авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

ВЕСТНИК НГТУ

им. Р.Е. АЛЕКСЕЕВА

УПРАВЛЕНИЕ

В СОЦИАЛЬНЫХ

СИСТЕМАХ.

КОММУНИКАТИВНЫЕ

ТЕХНОЛОГИИ

№1 (2013)

Нижний

Новгород 2013

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ

УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

«НИЖЕГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

им. Р.Е. АЛЕКСЕЕВА»

ВЕСТНИК НИЖЕГОРОДСКОГО

ГОСУДАРСТВЕННОГО ТЕХНИЧЕСКОГО УНИВЕРСИТЕТА ИМ. Р.Е. АЛЕКСЕЕВА УПРАВЛЕНИЕ В СОЦИАЛЬНЫХ СИСТЕМАХ.

КОММУНИКАТИВНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ № 1 (2013) Нижний Новгород 2013 УДК 300.001 ББК 60 – 87 У 65 Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева. Серия «Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии». 2013. № 1. Н. Новгород: НГТУ, 2013. – 112 с.

Ответственный редактор Е.А. ЗАЙЦЕВА (декан ФКТ, доцент, кандидат экономических наук) Ответственный секретарь В.И. КАЗАКОВА (доцент, кандидат философских наук) РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

М.В. Зеленов (доктор исторических наук, профессор), Р.Ш. Маликов (доктор педагогических наук, профессор) К.Г. Мальцев (доктор философских наук, профессор), М.В. Мельников (доктор исторических наук, профессор), Л.П. Разбегаева (доктор педагогических наук, профессор) Е.П. Савруцкая (доктор философских наук, профессор), М.Г. Харитонов (доктор педагогических наук, профессор), П.В. Чеченков (кандидат исторических наук, доцент), Л.А. Шестакова (доктор педагогических наук, профессор) УДК 300. ББК 60 – © НГТУ им. Р.Е. Алексеева, ISBN 978-5-502-00235- _ СОДЕРЖАНИЕ I. МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ СОВРЕМЕННЫХ СОЦИАЛЬ НЫХ НАУК.………………….…………………..………………………………..… Н.А. Блохина. Языковая коммуникация в контексте метафизики и эпистемоло гии Дональда Дэвидсона………………………………………………………..….. М.А. Зубанов. Типология престижного потребления: субъектно–предметный подход ………………………………………………………………………………… В.И. Казакова. Инерция и власть: к вопросу о политических основаниях со противления инновациям……..……………….…………………………………….. II. РЕГИОНЫ РОССИИ: СОВРЕМЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ ИССЛЕДОВА НИЙ ………………………………………………………………………………….. В.Н. Аргунова. Человеческий потенциал современного российского региона:

жизненные стратегии и инновационные ресурсы (на примере Ивановской обла сти) …………………………………………………………………………………. М.С. Лысцев. Особенности развития Ямало–ненецкого автономного округа в контексте взаимодействия российских политических и экономических элит … III.

СТРАНИЦЫ НИЖЕГОРОДСКОЙ ИСТОРИИ ………….………………… Л.В. Булдырева. Н.П. Геркен – директор Александровского дворянского банка в Нижнем Новгороде ………………………………………………………………… Н.А. Пакшина. Жизнь крестьян Поволжья во второй половине XIX века: демо графическая статистика …………………………………………………………….. Ю.И. Россова. Формирование педагогических взглядов В.П. Вахтерова в Ни жегородский период его жизнедеятельности ……………………………………… IV. ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ ……... А.М. Глазырина, Т.Л. Михайлова. Инструменты организации дискурса по гендерной проблематике в студенческой среде ………………………………….. М.Г. Харитонов. Этнопедагогическое образование учителей начальных клас сов в системе повышения квалификации ………………………………………….. V. НАУЧНЫЕ ХРОНИКИ ………………………………………………………… К.В. Средняк. FUTURELAB глазами участника …………………………………. Наши авторы……………………………………………………………………….... Summary……………………………………………………..……….………….…… Требования к оформлению статей ………………………………..……………… Contents ……….……………….……………………………………………….…….. Первый номер нашего журнала в этом году едва ли может быть представлен в едином те матическом контексте. Представленные в нём результаты исследований отражают скорее очевидную невозможность интеграции со временного социального знания вокруг за данного набора методов и взглядов. В этом можно увидеть ряд позитивных аспектов, свя занных, например, с отсутствием догматиче ских ориентиров, стремлений к идеоло– гическим манифестациям, которые так долго тяготели над отечественной социальной наукой. Современное обществознание становится неким подобием открытой площадки обсуждения разногласий, ха рактер и природа которых представляют гораздо больший интерес, нежели их возможное разрешение. Соответственно, социальное измерение исследований трансформируется, публичность научного искания обретает новое наполнение.

