авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |   ...   | 20 |

«А.Г. Дугин В ПОИСКАХ ТЕМНОГО ЛОГОСА ФИЛОСОФСКО- БОГОСЛОВСКИЕ ОЧЕРКИ l%“*"= `*=дем,че“*,L ...»

-- [ Страница 17 ] --

Евгений Головин так не считал. Мир земли — это только один из слоев «истинного бытия», это его последняя периферия, где все пропорции опро кинуты, а вещи перевернуты с ног на голову. Головин распознает современ ность как патологическое окаменение настоящей реальности, как судорогу последних времен, как последний аккорд ниспадения вертикального време ни и кратковременный эфемерный триумф рока. Но эфемерность этой пос ледней агонии космоса не отменяет ее ужаса. Земля чрезвычайно агрессив на и в любой момент готова атаковать того, кто бросит ей вызов или даже просто усомнится в ее безальтернативной абсолютности. Головин так гово рит об этом в словах одной из песен:

«Земле нужен только повод.

Смотри среди этих колонн лежит электрический провод;

невинный, как эмбрион.

Но стоит тебе улыбнуться или напудрить нос;

он вдруг упруго сожмется и прыгнет как бешеный пес»1.

Головин Е.В.. Утопленник // Головин Е.В. Сумрачный каприз. C. 24.

)`q| 5. kncnq h ecn drak| Тот, кто признает мир земли лишь срезом, должен быть готов дорого за это заплатить. Он становится на путь страшной изнуряющей борьбы с неоп ределенным концом. Земля в каком-то смысле абсолютна. Она вбирает в себя все — мысль, чувство, тело, свободу, душу, дух. Ее пары подменяют любой взгляд — куда бы он ни был направлен, мы увидим только внутреннюю повер хность земли, твердь, гранит земных небес. Формула земли — «что снизу, то и сверху». Пока действует ее закон, любое помышление остается земляным;

любое действие льнет к низинам;

любое высказывание тяжелеет и каменеет, едва покинув уста. У земли есть свой абсолют — земной абсолют.

Головин любил цитировать стихотворение Готфрида Бенна:

«Alles ist Ufer. Ewig ruft das Meer».

«Все — только берег. Вечно зовет море».

Все — это земля. Но… Но есть зов, звучащий с той стороны. Из-за послед него края земли. Это голос воды.

В своей лекции «Дионис-2» Головин так говорил об этом:

«Мы все живем на земле (надо сказать, что, естественно, каждый из четырех элементов несет в себе три других элемента) или в том мире, в котором глав ный элемент — это земля, которая под своей, так сказать, доминацией содер жит воду, воздух и огонь. И поэтому в нашей ситуации, в нашем телесном и материальном воплощении, для нас вода, воздух и огонь являются неглавны ми элементами, что, собственно говоря, и обеспечивает наш взаимный кон такт и то, что наше (людское) восприятие, в известном смысле, совпадает.

Но представим себе другой космос (ступенькой выше, ниже — это не важно), космос воды, где земля, материки, все земное является просто, условно гово ря, плавучими островами. Давайте представим себе одного великого филосо фа-стоика по имени Посидоний и его космологию. Посидоний писал, что мы живем в океане и что воздуха здесь нет, есть разреженная вода — вода просто более субтильная. А все, что мы принимаем за материки и за острова и все прочее, есть просто плавучие острова. Этот его чисто космографический вы вод приводит к очень и очень многим последствиям, и вот каким.

Вся наша жизнь и вся наша этика и эстетика основаны на том, что мы живем на твердой земле. Это настолько въелось в нашу кровь, что никакая новая астрономическая картина мира ничего с этим не сделает»1.

nC/2 "%д/ Евгений Головин был философом воды. Вся его теория и практика построе ны на фундаментальном переходе от земли к воде, от нижнего среза космоса к тому, что находится непосредственно над ним. Цель этой философии сделать шаг от плотного — к жидкому, от суши — к морю, от земной массы — к океа нической стихии. Зов Головина — это зов моря. Морю, мореплаванию, кораб лям, океанам, рекам, а также их непременным героям — капитанам, утоплен никам, морским звездам, спрутам, ундинам, нимфам и наядам посвящены бес численные эссе, стихотворения, лекции и песни Головина. Среди тех авторов и сюжетов, которые он переводил, также явно выделяется все, связанное с во дой. Это не случайно — в этом ось его философской программы. Лейтмотивом Головин Е.В. Дионис-2 (лекция в Новом Университете). [http://golovinfond.ru/con tent/dionis–2] ck`b` 21. thknqnth“ bnd{ ebcemh“ cnknbhm` этой программы может служить «Пьяный корабль» Рембо, переведенный Го ловиным и осмысляемый им в течение всей жизни. Это сочетание слов «пья ный» и «корабль» были полны для Головина бездонного смысла, это была мо литва его герметической сотериологии, коан, дающий мгновенное сатори, путь, цель и субъект, идущий по пути к неведомой и невозможной цели.

Опьянение — это растворение земли. Это магический инструмент, поз воляющий на миг освободиться от ее невыносимой тяжести, от ее материаль ных законов, от ее сковывающей рациональности. Вино — это шанс и врата в безумие. Однако большинство людей, достигнув этой критической зоны зем ли, немедленно рушатся вниз, соскальзывают в темные страсти, телесную тяжесть, в отупение и ступор, в мрачные механизмы животных импульсов и вегетативных расстройств. Земля настигает их и карает своим излюбленным приемом — слабоумием, по которому узнаются ее рабы. Мало кто доходит до устья реки опьянения. И еще меньшее число способно выйти в открытое море. Здесь начинается великое искусство пьянства, магический алкоголизм, инициатическая дипсомания. Это ворота в мир воды. Тот, кто пересекает эти ворота, оказывается в стихии безумия. По крайней мере, на этом настаивает режим земли, ее преданные слуги и сам завистливый «бог», тщательно следя щий за тем, чтобы узники плоти не ускользнули бы от своего хозяина.

Вода — это второй онтологический срез снизу. Совсем скромно, с уче том полной неоплатонической картины Вселенной, но недоступно и невоз можно, если учесть почти бесконечные возможности гравитационной суг гестии. От хватки земли еще никто никогда не уходил. Или почти никто и почти никогда. Обычно возвышенные души, несущие в себе достаточно бла городных субстанций (золота и серебра), останавливают свое нисхождение, свои метаморфозы, свой кенозис выше — в космических срезах, где низшие стихии подчинены высшим, в зоне огня и воздуха, или еще раньше, в небес ных сферах. Они становятся звездами, саламандрами или на худой конец птицами небесными. В область предельной гравитации спускаются, как пра вило, самые ничтожные, грубые, неблагородные, грязные и жалкие душон ки, несущиеся к чистой материи, чтобы в ней сгинуть, и не испытывающие никакого дискомфорта в современности. Их земля и ее режим вполне устра ивают, так что поводов для беспокойства и сомнений нет. Но что делать в том случае, если в плен земляного космоса попадает высокая золотая душа тон кой пробы и изысканной конструкции, полная жизни и стремления в небо?

Вот это настоящая проблема. Ее цель одна — уплыть, стать кораблем, отча лить от берега, перерубить канаты, а дальше… будь что будет.

Море — это первый шаг к «истинному бытию». Совершая критический переход, мы не просто меняем состояния, мы меняем миры, с их законами, установками, обитателями, ценностями и богами. В стихии воды плотное становится жидким, тело может менять формы, постоянство структуры при ходит в динамическую череду метаморфоз. Жители этого мира полупро зрачны, подвижны, нестабильны. Это водные люди и водные звери, наяды и рыбы, кораллы и актинии. Водная фауна, акватическая антропология.

«В сумасшедшей медлительной тени ламинарии выглядят круто.

Розоватые иглы актиний убивают агрессию спрута»1.

Головин Е.В. Трехстопный анапест // Головин Е.В. Туманы черных лилий. С. 21.

)`q| 5. kncnq h ecn drak| В мире воды есть свой «бог». «Бог» воды. Повелитель моря. «Бог безу мия». Бог Соли, Deus de Sal. Книгу, посвященную тематике безумия и состав ленную из своих переводов и других фрагментов, Головин называет «Безу мие и его бог».

Безумие — спасение. Оно выглядит хаосом и ночью только с позиции земли. У земли есть свой день или, вернее, то, что земля называет «днем».

Пока мы не выйдем за пределы земли, мы не узнаем, что находится за ее пределами и как это называется. Головин любил говорить: «Тот, кто идет против дня, не должен бояться ночи». Но дело в том, что ночь для режима земли еще далеко не есть ночь в полном смысле этого слова. Безумие для зем ли не есть настоящее безумие. Это просто иной тип разума, мышление воды.

И если сделать решительный шаг, то, умерев для земли, мы родимся в ином пространстве — там будет другой смысл у ночи и дня, другая форма ума и безумия.

Это иная философия, которую интуитивно понимают поэты, влюблен ные и пьяницы — философия легкости, тонкости, окрыленности, стреми тельного броска, невиданной для стихии земли свободы. Только в мире воды человеческое «я» становится капитаном (если не превращается в утопленни ка), тело — кораблем, а природа начинает дышать ранней весной Боттичел ли. Это открытый мир, недоступный толпе.

Головин настаивает именно на этом принципиальном моменте: неопла тонический космос, герметизм, алхимию и магию мы сможем понять только тогда, когда сумеем раскрыть мир, распахнуть его, ускользнуть от земли, по терять почву под ногами. Это он отчетливо провозглашает в программной песне, которую неоднократно переделывал — «Учитесь плавать!».

«Когда идете вперед, все время боитесь удара.

В ночной тишине все время боитесь кошмара.

И ваша нога должна чувствовать твердую почву.

И женщины вас отравляют бациллами ночи (…) Учитесь плавать;

Учитесь плавать;

Учитесь водку пить из горла;

И рано-рано из Мопассана Читайте только рассказ «Орля».

И перед вами;

Как злая прихоть;

Взорвется знаний трухлявый гриб.

Учитесь плавать;

Учитесь прыгать На перламутре летучих рыб.

