авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |
-- [ Страница 1 ] --

Библиотека Альдебаран: Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» 2

Александр Викторович Доставалов

По ту сторону

«По ту сторону»: Олма-Пресс;

Москва;

2000

ISBN 5-224-01414-X

Аннотация Во время очередного восхождения группа скалолазов невольно попадает в параллельный мир. В этом мире Советский Союз, объединившись с фашистской Германией, выиграл Вторую мировую войну и установил господство над всеми государствами Земли. Но своего мира им мало… МАЛЕНЬКОМУ БОГУ СОЛНЦА ПОСВЯЩАЕТСЯ ГЛАВА 1 – Переворачивай! Давай, давай, двигай. Шевели эту падаль.

Четверо в черных комбинезонах разгружали машину. Тела людей, сваленные в кучу, бесцеремонно, подчеркнуто небрежно сбрасывались вниз. Более всего это походило на мясокомбинат – так работают с тушами мясного скота.

Тела были в основном молодых парней, в спортивной и полуспортивной одежде, но попадались и девушки. Этих брали иначе – так же грубо, но только под грудь. Так, чтобы, сбрасывая тело, ощупать. Когда-то это было, видимо, циничной шуткой, но давно превратилось в способ разгрузки.

– Этот скоро сдохнет. – Белобрысый, с тусклыми глазами грузчик вытер испачканную в крови руку о комбинезон. – Поменяй ему бирку.

Стоявший внизу амбал поменял номерки. Новый был ярко-желтого цвета. Затем он снял с тела часы и уложил их в картонную коробку.

Предпоследней сбрасывали полураздетую смуглую женщину. Зеленый халат с драконами почти не прикрывал тела. Бюстгальтера не было. Белобрысый осклабился и раскрыл на плечах халат. Провел рукой по груди, изучая. Кровь на его пальцах уже подсохла.

Перемигнувшись, ее отложили в сторону. В это время, застонав, зашевелился один из парней. Амбал подцепил его ногой, переворачивая. Белобрысый спрыгнул с машины вниз, присел на корточки, приподнял парню веко – мутная белизна закатившихся глаз и новое, почти судорожное движение.

– Стяни ему руки. Только не так, как в прошлый раз. Чтобы потом без ампутаций.

Амбал кивнул и вытащил из кармана белый капроновый шнур.

Серый потолок. Что-то тихо, очень тихо скребется. Шуршит. Руки как будто обрубили начисто – нет рук. Голова болит. Ох, как голова болит – глазами ворочать больно. Во рту спекшаяся погань. Что-то случилось. Это больница. Это больница, точно. У него амнезия.

Провалы в памяти. Потому и голова болит. Хотя… Стоп. Руки-то связаны. Точно. Руки связаны за спиной. Господи, хоть бы не психушка. На смирительную рубашку не похоже. Та же куртка, что и в горах. Даже не переодели. Сорвался он, что ли? Чушь, сегодня вообще подъема не было.

Не ходили сегодня в гору. Ночью снег пошел. Да и зачем руки связывать… Больно как, сволочь… Женька с трудом перевернулся, встал на колени и начал осматриваться, разминая затекшие кисти рук. Перед глазами расплывались цветные пятна, к горлу Подкатила тошнота, он едва успел наклониться, как его дважды вырвало, вывернуло наизнанку. Стало чуть-чуть легче. Вот только ногу испачкал. Прислонившись к стене, помогая себе ногами и плечами, он отполз подальше, лег поудобнее и осмотрелся.

Господи, куда это он попал? В углу топчан, больше похожий на нары. Раковина и унитаз.

Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» Все чисто, если не считать блевотины на полу. Запах казенного помещения, какой-то дезинфекции. Окон нет. Металлическая дверь с глазком. Высокий серый потолок. Стены окрашены масляной краской. Тюрьма, что ли? Больше всего это походило на камеру. Во всяком случае, по представлениям Женьки, камера в тюрьме должна быть примерно такой же.

Развязаться. Подобравшись вплотную к топчану, Женька зацепил за его угол веревку и дернулся, пытаясь ее ослабить. Затем еще раз и еще. Что-то вроде бы получалось;

он почувствовал боль в кистях, там, где веревка надорвала кожу. Теперь надо восстановить кровообращение и попробовать дотянуться до узла. Женька как мог изогнул за спиной руки, но у него ничего не вышло.

Какое-то время он просто лежал отдыхая. Оставаться связанным очень не хотелось. Со всем остальным можно было разобраться позже.

Он еще раз, более удачно, зацепил за угол веревку и, наконец, дотянулся большим пальцем до узла. Что-то там удалось подцепить. Еще раз…Еще… Растягивается. Еще немножко… Слишком больно. Ладно. Времени у него, похоже, предостаточно. Соображалось медленно. В голове стоял мягкий, обволакивающий туман. Хотелось спать. Женька проделал несколько упражнений с дыханием. Несколько раз, рывками, встряхнулся – напряг и расслабил тело. Голова стала болеть сильнее, но сонливость исчезла. Узел никак не поддавался. А, черт, ноготь… Куда же он попал? И как он сюда попал? Такое было один раз, на Памире, когда он с восьми метров шарахнулся об камень головой. Хорошо, что вскользь, и поднимались они в специальных касках, но очухался он тогда только в больнице. На больницу все это никак не похоже. И веревочка на руках… тугая… Еще ра-аз… Нет. Отдыхай пока. Женя. Отдыхай. На гору сегодня не ходили. Или вчера? Не важно. Снег шел, в такую погоду нельзя работать даже обычный склон. Из лагеря никто не выходил. Так. Спокойно. Сосредоточиться. На гору они не собирались. Действительно, не собирались. Последнее, что он помнил, это лагерь. Вечер.

Палатка, свежая салфетка на столе, открытая банка сардин, вино, огурцы и сухой хлеб из поселка. Юлька с чайником. Марта в зеленом халате… Праздновали день рождения. Кто-то тогда вошел, свечи заморгали… Да, точно. Незнакомые ребята в кожаных куртках… Юлька еще сказала что-то смешное… Что-то про Терминатора… Теплее. А потом Юлька упала. Он кинулся ее подхватить, но не успел– все зашаталось, рука зацепилась за стол и… И все. Вот на этом все. Понятно. Терминаторы.

В углу, под потолком, какие-то приборы. Вентиляция? Не похоже. Во всяком случае, не только вентиляция. Черный стеклянный глазок. Еще что-то. Микрофон? Или видеокамера?

Если это видеокамера, то здесь и в сортире в объектив попадешь. Прелестно. Жизнь под микроскопом. Очень интересные кадры могут получиться. Женька на толчке. А я им на пол навалю. Если это дурдом, то мне теперь все можно. Голова кружится. Во рту погань. Сейчас бы зубы почистить, да кофейку… Узел, наконец, поддался. Ноготь, правда, раскровил. Еще разок… Отлично. Женька скинул осточертевшую веревку и начал разминать руки. Интересно. Очень интересно. Он пошарил в кармане куртки и вытянул таблетку американского аспирина. Разжевал. Вода текла плохо и была очень холодной. Зато без ржавчины. Он запил таблетку и кое-как умылся.

Почистил джинсы. Надо бы постучать в дверь да все выяснить, но этого почему-то делать не хотелось. Успеется. Это еще успеется. Так, ножа в карманах нет. И часов нет. Странно. Хотя… Не более странно, чем связанные руки. Вообще ничего в карманах нет. Только несколько семечек и две монетки. Женька снова полез в потайной карман на рукаве куртки. Аспирин… Ключи от мотоцикла, ключи от квартиры и маленькая, плоская коробка спичек. Еще иголка за воротником. Все это барахло он спрятал за трубу под раковиной. Затем еще раз размял руки и, мягко ступая, подошел к двери.

Трубку снял совершенно седой офицер с помятым, но свежевыбритым лицом. Холеные пальцы играли авторучкой, из четырех экранов на пульте светились два, панель управления была аккуратно закрыта пластиковой крышкой.

– Слушаю.

– Товарищ полковник, это Мержев говорит. У нас ЧП. Бирка номер шесть-восемь очнулся.

Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» – Что значит очнулся? Им еще полтора часа лежать.

– Нох меэр, бирка шесть-восемь поднялся, развязался и стучит в дверь.

– Что значит развязался? Варум материал вообще связан?

– Он еще в машине ворочался. И ему стянули сзади руки.

– Очень интересно. И как ты это объясняешь?

– Не могу знать. Здоровые все, скалолазы. Очухался раньше.

– Скалолазы… Препарат недоработан, а не скалолазы. Хреново смесь составляешь, лейтенант.

– Виноват. Я предупреждал насчет осадков, это Скворцова настояла. Когда мы их брали, снег пошел, а расчет вели на температуру плюс четыре– плюс пятнадцать. При замерзании смесь сильно ухудшается.

– А что рук вы до сих пор вязать не научились, здесь кто виноват? Тоже Скворцова? Или Галкина? Детский лепет, лейтенант. Черт! Очнулся, развязался. Хорошо, что не ушел.

– Виноват, товарищ полковник.

– Ох, Мержев… Взяли всех?

– Так точно, всех. Восемнадцать человек, строго по списку.

– Покойников, надеюсь, нет?

– Один в реанимации. Пытался топором махать, ну и… Помрет, наверно. А так все в лучшем виде. Тепленькие – и бычки, и телки.

– Ты с телками пока повремени, лейтенант. Ты уже один раз провел исследование.

– Так точно, повременю. С кого серию начнем?

– Все равно. Начни с того, что очнулся.

– Слушаюсь.

– Отставить. Он, видимо, из всех самый крепкий. Пустишь его на эксперименты бис.

Начни с первой бирки.

Женька цокал о металлическую дверь пуговицей: костяшками пальцев по заклепкам много не настучишь. Продолжалось это недолго;

шагов за дверью он не слышал. Она просто отворилась, и за ней появились два мордастых санитара. Почему-то сразу было ясно, что это санитары и что дружеская улыбка, которую старательно готовил Женька, здесь абсолютно не поможет. Голова одного из них была начисто выбрита.

– Ребята, что у вас тут за дела… – у самого лица Женьки мелькнула рука с баллончиком, он автоматически перехватил запястье и крутнул болевой. Дальше думать было некогда.

Уклонившись от удара в подбородок, Женька провел короткий прямой в переносицу, пропустил косой в печень, но боли не почувствовал, не успел, левая его рука, всю жизнь бывшая сильнее правой, уже въехала второму в солнечное сплетение и дальше– сцепленными в замок руками по хребту… Ноги мордастого подкосились, и он грянулся оземь. Что-то выпало у него из носа и покатилось в угол.

