ничего... Спасибо... — Юля тоже говорила тихо, — Но я знаю, почему вот это, — она кивнула на последний рисунок, — С его точки, — и посмотрела на Холостова, — Мы с вами одинаково больны... — О чем она? — не понял Костя.

Но Рубенс вскинул на нее взгляд, почему-то повернув голову к нему. И плечо дернулось, — Правда, — сама себе повторила Юля и поджала губки.

34 из Ян Рубенс Всё не так...

Нам пора, извини. Было приятно пообщаться, — Ян быстро пошел к дверям. Не обернулся, сунул руку в карман. Шагал уверенно, помахал студентам рукой, — Еще раз всем спасибо!

И только Холостов понял, что Рубенс зол.

В коридоре Костя сообразил, что Юлю с портретом, возможно, стоит подвезти до дома. Так будет правильно и безопасно для нее. Ян возразил, что никто и знать не знает, что за рулон у нее в руках, и вообще, может быть, ей и домой-то сейчас не нужно. Но чем больше он протестовал, тем больше Холостов настаивал: нужно подвезти. В конце концов, я должен понять, что тебя разозлило... Он усадил Рубенса в машину и рванул обратно в здание. Чем они одинаково больны? Почему Рубенс написал посвящение на этом портрете? Почему не стал разговаривать с Юлей дальше, а так поспешил уйти? Почему не хочет ее подвозить? Может, они знакомы?

Костя взлетел по широкой лестнице к аудитории, там еще не все разошлись, но администрация уже сворачивала листы ватмана. Юли не было. Студенты посмотрели на него с удивлением. Он спросил кого-то, куда она могла пойти, никто не знал.  Костя готов был опустить руки. Она могла пойти куда угодно. Здесь пять этажей, сотни аудиторий... Где теперь ее искать? И друг его осенило:

Где женский туалет? — на него посмотрели и вовсе изумленно:

По коридору до конца направо. Мужской — налево.

Да, я мог бы спросить и про мужской, точно... Они все равно всегда рядом.

Молодец, Костя... Он шел быстро, но продолжал оглядывать фигуры и лица: вдруг не прав? Еще бы подумал немного, и догадался спросить выходящую из туалета девушку — не там ли светленькая, невысокая, худенькая, с большими голубыми глазами? Нет, Костя влетел в женский туалет. Кто-то сушил руки, кто-то красился перед зеркалом, кто-то чулки поправлял. Юля стояла над умывальником.

Извините! — и он выскочил обратно. Как же виртуозно я умею вляпаться!  Зато теперь он знал, что она там. И можно было просто сесть на подоконник и ждать. Он просидел минут десять. Уже помахал ручкой всем, кого застал, а Юля все не выходила. Рубенс будет в бешенстве... А Эльза и вовсе нас убьет — мы опоздаем точно часа на полтора... Юля вышла. Она плакала? От счастья? Что-то не похоже на счастье... господи, как душа в ней вообще держится?

35 из Ян Рубенс Всё не так...

Уговаривать ее не пришлось, она пошла за Костей послушно. Пары? Какие пары?

Конечно, ей нужно домой. Нет, не срочно, она никуда не торопится. А Ян Александрович в машине?  Да какой он тебе Ян Александрович! Ему двадцать три! Ты еще на и "вы" с ним.

Не называй его так, ради бога. Он просто Ян. А я — просто Костя. И со мной — тоже надо на "ты".

Рубенс действительно был раздражен. К тому же, выяснилось, что живет Юля далеко, и в машине с ней придется провести довольно много времени. Конечно, Холостов сел вперед, и Ян оказался с Юлей рядом. Ужасно. Водитель, услышав адрес, торжественно сообщил, что из-за ремонта дорог они встанут в пробки, и предложил всем расслабиться.  Всю дорогу ехали почти молча. Попытки Холостова завести легкий разговор терпели поражение за поражением. Рубенс ушел в глухую оборону, Юля боялась открыть рот.

А что она могла сказать? Что осознанно влюблена в Рубенса лет с пятнадцати?

Что у нее дома – том с вырезками его интервью и фотографий из разных газет и журналов? Что у нее есть все диски, клипы, художественные альбомы, каталоги, книги, статьи, рецензии? Что она и в архитектурный-то пошла для того, чтобы хоть немного быть ближе к тому, что делает Рубенс? Это сказать?

Ян Рубенс! Она едет в машине с Яном Рубенсом! И он нарисовал ее портрет! Это не укладывалось в голове. Он же не просто звезда. Он — Солнце. Солнце мира искусства уже на протяжении почти семи лет – это в его-то двадцать три!

Художник, о котором уже все издания мира сказали: великий, а не просто талантливый, одаренный, или – не дай бог – просто знаменитый. Поставили в один ряд с Тицианом и Рембрандтом. Он – критерий значимости всех произведений современного живописного и графического искусства, несмотря на то, что за его плечами из официального обучения только художественная школа – и та, насколько известно, – в свое время была абсолютно формальным шагом его опекуна. Рубенса слушают все страны мира, и если он говорит, что "не видит в картине жизни", ее автор стремительно падает в цене. Его вердикта боятся, ждут с трепетом, и не спят ночами, если известно, что с утра картину повезут на оценку в "Галерею Рубенса".

Да, эта Галерея, которую он организовал чуть больше года назад, стала местом паломничества всех молодых талантов не только в масштабах страны.

Выставиться там — огромная честь и пропуск в мир большого искусства.

Его книги перевели на шесть языков. Он сам знал четыре языка и учил пятый.

36 из Ян Рубенс Всё не так...

Недавно ему предложили сниматься в кино, он отказался.

Дуэт Рубенса и Холостова в топах уже шесть лет. Они перепели со всеми мировыми звездами. А в домах всех этих звезд висят его — Рубенса — картины, и являются предметом гордости своих владельцев. И вот она — девочка Юля, которая ничего из себя не представляет, — сидит с ним рядом в его роскошной машине! Да, он обошелся с ней грубо там, в аудитории. Правду говорят, что он весьма бесцеремонен. К тому же, он... Да... На что она надеется?



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.