Учитесь плавать;

Учитесь плавать;

Не только всюду, но и везде… Вода смывает Земную копоть;

И звезды только видны в воде»1.

Головин Е.В. Учитесь плавать / Головин Е.В. Сумрачный каприз. С. 15.

ck`b` 21. thknqnth“ bnd{ ebcemh“ cnknbhm` Бытие в режиме воды представляет собой радикальный опыт, который не передаваем обычными средствами коммуникации. Обычные средства коммуникации сегодня являются исключительно земляными средствами коммуникации, приспособленными для передачи земляных смыслов, жес тов, сообщений. И оперируют они земляными множествами. При переходе к воде, к стихии открытого плавания постепенно обнаруживаются иные множества и иные смыслы. Это все еще подлунный мир, генезическое поле рождений/смертей, но вся его структура радикально легче: здесь водная зем ля, водная вода, водный воздух и водный огонь. Хотя эти стихии еще далеко не небесные и тем более не ноэтические, присутствие высших элементов начинает чувствоваться гораздо более пронзительно, нежели в мире земных скорлуп. В мире воды тела уже несколько больше, чем просто тела. Люди — несколько больше, чем люди. Таковы же и звери, и звезды, и росы, и камни, и зори, и трупы, и кровь. И даже боги несколько больше, чем «бог» (по край ней мере, «бог» земли).

Могут спросить: и что же, Евгений Головин не продвинулся в своем внут реннем делании, в реализации своей неоплатонической программы дальше самого первого, начального уровня? На этот вопрос нет ответа. Более того, он не имеет никакого смысла до тех пор, пока задающий его не предъявит неопровержимые доказательства того, что он по-настоящему понял, о чем здесь идет речь. Сделать даже один шаг против рока, подняться против тече ния водопада времени хотя бы на расстояние вытянутой руки столь пробле матично, столь невероятно трудно, столь мучительно, что даже от одного та кого намерения кружится голова и захватывает дух. Для этого надо быть очень сильным, нечеловечески, безумно сильным. И чем скромнее опреде лял Головин масштабы своего духовного труда, тем яснее становилась общая структура его платонического мира, тем отчетливее проступали составляю щие его ткань онтологические дистанции1. Любой разговор о режиме возду ха, т. е. о практике полета, и тем более о режиме огня (то есть об экзистенции существ разряда саламандры), приобретет даже самое отдаленное значение лишь после того, как мы вслед за Евгением Головиным отправимся в откры тое море Меркурия философов. Но никак не раньше этого. Что же говорить о выходе к сфере Луны и к ее ценностям, ее лунному человечеству, ее «бо гам» и соцветиям, к царству селенотропов или мола-мола… Все это останется чистой бессмыслицей, т. к. в мире земли этих «тел» и таких «явлений» про сто не существует. Это философский делирий, белая горячка или эхолалия грезовидца, погруженного во сны наяву.

Опыт воды, вступление под юрисдикцию философии воды — тот порог, за которым рассуждения об остальных стихиях и более высоких срезах впервые приобретают отдаленное подобие смысла. Тем, кто прошел это, на Намек на то, что находится на дальнем пределе «философского плавания», на том конце режима воды, дан в известной песне Евгения Головина, насыщенной символизмом философского золота в сочетании с разнообразными водными мотивами:

«Вот перед нами лежит голубой Эльдорадо.

И всего только надо Опустить паруса.

Здесь мы в блаженной истоме утонем;

Подставляя ладони Золотому дождю».

Головин Е.В. Голубой Эльдорадо // Головин Е.В. Сумрачный каприз. С. 16.

)`q| 5. kncnq h ecn drak| практике проник в сферы безумия, оказался «схваченным» его тревожным «богом», дальнейший прогресс Евгения Головина может быть по-настояще му интересен. Что лежит там? По ту сторону океана? — Предлагаю ответить хорошо темперированным молчанием… k,ч…= =л.,м,, &%2*!/2= ге!ме2,*=[ Предыдущие пояснения философской позиции Евгения Головина поз волят лучше понять спектр его интересов. В частности, его глубинную и пре данную любовь к герметизму и алхимии.

Соотношение герметизма и неоплатонизма — отдельная тема. Часто эти два направления рассматриваются совместно. В Италии эпохи Возрождения школа Марсилио Фичино уделяла равное внимание текстам Платона и Пло тина, с одной стороны, и Гермеса Трисмегиста, с другой. Так продолжалось и в последующие эпохи — вплоть до «розенкрейцеровского Просвещения»

(Ф. Йейтс1), германского романтизма и (косвенно) немецкой идеалистиче ской философии (Шеллинг, Гегель и т. д.). Головин не проводил строгого раз личия между этими течениями, продолжая традиции тех авторов, за которы ми он следовал.

В алхимии есть две стороны:

• нооцентрическая метафизика «Поймандра», приблизительно отражаю щая эллинизированный египетский спиритуализм и • развернутые космологические теории, сопряженные с исследованием пластов космических феноменов материального толка.

Обе стороны тесно взаимосвязаны, и космологические ряды и порядки стихий служат имплицитными аллюзиями и метафорами высших, небесных, чисто духовным измерений. Алхимик ван Гельмонт, предложивший исполь зование термина «газ» (от голландского произношения греческого слова «хаос»), так определял задачу алхимии: «Мы должны сделать тело духом, а дух — телом». В «Изумрудной скрижали» Гермеса Трисмегиста континуаль ность «верха» и «низа» мироздания запечатлена в формуле: «Что сверху, то и снизу». Материальные элементы, металлы, минералы, жидкости, газы, а также другие различные вещества и состояния (например, огонь) берутся в алхимии как «иконические» сгустки небесных влияний и высших пневмати ческих состояний. Разбирая область эмпирики, изучая свойства тел и сме сей, состояний и трансформаций вещества, алхимик по спирали поднимает ся к тому среднему пространству, где осуществляется принципиальная де миургия, и куда, со своей стороны, нисходит воронка эманаций. Эта область медиации расположена между землей и небом, в мире, напоминающем mundus imaginalis Ибн Араби или философии Ишрака. Показательно, что в Средневековье тексты шиитского эзотерика Джабира ибн Хайяна2 (Geber) получили настолько широкое распространение и такой авторитет, что при обрели статус «пророчества», сопоставимого с высказываниями самого Гер меса Трисмегиста.

Двойная метафорика составляет основу алхимического языка и ал химических практик: материальный предмет сублимируется до символа (вещь символизирует идею), а небесные и духовные энергии нисходят к Йейтс Ф. Розенкрейцеровское просвещение. М.: Алетейа, Энигма, 1999.

Corbin H. L'Alchimie Comme Art Hieratique. P.: Herne, 1986.

ck`b` 21. thknqnth“ bnd{ ebcemh“ cnknbhm` этому символу, чтобы наделить его особым высшим бытием (идея вселяет ся в символ). Отсюда рождается «веселая наука», «gaia scientia», как назы вали алхимию в Средневековье с ее особым ни с чем не сравнимым язы ком. Каждый термин — «сера», «ртуть», «огонь», «вода», «соль», «известь», «солнце», «луна», «железо», «золото» — сосредотачивал в себе целый узел полисемии, обозначая и соответствующую материальную субстанцию, и ту идею, которая она символизировала, и нечто промежуточное — медиа цию между одним и другим, т. е. некую вещь, принадлежащую «среднему миру», субтильный дубль предмета, синтематическое1 тело, двойника из плоскости «активного воображения». Точно так же духовные понятия — «душа», «дух», «король», «человек», «брак», «женщина», «бог», «миф», «интеллект» и т. д. — относящиеся к миру идей, могли означать как самих себя, так и соответствующие им серии предметов, находящихся в зоне их влияния на обратном конце эйдетических рядов, например, ведущих от Аполлона к солнцу, от солнца — к петуху, от петуха — к гелиотропу (под солнуху), от гелиотропа — к маслу. И более того, между идеей и предметом снова располагался медиационный срез, где идеи становились чувственно воспринимаемыми, но еще не приобретшими той плотности, которой отли чается телесный мир стихий.

Далее, сложность алхимического языка дополнялась еще и тем, что на каждом из этих уровней существовали семантические поля синонимов и атрибутов, многомерных риторических способов обозначения одного пред мета или одной идеи через другие сходные, близкие или, напротив, проти воположные вещи и знаки (здесь можно вспомнить широкий спектр рито рических фигур — от метонимии и синекдохи до антифразы и иронии2).

Таким образом, каждый термин представлял собой полюс гибкого круга терминов-спутников;

и это повторялось сразу на трех уровнях — духовном, промежуточном (область имажиналя, если использовать термин А. Корбена) и материальном. Это предельно усложняло и без того чрезвычайно сложную семантическую игру синтематики и диалектики символов, порождая уни кальную топику герметической философии, работа в которой доставляла ал химикам огромное наслаждение, но и требовала колоссального труда. При этом сами герметисты предпочитали только усугублять неопределенность и двусмысленность (точнее, трехсмысленность) своей «великой игры, пригла шая постигать «темное еще более темным» (obscurum per obscurius, ignotum per ignotius).

Головин с юности полностью включился в этот процесс великой фило софской игры, который он сам называл «открытой герметикой»3. Откры тость, как мы уже видели, для Головина была важнейшим свойством всего того, что он считал ценным и заслуживающим внимания. И сам факт, что он обращал на это внимание, используя термин «открытый» (в данном случае применительно к герметизму), был своего рода «откровением» — «приотк Неоплатоники использовали термин «синтема»,, — «сочетание;

нечто, со стоящее из двух и более разноуровневых элементов, сведенных в одно» — в том смысле, в каком позднее стал использоваться термин «символ»,.

См. Дугин А. Социология воображения. М.: Академический проект, 2010. В этой ра боте разбираются соотношения между риторическими фигурами речи и режимами вооб ражения на основании теорий Ж. Дюрана.

Головин Е. Артюр Рембо и открытая герметика (две гипотезы) // Головин Е.В. При ближение к Снежной Королеве. С. 277–305.