Прямо на него по коридору бежали еще трое, а первый санитар уже начинал подниматься.

Женька вытащил баллончик из его бессильной еще руки. Нервно-паралитический? Сука. Ладно, проверим. Он пшикнул в бритый загривок и быстро развернулся к набегающей тройке.

Газ не действовал. Санитары не отключались. Понадеявшись на баллончик, Женька пропустил два лишних удара и потерял нить боя. Он неплохо уклонялся, кого-то сшиб, провел подсечку, кому-то въехал за ухо, но всех уже не контролировал. Через несколько секунд его сбили с ног и, когда он попытался встать, прыснули газом в лицо.

Все исчезло.

ГЛАВА Фред перевернул бумажный листок и воткнул его за обои, на прежнее место. Настоящий тайник – не заметишь, пока плечом не обопрешься. И вся эта дурацкая запись определенно сделана его рукой. Пузатенькие буквы аккуратно перетекали одна в другую. Вот только когда он эту чушь написал? Пьяный был, что ли?

Фред усмехнулся. Он втайне гордился своей усмешкой, иногда репетируя ее перед зеркалом. Это не то, что лягушачье кваканье Сэма – в усмешке Фреда сразу заметен интеллект.

Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» Он усмехнулся еще несколько раз и едва не сорвался на довольный гогот. Хватит.

По правилам внутреннего распорядка листок давно уже нужно отнести угловому. Все вопросы сота решаются через него. Но Фред не такой дурак, чтобы IH самому себе занижать пункты. Он вспомнил белое Л лицо Чарли, когда тестер на контроле показал ноль.

Эту задачку он будет решать сам.

Ему нравилось решать задачки. Он непрерывно решал их на работе и получал от этого такое удовольствие, что и в свободное время часто думал над какими-нибудь пустяками, стараясь догадаться что, почему и как. Так много думать, конечно, было ненормально. Скрывая эту свою слабость к развлечениям, для сота Фред оставался просто Шестым программистом.

Он несколько раз перечитал текст письма, стараясь вникнуть в него, как в головоломку.

Не получилось. Некорректность условия раздражала его, и неясное чувство тревоги не давало выстроить всю цепочку. Данные, на которых основывалась эта задача, противоречили друг другу, исключая любое решение.

Если, конечно, не принимать всерьез этот бред с подписью: «Твой матричный. Третий оператор Фред».

Фред вышел в коридор, достал пачку и ловко выщелкнул из нее сигарету. Раскосые глаза Сэма пристально смотрели на него сквозь зеркальные блики бронированного стекла. Фред равнодушно отвернулся. Щелкнул запонкой. Прикатился робот-служка;

Фред приложил к счетчику свой браслет и вынул из тележки холодный бренди. Опрокинул стопку, глубоко затянулся и вернулся в комнату, плотно затворив дверь.

Он не стал больше пить: не хотел туманить голову, хотя обычно выпивал еще две или три стопки. Надо было что-то решать, и решать до прихода Хью. Говорить с ним о письме не стоило. Что-то во всем этом было неприятное. Как будто из гладкой, красивой стены– из самой ее середины– вдруг вылез большой червяк.

Пластик жесткий, он не гниет и гнить не должен. Червяк питается мякотью и гнилью.

Живет в яблоке или других плодах. Червяк в пластике не живет и вылезти из него не может.

Странная, ненормальная ассоциация.

Что-то тут было неправильно.

Фред уже умащивался перед экраном, когда дверь его комнаты отворилась и на пороге возник Хью. Темные от масла руки слегка дрожали. Как обычно, Фред протянул ему открытую утром пачку, и Хью, как обычно, кивнул, опуская ее в нагрудный карман. Ему вечно не хватало сигарет, а у Фреда, наоборот, каждый день оставалось несколько штук.

Хью плюхнулся в кресло и выложил ноги на полированный столик с черно-белыми клеточками. Ни один из них уже не помнил, что он предназначен для игры в шахматы.

– Мэй сегодня совсем плохая.

У Фреда окончательно испортилось настроение. Что за день, одно к одному, невозможно нормально отдохнуть.

– Что значит совсем?

– Протянет два-три дня, не больше. А скорее всего, уже завтра. Или через день.

«Ладно, завтра я еще успею», – подумал Фред и немного успокоился. Дальше чем на два дня он свою жизнь обычно не планировал. Не имело смысла. Если что-то в ней и менялось, то менялось как-то само собой, независимо от его расчетов.

Он хмыкнул что-то нейтральное и снова задумался о письме. Корявый палец Хью с обломанным ногтем вдавил в панель кнопку вентилятора, и под потолком еле слышно загудело.

Табачный дым рассеялся, потянуло свежестью и запахом мокрых цветов. Фред знал, что это ландыши, поскольку сам программировал кассету. Хотя сам он, конечно, никаких цветов не видел. Никогда.

– Мне она нравилась намного больше, чем остальные. – Хью устало закрыл глаза. – Может, попробовать ее научить?

– Да ты что? – Фред даже привстал от возмущения. – Хочешь в первый сот, на сортировку биомассы?

– Нет, конечно… Что-то я, действительно… – Это же психология, это стиль! Мозг! Этому нельзя быстро научиться. Она себя и нас погубит.

Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» – Себя-то она уже не погубит. Ей теперь все равно. – Хью переложил ноги поудобнее и почесался. – А впрочем, ты прав. Ты всегда почему-то прав.

– Вот и ладно.

Долгожданный щелчок в углу комнаты оборвал их разговор. Экран под потолком осветился. Сиреневые блики мягких, вкрадчивых цветных полос поползли на стену, закачались на матовых плафонах, зеленые стрелы невыразимой сладости пронизали мозг. Все стало неважным и расплывчатым, одновременно обретая ясные, четкие и понятные, кристальной чистоты формы. Жизнь обрела цель и смысл, постепенно исчезая в небытии… Сегодня это были черепахи. Вспыхнула и завертелась, раскручиваясь все быстрее, огненная спираль, калейдоскопом пожирая мысли. Танк, черепаха, панцирь, скорлупа. Как это было прекрасно!

Это объясняло и оправдывало все. Наслаждение и мягкий, расслабляющий вакуум полностью растворили в себе плоть. Всякое движение сделалось невозможным;

чистое, вторичное небытие, что составляло программную суть биоров, не могло даже колыхаться.

Несколько раз вздрогнув от рефлекторного расслабления мышц, тела их сделались неподвижными. Фред и Хью замерли, как набитые ватой куклы, остекленевшие зрачки уставились на экран.

Теплым, вкрадчивым воском застыло время.

ГЛАВА Язык распух и почти не ворочался. С трудом повернув голову, Женька сплюнул на пол осколок зуба. Суки. Он перевернулся на живот и попытался встать. Не получилось. Руки и ноги были как ватные. Не болели, но и не слушались. Вообще не слушались. Ему удалось только скрючить пальцы. Черт. Парализовало его, что ли? Или это газ еще действует… Он попытался опять перевернуться на спину, но и это движение перестало получаться.

Побили его крепко, но, похоже, дело было в другом. Он испытывал какое-то совершенно новое, жуткое ощущение. Он чувствовал, как тело, которое он пытается расшевелить, которому по всем законам положено хоть как-то приходить в норму, все его тело постепенно немеет. Вместо мышц шевелилась и подрагивала дряблая вата, но даже ее становилось все меньше. В ногах уже и ваты не было. Их как будто не было совсем.

Женька испугался. Он еще никогда не чувствовал себя так скверно. Тело отказывалось служить, лицо распухло и болело, и с каждой секундой ему становилось хуже. Очень странный паралич. Больше всего это состояние походило на ночной кошмар. Очень захотелось проснуться.

Проснуться не получилось.

Почти рефлекторно он перешел на короткое дыхание и попытался расслабиться. Вата.

Нечего было расслаблять. Спокойно. У тебя же в метро получалось, за несколько секунд, в любой давке, в толпе… Спокойно. Еще раз. Сосредоточиться и не спешить. Сначала правая рука, мизинец… Где у нас мизинец? Вот он… Есть… Еще раз, черт… Ускользает. Не впадай в панику. Представь, что ты на тренировке. Короткое дыхание. Продолжаем релаксацию. Глаза закрыть, зеленый свет… Не получается. Все зелено, но пятнами. Спокойно, получится. Вот мизинец. Есть. Отлично. Отлично. Только мизинец. Больше нет ничего. Подчиняется.

Расслабляем… Теплота. Мизинец заливает –теплота. Полный контроль, расслабление и теплота. Все внимание на мизинец. Максимальная концентрация. Очень хорошо. Теплый.

По-настоящему теплый, получилось. Отлично. Теперь ищем безымянный палец. Он рядышком, безымянный палец. Не спеши. Только не спеши и не сбивайся… Вот он. Первая фаланга.

Ноготь. Теплота. Ноготь. Пульс. Еще раз. Безымянный палец правой руки… Первая фаланга… Ноготь… Еще раз. Мизинец горячий, безымянный палец наливается теплотой, свет перед глазами зеленый.

Медленно, очень медленно, но дело пошло. Минут через сорок Женька почувствовал, что правая рука ему полностью послушна, и сосредоточился на левой.

Через два часа, весь в поту, пошатываясь, он встал на ноги.

– Ты посмотри, этот клоун на ноги встал.

– Который из них?

Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» – Тот же самый. Что нос тебе разбил.

– Так я сейчас его уроню.

– Спокойно, ефрейтор. Не нервничай. Сейчас его трехлетний пацан уронит. Ты лучше данные в протокол занеси. И подумай, варум он вообще смог подняться.

– Отъел морду на сникерсах, дерьмократ. И потому что газ. Вот если бы укольчик… – Какой укольчик?

– Да тот же самый. Я ведь предлагал. Или связать, или уколоть.

– Ничего не надо. Он на серию бис готовится. Протоколируй.

– Все в норме. Практически ничего особенного, отклонения в пределах допуска. Лосяра.

Кстати, смотри, он сейчас датчики снимет. Падла, его надо связать и уложить. Аккуратно, чтобы не дергался.

– Он тебе хрящ-то не повредил? Ай-я-яй… Какой шлаг, какой у нас будет красивый глазик… – Убери руки.

– Смирно.

– Да ну… – Сми-и-рно! Вот так. Дай-ка мне твой носик… – Серега, прекрати. Ну чего ты… – О-отставить. Что-то хочешь сказать?