Ориентация на дискуссию и междисциплинарное взаимодействие становится критерием успешности и эффективности мысли об обществе. Главным препят ствием её развития является не отсутствие идей или нехватка методов — в со временных условиях мы страдаем скорее от их избыточности и проблематично сти выбора. В период становления постиндустриальности, характеризуемой подчас как «игра» человеческого общения, науке не хватает диалога, органи зующего пространство профессионального общения и своевременного обмена идеями. Этот дефицит вдвойне осложняет развитие именно общественных наук, для которых социальная составляющая всегда имела особое значение. Со временная концепция должна быть не просто вынесена на всеобщее обсужде ние: чтобы получить право называться научной, она должна пройти определён ную эволюцию «живого обмена» идей, пережить своего рода «интерактивную»

трансформацию. Эта тематизация задаёт актуальность нашей новой рубрики — «Научные хроники», где авторы делятся своими впечатлениями и выводами, сложившимися в рамках участия в международных форумах, конгрессах, сим позиумах. История многолетнего опыта постоянно воспроизводящейся дискус сии способна подчас сделать для решения определённой социальной проблемы не менее, чем самое глубокое качественное исследование. Открывая эту рубри ку, мы приглашаем наших авторов раскрыть новые ресурсы исследовательской деятельности, представить свой опыт научного диалога.

Ответственный редактор журнала, декан ФКТ НГТУ, Е.А. Зайцева Н.А. Блохина. Языковая коммуникация в контексте метафизики и эпистемологии Дональда Дэвидсона. С. 5-11.

I МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ СОВРЕМЕННЫХ СОЦИАЛЬНЫХ НАУК УДК Н.А. Блохина ЯЗЫКОВАЯ КОММУНИКАЦИЯ В КОНТЕКСТЕ МЕТАФИЗИКИ И ЭПИСТЕМОЛОГИИ ДОНАЛЬДА ДЭВИДСОНА РЯЗАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМ. С.А.ЕСЕНИНА В статье рассматривается программа философии языка американского философа-аналитика Дональда Дэвидсона (1917 – 2003) сквозь призму её исследования Эрнестом Лепором и Кирком Людвигом. Лежащие в основании философии языка теория значения и теория радикальной интерпре тации, их метафизические и эпистемологические следствия и прикладное использование получили неоднозначную оценку этими исследователями, что стимулирует дальнейшее обсуждение этих про блем и их скрупулёзный анализ.

Ключевые слова: аналитическая философия, философия языка, языковая коммуникация, функционально-истинностная теория значения, радикальная интерпретация, метафизика, эписте мология, Дональд Дэвидсон.

Результаты творчества Дональда Дэвидсона – выдающегося философа-аналитика вто рой половины ХХ столетия – разбросаны по многочисленным статьям, написанным им более чем за сорок лет. Сам Дэвидсон никогда не предпринимал попыток системного изложения своей философии, хотя его программа сохраняла в неизменности свою методологию, осно ванную на истинностно-функциональной теории значения для естественных языков. Она подвергалась постоянной доработке самим Дэвидсоном и его последователями. Получается, что ни критики, ни сторонники Дэвидсона не смогут указать конкретно того места в его ра ботах, где та или иная мысль философа получила окончательную формулировку. Статьи Дэ видсона образуют некую мозаику, которую надо рассматривать в целостности и развитии, чтобы увидеть её структуру и внутренние изменения. Всё это вкупе с неразгаданными и пу гающе таинственными смыслами, присущими работам Дэвидсона, чьи тонкость анализа, сложность замысла, перекрёстные ссылки подчас не позволяют полностью оценить их, если не опираться на другие работы философа, делают уяснение его идей труднодоступным. Ска занное нацеливает на воссоздание программы Дэвидсона, выявление её исторического раз вития, изменений, исправлений и причин таких исправлений и изменений, доводов в её поль зу и, наконец, выявляет необходимость систематического изложения современного этапа её развития.

Критически оценённая философская программа Дэвидсона оказывается не совсем эф фективной для успешного осуществления её далеко идущих планов. Одновременно она оста ётся работающей исследовательской программой, имеющей широкое прикладное значение.

Именно такие акценты были сделаны в двухтомном исследовании Эрнеста Лепора и Кирка Людвига, известных американских философов-аналитиков, посвящённом творчеству своего соотечественника. (Первый том «Дональд Дэвидсон: истина, значение, рациональность и ре альность» вышел в издательстве Оксфордского университета в 2005 году, второй том «Ос нованная на теории истины семантика Дональда Дэвидсона» в 2007 году [1,2]).

Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

Эрнест Лепор и Кирк Людвиг считают, как и многие другие исследователи, что твор чество Дэвидсона затронуло почти все сферы философии и имело огромное влияние на раз витие аналитической философии второй половины ХХ столетия. Двумя главными темами его философии они считают природу человеческой деятельности и природу языка. С этим мнением соглашался и сам Дэвидсон. Эти теории долгое время оставались предметом широ кого обсуждения в аналитическом сообществе. Лепор и Людвиг, однако, оговаривают, что книга «Дональд Дэвидсон: истина, значение, рациональность и реальность» не посвящена исследованию природы человеческой деятельности (философии действия). Философия дей ствия интересна им лишь в той мере, в какой она необходима для раскрытия философской программы языка. В центре их внимания находится теория значения и философия языка Дэ видсона и лишь затем – основывающиеся на их положениях философия сознания, метафизи ка и эпистемология.

В соответствии с поставленными задачами содержание книги «Дональд Дэвидсон: ис тина, значение, рациональность и реальность» включает три части: «Историческое введение в семантику, основанную на теории истины» (§§ 2-10);

«Радикальная интерпретация» (§§ 11 17);

«Метафизика и эпистемология» (§§ 18-22).

Историческое введение в семантику, основанную на теории истины Дональд Дэвидсон предложил использовать семантическую теорию истины Альфреда Тарского для разработки теории значения в её применении к естественному языку. С его точки зрения, теория значения должна исходить из формальной, логической теории истины, а не наоборот. Создание теории значения для конкретного языка означает создание такой теории, которая позволит сформулировать теорему, одну для каждого предложения, с помо щью которой любое предложение языка (фактически существующее или потенциально воз можное) обретает значение. Например, теория значения для немецкого языка, сформулиро ванная на русском языке, должна быть способна сформулировать теорему, которая покажет, что значением немецкого предложения „Schnee ist weiss” является то, что снег бел.

Теоремы, образованные такой теорией значения, не выражают отношений между вы ражениями и их значениями. Эти теоремы выражают отношения одних предложений к дру гим предложениям, точнее – отношения между предложениями языка- объекта (который описывает предмет исследования) и предложениями метаязыка (на котором высказываются значимые предложения). Теория значения видится Дэвидсону метаязыком для объектного языка L. При этом метаязык наделяет значениями предложения языка-объекта или перево дит их на метаязык.

Такая теория формулирует условия истинности для всех предложений языка, исходит из конечного числа аксиом и использует принцип композиционности, согласно которому се мантически сложные выражения можно понять только в опоре на понимание семантически простых выражений и их комбинаций.

Использование Дэвидсоном теории истины Тарского в создании теории значения имело не только достоинства, но породило огромное количество теоретических недоразуме ний. Именно эта неоднозначность становится предметом анализа Лепора и Людвига в первой части их монографии.

Для Дэвидсона толчком для истинностного подхода к теории значения послужил ис следовательский опыт, полученный им в начале научной карьеры в Стэнфордском универси тете, где он занимался проблемами, связанными с проверкой аксиоматической теории в принятии решений, предполагающей формализацию выбора поведения [3]. Из работы над теорией принятия решений Дэвидсон уяснил для себя две важные вещи. Смысл первой из них в том, что связь формальных условий и простых понятий позволяют создать мощную объяснительную структуру, а смысл второй, что формальная теория сама по себе ничего не говорит о мире и что её содержание раскрывается в процессе интерпретации используемых Н.А. Блохина. Языковая коммуникация в контексте метафизики и эпистемологии Дональда Дэвидсона. С. 5-11.

в ней данных. Дэвидсоном был сделан вывод, что теория значения какого-либо языка должна прояснять понятия теории, опираясь на мощную формальную структуру. Такой формальной структурой для философа стала описанная выше истинностно - функциональная теория зна чения конкретного языка.

Радикальная интерпретация Второй объяснительной теорией философии языка у Дэвидсона является теория ради кальной интерпретации, которая испытала влияние теории радикального перевода Уилларда ван Ормана Куайна. Однако в отличие от Куайна, который полагал, что он создал теорию значения для языка науки, Дэвидсон стремился объяснить, как наделяются значением выра жения естественного языка.

Процедура радикальной интерпретации начинается с нуля. Интерпретатор не знает предварительно ни убеждений говорящего, ни того, что означают высказывания его собесед ника. Концепция радикальной интерпретации призвана выявить знание, необходимое для того, чтобы лингвистическое понимание состоялось. Однако в концепции Дэвидсона не до пускается мысли о том, что в сознании интерпретаторов существует такого рода знание. Ан тикартезианская установка Дэвидсона отвергает представление о существовании особой психологической реальности, смысл которой теория радикальной интерпретации призвана выявить.

Основной проблемой концепции радикальной интерпретации является разрешение следующего противоречия: высказываниям говорящего нельзя приписать никаких значений без предварительного знания того, что тот считает истинным, в чём он убеждён. В то же время невозможно сказать что-либо конкретное об убеждениях говорящего без предвари тельного знания того, что его высказывания означают. Из этого следует, что необходимо разработать теорию, которая смогла бы успешно синтезировать теорию убеждения и теорию значения. По мнению Дэвидсона, такой синтез возможен, если мы воспользуемся так назы ваемым «принципом снисходительности» («principle of charity»), который Дэвидсон называет также принципом рационального приспособления (principle of «rational accommodation»).