)`q| 5. kncnq h ecn drak| рыванием» того, чем на самом деле является герметизм как таковой1. Алхи мия есть философия открытия мира его внутренним горизонтам и духов ным корням, ведущим в небо. Она отрывает человека от группы («наука оди ноких мужчин») и сталкивает его с бездной Selbst. Предметы физического мира, которые алхимик постоянно перебирает, разъединяет, соединяет за ново, переводит из одного в другого, убивает и воскрешает, также отрыва ются от своей темной массивности и возводятся к их изначальной родине, к полю их небесных смыслов. В этом делании субъект и объект, пребывающие в стадии открывания, сублимации и возгонки, обмениваются своими свойс твами, отражаются друг в друге, проявляя различные этажи и слои космоса, в обычном состоянии невидимые, скрытые телесными массами и структура ми профанной рациональности.

И снова мы приходим к режиму воды. Алхимическое делание, получение философского камня, стяжание магистерия начинается с первичной фунда ментальной операции — конверсии земли в воду. Это и есть практика откры той герметики, ее первый, но решающий этап. Мир воды — это внешняя пе риферия мира воображения. Пока мы смотрим в сторону мира земли, пока наш взгляд прикован к ней, мы остаемся узниками масс, рабами группы, ме ханическими деталями слепой слабоумной толпы. Если мы переключаем ре жим и начинаем смотреть в другую сторону, то оказываемся на дне фило софского океана, и перед нашим взором открываются подводные пейзажи и их обитатели, так убедительно описанные Головиным (песни «В подводных лесах», «Утопленник», эссе «20 000 лье под водой», «Анадиомена. Женская субстанция в герметике», «Ло», «Медуза Cianea Floris» и т. д.). Мир воды, та ким образом, открывается как начало поля медиации, где тело уже стало чуть-чуть духом, а дух, со своей стороны, сделал важный шаг в сторону тела.

Поэтому философия воды у Головина закономерно приобрела характер ал химического делания, а конкретно, поиска универсального растворителя или радикальной влаги, способных вскрыть плотную оболочку тел и освобо дить заточенную в них эссенцию — пусть вначале в ее самом грубом, водном (то есть, все же достаточно плотном) измерении.

Сохраварди говорил по этому поводу, что реальность сновидения, осо бенно когда она освобождается от гнета земных вещей, это настоящая ре альность, более реальная, чем сама реальность, и поэтому заслуживает са мого серьезного внимания, отношения и изучения2. Mundus imaginalis стоит не на земле, но на воде, в этом его секрет. И поэтому он часто описывается как остров, путешествие к которому осуществляется по морю. Это море сно видений, первый шаг алхимического делания.

Nigredo: “ем=…2,*=,…-е!…=ль…%г% 2%C%“= Стадии великого делания (Opus Magnum) проходятся последователь но — nigredo, albedo, rubedo;

работа в черном, работа в белом, работа в крас Сочетание «открытая герметика» есть аллюзия на то, что само понятие «герметизм»

стало означать «скрытый», «закрытый», «тайный», «недоступный», т. е. нечто прямо проти воположное «открытости». В этом же смысле следует понимать название книги известного алхимического автора Иренея Филалета «Открытый вход в закрытый дворец короля», об ращаться к которому очень любил Головин. Philalethes Eirenaeus. Introitus Apertus ad Oc clusum Regis Palatium // Manget J.J. Bibliotlieca chemica curiosa. Geneva, 1702.

Sohravard Shihboddn Yahy. L’Archange empourpr. P.: Fayard, 1976.

ck`b` 21. thknqnth“ bnd{ ebcemh“ cnknbhm` ном. Та фаза, в которой происходит растворение, называется «работой в черном» и описывается в мрачных тонах как «спуск в ад», «гниение», «смерть», «ворон» и т. д. Универсальный растворитель, Vitriol, серная кисло та философов, устойчиво связывается алхимиками с путешествием вглубь земли — Visitabis Interiora Terrae Rectificando Invenies Occultum Lapidem.

Чтобы выйти за горизонт земляного мира, необходимо познать его тайную сущность, его центр. Это мрачный опыт. Отсюда традиционно темные тона, образы и символы, в которых описывается nigredo.

Евгений Головин верен традиции, и поэтому его внимание закономер но привлекали те аспекты, которые связаны с дескрипцией инфернальных миров. Зловещие образы, сюжеты и мотивы наполняют как его стихотворе ния и песни, так и философские эссе, рецензии и переводы. В литературе это проявляется в приоритетном интересе Головина к творчеству «прокля тых поэтов» (Рембо, Бодлер, Малларме, Бенн, Георге, Тракль, Гейм и т. д.) и к жанру черной фантастики (Г. Майринк, Х. Лавкрафт, Ж. Рэ, К. Синьоль и т. д.). Чтобы правильно оценить место инфернальных тем в его творчестве, следует поместить их в общий контекст его герметической философии.

Любое мистическое восхождение, пробуждение и инициация начина ются с момента «спуска в ад», проведения «сезона в аду» (А. Рембо). То, что не умирает, не воскресает. То, что не страдает, не торжествует. Тот, кто не спускается, не поднимается. Эти формулы являются стартовыми принципа ми любой духовной философии. Чтобы новый человек родился, а новый мир был построен, должен умереть ветхий человек, а старый мир — исчез нуть. Отсюда деструктивная фаза — nigredo. Без этой стадии невозможно продвижение дальше. Если же кто-то захочет миновать эту стадию, испугав шись таящегося в ней ужаса и риска, тот будет иметь дело с конвенциями, с условностями, и, в конце концов, философскими фикциями. «Гниение — это то, что впервые делает монету ценной», — любил цитировать Головин Гете.

Следует несколько пояснить, что значит «спуск в ад» в структуре алхи мического делания. Это не изменение состояния в низшую сторону, не рас пад и разложение, но резкое и травматичное осознание того, что земляной мир, в котором мы находимся, сам по себе есть не что иное, как ад, как низ шая точка изгнания, как предел мира, как гроб. Это подобно истории с Буд дой, который вначале не знал о страдании, составляющем сущность мира, но в определенный момент оно ему открылось во всем его объеме. И в поисках преодоления страдания ему пришлось преодолеть весь мир, распознать его «пустотную» сущность (шуньята) и выйти за его пределы. Будда не спустил ся в ад, он увидел, что мир, в котором он пребывал и ранее, ничего не заме чая, и является адом. И в момент осознания мир, на самом деле, стал адом.

Когда это произошло, Будда измерил масштаб трагедии, и он оказался вну шительным. До такой степени, что спасение оказалось возможным только за его пределами, в сфере нирваны.

В Великом Делании это проецируется на первую стадию nigredo. Алхи мик спускается в мрак, постигая, что то, что всем кажется светом, и есть мрак, что бодрствование является настоящим ночным кошмаром, а законы рассудка едва прикрывают собой растекающийся хаос безумия. Обыденное становится гротескным, привычное начинает ужасать, повседневность спол зает в липкую массу галлюцинации. Эти трудные состояния суть первые шаги к философии воды, которая начинается на этой грани и развертывает )`q| 5. kncnq h ecn drak| ся отсюда во все стороны света. В герметизме не бывает «белых» и «черных»

адептов: тот, кто не проходит работу в черном, никогда не достигнет работы в белом.

l=г,че“*= ге%г!=-, С позиции nigredo начинается герметическое путешествие. Это путе шествие Головин описывал в разных регистрах и разными способами: в сво их эссе, стихах и песнях. У него была идея посвятить этой проблематике це лую книгу, которую он хотел назвать «Магическая география».

Магическая география — это структурирование карты синтематическо го мира, mundus imaginalis, промежуточной среды между космосом вещей и космосом идей. Это зона, где активно действуют свободные двойники людей и вещей, где континенты и острова имеют смысловую природу, а события, встречи и приключения носят особый характер, сильно отдающий сверхъес тественным.

В эссе «О магической географии» Головин пишет:

«Магическая география основана на принципиально ином1 мировоззрении.

Море и небо — однородные стихии, звезды — живые плавучие острова, не подвластные ни координации, ни каким-либо измерениям. Одно дело — бы тие и совсем другое — стремление человека упорядочить бытие»2.

Это очень важный пассаж, проливающий свет на то, что понимает Голо вин под «магической географией». Он противопоставляет две реальности:

• структуру бытия самого по себе и • структуру человеческого сознания, спроецированную на бытие и это бытие собой подменяющую.

По сути, это центральный момент гносеологии: имеем ли мы дело с тем, что есть, или с тем, что мы конструируем. Для Канта или феноменологов — с тем, что конструируем. Точно так же считал и Хайдеггер. Поэтому географи ческие карты представляют собой волюнтаристский конструкт.

«После Галилея, Декарта и Ньютона пространство утратило интенсивные жизненные колориты и превратилось в математическую протяженность»3, — пишет Головин.

В философии Головина это — конструкт, созданный по законам земли, от ражающий и закрепляющий эти законы. Но по ту сторону этой географии, где корень «гео-» надо понимать в строго философском (герметическом) смысле, есть возможность построения новых карт, которые подсказываются иной стихией, отражают альтернативные маршруты безумия (или как минимум коллективного бессознательного) и прочерчиваются самим бытием, игнори рующим упорную и приземленную человеческую волю и рациональность.

Нежели география физическая, политическая, экономическая. В одном разговоре Головин заметил, что магическая география отличается и от сакральной, пояснив, что сак ральная география имеет дело с сакральными смыслами и сакральными центрами, которые можно фиксировать на географической карте и встретить в реальном мире, а континенты, моря и острова магической географии — нет.

Головин Е. О магической географии // Головин Е.В. Мифомания. С. 84.