– Хочу.

– Что?

– Дай, я ему врежу.

– Не понял.

– Ну, руки чешутся.

– Опять не понял.

– Товарищ старший сержант, разрешите обратиться.

– Обращайтесь.

– Разрешите применить обычные меры воздействия к объекту бирка желтый шесть-восемь и сделать ему укол.

– Вот теперь понял. Запрещаю. Условия всех экспериментов бис не предусматривают контакта с объектом.

– Ну, в виде исключения. Я ему только нос разобью.

– Запрещаю категорически. Делаем так: сейчас ты его отключишь сигма-волной. Пусть снова ляжет, но сам. Затем поставь ему новые датчики на липучке так, чтобы не смог удалить.

И для страховки обычный болевой шок. Как только дотянется.

Мягкий, невесомый, пульсирующий «шарик» появился в Женысиных ладонях. Ощущение теплоты, чувство собственного биополя. Он умел это делать, и у него получилось. Слава богу, получилось даже сейчас. Его тело постепенно приходило в норму, он это чувствовал. Пот холодной росой копился над бровями. Две черные пластины, содранные с висков, валялись на полу.

Женька чувствовал себя подопытной крысой. Либо он действительно спятил, либо все это слишком сложно, чтобы понять, вот так сразу понять, что происходит. Сумасшедшим он себя не чувствовал. Интересно, чувствуют ли сумасшедшие, что они сумасшедшие? Что-то им читали по этому поводу. Есть какие-то сложные фобии. Слушать надо на уроках. И на лекции чаще ходить. Господи, почему и зачем он здесь? Где все ребята? Где Юлька, где Максим? Что за организация захватила их группу? Военные? ФСБ? ЦРУ? Чеченская мафия? Или это колумбийские торговцы наркотиками? Но кто бы это ни был, выступать в роли подопытного зверька Женька не собирается. Судя по деликатности обращения, его вот-вот препарируют.

Даже кормить не собираются.

Он подошел к раковине и плеснул в лицо водой, стараясь корпусом загораживать от камеры левую рукой. Его «клад» лежал на своем месте. А вот в карманах уже ничего нет. Там оставались семечки и две монетки.

Ничего.

Они здесь, наверное, очень любят семечки.

Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» Мягким движением среднего и указательного пальцев Женька извлек две таблетки аспирина, не потревожив остальных вещей. Снова склонился над раковиной и кинул таблетки в рот. Разжевал.

Неплохо. Будем считать это обедом и лекарством одновременно. Хитрый пленник тайно для своих тюремщиков слопал две таблетки аспирина. Отлично. Это спутает им все карты. Это наши заявка на победу. Господи, что же делать… Ведь войдут сейчас, скрутят и прирежут, натурально прирежут на столе. Или укол, или еще что-нибудь… Начнут почки изучать… В голове немного прояснилось, захотелось есть. Он глотнул еще воды и закашлялся, вода попала не в то горло. Надо пить с ладошки. Надо отсюда удрать. Надо выяснить, что это за люди. Драться он пока не может. Да это и безнадежно. Они без оружия заходят, пистолета тут не захватить. Да и что бы он делал с пистолетом? Тут хоть весь пистолетами обвешайся… Хотя… Разве баллончик… Но газ на санитаров не подействовал. А на него подействовал.

Почему? Непонятно. Если б только это было непонятно… Женька шел вдоль стены своей камеры, перебирая по ней руками, имитируя слабость, а заодно прощупывая стены своей темницы, надеясь обнаружить… что? Что обнаружить?

Подземный ход, заложенный картонками? Вентиляцию шириной в полметра? Да им плевать, как ты держишься на ногах, ты на этих ногах последние пятнадцать минут своей жизни ходишь, и заначка твоя дурацкая за трубой никому не нужна и тебе уже не понадобится. Лучше спроси, на каких условиях они тебя накормят и оставят тебе жизнь. На каких условиях? На условиях добровольного показа своей печени. Кролик попытался договориться о сотрудничестве, но его не поняли. Из него сделали шапку. И жаркое. С картошечкой. Неплохо бы сейчас. Кстати, ругались эти ребята по-русски, так что это не колумбийцы. Отлично, колумбийцы отпали.

Ситуация стремительно проясняется. Почему отпали? Может, они русские колумбийцы. Стоп.

Что это за дрянь возле стены? Не нагибаться. Мимо, идем дальше, идем и ощупываем стены.

Продолжаем ощупывать стены.

Женька почувствовал, как у него забилось сердце. Эта хреновина вылетела из носа санитара. Спокойно. Хитрый узник нашел соплю тюремщика. Женька оступился и упал, ненароком навалившись на белый шарик так, что тот исчез между пальцами. Разглядывать сейчас не будем. Что-то вроде пенопласта, только мягче. Ох, да оно живое!

Женька еле удержался, чтобы не швырнуть белую дрянь на пол. На ощупь это больше всего походило на небольшую гусеницу, даже ножки как будто шевелились. Нет, это от прикосновения. Нервишки сдавать стали, скоро вообще чокнешься. Это просто такой материал.

Что-то очень странное. Попить водички и за трубу. Разберемся потом, когда перестанет жужжать камера под потолком. Если, конечно, ему оставят время разобраться.

Так, теперь продолжим обход. Продолжаем ощупывать стены. Здесь должен быть подземный ход. Эпохи Саманидов. Неплохо бы. Ладно. Они взяли всю группу. Это наверняка.

Они как-то очень легко нас взяли. Легче, чем курей на птицефабрике. Восемнадцать человек, скалолазы. Здоровые ребята. Стоп, а почему ты так уверен, что взяли всех? Откуда тебе это известно? А ведь уверен. Да, уверен. Что-то помнится. Что-то неясное, на уровне подсознания.

Ну-ка, ну-ка… Вспоминай, Женька. Вспоминай. Ветер. Точно. – Шершавая стена под ладонью обернулась деревянным бортом. – Ветер и тряска. Есть. Машина, кузов грузовика. И тела вповалку. И холодно. Тяжелое беспамятство, забытье. Сон, от которого не просыпаются.

Долгий сон, долгая дорога. На левом боку. Он все время лежал на левом боку. Точно. Хотя можно проверить. Женька задрал рубаху.

Весь левый бок оказался ободран и в синяках.

Значит, это было. Их куда-то везли. Везли вповалку, как туши скота. Всех.

Женька уселся на топчан и задумался. Собственно, больше и делать было нечего. Кран над металлической раковиной что-то доверительно проурчал.

Теперь их будут искать. Или не будут? Поселок далеко, несколько дней пути от лагеря. На связь мы должны выйти через четыре дня. Или через пять? Один хоен. Сразу никто не встревожится. И не сразу никто не встревожится. Вообще, надо полагать, очень долго никто не встревожится. Спасатели в лагере будут не раньше чем через месяц. Судя по всему, спасателей здесь не очень-то боятся. Да и вообще, кого им бояться? Они спасателей похватают так же, как и нас. Хотя нет. Все еще проще. Никто ничего не найдет.

Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» «Трагедия на Алтае», «Террористы или несчастный случай?», «Снежный человек или маньяк убийца?», «Чиновники от спорта допустили беду». Вот такие эпитафии, Женька, ты мог бы о себе прочитать. Но вряд ли удастся. Эти «медработники» как-то очень уверены в себе.

Восемнадцать человек. Неужели никто не спасся? И на гору, как раз, даже на гору не пошли.

Снег. Все были в лагере. Бред какой-то. Откуда взялись эти люди? И эта тюрьма, эта камера?

Коридоры, санитары, видеоглазки, грузовик… Это же целая организация. Их все равно найдут, рано или поздно. Рано или… М-да… Женька сидел скрестив ноги, когда неожиданно почувствовал сильнейшее депрессивное воздействие на мозг. Он достаточно долго занимался у-шу и психологией, чтобы понять – у него не просто портится настроение. Его как будто накрыла с головой душная волна.

Захотелось лечь и не шевелиться. Ничто в мире больше не имело значения. Лечь, не шевелиться и закрыть глаза.

Он не имел никакого плана и не успел поставить психо-блок, депрессия обрушилась слишком быстро. Какая-то часть сознания продолжала вяло сопротивляться, и тело, повинуясь странным двойным приказам, задергалось, как дергается марионетка в плохом театре. Он понимал, что ему нужно делать, и делал, но медленно и с надрывом. Так, через силу, выполняются физические упражнения при высокой температуре. Иногда на глаза накатывала какая-то странная рябь.

Полное подчинение. Апатия. Транс. Паралич воли. Никогда. Лучше сдохнуть. Ничего у них не получится, к Женька боролся с невидимым противником внутри самого себя, и самое сложное было не прекращать эту борьбу. Очень трудно сопротивляться, когда ничто не имеет значения. Нет азарта, нет страха, нет долга. Есть бледные, ничего не значащие слова, выгоревшая тоска и пепел. Но есть еще зеленые сполохи и теплота. Мягкая теплота.

Постепенно, очень медленно тренировка, горячие ладони и зеленый свет победили. Он сконцентрировался на блоке и подавил волну депрессии, очищая мозг. И тут же, повинуясь какому-то наитию, Женька лег на пол, сознательно имитируя все движения, которые нашептывала ему душная волна.

ГЛАВА Возвращаться в реальность из цветного омута всегда тяжело, и у всех это бывает по-разному. В этот раз первым в себя пришел Хью. Он изогнулся так, что в плечах у него захрустело, стряхнул с рукава табачные крошки и то ли вздрогнул, то ли встряхнулся всем телом. Затем молча вышел в коридор. Фред остался лежать на кушетке, запрокинув голову и медленно ворочая белками глаз. Он всегда очень долго отходил от цветных картинок.

Наконец, с трудом поднявшись, чувствуя у висков свинцовую тяжесть, он плеснул в лицо водой и вставил стакан в питьевую нишу. Пить. Свежий, холодный оранжад, еле слышно шипя пузырьками газа, вылился положенной утренней порцией. Почти до краев. Ароматная влага ласково обожгла горло. Замечательно. Затем Фред перевернул стакан, аккуратно стряхнул желтые капли на пол и плотно прижал стакан к стене. Резкий удар ладонью по донышку – и стакан «хлопнул». Фред довольно загоготал. Он сам когда-то придумал это развлечение и теперь хлопал каждый попадавшийся ему стакан. Спохватившись, он оборвал гогот и усмехнулся. Полюбовался отражением в зеркале, помассировал морщины вокруг глаз и снова усмехнулся глядя на себя в профиль. Выглядел он как-то помято. Почти как стакан. Он выбросил округлый комок картона в мусоропровод. Пора идти. А не то Мэй окажется занята.