Особую разновидность такого принципа мы находим ещё у Куайна в «Слове и объекте» [4, с.80].

Принцип снисходительности не имеет какой-то определённой формулировки в рабо тах Дэвидсона [5]. Часто этот принцип выражается в форме предписания достичь оптималь ного согласия между нами самими и теми, кого мы интерпретируем, то есть воспринимать и интерпретировать собеседников как людей, убеждения которых с нашей точки зрения явля ются их истинными убеждениями. Приписывание убеждения и указание значений выраже ний должны быть согласованы как между собой, так и с поведением говорящего. В свою очередь эти убеждения, приписывание значений и поведение должны быть согласованы с непосредственными (достоверными) данными об окружающем человека мире, выступающи ми в сознании говорящего в виде знаний. Именно внешние объекты и их воздействие на наши органы чувств в основном и служат объектами наших убеждений.

Если предположить, что убеждения говорящего, по крайней мере, в самых простых и одновременно самых важных для его жизни ситуациях, находятся в согласии с нашими соб ственными убеждениями и в основном верны, тогда мы сможем использовать наши соб ственные убеждения в качестве руководства для установления убеждений нашего собесед ника. Связь убеждений и значений, в свою очередь, позволит нам использовать собственные убеждения для установления значений слов собеседника. Данная процедура позволяет полу чить простейший вариант связи теории значения и теории убеждения. Так, если в нашем присутствии кто-то произносит в определённой последовательности ряд звуков и эта после довательность звуков всегда повторяется при наблюдении животного, которое по нашему убеждению является кроликом, тогда в качестве предварительной гипотезы мы можем при Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

писать этим звукам указание на кроликов вообще или на конкретного кролика. Придав пред варительное значение определённым высказываниям, в последующем мы сможем проверить истинность полученных результатов, исходя из реального лингвистического поведения гово рящего, а в дальнейшем даже изменять значения высказываний, опираясь на свои наблюде ния. Совершенствуя теорию означивания, мы можем постоянно перепроверять наше припи сывание убеждений другому человеку, которое явилось результатом использования принци па снисходительности, и, где это необходимо, изменять его. Это, в свою очередь, усовершен ствует процесс и результаты указания значений и т.д. Процесс может длиться до тех пор, пока мы не приблизимся к некоему равновесию. Таким образом, усовершенствование теории убеждения ведёт к усовершенствованию теории значения и наоборот.

Основная роль радикального интерпретатора заключается в разъяснении слов своего собеседника. Это разъяснение включает всё то, что может быть наблюдаемо и нейтрально описано, потому что интерпретатор не знает намерений собеседника, значений его высказы ваний, всего того, что составляет содержание его убеждений, желаний и других пропозицио нальных установок. Сделать методологической установкой позицию радикального интерпре татора нас побуждает то обстоятельство, что всё имеющее отношение к значению должно в принципе быть доступным другому говорящему. Дэвидсон писал: «Семантические характе ристики языка являются публичными характеристиками. То, чего никто не в состоянии с неизбежностью уяснить из всего того, что является доступным, не может быть частью значе ния» [6, p. 235].

Картина языковой коммуникации, которую рисует Дэвидсон, выходит далеко за гра ницы философии языка и предполагает коренной пересмотр традиционной картезианской концепции нашего отношения к миру и нас друг к другу. Возможно, самым важным для коммуникации является уяснение того, что точка зрения третьего лица является фундамен тальной в понимании значения произносимого.

Для того чтобы интерпретация собеседника оказалась успешной, необходимо учесть ещё два момента. Первый момент предполагает, что мы должны рассматривать других лю дей как существ, мнения которых являются 1) истинными, 2) имеющими опытное проис хождение и 3) заслуживающими доверия. Это находит выражение в «принципе снисходи тельности». Второй момент заключается в том, что с точки зрения интерпретатора разные схемы объяснения языкового поведения говорящего могут рассматриваться как равноценные с позиции здравого смысла.

То, что в процессе коммуникации мы считаем высказывания наших собеседников ис тинными, имеющими опытное происхождение и заслуживающими доверия, напрямую свя зано с тезисом о невозможности массовой ошибки: наши мнения, в особенности, полученные из опыта, не могут быть ошибочными. Кроме того, если наши мнения во многом определены содержанием убеждений наших собеседников, то говорить о прямой детерминации содержа ния наших мыслей окружающим человека внешним миром нельзя, а лишь с большой долей относительности. Поскольку принцип снисходительности понуждает нас считать, что другие люди в значительной мере согласны с нами, а также то, что другие разделяют ту же самую точку зрения и одинаково толкуют одни и те же понятия, то он играет решающую роль в дэ видсоновском отрицании концептуального релятивизма. Как известно, концептуальный ре лятивизм предполагает возможность существования радикально различающихся концепту альных схем по поводу окружающего нас мира и относительно одних и тех же событий.