Головин Е. Север и юг // Головин Е.В. Веселая наука (протоколы совещаний). С. 161.

ck`b` 21. thknqnth“ bnd{ ebcemh“ cnknbhm` Магическая география есть путеводитель по имажиналю как пространству, которое развертывается через прямое влияние Логоса на стихию человече ского чувствования, sensorium, в тех состояниях, когда sensorium поворачива ется спиной к миру земли и лицом к миру воды. Мир воды, таким образом, есть зона бытия, по которой в любых направлениях движется капитан «пьяного корабля», грезовидец, поэт, философ. Головин продолжает в том же тексте:

«Царство Посейдона поистине бесконечно. Человеческое восприятие обус ловлено замкнутым кругом — мореходные и астрономические приборы мо гут расширить радиус, но никогда не изменят изначальной парадигмы чело века — центра и окружности. В любой деятельности мы должны наметить центр, а затем горизонт — вероятное прекращение центробежной активнос ти. Рождение и смерть точно такие же центр и горизонт. Они совершенно необъяснимы, а потому рассуждать о каком-то реальном познании полно стью абсурдно. Любой вариант познания легитимен по-своему. Например, Эдгар По прочел любопытный пассаж у географа Герхарда Меркатора:

«Я познакомился с картами Меркатора, где океан обрушивается в четыре горловины северной полярной бездны и абсорбируется земным нутром. По люс на этих картах представлен огромной черной скалой». Аналогичные тек сты легко отыскать у Афанасия Кирхера, Роберта Фладда и Джона Ди, если не двигаться далее шестнадцатого столетия.

Подобные тексты — отражения гимнов и прозаических фрагментов гречес ких и римских поэтов и мифологов. Есть места (Мальстрем в Северном оке ане, Рамес — в Южном), где Океанос чудовищными водоворотами, минуя Аид, устремляется в бездонную пропасть Тартара. Последний случай описан в рассказе Эдгара По «Рукопись, найденная в бутылке». Немыслимый ураган близ острова Ява. Двое бедолаг на палубе агонизирующего корабля, волны — яростные пенистые хребты, фосфоресцентные бездны…» Выход за парадигмы центра и круга, означает столкновение с новой гео метрией, которая построена по линиям силы, а не по линиям логики.

«Но для магической географии, строго рассуждая, не существует жизни и смерти как полярно противоположных понятий. Убывание биологической активности за сороковым градусом южной широты свидетельствует только о возрастании инобытия. Концепция единого Бога лишена всякого смысла в бесконечности Океаноса, вернее, подобная концепция ведет к тотальному пессимизму и негативному первоединому:

Я искал Божье Око и увидел Орбиту черную и бездонную;

Там излучалась ночь, постоянно концентрируясь.

Странная радуга окружала этот провал В Древний Хаос, эту спираль;

Пожирающую Миры и Дни»2.

Геометрия магической жизни открыта, инобытие означает не конец бы тия, а прощание с классической рациональностью и аристотелевской логи кой — не чистое слабоумие или психическое отклонение. Инобытие прибли жает нас к тому, какова сама реальность, освобожденная от наших менталь Головин Е.В. О магической географии. С. 84–85.

Там же. С. 93. Фрагмент стихотворения Ж. де Нерваля в переводе Головина.

)`q| 5. kncnq h ecn drak| ных проекций, страхов и фобий, но постигается это иным сознанием и на основе иной, альтернативной логики;

новый неизвестный Логос служит пу теводной звездой в путешествии по морям и континентам магической гео графии.

И все же в этой географии есть свои узловые точки, ориентиры, системы координат. Они отчасти другие, а отчасти смутно напоминают нечто знако мое. На магических картах мира, которые мы встречаем даже накануне Но вого времени с его иссушающим рационализмом, мы можем распознать и Север, и Юг, и Восток, и Запад. Но это иные стороны Света и они имеют иную природу. В эссе «Антарктида, синоним бездны» Головин пишет:

«В эпоху ренессанса солнце и Ориент постепенно заменили полярной звез дой и северным полюсом (компасное направление на Nord). На многих кар тах Ренессанса, начертанных в духе неоплатонизма, северный полюс распо лагался где-то в Гиперборее или в Гелиодее («материк неподвижного солн ца» за Гипербореей). Меридианы веерообразно уходили на все стороны и пропадали во вселенском Океане, в космосе «воды», в недоступных система тике метаморфозах. Реформация со своим акцентом на Библию представила земной рай как меридиональную парадигму: на севере — древо жизни и тво рение Адама, на юге — древо познания добра и зла и, соответственно, двой ная женская ипостась — Ева-Лилит. Аббат Иоганн Тритем фон Спонгейм в сочинении «Steganografia» (тайнопись) сравнил все это с пространственной ситуацией Палестины и религиозно санкционировал идею земного юга как целенаправленности меридиана. Почему? Эта страна вытянута точно по вер тикали, Иордан, река жизни, берет начало в снегах горы Гермон и впадает в Мертвое море — символ смерти. В пролонгации подобная вертикаль дойдет до Южного Креста, вселенской Голгофы. Таким образом, земной мир ока зался стянут к южному полюсу — средоточию Сатаны-Лилит»1.

Магическая география, таким образом, строится вокруг меридиана. У нее есть Север и Юг, которым соответствуют два континента Гиперборея (Гели одея) и Антарктида. Эти континенты — явления не онтические (эмпириче ские), но онтологические, эссенциальные. Не важно, существуют ли они в телесном мире и существовали ли когда-то раньше. Равно как не важно, су ществовала ли Атлантида на Западе и Лемурия (Гондвана) на Востоке. Все это есть в структуре имажиналя и является центрами притяжения путешествен ников по альтернативным маршрутам с опорой на никому не известные кар ты или давно разбитые буссоли. Карты жизни и компасы «истинного бытия».

j=* -,л%“%-“2"3ю2 qе"е!%м Магический Север, Гиперборея — это континент абсолютно мужского начала. Это полюс притяжения героев и воинов. Путешествие на Северный полюс есть движение к центру мира, к недвижимому двигателю, к десятому интеллекту. Алхимик Ириней Филалет писал: «Только на Северном полюсе спит сердце Меркурия»2. Север имел в философии Головина абсолютное значение. В статье «Север и юг» он говорит:

Головин Е.В. Антарктида синоним бездны. Об Эдгаре По. [http://golovinfond.ru/con tent/antarktida-sinonim-bezdny-ob-epo] Philalethes Eirenaeus. Introitus Apertus ad Occlusum Regis Palatium.

ck`b` 21. thknqnth“ bnd{ ebcemh“ cnknbhm` «Чем дальше к Северу, тем ближе к источнику жизни», — писал английский мореплаватель Джон Девис (XVI). Барон Людвиг фон Гольдберг, очень свое образный географ (XVIII), в книге «Северная Индия» (1765) высказался сле дующим образом: «Средоточие жизни парадоксально, любые системы здесь бесполезны. Путешественник замерзает в лютом холоде арктических льдов.

Замерзает и… просыпается в сапфировых долинах Северной Индии — Ги пербореи. На берегу прозрачного, словно хрусталь, океана люди строят ко рабли для плаванья в Гелиодею — сказочный материк Солнца»1.

Труднодоступность (практически недоступность) Северного полюса от ражает в магической географии неоплатоническое единое (), сверхбытий ное, апофатическое, недоступное и непознаваемое. Полюс замещает собой единое (), служит его генадической синтегмой. Но это единое, неизвестное и вечно сокрытое, является истинным Благом, источником бытия, тем, что дает всему смысл, движение, жизнь. Поэтому так часто в описаниях фанта стических путешествий к Северному полюсу мы встречаем сцены того, как за чередой торосов, льдин, мертвых снежных пустынь внезапно открывает ся оазис теплых вод, не отмеченный на картах остров с растительностью средних широт, умеренным климатом и загадочными обитателями: мы при были в страну Аполлона, в обитель гипербореев2. Ницше, цитируя Пиндара, в «Дифирамбах Дионису» говорил:

«По ту сторону севера, льда, сегодня;

по ту сторону смерти;

на иной стороне;

наша жизнь;

наше счастье.

Ни сушей, ни морем;

не можешь ты найти дорогу к гиперборейцам;

так пророчествовали о нас одни мудрые уста»3.

Ницше говорил о философах, философах нового типа. Головин видел си туацию идентично. Движение на Север (этому Головин посвятил свою зна менитую песню «На Север, на Север, на Север, неистово рвется пропел лер!») есть одновременно движение по вертикали, путь в небо, прорыв к истоку и вечности.

Параллель между Севером и неоплатоническим единым () чрезвычай но важна: апофатика единого () заставляет понимать Север магической географии не только как нечто труднодоступное (практически недостижи мое, и в этом его привлекательность), но и открытое. Север не плотная точ ка земного пространства, это разрыв уровня, ворота в иное, момент перехо да. Это преодоление, превосходство, шаг всегда выше, над собой. Именно поэтому Север есть сторона Света богов и героев, которым не известны пре Головин Е. Север и юг. С. 160.

Головин приводит пример: В «Путешествии капитана Гаттераса» Жюля Верна, одер жимый полюсом герой и его спутники потрясены неистовой жизнью «свободного моря»

восьмидесятых широт: «Какая красота, какое разнообразие, какая неистощимая произ водительность природы! Как удивительно было видеть все это так близко от полюса!» И далее: «Мириады черных, белых, желтых, радужных птиц совершенно затмили небо и ос ветили море сиянием крыльев». Головин Е. Север и Юг. С. 160–161.

Ницше Ф. Песни Заратустры. Веселая наука. СПб: Азбука, 1997.

)`q| 5. kncnq h ecn drak| грады и которые способны летать. Таким образом, Nord — это цель души в ее парадигмальном, архетипическом состоянии, естественное место «светово го человека»1.

Ориентация — Север2 представляет собой движение к вершине мериди ана, вдоль которого структурируются все эйдетические нити вертикального космоса. Это мужская ось бытия, по которой организуются различные типы иерархий — гносеологических, онтологических, космологических, полити ческих, ценностных, социальных, гендерных. В современном мире, в режи ме земли это запретная ориентация. Выбор ее в качестве жизненного при оритета жестоко карается. Север сегодня вне закона, потому что этот за кон ныне определяет Юг. Но, несмотря на это, благородные души все равно идут на Север;

вопреки всему и всем, игнорируя любые запреты Великой Матери, карательные меры земли.

«На Север, на Север, на Север…»

По Головину, только движение в этом направлении есть маршрут кор ректной философии.

~г: %…2%л%г, Kед…/ Юг магической географии представляет собой полную антитезу Северу.

Это низ вселенского меридиана. Головин описывает континент Юга в эссе с выразительным названием «Антарктида — синоним бездны»3.