Выходной. Это почти так же хорошо, как понедельник.

Фред вышел в коридор и мигнул Сэму. Тот сонно, но внимательно проводил его взглядом сквозь бронированное стекло. Программист спокойно прошел тестер на контроле и повернул.

Винтовая лестница привела его наверх, в комнаты женщин. Здешний угловой – его имени Фред не знал– кивнул, когда карточка пропуска легла в гнездо. Фред игриво помахал ему рукой и прошел через вертушку.

Он первый. Так бывало почти всегда. Остальным безразлично, какая женщина кому достанется. Все равно на всех всегда хватает. Им лучше поспать. Недоумки. С утоленным чувством собственного превосходства, чего просто не умели понять другие, Фред прошелся Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» вдоль всего женского этажа. Длинный ряд дверей, и он мог выбирать любую. Он знал, что выберет Мэй, он почти всегда выбирал Мэй, но это не имело значения. Он мог выбирать, а у следующего выбор будет меньше. А потом еще меньше.

Фред усмехнулся. Следующий не скоро сюда войдет. Следующий пока что дрыхнет. Он прошелся по –коридору еще несколько раз, подумал. Затем сладко, истово потянулся и распахнул знакомую дверь.

Мэй закалывала волосы.

Она улыбнулась, и с упругой груди соскользнула простыня, открывая безупречное, молодое тело. Она улыбнулась, и улыбка эта предназначалась не просто мужчине, а именно ему, Фреду. Ему это очень нравилось. Это было изысканно. Он аккуратно прикрыл двери, сдвигая замок в положение «занято», и зашел.

Ее длинные, нежные пальцы сразу начали расстегивать куртку у него на груди. Легкие касания, легкие движения, сладкая маета прикосновений. Фред потянулся к ней, чтобы ответить, по-доброму к ней прикоснуться, обнять, но вдруг привычный разбег ее рук изменился, стал каким-то иным и странным, затем ласки прекратились вовсе. Больше того, Мэй слегка оттолкнула Фреда и отвернулась к стене. У нее задергалась щека. Пальцы, выдернув из пачки сигарету, слепо шарили по столу в поисках зажигалки. Фред, чувствуя себя до крайности глупо, поднес к ее губам язычок огня.

Мэй закурила.

Взгляд ее стал напряженным и злым, руки дрожали. Она редко смотрела на Фреда, больше в угол или на серый экран. И все время ежилась, натягивая на себя простыню.

Хью был абсолютно прав.

Фреду очень не хотелось терять настроение выходного дня. Ему нужно было отдохнуть, выкинуть из головы дурацкие мысли, хорошенько расслабиться… Ему нужно было отдохнуть, он устал за неделю. Он не собирался утешать безнадежно больных. Вот зачем она так? Все портит. Ведь последний раз видимся. Только о себе думает. Пожалуй, сегодня нужно было пойти к той, черненькой.

Ласкового уюта, к которому он так привык, не было и в помине. Он протянул руку и погладил Мэй по плечу. Женщина обернулась, отстранившись, взгляд ее был пуст. Мэй так же далека от него сейчас, как и остальные куклы. Никакого удовольствия.

Он дернул ее за грудь.

– Ну, и какого черта?

Мэй закашлялась.

– Извини, Фред. Если тебе что-нибудь нужно, я готова.

– К чему ты готова? Ты же за три мили отсюда. Тебя здесь нет.

– Меня здесь скоро совсем не будет, – ее голос сорвался на придушенный шепот. – Мне осталось несколько дней.

Он видел это. Мэй сегодня не располагала к отдыху. Она решила страдать, ему не стоило идти сюда сегодня. Фред поднялся. Еще рано, еще есть свободные комнаты. Ему стало жаль потерянного утра. Мэй настороженно смотрела, как он одевается. В глазах проступили капельки стеклянной влаги.

– Фред! – ее голос умоляюще метнулся следом. – Фред, милый, не уходи, пожалуйста, не уходи… Я не могу… Я все сделаю, что тебе нужно, я постараюсь но не уходи, мне плохо, очень плохо… Фред остановился у самой двери и на какое-то мгновение заколебался. Какое свинство – портить ему выходной! Ей-то все равно уже ничто не поможет.

– Фред… – тоскливый голос обрубило щелчком фиксатора. Он вышел в коридор.

Щелкнул запонкой. Прикатившийся робот подал бренди. Фред выпил две стопки, закурил.

Особый паек – замечательная вещь, хорошая работа способна дать человеку очень многое.

Настроение стало улучшаться. К кому же пойти?

И тут он снова вспомнил о найденном за обоями письме. Почерк, его собственный аккуратный почерк, возник перед глазами, и сделалось как-то не по себе. Неужели это не бред и не шутка? Чушь. Это чушь, это не может быть правдой. Он знает, что это чушь. Только откуда взялось письмо? И как оно попало за обои?

Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» Он медленно шел к последней, самой дальней от углового комнате. Там жила и работала молодая брюнетка из новеньких, с родинкой, как же ее зовут… Шел, чувствуя, что теперь это будет совсем не то. Надо было сразу с нее начинать, теперь отвлечь его от Мэй она уже не сможет.

День пропал начисто.

Сзади послышались шаги, и Фред оглянулся. Триста сорок третий, его сосед по блоку.

Начинают просыпаться. Быдло, серая скотина сотов. Им не положено ни сигарет, ни бренди – слишком дорогое удовольствие для рядовых ослов. У них даже в Особом пайке вместо сигарет жвачка. Вот и этот сейчас жует. Он-то к кому? Да ему, наверное, все равно к кому. Баран номер триста сорок три. Как можно жевать такую дрянь? Запах ужасный.

Фред задумчиво развернулся. Любой из этих остолопов может сейчас выбрать Мэй– и эта мысль почему-то раздражала. Так же неспешно он пошел назад, медленно дотягивая сигарету.

Окурок Фред в мелкую пыль раскатал по стене, хотя мусоропровод был совсем рядом.

Непорядок. Наплевать. Почему-то сейчас ему было наплевать на непорядок. На пальцах остались табачные крошки. Он еще раз посмотрел вдоль коридора, оценивая всех известных ему женщин, что готовы были его обслужить. Куклы. Наплевать. Пусть сегодня будет его старая, почти сломанная игрушка.

Попрощаемся.

Мэй подняла глаза, и в ее взгляде сверкнула никогда не виданная им прежде сумасшедшая, отчаянная радость. Она потянулась к нему всем телом, как тянется к солнцу цветок. На ее глазах блестели слезы.

Фред неловко обнял прильнувшую к нему женщину. Ему стало приятно – настоящие эмоции, ее била сильная дрожь. Трепет. Он правильно сделал, что вернулся. Сейчас будет здорово. Он правильно сделал. Но завтрашний контроль Мэй действительно не пройти.

Он мягки потянул ее к кровати.

Так хорошо им еще не бывало. Фред даже подумал, что слово любовь имеет какой-то смысл. Мэй показалась ему очень нужной, близкой, необходимой женщиной, частью его самого. Никакая из этих кукол не может и никогда не сможет так. Это было лучше, чем бренди с сигаретой, это было лучше всего, что только можно придумать.

Потом все кончилось, и его потянуло в сон. Желание исчезло.

Проснулся он оттого, что Мэй трясла его за плечо. Открывать глаза не хотелось, и он снова почувствовал злость.

– Помоги мне… Помоги мне, Фред… Я боюсь… Я очень боюсь завтрашнего контроля.

Помоги мне, Фред, пожа… – он лениво, но достаточно сильно ударил ее в переносицу. Мэй вскрикнула и отвернулась, сквозь прижатые к лицу пальцы просочилась кровь.

Совсем спятила подруга, подумал Фред, засыпая. Только о себе заботится. Вот так приласкаешь, и на шею сядет. Будить начнет… Ну сотрут тебя, так ведь все равно уже, дай ты другим поспать… Хотя бы. Тоже мне, индивидуальность… – Дай мне сигарету.

Фред повернулся на бок и с интересом посмотрел на Мэй. Глаза у нее опухли, над губой осталось размазанное пятнышко крови. Значит, в зеркало она еще не заглядывала. Она снова начала ему нравиться;

вечером женщины обычно ласкали его второй раз. Он положил руку ей на плечо, по-хозяйски погладил грудь и шею, приподнял подбородок. Вытер остатки слез.

– Скотина ты, Фред. Такая же скотина, как и все остальные.

Он кивнул, соглашаясь с ритмом фразы, хотя сравнение с остальными ему не понравилось.

– У меня на тестере два деления осталось. Меня завтра сотрут, а ты… Я боюсь этого, я не хочу. – Он неторопливо раздевал ее. – Но ты вернулся, Фред… Ты ушел, а потом все-таки вернулся… Никто не возвращается, даже Хью вчера ушел. Ты бьешь меня, но ты добрее остальных. Ты немножко не такой, Фред… Помоги мне, и я буду ласкать тебя лучше всех, всегда лучше всех, я буду делать тебе все, что хочешь, еще до того, как ты этого захочешь… Только помоги мне, пожалуйста… – Его рука скользнула ей под грудь, другая легла на колено. – Я такая же, как ты, Фред… Я знаю тебя лучше всех в этом проклятом блоке, ты можешь мне помочь, ты знаешь, как работает устройство контроля… Никто… Никто, никогда Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» не сольется с тобой так, как я это умею… А ведь это тебе нравится! Это нравится тебе, Фред?

Иди ко мне, иди, еще, еще ближе… Вечером на них нашел жуткий голод.

Фред вставил в пищевую нишу оба жетона, и они получили Особый паек выходного дня:

клубничное желе, половину жареного цыпленка, еще раз половину цыпленка и две миски салата из овощей. Чай немного остыл, у Мэй не работал терморегулятор, но клубничное желе было восхитительно.

Фред курил, лежа на спине и рассматривая потолок убогой комнаты. Рядом, поджав ноги, сидела Мэй.

Сигареты у нее закончились, и она грызла ноготь. За стеной слышались стонущие вздохи.

Белый лист, покрытый аккуратным почерком, снова вползал в его мысли. Ему уже не хотелось решать эту задачу, он устал от нее. Надо просто доказать самому себе, что условие не имеет смысла.