(Однако есть исследователи, которые не согласны с тем, что дэвидсоновское понимание принципа снисходительности опровергает глобальный скептицизм и концептуальный реля тивизм [5, p. 1]).

То, что с точки зрения интерпретатора разные схемы концептуализации и толкования могут быть вполне равноценными с позиции здравого смысла в объяснении поведения гово рящего, ведёт к ряду поразительных выводов, касающихся проблемы значения и референ ции. К примеру, различные схемы интерпретации и референции могут быть равноценными Н.А. Блохина. Языковая коммуникация в контексте метафизики и эпистемологии Дональда Дэвидсона. С. 5-11.

для одних и тех же исходных данных, при этом схемы, которые интуитивно кажутся нам устанавливающими разные референты или условия истинности в отношении одних и тем же предложений, опираются на одни и те же факты. Это выявляет тезис о непостижимости ре ференции (inscrutability of reference) и неопределённости перевода (indeterminacy of transla tion) – первый тезис является специальным случаем второго.

Единственным, что компенсирует обозначенный недостаток теории радикальной ин терпретации Дэвидсона, является то, считают Лепор и Людвиг, что эта теория проливает свет на взаимосвязь понятий, используемых в теории, с понятиями, использующимися для описа ния того, что эту теорию подтверждает. Правда, редукцией эту взаимосвязь назвать нельзя.

Если бы удалось доказать, что эта связь носит редукционистский характер, утверждают ав торы, и показать её в виде детально прописанной процедуры или указать эту связь априорно, тогда было бы доказано, что радикальная интерпретация доступна любому носителю языка.

В результате мы бы получили, утверждают они, полное представление о фундаментальной структуре языка и деятельности, описанной с помощью процедур радикальной интерпрета ции. Лепор и Людвиг полагают, что такое истолкование радикальной интерпретации не мо жет быть опровергнуто. Некоторые исследователи высказывают мнение, что в наиболее поздних работах Дэвидсон отказался от идеи, что существенную роль в коммуникации и по следующей интерпретации играет первоначальное знание, содержащее общественно при знанные конвенции [1, ch. 17]. Но при таком допущении, поясняют эти исследователи, ин терпретация не может состояться. Однако Лепор и Людвиг убеждены, что опровергнуть тео рию радикальной интерпретации Дэвидсона невозможно уже потому, что значение слов го ворящего и содержание его установок выводится из лингвистического поведения говоряще го: того, как он реагирует на происходящие события и условия своего окружения.

Далее Лепор и Людвиг пишут, что даже если выявленные слабые стороны теории ра дикальной интерпретации верны, нельзя отрицать большого значения этой теории для фило софии языка. Понимание того, каков механизм интерпретации речи другого и каковы усло вия возможности такой интерпретации, является краеугольным камнем выяснения природы самого языка, который мы не сможем понять в отрыве от языковой коммуникации.

Но уже в том виде, утверждают Лепор и Людвиг, в каком сам Дэвидсон разрабатывал свою теорию радикальной интерпретации, она является продуктивной. С точки зрения Дэ видсона, правила, используемые в теории интерпретации, являются априорными, то есть ин терпретатору они известны по наитию. В таком случае, если мы уверены, что при соблюде нии указанных правил радикальная интерпретация оказалась успешной, то всё то, что долж но считаться истинным в отношении конкретных говорящих, можно считать конститутив ным в отношении говорящих как таковых, в том числе и нас самих. Однако если говорящие будут выступать не только в роли говорящих, но ещё и в роли обладателей, скажем, психики, тогда часть тезисов теории радикальной интерпретации Дэвидсона будет подорвана, или, по крайней мере, их статус как априорных истин о говорящих и думающих существах будет по ставлен под вопрос. И тогда уже будет неуместно говорить, что теория радикальной интер претации имеет отношение к традиционным философским спорам, в которых обсуждаются метафизические и познавательные связи человека и мира, считают авторы [1, p. 299-300]. И в этом Лепор и Людвиг видят ещё одну слабость концепции языка Дональда Дэвидсона.