Юг представляет собой полюс абсолютной женственности, материи, хо лода, в центре которого магического путешественника ожидает нечто обрат ное тому, что он встречает на Северном полюсе. Через серию зловещих пре вращений и сбивающих с толку метаморфоз ему открывается лик бездны:

«Античный мир не знал бездны, грозящей абсолютной гибелью;

античная бездна — Аид, Гадес, инферно опасных органических формаций — это пей заж испытаний героя.

Опыт бездны — опыт новой эпохи.

Падение в бездну — детерминированный процесс, и результат известен точ но: фиксация, неподвижность, смерть. Эдгар По любил помещения, где ре зультат результируется навечно»4.

Эти слова недвусмысленно показывают, чем является бездна в филосо фии Головина. «Опыт бездны — опыт новой эпохи». Это не ад, куда спуска ется посвящаемый, чтобы снова подняться. Это нечто намного более страш ное: это окончательное и бесповоротное растворение души в стихии веч ных сумерек, во льдах чистой материи, materia prima. Головин приводит заключительные строки повести Эдгара По «Сообщение Артура Гордона Пима»:

Корбен А. Световой человек в иранском суфизме. М.: Фонд исследований исламс кой культуры, 2009.

Так называется программная философская работа другого участника Московской школы Новой метафизики Гейдара Джемаля. Джемаль Г. Ориентация — Север / Дже маль Г. Революция пророков. М.: Ультракультура, 2003.

Головин Е.В. Антарктида синоним бездны. Об Эдгаре По.

Там же.

ck`b` 21. thknqnth“ bnd{ ebcemh“ cnknbhm` «Артур Гордон Пим и его спутник продвигаются на каноэ в самое сердце Ан тарктиды: «Беспредельный водопад бесшумно ниспадал в море с какого-то далекого горного хребта, темная завеса затянула южный горизонт. Беззву чие, угрюмая тишина. Яркое сияние вздымалось из молочной глубины океа на, сверху падал густой белый пепел, растворяясь в воде… Только ослепи тельность водопада проступала во тьме, все более плотной. Гигантские мерт венно-белые птицы врывались в завесу с криками «текели-ли». Нас неотвратимо несло в бездну водопада. И тут на нашем пути восстала закутан ная в саван человеческая фигура — ее размеры намного превышали обыч ные. И ее кожа совершенной белизны снега…» Эта фигура космической женщины, богини, хищной, ненасытной, оли цетворяющей собой абсолютную привацию. Но… Но открытая герметика не знает рациональных оппозиций один — ноль.

На одной стороне меридиана — абсолютно мужской Север, на другой — аб солютно женский Юг. Но было бы радикальной ошибкой приравнять их к рациональной дигитальной паре один/ноль, да/нет, бытие/ничто. Это только в «новую эпоху» (Модерн) стало принято мыслить исключительно привативными оппозициями и негацией в качестве единственно возможной формы медиации между обоими полюсами (пример этого в диалектике Геге ля). Такая «бездна», как представляют собой люди Нового времени, чистое ничто, является абстракцией. Двинувшись на ее поиски и подойдя к искомо му полюсу, настоящий путешественник в морях магической географии стал кивается с чем-то иным, с тем, что он не предвидел и не мог знать заранее.

Абстракция ничто оживает, персонифицируется и обретает конкретный профиль дьявола — и его паредры, ночной гетеры Лилит. Достигая полюса бездны в магической Антарктиде, философ встречается с «богом» земли, с «богиней» земли, которая и держит мир в ледяных цепях своего плотного, материального гипноза. «Нет ни Бога, ни дьявола», утверждает Модерн. Но оказывается, что с дьяволом поспешили. Если нет Севера, это не значит, что нет и Юга. Юг-то как раз есть.

Этот важнейший вывод магических путешествий излюбленных героев Го ловина мифологически повторяет концепцию Рене Генона о фазах конца све та2: вначале мир отрекается от высшего небесного начала, замыкается в себе и своем материализме, а затем открывается снизу, и из зоны инфракорпораль ного ужаса врываются орды «гогов и магогов», дьявольских существ. Вначале идет десакрализация через закрытие обоих полюсов (Севера и Юга), затем ресакрализация, — но только со стороны Юга. Бездна приобретает зримые черты. Антарктида пробуждается и постепенно начинает шевелиться. С вели кого Юга встает заря ядовитой «антарктической любви»3 (Е. Головин).

n…2%л%г, “!ед…,. K%›е“2" Мифы и боги привлекали философское внимание Головина. В этом он также продолжал классическую традицию неоплатонизма, всегда отличав Там же.

Gunon R. Le Rgne de la Quantit et les Signes des Temps. Paris: Gallimard, 1945.

«Вдали от зодиака как злая лесбиянка раскинулась нагая Антарктида». Головин Е.В.

Антарктида / Головин Е.В. Сумрачный каприз. С. 23.

)`q| 5. kncnq h ecn drak| шуюся чуткостью и вниманием к теологическим вопросам. Но, как и эллин ские неоплатоники, Головин предпочитал строить свои философские поиски на политеистической матрице. Этим он отличался от платоников-христиан (Оригена, каппадокийцев, автора Ареопагитик), мусульман (Ибн Араби, Со храварди) или иудеев (каббалистов). Монотеизм не вызывал у него большого восторга, хотя он предпочитал выражаться на эту тему с осторожностью. Бог монотеизма представлялся ему богом абстрактным, монотонным (вспомним язвительное выражение Ницше про «монотонотеизм»1) и в чем-то «зем ляным». Политеистический мир, напротив, являл собой богатство жизни, свободу метаморфоз и выступал высшим выражением той открытой фи лософии, которая была неизменным ориентиром для Головина. Политеизм не выносил последнего слова ни по одному вопросу, возводя эйдетические нити не просто к фиксированному и сухому рациональному концепту, но к динамичной божественной сущности — способной смеяться, гневаться, любить, ревновать и самое главное играть. Хайдеггер в книге о Шеллинге писал, что совершенно неверно полагать, будто греки приписывали своим богам человеческие черты на основании своих собственных чувств, эмоций, переживаний, страстей. Но откуда мы знаем, спрашивает Хайдеггер, что эти свойства изначально относились именно к людям, на основании чего они «сотворили» себе богов по своему образу и подобию? Это просто этиологи ческая гипотеза прогрессистского эволюционистского толка. А почему бы не допустить обратное: это гневные, веселые, смелые, грустные, ревнивые, любвеобильные, даже лживые и хитрые боги наделили своими свойствами людей, и поэтому каждое настроение, каждое состояние человека в пределе восходит к божеству, у которого оно достигает высшей, сверхчеловеческой концентрации. И когда человек идет по пути экзальтации чувств, свойств, переживаний, страстей, иррациональных и даже рациональных проявле ний, но возведенных на экстатический уровень, он рано или поздно достига ет мании, состояния одержимости — бог схватывает3 его, поглощая своей безграничной и свободной стихией.

Скорее всего, Головин думал приблизительно так же: боги были для него последними горизонтами мира. При этом ему были не свойственны ни стремление поздних неоплатоников (Прокла, Дамаския и т. д.) строго отож дествить каждого бога с однозначной интеллектуальной ноэтической функ цией, ни привычка алхимиков пользоваться именами богов и мифологичес кими сюжетами для описания субстанций и вещественных процессов.

В обоих случаях боги выступали как иконы или синтемы, символы чего-то другого — либо идей (у неоплатоников), либо материй (у алхимиков). Для самого Головина бытие богов располагалось где-то в промежуточной зоне, в пространстве имажиналя. В этом он еще раз подтверждал, что его филосо фия — это философия воды. Его боги — текучи, флюидны. В своей лекции «Дионис-1» Головин говорил:

Ницше Ф. Сумерки идолов, или как философствуют молотом / Ницше Ф. Сочине ния: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1990.

Heidegger M. Schelling’s Abhandlung ber das Wesen der menschlichen Freiheit (1809).

Tbingen: Max Niemeyer Verlag, 1971.

Немецкий историк цивилизаций и культур Лео Фробениус считал, что такая «за хваченность» (Ergriffenheit) является самым важным и изначальным моментом развития культуры (пайдеумы). Frobenius Leo. Probleme der Kultur. 4 B. Berlin: Dmmler, 1899–1901.

ck`b` 21. thknqnth“ bnd{ ebcemh“ cnknbhm` «Дело в том, что наше сознание, построенное на монотеизме, не может пред ставить себе мир античных богов. Дело не в том, что Зевса зовут Зевсом, Афи ну — Афиной, а Диониса — Дионисом. Дело в том, что эти существа неверо ятно флюидные и невероятно тягучие, поэтому они могут воплощаться друг в друга. Поэтому Дионис может стать Гермесом, Гермес Аполлоном. То есть один бог всегда может стать другим богом. В этом смысле жизнь античного мира — это сплошная метаморфоза. Нет четких осей, по которым бы мы ясно определили, где область Зевса, где Гекаты, а где Диониса. Именно поэтому, чтобы хоть как-то проникнуть или, вернее, хоть чуть-чуть соприкоснуться с тем, что мы называем “античный мир”, надо привыкать жить флюидальным, метаморфическим способом. Это очень трудно, почти невозможно»1.

В наше время можно представить себе ученых, которые согласятся раз бирать мифологию как язык для обозначения идей и архетипов. Это мы ви дим, например, в структурализме, реабилитировавшем миф в таком качест ве2. Точно так же историки науки готовы признать валидность мифологиче ских метафор для формирования концептов материи (это особенно развито у Г. Башляра в серии книг про «грезы о веществе»3). Или на ином уровне: мы можем встретить в академической среде тех, кто допускает существование Бога (как Первопричины), и тех, кто, свято веря в материальные предметы, готовы принять «Бога» как научную метафору. Но тех, кто верит в ангелов и демонов, к кафедре и залам научных заседаний не подпустят и на расстояние пушечного выстрела. А если они все же прорвутся, то им грозит принуди тельное лечение даже в самых гуманных и толерантных обществах. Кое-как еще можно верить в Бога, но верить в богов, ангелов и дьявола — это чистое суеверие и с рациональностью несовместимо. Головин в этом обстоятель стве без труда опознавал след земли и ее законов. Но им-то Головин и бросал вызов. Следовательно, бытие богов он признавал вопреки Модерну и его ус тановкам, легко, спокойно, с дистанцией, почтением и строгим изысканно и иронично организованным энтузиазмом4. Так мог понимать богов только тот, кто по своей природе был к ним необъяснимо и бездоказательно близок.