Письмо адресовано ему лично. Он знал слово «адресовано», хотя никогда не употреблял, его прежде. Он знал это слово и был уверен, что не ошибается в его значении. Нет, это не подходит – в программировании есть похожий термин. Ладно, пусть. Возьмем что-нибудь совершенно отвлеченное. Птицу. Слово «птица» обозначает живое существо, способное летать по воздуху. Оно сплошь покрыто перьями, у него теплая кровь, оно несет яйца. Существо питается насекомыми и зерном, хищные – мясом животных и другими птицами. Кажется, цыпленок как раз и есть птица. Маленькая курица. Так, что мы имеем? Информация.

Достаточно полная, законченная и абсолютно ненужная информация. Фред никогда не видел птиц, исключая жареных цыплят по воскресеньям, и увидеть их в принципе не мог. Никто о них ему не рассказывал. Он просто знал, кто такие птицы. Знал всегда, сколько себя помнил, то есть более трех лет. Лишние знания без обучения. Это сходится. Это то, что в письме обозвали «первым противоречием». Но какое же это противоречие? Что тут ненормального? Да, его не учили слову «птица». Так кто же учится словам? Нужные это слова или ненужные– как можно вообще словам учить? Их все всегда и сразу знают. Это понятно, это правильно, это просто. Где здесь противоречие? Нет, теоретически, конечно, можно представить себе, допустим, Сэма, последовательно зубрящего новые слова. Вот он сидит и повторяет: птица, птица, птица, птица.

Но ведь кто-то все равно должен знать про эту птицу раньше? Кто-то должен рассказать этому ослу, что обозначает это слово и как оно звучит. А тому человеку тоже кто-то должен рассказать все слова. А тому опять. И так они будут друг друга учить? Последовательно запоминая? И на любом этапе можно что-то забыть, или переврать какое-нибудь слово. Полная чепуха получается. И, главное, даже если принять эту версию, что нормальные люди словам учатся постепенно, то все равно непонятно, откуда все эти слова узнал тот, самый первый, что всех научил. Он-то, получается, все равно знал эти слова, не обучаясь. Иначе как? Иначе никак, он же первый. Значит, от чего ушли, к тому и пришли. Только здесь первые люди все знают, а остальных они учат, а те учат следующих и так далее. Но в жизни все нормальные люди сразу знают все слова. Что проще? Конечно, в жизни проще. Это звено с обучением неестественно.

Оно только усложняет схему, ничего не меняя в принципе. Хотя… Если только первые люди сами выдумали слова? Выдумали. Так этого мало – выдумать, например, слово «стол». Надо, чтобы все остальные тоже говорили «стол». И так с каждым словом. Нет, это полная чушь. Это слишком сложно, чтобы быть хоть сколько-нибудь правдой. Да и сама идея, что языку можно обучиться без гипношлема – бред. И не знает он ни одного такого случая. Это лет десять надо слова зубрить, и то всего не запомнишь. Нет, с этим пунктом в письме ерунда получается. Все это неправильно. Вот только почерк….

Мэй, лежавшая рядом, уткнулась ему в плечо. Она давно уже всхлипывала, сначала тихо, потом все громче и громче, а сейчас, похоже, собиралась разреветься всерьез. Постоянно отвлекает. Уж очень ей стираться не хочется. А кому хочется? Никому не хочется. Вот так. Мэй хочет научиться проходить контроль, тут ничего сложного нет, и то не может. А заставь ее выучить хотя бы пятьсот слов? Или пятьсот команд в компьютере? Нет, это все возможно только через гипношлем. Опять плачет, ухо намочила. Тихо лежит, но отвлекает. Надо рассказать ей основное, тогда она отстанет и перестанет реветь. Можно будет подумать спокойно.

Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» Он посмотрел на бледное лицо женщины. Опухшие губы дрожат, руки бессмысленно теребят одеяло. Чудовищно ненормальное состояние. Эмоции, страх, слезы. Завтра ее сотрут, точно. Неожиданно для себя Фред почувствовал, что вместо положенного отвращения испытывает нечто иное: такая Мэй нравилась ему намного больше и вызывала желание. Он подумал, что целовать эти длинные, мокрые ресницы должно быть очень приятно. Фред старательно стряхнул с себя это чувство. Вот так эмоции и переходят от одного к другому и постепенно разлагают общество. Правильно ее сотрут. Впрочем… Можно сделать эксперимент. Посмотреть, насколько человек способен обучаться без гипношлема. Заодно и отстанет.

– Ладно, Мэй. Считай, что ты меня уговорила.

– Что? Что ты сказал, Фредди?

– Заткнись и слушай меня внимательно. Повторять я ничего не буду, так что запоминай все сразу.

Мэй придвинулась ближе, изменилась в лице, ноздри ее затрепетали. Надежда, как безумие, вспыхнула в ее глазах.

– Уже плохо. – Фред потянулся, далеко вытягивая руки. Речь его была нарочито медленной. – Старайся все воспринимать спокойно, пропускать мимо себя. Представь, что тебя отгораживает стекло, смягчающее звуки и краски. Это бронированное стекло, как вокруг углового, и тебе никто ничего не может сделать. Ты плывешь, а все снаружи скользит мимо.

Все скользит мимо, а ты точно знаешь, что пройдешь контроль. На счетчик смотреть не надо, вообще не надо и думать о нем не надо, думай о клубничном желе, ты его любишь, и ничего не бойся. Понятно?

– Да, да. То есть нет. Фред, милый, как же можно не бояться? Я как тестер увижу – ни о чем больше думать не смогу.

– Тогда я зря теряю время. Именно страх заставляет скакать твои мысли, возбуждает запретные зоны в мозгу. Возбуждение фиксируют электроды подкорки. Устройство контроля входит с ними в резонанс, и ты получаешь штрафные очки. Ты должна знать, что ты пройдешь проверку, тогда тебе не будет страшно, и тогда ты действительно ее пройдешь.

– Вот пока ты так говоришь, я тебе верю. Верю, что пройду, что у меня получится. А завтра как этот кошмар… Эти лампы, они как глаза. Они на меня смотрят… Бесполезно, подумал Фред. У нее не получится. Он медленно, покряхтывая поднялся и встал на бортик кровати. Все вокруг заскрипело. Убрал руки от стены.

Теперь он стоял, балансируя, как канатоходец. Еще одно никогда им не слышанное, бесполезное в сотовой жизни, но всем известное слово.

– Вот если я сейчас наклонюсь, то упаду. Если испугаюсь, начну шататься, размахивать руками – тоже упаду. Я это знаю. Но я знаю, что если я не испугаюсь и не наклонюсь, а буду стоять спокойно, то я не упаду, поэтому я стою спокойно и не падаю. И поэтому я не испугаюсь, ведь на самом деле мне бояться нечего.

Он тяжело спрыгнул на пол;

обнял Мэй за плечи и внимательно посмотрел в лихорадочные провалы ее зрачков.

– Перед тем как идти на контроль, намочи голову холодной водой. Очень холодной.

Самой холодной, пусть долго пробежит. Только волосы протри, чтобы на лицо не капало. Это не нужно делать всегда, но завтра сделай, это тебе сразу несколько баллов даст. Дальше. Ты идешь спокойно. Абсолютно спокойно, потому что тебя отгораживает толстое бронированное стекло. Тебе никто ничего не сможет сделать. На тестер не смотри. Смотри на периметр, на его углы. На все углы по очереди, причем быстро: секунда, переводишь взгляд и уже смотришь на другой угол, потом опять на другой, опять на первый и так далее. Лучше не по кругу, а крест-накрест. Все время меняешь точки. Каждую секунду новый угол. Представь, что это важно, тогда ты не сможешь думать ни о чем другом и не собьешься. Будешь просто менять точки. Можно смотреть и не на углы, а по краям периметра, но по углам легче. Главное, каждую секунду, а лучше быстрее, новая точка для взгляда. Ты не сможешь одновременно смотреть и бояться. Ты будешь слишком занята тем, чтобы менять точки. Или, если у тебя не получится, ты будешь только бояться и не сможешь менять точки.

Он усмехнулся.

Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» – Завтра выберешь сама, что тебе больше понравится. Ну, вот и все. Остальное тебе не поможет– в твоем состоянии можно пробовать только самые простые вещи. Потренируйся.

Только не слишком долго – ты должна спокойно спать.

– Я поняла. Намочить голову, потом вокруг стекло, и не бояться, и смотреть по углам, ни о чем не думать. Я поняла. Я все поняла. А если… – Все. Хватит. Теперь молчи и отстань от меня. Можешь сделать мне массаж.

– Конечно. Спасибо, Фред. Конечно. Ее тонкие пальцы скользнули по его плечам и шее.

Фред перевернулся на живот и расслабился. Неплохо.

Руки Мэй порхали по его телу;

массаж у нее всегда получался. Она что-то шептала, но это уже не раздражало его.

Фред закрыл глаза.

ГЛАВА Мордастый, жующий резинку санитар зашел через несколько минут после того, как Женька лег на пол. Тяжелый носок ботинка ковырнул его плечо – Женька не двинулся. Краем глаза он видел, что санитар внимательно осматривает пол его камеры. Гладко выбритая голова блестела в свете электрической лампочки. На затылке виднелся то ли металлический обруч, то ли странной формы гребень, и это при полном отсутствии волос. Ничего не найдя, мордастый тщательно проверил одежду пленника. Женька позволял себя переворачивать, поднимать руки и ноги. Он уже чуть-чуть понял правила этой странной игры и теперь спокойно, расслабленно плыл по течению, что нашептывали душные волны. Защитный блок, барьер в мозгу, ему удавалось поддерживать без особого труда. Он не сопротивлялся, просто не давал поглотить себя, свое сознание. Так, не стараясь побороть течения, умелый гребец направляет лодку по перекатам горной реки. То, что лодку снесет, – неизбежность. Главное, чтобы не захлестнуло водой, не утопило, не разбило о бурлящие пеной камни. Иногда, короткими паузами, когда воздействие ослабевало, ему удавалось даже отдыхать.

В очередной раз перевернув его на живот, санитар прицепил ему сзади на шею что-то вроде липкого пластыря, и Женька, дернувшись, почувствовал укол. За ухо вонзилась тонкая иголка. За те доли секунды, пока Женька размышлял, стоит ли стряхнуть с себя мордастого и размазать по стене, его голова повернулась и за второе ухо вошла еще одна иголка. Это было почти безболезненно, но очень опасно. Он кожей почувствовал, как это опасно, и решил все-таки лежать.

– Вот так, падла. Теперь ты наш.

Мордастый встал и мимоходом, загораживая его от видеокамеры, ударил Женьку по лицу.