Метафизика и эпистемология Третью часть книги авторы посвящают разработке Дэвидсоном проблем метафизики и эпистемологии, непосредственно связанных с его теорией радикальной интерпретации, центральную роль в которой играет понятие истины. Основные идеи этой части исследова ния Эрнеста Лепора и Кирка Людвига представлены восемью тезисами:

1) отрицание концептуального плюрализма: все мы разделяем в той или иной степени одну и ту же концептуальную схему [1, ch.18]);

Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

2) невозможность массовой ошибки: любой из нас обладает убеждениями, соответству ющими действительности, в особенности это касается окружающего нас мира (глава 19);

3) допущение о том, что высказывания от первого лица являются наиболее авторитет ными для процесса интерпретации [1, ch.20]);

4) непостижимость референции: любая схема референции, обеспечивающая значение истинности для её утверждений, является равно допустимой [1, ch.21]);

5) необходимость языка для выражения мысли: любой познающий обладает языком [1, ch.22]);

6) необходимость понятия истины для обладания убеждениями: любой человек, облада ющий убеждениями, имеет представление, что такое убеждение, истина, ошибка и объективность [1, ch. 2]);

7) необходимость коммуникации в процессе познания: для того, чтобы человек знал со держание своего собственного сознания, сознания других людей, а также обладал знанием об окружающем его мире, требуется коммуникация (настоящая или прошед шая) с другими людьми [1, ch.22]);

8) детерминация знания, содержащегося в ответах общающихся людей, общими причи нами: люди убеждаются, что речь идёт об одних и тех предметах, на основании того, как они реагируют на эти предметы [1, ch.22]).

Лепор и Людвиг замечают, что как это ни удивительно, но центральным из перечис ленных тезисов является пятый тезис. Без языка интерпретация невозможна. Чтобы понять, чем являются наши убеждения и как они включены в процесс интерпретации, необходимо, чтобы они могли быть интерпретируемы.

Всё сказанное позволяет заключить, что авторам книги «Дональд Дэвидсон: истина, значение, рациональность и реальность» удалось выполнить поставленные перед собой зада чи, раскрыв содержание дэвидсоновской философии языка и теории действия (последней в той мере, в какой она касается философии языка), указав недостатки этой программы и её достоинства.

Работа Лепора и Людвига имеет преимущества монографии и учебного пособия под одной обложкой по философской программе языка Дональда Дэвидсона и потому обладает неоспоримыми достоинствами: её читателем может быть человек разной степени философ ской подготовки.

Второй том своего исследования творчества Дональда Дэвидсона авторы посвятили прикладным проблемам философии языка. Дэвидсон, как известно, проделал громадную ра боту по приложению выработанной им истинностно-функциональной концепции значения к естественному языку. Лепор и Людвиг рассматривают, как становится возможным приложе ние аксиоматической теории значения к таким формам естественного языка как квантифика торы, имена собственные, индексикальные выражения, указательные местоимения, цитиро вание, имена прилагательные, наречия, простые и перфектные времена, наречия времени и квантификаторы времени, придаточные предложения времени, выражения отношения, кос венная речь, проблема вопросительных и повелительных предложений [2]. При этом авторы указывают не только на вклад Дэвидсона в разрешение указанных проблем, но и критикуют его положения в этой области, а также рассматривают их развитие и альтернативные подхо ды. Таким образом, второй том исследования адресован всем тем, кто работает над пробле мой значения в её приложении к естественным языкам.

Библиографический список 1. Lepore, E. Donald Davidson: Truth, Meaning, Rationality and Reality [Текст] / E.Lepore, K. Ludwig. – N.-Y.: Oxford University Press, 2005. – 464 p.

Н.А. Блохина. Языковая коммуникация в контексте метафизики и эпистемологии Дональда Дэвидсона. С. 5-11.

2. Lepore, E. Donald Davidson’s Truth-Theoretic Semantics [Текст] / E.Lepore, K. Ludwig. – N.-Y.: Ox ford University Press, 2007. – 360 p.

3. Davidson, D. Decision-Making: An Experimental Approach [Текст] / D. Davidson, P. Suppes, S. Siegel.

– Stanford : Stanford University Press, 1957. – 306 p.

4. Куайн, У.в.О. Слово и объект. Перевод с англ. [Текст] / У.в.О. Куайн. – М.: Логос, Праксис, 2000.

– 386 с.

5. Upper, J. Davidson’s Three Versions of the Principle of Charity [Электронный ресурс] / Режим досту па: http://www3.sympatico.ca/johnupper/mypapers/dd3pc.pdf (Дата обращения 01.02.2013).

6. Davidson, D. The Inscrutability of Reference (1979) [Текст] // D. Davidson. Truth and Interpretation. – N.-Y.: Oxford University Press, 1990. P. 227-241.

Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

УДК 101.1: М.А. Зубанов ТИПОЛОГИЯ ПРЕСТИЖНОГО ПОТРЕБЛЕНИЯ:

СУБЪЕКТНО–ПРЕДМЕТНЫЙ ПОДХОД АРЗАМАССКИЙ ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ НГТУ ИМ. Р.Е. АЛЕКСЕЕВА В статье анализируются типы и виды престижного потребления исходя из возможности их деления по субъектым и предметным основаниям. Проводится анализ форм престижного потребления на основе модели классификации потребностей А. Маслоу, классификации по мотивам, а также классификации спроса по моти вам X. Лейбенстайна. По степени самостоятельности субъекта престижное потребление разделено на два ос новных типа: прямое и подставное. При рассмотрении классификации по принадлежности выделяются элитар ное и подражательное потребление. Отмечается, что аспект субъектного деления престижного потребления может быть связан либо с его индивидуальной реализацией, либо с потреблением в составе группы.