Боги Головина — это реальные существа среднего мира, расположенно го между землей и небесными архетипами;

боги суровые и легкие, смеющи еся и жестокие, враждебные и дружественные, и каждый из них рассыпался Головин Е.В. Дионис-1 (лекция в Новом Университете). [http://golovinfond.ru/con tent/dionis–1] Леви-Стросс. К. Мифологики. 4 т. М.: ИД «Флюид», 2006–2007.

Башляр Г. Грезы о воздухе М.: Издательство гуманитарной литературы, 1999;

Он же.

Вода и грезы. М.: Издательство гуманитарной литературы, 1998;

Он же. Психоанализ огня.

Психоанализ огня. М.: Прогресс, 1993.;

Он же. Земля и грезы о покое. М.: Издательство гу манитарной литературы, 2001;

Он же. Земля и грезы воли. М.: Издательство гуманитарной литературы, 2000.

В беседе «О поэзии Ницше» Головин говорит, ссылаясь на Ф. Отто: «…вся беда античников, в свое время накинувшихся на Ницше, и вообще всех европейских мифоло гов, в том, что они сами не верят в богов… поэтому они, собственно, и не в праве о них писать. Ничего, кроме атеистических книжонок на эту тему, у них не получится. Это дей ствительно важное обвинение, поскольку почти все известные нам книги по мифологии (египетской, греческой, тюркской) написаны людьми, которые не верят в богов». http:// golovinfond.ru/content/o-poezii-nicshe. Из контекста явно следует, что сам Головин к таким людям не относится.

)`q| 5. kncnq h ecn drak| на десятки ангелов, сотни демонов, тысячи героических сущностей и десят ки тысяч человеческих душ, среди которых Головин распознавал самых раз нообразных существ, скрытых под стандартной и однотипной двуногой обо лочкой. Все эти мириады присутствий кружились воронками в тонком мире, проступая явно, когда философское плавание уводило в далекие, почти за претные зоны, и, скрываясь всякий раз, когда удушающие, гнетущие законы земли снова вступали в свои права.

Неоплатоники, говоря друг о друге, и особенно о своих предшественниках и учителях, употребляли выражения «божественный Платон», «божествен ный Плотин», «божественный Ямвлих», «божественный Сириан», «божест венная Гипатия», «божественный Прокл». Они имели в виду нечто особое: и не простую суперлативную метафору, и не факт прямой инкарнации, чуждой греческой интеллектуальной культуре. «Божественным» является тот, кто жи вет рядом с богами, с мыслями о богах, со взглядом, закрытым для материи и обращенным к духу;

кто сосредоточен на идеях, генадах, началах;

кто смотрит в сторону высшего света и не боится ослепнуть;

и самое главное, кто упор ствует в этом несмотря ни на что. Философ должен быть божественным, ина че он не философ. Это видно уже в «Государстве» Платона, где философ, по стигший свет Блага, спускается вниз, к узникам пещеры, чтобы сообщить им истину (где его и убивают). Эту истину сообщают посланники, ангелы или нисходящие к людям боги. В любом случае, те, кто имеют отношение к богам.

Головин точно соответствовал всем этим требованиям и критериям. По этому в духе неоплатонического протокола и его самого вполне можно на звать «божественным» (в этом деликатном смысле).

a%г, c%л%",…=: Apollo Рассуждая о богах, Головин был склонен называть их греческими имена ми. Некоторым из них он посвятил отдельные лекции, эссе и фрагменты.

У него мы почти не встретим упоминание Зевса, Урана или Юпитера. Не сколько раз мельком названы Посейдон, Гефест и Плутон. Систематизация политеистического пантеона его вообще не волновала. Его теологическое внимание было сосредоточено на нескольких богах и богинях. Это Аполлон, Дионис, Диана и Афродита.

Аполлон Головина представлял собой зловещего покровителя волков, бога Северного Полюса, вселенский меридиан, вертикальную позицию ге роя, абсолютную мужественность. Головин чтил солнце и солярный прин цип радикального изобилия. Но такой Аполлон не имел ряда свойств, кото рым его традиционно нагружала современная и отчасти классическая куль тура. Ему чужд холодный рассудок, математическая строгость, жесткая мораль, Логос и гармония, которые приписывал ему Ницше. С другой сторо ны, опереточное издание Аполлона как «повелителя муз» и «патрона ис кусств», также не имело никакого отношения к Аполлону Головина (он пред почитал называть его на латинский манер «Apollo»). Apollo Головина не был ни математиком, ни артистом. Он был солярным взрывом, ледяной дистанци ей, пронзающей стрелой времени. Он мог быть буйным и разрушительным, пылающим, финальным, изысканным и убийственно отстраненным. Упоми ная его, Головин иногда складывал кисти полувытянутых перед собой рук крест-накрест в иератическом жесте и своей особой интонацией, содержа щей одновременно угрозу и насмешку, произносил: «Apollo Deus omnia».

ck`b` 21. thknqnth“ bnd{ ebcemh“ cnknbhm` d,%…,“ # K%г ме!,д,=…=ль…%L “"%K%д/ Дионис для Головина был самым важным и излюбленным из божеств.

Ему он посвятил книгу переводов («Безумие и его бог»), несколько текстов и две лекции, названные «Дионис-1» и «Дионис-2».

Для Головина Дионис был тем самым богом. Тем и самым. Богом, стоя щим в центре его практической философии. Богом воды. Богом плавания, богом корабля, богом безумия. Именно в Дионисе Головин видел сущность божественного, его эмпирическую наглядную достоверность.

Дионис Головина отличался и от эстетико-экзистенциального персонажа у Ницше с таким же именем, и от финальной стадии проявления Логоса у Шел линга. Он был для Головина меридианом, живой трепещущей, упругой осью мироздания, натянутой тетивой магической экстатической жизни. Если Apollo пребывал на дальнем горизонте, являя собой недоступность ледяного предела, то Дионис был здесь и сейчас, но не во всяком «здесь и сейчас», а лишь в том, когда происходило переключение режима и начиналось время прилива, час воды. Дионис никогда не приходит один. Вокруг него вьется его свита, состоя щая наполовину из одержимых поклонников, наполовину из галлюцинаций.

«Посреди бесчисленного воинства фавнов, сатиров, волкодлаков, менад, ле муров, мималлонов, тельхинов, аспиолов катилась, влекомая леопардами, колесница, где возлежал, усыпанный цветами, в венке из плюща и дубовых листьев, юный бог вина, оргий и превращений»,- — цитировал Головин Нон ния Панаполитанского в эссе «Дионисийские разнообразия»1.

Кроме менад, одержимых женщин, преданных своему предводителю, остальные участники процессии Диониса принадлежат к «этносу потусто роннего». Головин научно интересовался этими кругами, которые появля ются на первой стадии плавания, предваряя явление его самого. Подчас их вторжение становилось болезненным, затмевало собой уникальную сак ральность момента, уводило от главного, ввергало в темные водовороты ужа са. Если волнение имажиналя было недостаточно сильным, чтобы выбросить корабль сознания в открытое море, темные норы земли захватывали участ ников процессии Диониса в свои хтонические тиски, и тогда миммалоны или аспиолы приникали к непросветленной почве плоти, изливая экстазис в сети энтропической привативной материи. Собственно, такова структура свиты Диониса: ее участники еще сохраняют плотные нити, связанные с региона ми земли, но вместе с тем они уже сорваны с земных орбит фасцинативным непреоборимым притяжением бога. Они составляют промежуток между землей и водой, где только и может проявить себя меридиан, ведь он сам есть струна, натянутая между нижним пределом материи (миром матерей, Антар ктидой, великой черной богиней, Кибелой) и небесными мирами Аполлона.

В святилище Дельф треножник Аполлона располагался над могилой Диони са-Загрея. Из этой могилы растерзанный, но вечно живой и полный сил бог раз в два года поднимался, чтобы проникнуть в мир людей, открыв обществу верных живую освободительную реальность меридиана. В Риме он имел имя «Liber», «свободный», или «Liber Pater», «свободный Отец». Дионис — глав ный носитель свободы и превращений. Самое главное из них, открывающее Головин Е. Дионисийские разнообразия // Головин Е.В. Веселая наука (протоколы совещаний). С. 233.

)`q| 5. kncnq h ecn drak| возможность всем остальным, это превращение земли в воду — лишь после этого вода может превратиться в вино, а вино в кровь. Первое движение сти хии вселенской жизни () связано именно с водой.

В этой связи фундаментален культовый атрибут Диониса — корабль на колесах (эта обязательная деталь дионисийских процессий сохранилась до нашего времени в форме карнавальных платформ). На корабле путешеству ют по морю, на колеснице — по суше. Но когда начинается эпифания Диони са, демаркационная линия земля/вода стирается. Припадок безумия отменя ет границы, с далекой периферии сознания в его центр вступает дикая свита.

Поэтому Дионисий именуется, «развязывающий», «разрешающий», «освобождающий» (от жестких законов земли).

Дионис Головина был экзистенциальным фактом, моментом нуминоз ного опыта, редкого и вожделенного. Чаще всего выход в открытое море гер метического философствования исчерпывалось лишь манифестацией (да и то частичной) кого-то из свиты или совсем приземленных персонажей, лишь поколебленных в своей телесной укорененности. Но дионисийский мериди ан был константой философии Головина, независимо от того, удавались или нет процедуры эвокативных практик.

d,=…=, ее д3Kль Огромное значение в открытой герметике Головина играла богиня Луны, Диана. Под ней Головин понимал «женскую субстанцию в алхимии», т. е. по люс дуально дифференцированной по гендерному признаку магической Вселенной, имажиналя, мира воды. Диана, по Головину, это женское в це лом, в его всеобщем, неоплатоническом масштабе. Эта женственность про низывает все слои и срезы космоса — и феноменального и эйдетического.