Тот не отреагировал. Близкое дыхание санитара было зловонным;

чеснок и что-то еще, что-то странное… Незнакомый, резкий запах. Еще удар. Запрокинув Женьке голову, мордастый заглянул в нос, раздирая ноздри большими пальцами. В этот момент санитара можно было отключить одним точным движением или просто уронить и нажать на глаза, задать несколько вопросов, из которых первый – хочет ли он и дальше видеть этими глазами. Искушение было сильным, но Женька сдержался. Бороться и трепыхаться – разные вещи. Пока он не понимает ситуации, надо просто ждать. Женька лежал, как тряпичная кукла, лежал спокойно. И помогала ему в этом гнетущая, давящая на мозг волна. Наконец, мордастый оставил его ноздри в покое.

Затем хлопнула, закрываясь, дверь камеры.

Санитар ушел.

То, что на них ставят какой-то эксперимент, Женька понимал отчетливо. Ставят или только готовят к нему – но иначе в похищении группы не было никакого смысла. Не выкуп же со студентов требовать. Непонятно было многое: откуда взялись в горах эти черные, в коже «терминаторы»;

что это за здание, где держат его и ребят – дважды он уже слышал крики, и кричал, кажется, Пашка. Военная организация с уклоном в медицину или, наоборот, военизированные врачи? Остался кто-то на свободе, или взяли действительно всех? Можно ли надеяться на помощь?


Судя по всему, это был какой-то секретный правительственный объект. Может быть, военная база. Они, наверное, и должны быть в таких глухих местах. И никто ничего о них не Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» знает. Ракетные шахты или новое оружие… Здесь китайская граница недалеко. И Монголия… И даже Индия. Пожалуй, это похоже на правду. Это многое объясняет. База здесь может быть.

Такая секретность, что у них приказ убивать всех, кто случайно оказался поблизости. А что, государственная безопасность и все прочее. Маршрут они нигде не согласовывали, вполне могли зайти в запретную зону. Где на прохожих, например, ставят опыты. Тут на «ау» не докричишься. Да ну, бред. Не те времена все-таки. Если здесь исчезают люди, то местные об этом знать должны. Не вчера же начались эксперименты. Или как раз вчера? Стены его камеры не похожи на новостройку. Кладка старая, ремонта не было давно. Этому зданию лет десять, не меньше. Если не все пятьдесят. И что, все это время здесь люди исчезают? Нет. Не получается.

Сюда обязательно полезли бы журналисты, их бы тут поймали и прихлопнули, а их всех не перехлопаешь, и скандал, и вся секретность к чертовой матери. Да и вообще, это все чушь – от спутников такой объект не укроешь, а техника сейчас такая, что из космоса шпингалеты на окнах видно. Проще поставить забор с колючкой и никого не пропускать, чем пропускать, но убивать туристов. Нет, с секретностью – это близко, но все же кое-что не вяжется. Может, они недавно такой приказ получили? Хватать прохожих. Действительно. Надо же с кого-то начинать. Почему не с них? Может, здесь готовится какая-нибудь гадость, что касается всей страны, и они не очень боятся. Шум поднимется еще не скоро, а они за это время, к примеру, захватят власть. Или они и есть власть? Может быть. Судя по тому, что он здесь видит, все может быть. Например, секретные эксперименты по клонированию. Наделают из меня сорок одинаковых Женек. Вот тогда мы с «братиками» им покажем. Господи… Кому-то наша группа наступила на ногу. Что-то мы, наверное, заметили не то. Чего замечать не полагается. Да, но что? Никто не видел ничего подозрительного. Обычные горы, обычный маршрут. Хотя… Почему никто, это ты не видел! Что-то могло случиться и в последний день. Пошли ребята за хворостом, наткнулись на какую-нибудь ракетную шахту. Или антенну. Или еще на какую-нибудь дрянь… А он просто не успел об этом узнать. Ребят там, на месте, похватали, поскольку видеть того, что они увидели, посторонним нельзя, а всех остальных – в лагере, на всякий случай. Пока не встревожились, не начали искать, не сообщили в район… Логично.

Очень похоже на правду. А то – чеченцы, колумбийцы… Наши это. Наши. Свои ребята.

Русские. Ладно, будем действовать так, как если бы эта версия была правильной. Тем паче, что другой у нас нет. Что же эти доктора с нами сделают? Сразу нас не пристрелили, уже хорошо.

Это вселяет надежду на радужные перспективы. Самое лучшее – если продержат здесь месяца два-три, пока все дела с нами не закончат, а потом… Потом, может, выпустят? Что-то не похоже. Зачем тогда всех сажать отдельно? Или это только меня посадили отдельно? Потому что я по виду принц? Нет, они всех посадили отдельно;

а камеры здесь с сортиром, постелью и вентиляцией. И даже кино про нас снимают. Слишком жирно для случайного прохожего.

Столько внимания… Плохо, ой как плохо все получается… Нет, мы им нужны, и просто так нас отсюда не выпустят. И не просто так, наверно, не выпустят тоже. Ладно. Что дальше?

Беспредел они не творят, не развлекаются. В смысле, руки-ноги мне пока не оторвали. А могут, судя по всему. Они выполняют чей-то приказ, а значит, действуют с определенной целью. Это дает какие-то шансы, если понять эту цель, если понять сам смысл их действий. Или не дает?

Может дать. Если угадаешь. Что они хотят? Черт их знает, чего они хотят. Хотя… Нет, вряд ли.

А может, они сейчас над девчонками куражатся. Запросто.

И в этом весь их поганый приказ. Тогда зачем им я? Даже рук мне не связали. Хотя прошлый раз связали. Странно. Вроде я не настолько хорошо себя вел. С чего бы такое доверие?

Прилепили на шею какую-то дрянь… Ох какая хренотень пошла… Спокойно, Женька, не горячись. Не надо кричать, не надо стучать в стены. Ты же почти что врач, психолог, вот и думай. Почти что;

немножко недоделанный врач. Вот и рассуждай, психолог недоделанный. А то никогда институт не закончишь. Начнешь права качать – скрутят проволокой. Это у них запросто. Или пристрелят. Отвечать на твои вопросы здесь никто не будет. Не та ситуация.

Он вдруг почувствовал, как стало легче. Много легче. Подавляющая волю волна исчезла.

Женя медленно перевернулся и встал на ноги. В металлической двери открылось окошко, там лежал кусок хлеба и грязная морковь. Витаминизированный завтрак.

Отмывая морковь, он вдруг понял, что за белая дрянь с ножками валялась на полу. Этот Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» кусок странного, похожего на жесткую пену материала надо было носить в носу, в ноздрях. Это был фильтр – микроскопический вариант противогаза. Фильтр, не больше и не меньше. Потому и не действовал на санитаров их же собственный баллончик. Эту мысль следовало проверить.

И примерить.

Привычным уже движением плеча закрываясь от видеокамеры, Женька сполоснул белесое нечто под грязноватой стру¬й и небрежным, легким движением впихнул его в ноздрю, подтолкнув поглубже мизинцем. «Гусеница» тут же ожила. От кошмарного ощущения он едва не потерял самообладание. Нечто живое карабкалось вверх по ноздре, ощутимо перебирая лапками. Руки сами дернулись вытащить этот ужас обратно, и он еле сдержал рефлекс, да и поздно уже было, тут нужен какой-нибудь крючок, или пинцет… Пока эти лихорадочные мысли скользили у него в голове наперегонки с мягко ползущей мерзостью, «гусеница» уже остановилась. Судя по всему, она расправилась там, внутри, за носовой перегородкой так, чтобы перекрыть обе ноздри.

Дышать сразу стало легче. Женька понял, что не ошибся. Это действительно был фильтр.

Нечто удивительное, полуживое-полумеханическое или просто миниатюрный пластиковый робот. Ничего подобного он прежде не видел и даже о разработках таких не слышал, а ведь ему оставался последний курс медицинского.

Суперфильтр.

Значит, это и впрямь военная база. Что-то очень секретное. Очень.

Следовательно, живыми их отсюда уже не выпустят.

Никого.

Ивс Вагнер улыбался. Эльза шла рядом и что-то говорила, что-то смешное и не очень важное– рассказывала про университет. Они ступали по опавшим листьям старого парка, по дорожкам, где увядшие желтые пятна шуршат под ногами, а серый булыжник зарастает мхом, где через ручей перекинут мостик из темных от времени, почти черных досок. Здесь было тихо и спокойно, и Эльза прижималась к нему чуть сильнее, чем это разрешалось проницательными взглядами встречных матрон. Он бережно, едва касаясь, поддерживал ее локоть. Это было чудо, потому что его пальцы как будто невзначай поглаживали ее кожу, и она не отнимала руки, хотя не могла этого не чувствовать, но сладостный миг продолжался, и светлый локон на ее шее скользнул по его губам. Ее волосы никогда не лежали в порядке – что-нибудь да растреплется.

Белые, ровные зубы и голубые глаза, в которых плясала веселая искорка, яркие, чуть припухлые губы и нежное пожатие ее руки. Он снова сходил с ума. Голова кружилась. Она была рядом, совсем рядом, и можно было прикоснуться к ее щеке, можно было слушать ее голос, ее дыхание, ощущать ее теплоту. Ее строгая, классической формы юбка колыхалась в такт размашистым шагам, дразня ненасытные взгляд идеальными, влекущими коленями.