Ключевые слова: престиж, потребление, классификация, потребность, мотивация, спрос по моти вам, статус, эффект потребления, референтная группа.

В структуре современного образа жизни все более распространенной становится та кая, ранее нетипичная форма личного потребления как престижное потребление. Т. Веблен в своем произведении «Теория праздного класса» дает ставшее уже классическим следующее определение демонстративного (престижного) потребления. Престижное потребление – это «использование потребления для доказательства обладания богатством», потребление «как средство поддержания репутации» [1, с.28] Существует достаточно большой выбор класси фикационных подходов, применимых для типологии различных форм потребительской ак тивности, в том числе, позволяющих разграничивать отдельные виды престижного потреб ления. Вместе с тем следует отметить, что количество оснований для подобного деления мо жет быть ограничено числом компонентов выбранной исходной модели, выступающей в ка честве субстанциальной основы формопроявлений потребительской активности.

Исходя из деятельностного понимания структуры процесса потребления, в качестве таких компонентов, а, следовательно, и оснований для деления выступают: предметы по требления, субъекты потребления, включающие в свою структуру целевые и операциональ ные условия потребительской активности, а также функции и результаты процесса потреб ления. При этом постоянным структурным статусом обладают лишь два первых компонента, без которых невозможен сам процесс потребления, в то время как оценки функциональности, либо дисфункциональности в качестве переменных величин могут присутствовать и на уровне субъекта и на уровне предмета потребления. Что же касается способов потребления, которые также могут быть включены в структуру потребления, то их зависимость от мотива ции субъекта, как и сама имманентная принадлежность субъекту вполне очевидны. С учетом высказанных предварительных замечания рассмотрим все три структурных компонента, дифференцирующих процесс престижного потребления, начиная с его предметной состав ляющей.

Классификации по предмету потребления. Если следовать логике восхождения от аб страктного к конкретному, то предельное широкое дихотомическое деление предметов пре стижного потребления может быть связано с их принадлежностью к двум основным классам продуктов человеческой деятельности: классу вещей и классу идей. В более конкретном, общесоциологическом плане - это будет деление на материальный и нематериальный типы потребления. Еще более конкретным является экономический уровень деления материально го и нематериального потребления. С этой точки зрения материальное престижное потреб ление – это приобретение и использование товаров и вещей. В свою очередь, нематериаль ное престижное потребление, исходя из сферных особенностей различных форм непроиз М.А. Зубанов. Типология престижного потребления: субъектно–предметный подход. С. 12-18.

водственного потребления, можно разделить на три вида: сферу услуг (например, посещение элитных салонов красоты, ресторанов, фитнес-клубов, отдых за границей);

духовную сферу (например, буддизм как объект престижного потребления, поскольку буддизм является по пулярным увлечением среди актеров Голливуда);

интеллектуальную сферу (например, со стязательный характер между работниками вузов по приобретению и прочтению последних работ современных ученых) [2, с.62].

Признавая классификационную продуктивность предметных критериев форм потре бительской активности, особенно эффективную при проведения социально-экономического анализа, в то же время следует указать на более обширные эвристические возможности, ко торые предоставляет использование в качестве основания деления такого видоизменяемого компонента как субъект потребления. В качестве последнего могут выступать как отдельные индивиды, так и целые социальные общности разной величины и степени организованности.

Кроме того, как уже было отмечено ранее, в структуру субъекта потребления входят такие, недоступные «чисто» экономическому анализу факторы, как мотивы и цели потребления, определяющие выбор способов и средств потребительской активности, а также их направ ленность и результативность. Рассмотрим указанную разновидность потребительской диф ференциации более подробно.

Классификации по субъекту потребления. В силу универсальности применения поня тия субъект потребления, среди классификаций данного типа можно выделить различные аспекты. Исходя из приоритетности субъектной мотивации процесса потребления, включа ющей в свою структуру такие внутренние поведенческие детерминанты как потребности, интересы, цели, ценности и ценностные ориентации и др., обратимся, в первую очередь, к классификациям по потребностям.