Везде она имеет схожую функцию: она дает жизнь и убивает, связывает и разрешает, ведет к падению и взлету. Она изменчива и постоянна в своей изменчивости. В Диане сосредоточен секрет манифестации. Чтобы мани фестация была, в ней должно быть нечто от того, что она манифестирует, и нечто другое, нежели то, что она манифестирует. При этом обе функции от крытия и сокрытия («velare» и «disvelare», в слове «revelare», как указывает Рене Генон, даны оба этих смысла) существуют в одном и том же жесте, в одном и том же акте, в одном и том же существе — это Луна герметиков.

В лекции, посвященной Диане, Головин расшифровывает имя DIANA в экс травагантной манере открытой филологии (языка птиц):

«Первая буква «D» по конфигурации напоминает полумесяц, что соответ ствует мифологии, потому что Диана — богиня полумесяца, Елена — полной Луны, а Геката — черной Луны. Следующая буква «I». Это «пурпур, крова вый плевок, хохот прекрасных губ». Таким образом, рядом с полумесяцем Луны оказывается нечто пурпурное, кровавое, нечто напоминающее смех прекрасных губ. Потом «А» — нечто черное, жестокое и ночное. «N», без особой натяжки, можно понять как Nord, поскольку в мифологии Луна ассо циируется именно с Севером. И последняя, «А» как бы удваивает ночь. Те перь представьте себе всю ассоциативную картину, которую нам дает про стое прочтение имени DIANA. По-моему, жутковато»1.

Головин Е. Диана // Головин Е.В. Приближение к Снежной Королеве. С. 83.

ck`b` 21. thknqnth“ bnd{ ebcemh“ cnknbhm` Обратите внимание на последнее замечание: «по-моему, жутковато».

Совершенно очевидно, что обыкновенному читателю и слушателю совсем «не жутковато»;

это нагромождение бессмысленных ассоциаций и случай ных соответствий вызывает лишь недоумение. Но Головин произносит это в измененном состоянии сознания, он отдает себя в этот момент в собствен ность влияниям Луны, и деконструкция имени превращается сама по себе в эвокативный акт: Головин думает о женской субстанции, призывая ее эйдос в синтему, экзальтирующую материальные эмоции и ощущения, вызывае мые сосредоточением внимания мужчины на женщине, с одной стороны, и насыщая эту синтему имажиналя ударом ноэтической женственности, т. е.

присутствием богини. «Жутковато» нам станет тогда, когда мы попробуем повторить этот философский опыт даже в самом далеком приближении.

Головин мыслит Диану недуально, с захватывающей дух головокружи тельной констатацией ее онтологического масштаба, размаха ее ядовитой смертоносности, но вместе с тем с экстатическим вожделением и дерзким броском мужского начала навстречу двусмысленной и абсолютной в своей двусмысленности бескрайней жизни.

Луна — это порог, отделяющий область бешеного потока генезиса от не бесных вечно повторяющихся упорядоченных движений одинаково строй ных планет. Стихии находятся под властью Луны. Эта власть двойственна:

она притягивает к себе (а значит, приближает к тому топосу, за которым пре кращается работа ритмического маятника регенераций и декомпозиций), но и она же снова отбрасывает к нижнему полюсу материи, своей обратной сто роны. Головин говорит об этом в свойственной ему энигматической манере:

«Если перевернуть слово «DIANA”, получится слово “ANAID” — имя мало азийской богини белого пепла, чем-то похожей на индуистскую Кали. В лек ции о Снежной Королеве я говорил, что путешествие Артура Гордона Пима закончилось на Южном полюсе. Там он увидел абсолютно белую гигантскую женскую фигуру, чье появление сопровождалось падением хлопьев белого пепла. Диана считается богиней животворного снега, снега, который ожив ляет и дает силы выйти к Солнцу самой короткой дорогой. Таким образом, Анаид — зеркальное отражение Дианы…» Это очень важный пассаж для постижения природы избранных богов Евгения Головина. Главный этап философского делания, по Головину, про ходит на границе земли и воды. Земля — это Южный Полюс бытия, его ледя ная граница, бездна абсолютной привации. Это та инстанция, которая де ржит души людей в рабстве темного земного порядка. Чтобы прорваться к «истинному бытию» (А. Рембо), необходимо преодолеть чары земли и отпра виться в философское плавание. Но стихия моря подчинена Луне, Диане.

Море тянется навстречу лунным лучам, как загадочное растение селенот роп, распускающееся ночью и следящее за движением Луны, о котором рас сказывает неоплатоник Прокл. Притяжение к Диане — спасительно, там начинается albedo, работа в белом, труд женщин и детей. По достижении Луны, первая фаза великого делания считается пройденной. «Выбелите лицо Латоны, и разорвите все ваши книги», — гласит алхимическая лемма. Логика превращения элементов от земли к огню, но главное — от земли к воде, ведь от этого переключения режима зависит главное событие в открытой герме Там же.

)`q| 5. kncnq h ecn drak| тике — проходит на границе двух женщин: DIANA и ANAID, Луны и Лилит, Дамы философов и ее антарктического ледяного дубля. Луна притягивает душу к себе, а земля держит ее в своих объятиях. Диана несет освобождение, черная мать — обрекает на вечное рабство и потерю мужской вертикальной воли к полету. Это антитезы, оппозиции, лагеря великой битвы космических амазонок. Но… Но это одна и та же субстанция, недуальная, никогда не равная сама себе, вечно ускользающая, изменяющаяся, тождественная и нетождествен ная одновременно, мешающая жизнь со смертью, как воду с вином, как вино с кровью. Головин сближает Диану с Дионисом, не этимологически и не те ологически, но теургически, функционально, операционно. Дионис — это солнце полуночи, месяц, Lunus, лунный жених. Это брат Дианы, ее мужской дубль. И когда Дионис проявляет женскую сторону своей андрогинной при роды, он становится Дианой, представляя свою меридианную мужествен ность как женственность, а свою черно-магнетическую женственность — как фасцинативный сотериологический героизм мужского начала.

`-!%д,2=: люK%"ь, мед3= Другая фундаментальная богиня Головина — Афродита. Раз мы распоз нали алгоритм его водной философии, нас уже не удивит, что в повествова нии об этой богине Головин снова возвращается к ее влажной, морской при роде: Афродита — пенорожденная. Это сублимация воды, белоснежный продукт ее самопреодоления. Волнуясь, вода производит белые гребни волн.

Головин пишет об Афродите:

«Богиня любви и красоты, «вечная женственность» явилась из морских волн.

Шиллер хорошо понял значение мифа в стихотворении «Греческие Боги»:

Любая земная Венера, сопричастная небу;

Рождается в темной глуби виноцветного моря.

Женственное связано с первоосновой иначе и глубже, нежели мужествен ное. Согласно другой версии мифа, женственное возникло из «протоводы», «гидрогена»: женственное родила Гея вначале всего сущего без участия муж ского начала. (Гесиод). (…) В море возникло все живое. Любовь — самое лучезарное творение морского виноцветия, божественная улыбка темно-синих глубин»1.

В лице Афродиты мы имеем дело с уникальным явлением, которое Голо вин противопоставляет хаосу в чистом виде. Хаос не имеет порядка вообще.

Это водная стихия в ее донном невнятном срезе. Афродита, рождаясь из ха оса, воплощая в себе хаос, появляется над ним как его царица. Но это еще не порядок, мы еще не вступили в область, управляемую строго мужскими бо гами. Северный полярный мир Apollo еще от нас бесконечно далек (всегда бесконечно далек). Афродита царит на иных широтах, где пышная расти тельность, роскошные сады, грациозные звери и сладкоголосые птицы. Мир между геометрией и слепым копошением частиц, полупорядок — полуспон танность. Афродита эмерджентна во всех смыслах: она появляется там, где ее не ждут, подчиняя своей проникающей внутрь существ несгибаемой, но упругой воле людей, зверей, богов, демонов.

Головин Е.В. Хаос и Афродита / Головин Е.В. Мифомания. С. 289–290.

ck`b` 21. thknqnth“ bnd{ ebcemh“ cnknbhm` Головин пишет:

«Афродита Анадиомена — счастливая возлюбленная, всегда открытая люб ви, она — преизбывное богатство, она, одаривая, ничего не теряет.

Хотя волшебство страсти — ее творение, ее дар, богиня, в принципе своем, не любящая, но возлюбленная;

она не захватывает в плен, подобно Эросу, но побуждает к наслаждению. Царство ее беспредельно — от сексуальной страсти до экстатики вечной Красоты. Все достойное обожания, восхище ния, будь то изысканные линии тела, искусство беседы или жеста, все это называется по-гречески «эпафродитос»1.

Афродита Головина тесно сопряжена со свободой. Она открывается внутри тел, когда те оживают, начинают двигаться, и наконец, отрываются от корней и гравитационных сил и взлетают, предоставленные сами себе.

Афродита как квинтэссенция моря освобождает от земли окончательно, предвосхищая следующую стихию — стихию полета и воздуха, где домини рует Эрос. И более того, Афродита есть «пятый элемент», квинтэссенция, недвижимый двигатель всех стихий, который придает им динамику, дрожь, экстатику, жизнь. Афродита есть женщина-освободительница.

«Свобода напрасна без томления по квинтэссенции, по Изиде или Афродите, дающим подвижно-неподвижную циркуляцию четырем космическим эле ментам», — формулирует этот принцип Головин в эссе «Медуза Cianea Floris»2.

И снова квинтэссенция-Афродита в этом эссе открывается как медуза, водное существо, нежное и ядовитое одновременно.

Афродита, как и все другие боги Головина, несводима ни к интеллекции, ни к эстетике, ни к метафоре. Афродита не есть символ в общепринятом зна чении слова. Прежде чем быть символом чего бы то ни было, она просто есть, как внеморальный, острый, пронзительный, эмпирический факт. Но факт, доступный далеко не каждому. Опыт Афродиты возможен лишь для друга богов.