Он ласково отер с ее руки кровавое пятнышко. Здесь кожа была не такой нежной, здесь ожог, но это ничего. Главное, что Эльза жива, идет рядом с ним, и этот день, последний день, их осенний день в парке… Почему так, нет, не надо, совсем не последний, это сегодня, это очень хороший день, и надо ее обнять, пока солнышко, пока не включили над ней электрические лампы, просто обнять как можно крепче… Прекрасное лицо Эльзы было рядом, совсем рядом с ним. Она была так близко, и кленовый лист в ее руках выделялся ярким, желтым, пронзительным пятном, он был привязан к запястью тонкой веревочкой, и на нем проступали цифры, но не стоит об этом думать, главное, не надо их читать;

ветер, ты слушай ветер в листве, где только что щебетали птицы. Осень. Погода постепенно портится, и это плохо, потому что обнять ее в дождь становится невозможно. Никак невозможно, потому что Ивс любил ее, очень любил, а она была такой хрупкой, такой тоненькой… А мокрая кожа может соскользнуть, лопнуть, сняться под его пальцами, обнажая кроваво-розовую плоть, а ему нельзя, не хочется это вспоминать. Но она смеялась. Слава богу, она шла рядом с ним и смеялась, и тормошила его, заглядывала ему в глаза, а он старался отвести взгляд от ее сморщенных ногтей, но все это мелькнуло и ушло, металлическая скрепка сдавила сердце, и он, наконец, потянулся ее обнять, зная, что этого нельзя, ни в коем случае нельзя делать, что мир вокруг может рассыпаться, как эти легкие листья, и уже рассыпается, но она выскользнула у него из рук, увернулась, упорхнула, как осенняя пташка, и вдруг сама скользнула к нему под плащ, обнимая, крепко обнимая его там, под одеждой, прижимаясь к нему своим худеньким, Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» измученным телом, и чтобы защитить ее, он готов был выплеснуть, по капле выцедить всю свою кровь и силу, но кровь текла по ее лицу, заливая пустые глазницы, нет, нет, боже мой, конечно нет, это дождевые капли, это пошел дождь, обычный кислотный дождь, или это такая вода красного цвета? Нет, это настоящая, чистая вода с неба, какой хороший день сегодня, и они стоят вдвоем, совсем рядом, стоят под деревом в парке, и капли дождя, как слезы, текут по ее лицу, совсем близко от его губ, и он тянется поцеловать этот серебристый, дрожащий хрусталь на ресницах и находит ее губы – мягкие, теплые, ласковые. Боже, он, наконец, находит ее губы, и она отвечает, нежно и трепетно отвечает на его поцелуй и прижимается к нему, и бьется, бьется, содрогается в последней агонии, разрывая свою грудь лающим кашлем, а он ничем, ничем не может ей помочь, потому что от циклона «Фэй» нет лекарства, и ее кожа начинает опадать, как старая, морщинистая кора, открывая кровавые сгустки язв. Боже мой, нет, это невозможно, невозможно, нет, они же в парке, это дождь или слезы, просто слезы, это нельзя вынести, и он ничего не мог сделать, она уже умерла, она давным-давно умерла, и это он, только он виноват в ее смерти, нет, нет, нет, трубку прокусила крыса, и не может кровавая глазница так смотреть, не должна, и бирка с номером не ее, потому что ту желтую бирку при нем отвязали, когда он стрелял из пистолета в пол, и осколки кафельной плитки поранили ей руку, мертвую руку со сморщенными ногтями, а его оттаскивали, выламывая из пальцев пистолет… Ивс очнулся и сел.


Занавеска на окне колыхалась.

Сквозняк. Ветер. Ночь.

Он уткнулся лицом в простыню, вытирая слезы и холодный пот. Прокусив фильтр, вставил в зубы трясущуюся сигарету, слепо нашарил на столе спички и дважды уронил коробок.

Затем он долго, жадно курил, глядя на тусклые городские звезды. Холодный воздух въедался в его кожу как нашатырный спирт. Влажные глаза постепенно приобретали свой обычный, серо-стальной оттенок. На бесстрастном, застывшем лице Ивса перекатывались желваки.

Утром он был в порядке: подтянут, собран, выбрит до синевы. Утренний кофе – настоящий, но растворимый – он выпил мелкими, неторопливыми глотками, затем привычным движением надел респиратор и вышел под серый дождь.

ГЛАВА Оттирая под краном очередную морковь, тщательно выдавливая черноту и подтеки начинающейся гнили, Женька снова услышал крик. Дикий, нечеловеческий, звериный. Он проникал сквозь массивную металлическую дверь и сквозь Женькино нежелание слышать.

Женька уже не был уверен, Пашкин ли это голос. Что делали с ребятами эти подонки, он не знал, не мог и не пытался выяснить. До него пока очередь не дошла. Однако она наверняка движется. Каким номером он в ней стоит? Женька бросил морковь на топчан и сам сел туда же, плотно прикрыв ладонями уши. Звуки оборвались. Какое-то время он так и сидел, чуть покачиваясь, не глядя в сторону видеокамеры, практически не шевелясь. Затем осторожно убрал ладони. Криков больше не было слышно. Он не хотел задумываться над тем, что это означало. Это могло означать что угодно. Нервничать, не имея силы что-то изменить, – это непозволительная роскошь в его положении. Почему-то захотелось умыться, хотя бы сполоснуть лицо. Он встал и шагнул было к раковине, но вдруг пошатнулся. Все вокруг качнулось и поплыло. Стены камеры странно заколебались, металлическая дверь потеряла свои контуры и обрушилась ему на глаза удушливым пятном. Странная рябь плескалась везде, со всех сторон его обступали острые, царапающие сердце пятна, и Женька почувствовал, что все вокруг переворачивается и пол несется ему в глаза.

Он лежал лицом вниз.

Не сопротивляться, не шевелиться, не бороться за жизнь. Поздно. На вязкие волны это уже не походило. Сквозь него рушился ревущий, бешеный, стонущий поток. Пираньи рвали его душу на куски;

пульсирующие комки слизи пожирали мозг, грызли, въедаясь все глубже и Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» глубже, беззвучно грохотали, лопаясь где-то там, внутри, невидимыми вспышками кровяных сосудов, затягивали в омут, в водоворот, из которого выбраться будет уже невозможно. Женька тонул в мутных, багряных, душных сумерках, с трудом удерживая контроль над остатками сознания. Его ломало и корежило так, что пальцы рук судорожно подергивались;

ни о какой теплоте и расслаблении не могло быть и речи. Ниагара грязной, помойной воды, удар ломом по позвоночнику, обжигающий смерч ядовитых насекомых, воплем выворачивающий внутренности. Когда-то Женька многое, действительно многое умел, он был почти профессионалом в у-шу и йоге, но это уже не имело значения. Это было в, другой жизни, в другом мире. Того Женьки больше не существовало. Некто, барахтающийся сейчас на границе мутного кошмара, не был Женькой. Безликий, почти безумный от ужаса человечек, который не хотел растворяться в пузырящемся зловонии.

Пальцы судорожно скребли пол, и он чувствовал, что еще немного, и они вцепятся, разорвут его собственное горло. Ему трудно было дышать, хотя воздух был светел и чист.

Фильтр работал превосходно. Его тело выгибалось, повинуясь чужим приказам, выгибалось почти в кольцо, по которому пробегали змеиные всплески, и снова тряпкой падало на пол, и стены шатались, и нечем было дышать без легких. Он не мог ничего, он был куклой, руки и ноги которой дергались, повинуясь приказам невидимых веревочек, он был дергунчиком, картонным паяцем, что может сложиться вчетверо и разогнуться вновь, он был резиновой игрушкой, из которой то выпускали весь воздух, то надували так, что глаза его выкатывались из орбит. Он уже не мог перевернуться, не смог бы, наверное, даже поднять руку – из последних сил Женька старался не сорваться еще ниже, туда, где черной ваксой растекалось безумие. Он балансировал на тонкой, еле уловимой грани, он весь был уже в накатывающей грязи, но иногда еще оставался прежним Шаталовым Женькой из Красноярска;

иногда у него получалось отбиться на какую-то долю секунды, на несколько секунд, хотя времени давно не существовало, и когда ему удавалось вынырнуть, пальцы как будто начинали подчиняться и чуть-чуть теплели, а измученный мозг жадно глотал мгновение передышки;

но потом натиск усиливался, и он снова срывался на самый край, и снова катились на него, поднимались изнутри грязные пустые пятна, свирепая, бессильная ярость сменялась ужасом, и черная вакса кляксами захлестывала его мозг, а он пытался уйти от нее в спасительные зеленые сполохи. Он не имел силы выгребать против этого течения – это был водопад;

он с грохотом летел куда-то вниз, в пропасть, увлекаемый мутной, осклизлой жижей, но он боролся за каждый глоток воздуха и старался хоть иногда обходить камни.

– Ну вот и все, сержант. Кончился твой бойскаут. Сдох. – Плотного сложения лейтенант с интересом следил за экраном.

– Тойфел ты, Мержев. Так никто не делает. От такой дозы и слон бы свалился.

– Ничего не знаю. Все как договаривались, все строго по инструкциям.

– По каким инструкциям?! Кто же это новичкам сразу норму-прим дает? Кто так делает?

Костолом. – Белобрысый санитар старался говорить уважительно, но был явно раздражен.

– А это серия бис. Ты почитай инструкции-то. Здесь подход индивидуальный. А заодно почитай устав, там кое-что о субординации написано.

– Даже в серии бис так не делают. Это же чистой воды убой, все равно что электрошоком.

– Раньше не делали. Вам же надо каждый дергунчик проверить. Ручки, ножки. Пальчики.

Запротоколировать каждую соплю да каждый грамм дерьма, как для гильбронавта. Когда глаза на лоб вылезли, когда глаза на лбу лопнули… Ты сам свои протоколы почитай. Гуманист.

– Нет, но… – белобрысый замялся, – надо же по пунктам… По полной программе. Ты ведь и записей не сделал. Это не считается.

– Милый, ты о какой полной программе говоришь? Ты что лепечешь? Мы о чем спорили?

Полчаса времени. И не нарушать. А я, милый, инструкции не нарушал.

– Ты ее применил так, что за полчаса из материала манекен сделал.

– Так ведь мы об этом и спорили, сержант. Применил. Но не нарушал. Так что с тебя литр.

– Да ты… – Что?

– А, хрен с тобой. – Санитар расстроенно махнул рукой. – И как ты бирку шесть-восемь списывать будешь?

Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» – Это моя забота. Это я тебе через полчаса покажу. Еще за стакан.

– Ладно. Тебя не переспоришь. Но тогда спирт.

– Нет, милый. Вот об этом мы договорились точно. Литр водки. Скалолаз твой готов. Так что плати.

– Спирт. Литр медицинского. Разбавишь, цвай-мал больше будет.

– Водка.

– Ну не пей кровь.

– Водка. Сам свой спирт разбавляй.

– Ох, Мержев… Отблюются кошке мышкины слезы. Подавись. В четверг поставлю.

– Вот и давно бы так.

– Кстати, а ты «липучку» не активизировал? – Взгляд санитара вдруг оживился, видно было, что ему в голову пришла какая-то мысль.

– Боже упаси, договорились же. Да и не положено, что это за эксперимент, с «липучкой»?

– Тогда с чего ты, собственно, взял, что он готов?

– А ты не видишь?

– Я вижу, что он лежит и скребется. Я видел, как его катало по углам. Но я пока не уверен, что он готов.

– Еще на литр, милый? – Мержев вытряхнул в рот сразу несколько жевательных горошин из вазочки, принадлежащей персоналу поста.