«Банальным людям невозможно разглядеть Афродиту: она то ныряет в се ребряной раковине в глубины моря к своей подруге Амфитриде, то расплы вается невидимым созвездием в ясных небесах. Только провидцам и поэтам, наученным Зевсом или Аполлоном, удается разглядеть богиню в виде тонкой окружности, окаймляющей черный круг. Таким людям необходимо иметь по два зрачка в каждом глазу: независимо от того, слепые они или зрячие, им дано различить абрис Афродиты.

Так что эта богиня отнюдь не символ красоты и гармонии. Злая, беспощад ная, мстительная, она любит покрывать зримое пространство тучей певчих птиц — горе существу — живому или неживому, которое попадает в этот гвалт. Клювами и когтями разрываются камни, звери, звезды, склеиваются в немыслимые, безобразные, хищные конгломераты, в сферу влияния кото рых лучше не попадать».

Много ужасов можно поведать о темном царстве Афродиты…» Головин Е.В.. Медуза Cianea Floris // Головин Е.В. Веселая наука (протоколы совеща ний). С. 109.

Там же. С. 128.

Головин Е.В. Хаос и Афродита. С. 296.

)`q| 5. kncnq h ecn drak| В этой двусмысленности Афродита подобна Дионису, и она столь же опасна, фатальна, как все остальные боги — боги Евгения Головина.

«Богиня любви, подобно Дионису, разрывает сердце человеческое неотвра тимым безумием, но это отнюдь не единственная ее прихоть»1.

o%., Мартин Хайдеггер считал, что философия и поэзия — два пути позна ния бытия и истины бытия2. Но они не пересекаются ни в чем, кроме своего самого последнего горизонта. Они подобны двум горным вершинам, с них видно одно и то же;

кажется, даже, что они на расстоянии вытянутой руки, но чтобы, на самом деле, перейти от одной на другую, необходимо спустить ся в низины и подняться вновь. Прямой переход невозможен, между пика ми — непроходимая бездна. При этом сам Хайдеггер, будучи философом до последнего внутреннего ядра, очень любил рассматривать эту вторую вер шину человеческого духа — издалека и с почтением. В одном из эссе своей книги «Holzwege»3 он дает важное пояснение того, что является предметом поэзии. Предметом философии являются истина и бытие, а также ничто.

А предметом поэзии — сакральное, das Heilige. Этим многое объясняется в самом Хайдеггере. Проведенная им демаркационная линия между филосо фией и поэзией, которой он обязал придерживаться, в первую очередь, са мого себя, отделила от поля философии целый пласт того, что в других так сономиях в нее включалось: все имеющее отношение к сакральному. Так, вне зоны философии для Хайдеггера оказались неоплатонизм, мистика, те ургия, герметизм, спиритуализм, мифология. Все это было отнесено им к поэзии. И лишь в этом качестве получало право на внимание. Но этот погра ничный случай часто давал повод для размывания границ — ведь мистики и неоплатоники пользовались сплошь и рядом философским языком, фило софскими процедурами и философскими стратегиями. Поэтому Хайдеггер по возможности вообще обходил их молчанием или отделывался обрывоч ными намеками, признав полное право на сакральное только в случае поэ тов, которые, «подобно жрецам Диониса, скитаются в священной ночи»

(Гельдерлин). Сакральное — дело поэтов. И вся мифология, все боги, все экстазы и магические путешествия, все преображения и метаморфозы были переданы в ведение поэзии как области сакрального по преимущест ву. Для Хайдеггера это означало свободную передачу штурвала от разума, доминирующего в философии, к безумию, которое было не просто прости тельным для поэтов, но, в некотором смысле, являлось для них обязатель ным.

Музы греков, которые давали поэтам вдохновение, некогда представали довольно хищными сущностями, они набрасывались на людей, чтобы схва тить их, чтобы подчинить бытие жертвы самим себе, чтобы сделать их одер жимыми собой: только так, в экстазе ясновидения, больше не принадлежа самим себе, и не управляя сами собой, поэты могли творить поэзию.

Там же. С. 293.

Heidegger M. Der Ursprung des Kunstwerkes // Heidegger M. Holzwege. Frankfurt a.M.:

Klostermann, 1963.

Op. cit.

ck`b` 21. thknqnth“ bnd{ ebcemh“ cnknbhm` Евгений Головин понимал поэзию именно так — как сферу системати ческого сакрального безумия. Но в отличие от Хайдеггера, которого безмер но ценил и тщательно изучал, Головин никогда не проводил столь строгой линии, видя в ней нечто искусственное, что и сам Хайдеггер постоянно не осознанно переступал. Если философией Головина была герметическая фи лософия и неоплатонизм, т. е. как раз то, что лежит посреди этой прочерчен ной Хайдеггером линии, — в воздухе между двумя вершинами, как канатный мост, протянутый на головокружительной высоте, — то ему были одинаково близки оба пика: и пик рациональной философии и пик поэзии. Между ними Головин перемещался с удивительной легкостью. И здесь следует задаться вопросом: а был ли этот канатный мост в действительности? Не переходил ли сам Головин от одного к другому каким-то иным способом? Посредством либо исключительных навыков передвижения по воздуху, либо обращаясь к общему знаменателю… Если верно первое, то подтверждается гипотеза о близости Головина к богам. Если второе — то он был знаком с ключами сак ральной философии, Sophia Perennis, способной изложить свои истины на самых разных языках — рациональности, системы, теории или безумия, от кровения, прорыва.

В любом случае поэзия была для Головина сферой прямого доказатель ного опыта, зоной эмпирики. Мир поэтических грез, сравнений, образов, сюжетов, метафор был для него надежной картой онтологического плава ния;

он был прежде, чем мир материальный или мир идеальный. Неоплато ник Прокл говорит: «душа старше, чем тело». Для Головина воображаемый мир активной поэзии был старше, первичнее, основательнее, реальнее, не жели область физических ощущений и чувственных восприятий. Область поэзии — не складирование импульсов, полученных извне (неважно — адек ватно передающих вещи, как «эйказия», или неадекватно, как «фантазия», у Платона). Но и не поле криптограмм отвлеченных абстрактных концептов.

Поэтическое для него — это реальное, единственно реальное, по разные сто роны которого расположены две условности: условность телесности (вниз) и условность интеллекта (вверх). Снова мы вступили в средний мир, в об ласть воды, где движутся не тени (вещи) платоновской пещеры, но пока еще и не идеи (звезды, световые сущности, эссенции). Область поэзии — область отраженных звезд, морских звезд, влажных светил. Вспомним строчку из его песни: «И звезды только видны в воде». Мир поэзии — водный мир.

Поэзия — это всегда мореплавание. Поэзия — место встречи с богами и демонами. Поэзия — поле великого делания. Поэзия — территория свобод ных двойников, теургических синтем. Поэзия — тайная жизнь философии.

Поэзия — истинная и единственная по-настоящему строгая наука. Поэ зия — стихия раскрепощенного безумия. Такова поэзия для Головина. Тако ва она сама по себе.

`…=2%м, “%"!еме……%L л,!,*, В послесловии к своему переводу книги Гуго Фридриха «Структура сов ременной лирики»1 Головин предлагает структуру современной поэзии, т. е.

сетку координат, точнее всего отвечающую ее особой феноменологии и он Фридрих Г. Структура современной лирики: От Бодлера до середины двадцатого столетия / Пер. с нем. и коммент. Е. В. Головина. М.: Языки славянских культур, 2010.

)`q| 5. kncnq h ecn drak| тологии. Эти координаты соответствуют Новому времени, несут на себе его отпечаток. Но для Головина область поэзии неподвластна времени полно стью — время способно изменить лишь детали, направление ветра, скорость волны, оттенки кораллов. Поэзия глубже времени, и погружаясь в нее, мы рано или поздно выйдем к тем просторам, которые вообще не затронуты сов ременностью. Современность современной лирики — это лишь описание изменившейся структуры бухты, обустройство залива, с которого начинает ся настоящее мореплавание. Да, здесь все изменилось, но сущность поэти ческого океана измениться не может. Поэтому поэты должны быть совре менными, чтобы отплыть («Il faut tre absolument moderne», — настаивал Рембо), но в то же время древними или будущими, сращенными со стихией динамично изменяющейся, подвижной, живой и животворящей вечности.

Современная лирика препарируется Головиным следующим образом.

Она складывается из таких элементов, как:

1. Поэтический акт как атака. Это представляет собой жест абсолютной спонтанности. Его вполне можно соотнести с дзэн-буддистским просвет лением, сатори. Он «функционирует вне памяти, вне мировоззрения.

Это неожиданная и мгновенная фиксация жеста, человека, ландшафта». 2. Версификация как освобождение. Законы стихосложения не поддаются формализации, в них проявляется сама органическая жизнь языка.

3. Дегуманизация как императив. Это свойство поэзии позволяет ей откры вать «истинное бытие» по ту сторону от упорядочивающей диктатуры рассудка, в полной независимости от механической предопределеннос ти человеческих проекций. В этом слышится призыв Ницше, перетолко ванный Ортегой-и-Гассетом.

4. Дикт как ситуация. Поэт создает поэзию не в безвоздушном простран стве, но в конкретной ситуации, со своим временем и пространством, часто не являющимися ни объективными, ни субъективными, а экзис тенциальными.

5. Автономизация междометия как акцентуация разрыва. Роль возгласа, не нагруженного семантикой звука, отражает эхолалию или крипто глоссолалию поэтического акта.

6. Метафора как объективность трансмутации. Сравнивая одно с дру гим, поэт превращает одно в другое, как колдун превращается в волка — и понимать это надо буквально. «Если верить Ортеге-и-Гассету, что бог сотворил мир посредством метафоры, значит, этого бога зовут Дионис»2.

7. Объективный коррелят как выражение дистанции. Безучастная и отвле ченная фиксация галлюцинативных картин, без эмпатии и вынесения эмотивных суждений.

8. Ритм как открытый цикл. Ритмичность важнее повествовательности, даже тогда, когда она включает в себя случайное. «Смысл стихотворения таится в его ритме, а не в содержании. Поэтический ритм являет почти завершенный круг»3.

9. Символ как указание на несуществующее. Открытость знака в сторону неизвестного (и не принципиального) значения.



Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |   ...   | 20 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.