– Хм-м… – Санитар неуверенно почесал в затылке. Жадность боролась в нем с осторожностью.

– Ты же в чем-то не уверен, давай. Если повезет, сразу два литра выиграешь.

– Хм. Если только один к пяти.

– Да пожалуйста. На халяву хлорка– творог. Так, значит, если он до сих пор в порядке, с меня шесть литров;

если манекен – с тебя два.

– Хорошо. Но только проверять будем как положено. Ты возьми обруч, «дергунчик» и пусти газ, Мало ли что… Краем глаза Женька увидел, как из дыры под потолком начинает сочиться мутное желтое облако. Он по-прежнему лежал пластом, без движения, и каждая клеточка у него отдыхала.

Реагировать на эту новую дрянь, начинать как-то метаться явно не стоило– фильтр либо поможет, либо нет. Надо собраться с силами, со всеми силами, надо восстановиться. Фильтр – это его надежда, его единственный слабый козырь;

фильтр, да игра в неподвижность. И еще иголка. Оружие, блин, – страшная иголка в рукаве. С такой экипировкой вполне можно идти на штурм военной базы. Хитрый узник справится. Хитрый узник всех переколет. Господи, ведь это самая настоящая хана. И ничего не. сделать. Распотрошат на свои опыты, и все. Уже почти распотрошили. А что они сделали с Юлькой, с остальными девчонками? Даже думать об этом не хочется.

Дождавшись первой желтизны, Женька изогнулся имитируя судороги. Особенно трепыхаться он не стал, изогнулся и снова замер неподвижно. Он не понял, что это за газ;

фильтр работал превосходно. Приходилось угадывать, выбирая наиболее простую реакцию.

Пусть они войдут, и пусть их будет немного. Это единственный шанс, бледная тень шанса, но это лучше, чем еще раз вот так, рыбой на сковороде… Он чувствовал, что повтора не выдержит. Пусть они войдут, руки уже в норме. Пусть они войдут, и пусть их будет не больше трех. Только это. Хотя бы это. Не шевелиться. Не открывать глаза. Не реагировать на звуки.

Лишь бы этот кошмар не начинался снова. Пусть они войдут. Господи… Да святится имя Твое… – Так она же мне руку прокусила! – Санитар старательно отводил в сторону бегающие глаза.

– А подождать немного вы не могли?

– Товарищ лейтенант, ребята устали очень. Два манекена на весь взвод, вот и вся радость.

Ну, побаловались немного… – Ничего себе, побаловались. Материал полностью испорчен. Это уже и не манекен. Это практически покойник.

– Она оклемается еще, товарищ лейтенант… Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» – Так, Кротов. Никто здесь уже не оклемается. С биркой шесть-одиннадцать – укол и в морг. Трепанацию черепа мы ей устраивать не будем. Панин, Руммель и Борзов, по два наряда вне очереди. Вам как старшему сутки гауптвахты. Сдайте дежурство. И напишите объяснительную на имя полковника.

– Товарищ лейтенант… – Исполняйте.

– На губу за какую-то суку… – Разговорчики! Вы, Кротов, еще допрыгаетесь у меня. Кру… гом! Развели гаремы, твою мать. И все вперед начальства лезут.

ГЛАВА Женька встал, повинуясь уверенным движениям рук белобрысого санитара. Он приготовился лежать пластом, но они явно ожидали, что он сможет встать, и он встал. Их было двое, только двое, и у Женьки захолонуло сердце в предчувствии удачи, но он не спешил. На головах у санитаров были странные заколки, что-то вроде округлых гребешков;

бритого знакомца Женьки в этот раз не случилось. Старший санитар, сложением напоминавший небольшого медведя, тронул массивный браслет на запястье, и Женьку изогнуло болью. Его рука вдруг непроизвольно, сама собой, поднялась и опустилась. Затем он несколько раз присел и встал. Движения совершенно не подчинялись мозгу – так сгибается нога, когда идет удар молоточка под колено. Женька не мог поверить, что это происходит с ним. Он дергался, как самая натуральная марионетка. Потом появилась боль. Она вспыхнула где-то внутри черепа огненным цветком, обжигая измученный мозг прозрачными лепестками. Еще боль, еще, еще сильнее… И прокуренный ноготь навис над браслетом, а стоит далеко, никак не достать, сука, спокойно, не фокусировать взгляд, не смотреть ему в лицо – Женька и бровью не повел в сторону ублюдка, стал медленно заваливаться на бок, как будто снова хотел лечь, и, запрокинув руки, стиснул в ладонях голову. Высокий поддержал его под мышки, грубо встряхнул и посмотрел в бессмысленные, пустые Женькины глаза.

– Ну что, манекенчик? Больше драться не будешь? Нет? Ты у нас теперь работать будешь.

Пока не сдохнешь. Пошли, животное.

– Ты его не обижай. Он мне два литра чистого дохода принес.

Высокий с маху, но не особенно сильно, хряпнул Женьку по щеке.

– А мне убытки. Пить хоть вместе будем?

– Нет, милый. Что это за выигрыш, если пить вместе. Это совсем чепуха, это наперегонки получится.

Они расслабились. Они оба расслабились, и ничего уже не ждут. Это Женька понял совершенно точно, хотя напал бы в любом случае, так как чувствовал: эти несколько минут – все, что у него осталось.

Его почти что волокли, подхватив под локти. Лязгнула, закрываясь, тяжелая дверь.

Поднялась и опустилась мощной конструкции решетка. Белобрысый аккуратно запер ее на ключ. Коридор с одним окошком в дальнем конце и длинным рядом неоновых лампочек под потолком, светлый, чистый коридор– и множество дверей с глазками. Ноги у Женьки старательно заплетались, белобрысый его поддерживал. Ничего похожего на наручники, и это очень хорошо – Женька только в фильмах видел, как их запросто открывают иголками и скрепками, на практике это могло оказаться намного сложнее. Теперь бы еще чуть-чуть удачи… Что это? Навстречу им катилась тележка, с нее свисала рука;

тело закрыто окровавленной простыней. Тонкая рука, женская, длинные пальцы. Правая рука. Юлька, его Юлька в детстве обварила руку кипятком, так что следы остались;

вот только какую. Господи, правую или левую?

– Эй, ты что уставился?

Палец офицера впился в кнопку на запястье одновременно с точным ударом ноги скалолаза. Голова Мержева мотнулась в сторону, тело обмякло, и весь он, как тряпичная кукла, осел, обвалился на пол. Женька скорчился, болевой шок скрутил его в дугу, но длилось это Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» всего одно мгновение;

в следующую долю секунды он уже разогнулся, уходя от страшного свинга в висок, и подсечкой, одновременно с рубящим ударом ладони свалил белобрысого на пол. Жесткий удар ноги в лицо отключил и второго санитара, но уже набегал третий, тот, что вез тележку– опережая Женьку, он брызнул в него из баллончика… Женька даже уклоняться не стал, «гусеница» работала великолепно– в солнечное сплетение, в печень и локтем с разворота в спину. Удар в затылок был уже лишним.

Прошло около четырех секунд. Женька оглянулся в оба конца коридора. Тихо. Похоже, что внимания они не привлекли. Это несколько минут. Так. На всякий случай надеть на голову их округлый обруч-гребешок. Маловат, но сгодится. Не помешает. Теперь тележка. Он сдернул простыню. Марта. С трудом, но ее можно было узнать. Тело в кровоподтеках, лицо изуродовано страшным ударом, проломлены височные кости. Уже остыла. Под ногтями запеклась кровь;

она пыталась драться. Одежды на ней не было. Это даже не опыты. Скоты.

Женька снял браслет с руки офицера. Тот застонал.

Женька аккуратно взял его за плечи и ударил головой о стену.

Так, спокойно. Оружия нет. Черт. Ни у кого оружия нет, одни баллончики. Хотя… Что это у нас в рукаве… Ага, ножичек. Пижон. Ничего себе, ножичек… Ладно. Давай его сюда вместе с застежкой. Удобная штука. Та-ак… А для чего эти щипчики на поясе? Очень кстати. Не придется вам носы отрывать. Судя по всему, инструмент именно для этого и предназначался.

Операцию Женька провел на скорость, стараясь не повредить фильтры. Нос офицера уже начал опухать;

выдергивая фильтр, Женька надорвал ему ноздрю и тот снова зашевелился. Живучий, черт. Это даже хорошо. Он проверил нож и нажал лезвием на горло офицера.

– Ты, гнида, слушай меня внимательно. Ты меня слышишь, или я спрошу другого солдатика?

– Слы… шу… – Отлично. Отвечай быстро и честно. Кому подчиняется эта база?

– Ты… все равно не поймешь… Женька аккуратно зажал кончик лезвия между пальцами и полоснул по горлу офицера. Из глубокой царапины потекла кровь;

Мержев захрипел и начал дергаться.

– Это я тебя предупредил. Еще одна ошибка – и ты покойник. Кому подчиняется эта база?

– ЦУБО. Центральному управлению… биологического оружия… – Отвечай быстрее. Если я сейчас доберусь до ближайшего поселка?

– Тебя схватят. На тебя донесут.

– Где наши ребята?

– Один здесь. Остальные выше. На следующем этаже.

– Другие пленники здесь есть?

– Сейчас нет. Были.

– Как называется это место?

– Каменный яр. База «Алатау». Не убивай меня.

– Ребята живы?

– Ты не убьешь меня?

– Будешь честно говорить – нет.

– Один был ранен. Он умер. Другой, по имени Павел, уже мане… уже не человек. У него разрушен мозг. И вот эта девушка.

– Остальные?

– Остальные в порядке. Они на втором этаже. Здесь только наши, элитные, от серии бис.

– Как выйти наружу?

– Через второй этаж. Там контрольный пост, пульт управления. Но там шесть человек дежурной смены.

– Это не считая вас?

– Нет. Мы из сектора бис, из лаборатории. Там дежурка, еще шесть человек. И там рядом казарма.

– Сколько всего людей на базе?

– Больше двухсот. Отпусти меня, у меня кровь течет из горла, отпусти-и… Глаза офицера стали безумными, из царапины сквозь пальцы сочилась алая струйка. Он Александр Викторович Доставалов: «По ту сторону» изогнулся и начал сучить ногами. Женька щедро спрыснул его из баллончика. И на мгновенье замешкался. Переодеваться или нет? Снять с этого ублюдка форму… Нет, это долго. И вряд ли получится реально сойти за своего. Время сейчас дороже конспирации.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.