При всем разнообразии интерпретаций понятия «потребности», их сущностная харак теристика – объективная нужда в чем-либо, позволяет считать потребности базовой характе ристикой любых форм человеческого поведения, в то время как остальные факторы внут ренней детерминации могут быть поняты как те или иные формы субъективной трансформа ции потребностей. Не меньшую сложность, чем трактовка понятия потребности, представля ет проблема выбора универсальной классификационной модели потребностей. Среди суще ствующих многочисленных классификаций потребностей, исходя из специфики настоящего исследования, на наш взгляд, более всего подходит классификационная модель А. Маслоу, одновременно учитывающая динамику объективного закона возвышения потребностей и финитную направленность человеческой активности на самореализацию [3, с.44]. Исходя из вышесказанных обоснований попытаемся применить классификационную матрицу А. Мас лоу для выделения видов престижного потребления, имея ввиду, что обозначенные им по требности, преломляясь в индивидуальном или групповом сознании, могут образовывать всевозможные мотивационные вариации. Итак, престижное потребление с учетом «пирами ды потребностей» А. Маслоу можно разделить на потребление, удовлетворяющее следую щие виды потребностей.

Физиологические потребности (пища, вода, жилье, отдых, здоровье, секс и т.д.). Удо влетворение этой группы потребностей вытекает их самого предмета потребления, так как он выполняет свою первичную функцию, а момент престижности возникает лишь на уровне пе рехода от простого, чаще всего, просто количественного повышения уровня жизни к каче ственному изменению образа и стиля жизни.

Потребность (потребности) в безопасности, уверенности в будущем. Удовлетворе ние данной потребности (потребностей) в личном потреблении заключается в переносе ак центов на проблему сохранения здоровья и жизни самого потребителя и его близких. Напри мер, приобретение высококачественных товаров, пищи, приготовленной из экологически чи стых продуктов, выращенных без использования вредных удобрений, автомобилей, осна щенных подушками безопасности, кондиционером, прочими опциями, прошедших все необ ходимые испытания и т.п. Таким образом, на этом уровне возвышения потребностей, чем Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

больше гарантий безопасности предоставляет товар или услуга, тем более престижными вы глядят они в глазах потребителей.

Потребность принадлежать какой-то общности (семье, компании друзей, едино мышленникам и т. п.). Группа, так или иначе, диктует вкус в приобретении товаров. Для вы ражения принадлежности к этой группе, человек должен приобретать товары, типичные для данной группы. Так, например, бизнесмен сам или его родственники (как вариант подставно го престижного потребления), если это принято в их кругах, должен регулярно на выходные выезжать заграницу на отдых или за покупками.

Потребность в уважении, признании. Все люди в современном обществе имеют по требность в стабильной, обоснованной и достаточно высокой самооценке. Она всегда опира ется на признание и уважение со стороны окружающих. Человек комфортно себя чувствует только в том социальном окружении, которое поддерживает в нем чувство собственного до стоинства и высокую самооценку. Удовлетворение потребности в самоуважении вызывает чувство уверенности в себе, ощущение своей полезности, ценности, силы, признание своих способностей и полезных результатов деятельности, ощущение своей адекватности жизнен ной ситуации. Приобретая дорогостоящие, элитные товары, потребитель стремиться пока зать свое превосходство, свою успешность, для вызова чувства уважения к себе у окружаю щих и признания своих заслуг и достижений.

Потребность в самореализации. Потребность в самореализации – это проявление по требности роста и развития. Самореализующийся человек берет на себя всю ответственность за достижение собственных целей, сам управляет всеми обстоятельствами, как бы подчиняя и заставляя их работать на свой успех. Престижность в самореализации связана с достиже нием индивидом высокостатусного положения в сфере потребления как условии самовос производства.

Развивая далее субъективный аспект структуры потребления, обратимся теперь к воз можностям классификации по мотивам. На основе мотивационного подхода все основные мотивы престижного потребления могут быть разделены на 4 группы: мотивация соответ ствия, мотивация праздности, мотивация «заботы о самом себе», статусный тип моти вации [2, с.67].

Под мотивацией соответствия подразумевается стремление соответствовать тем требовательным ожиданиям, которые принимаются субъектом в качестве элементов «Я-кон– цепции». В условиях доминирования мотива соответствия, выражающегося в стремлении к потреблению дорогих, эксклюзивных товаров, позволяющих субъекту идентифицировать себя с представителями высоких статусных групп, указанный мотив становится главной це лью потребительского поведения индивида и главной отличительной особенностью его об раза и стиля жизни [2, с.66]. В свою очередь, мотивация соответствия может как вместе, так и по отдельности включать в себя еще два производных мотива: мотив принадлежности к группе более высокого статуса и мотив отделения от группы с низким статусом.

Мотивация праздности. Считается, что данную терминологию ввел в научный оборот Т. Веблен в своей работе «Теория праздного класса». Однако, по мнению большинства ис следователей данной проблемы, осуждение праздности имеет более глубокие корни и дав нюю традицию. Например, оно содержится в социальной доктрине ортодоксального и ре форматорского христианства [2, с.67]. Кальвинизм в соответствии с догматикой предопреде ления прямо зачисляет праздных людей в разряд «отверженных» и «лишенных милости спа сения». Похожую аргументацию с целью критики идеала праздности выдвигали представи тели различных социально-утопических учений. Так, например, Дж. Уинстенли, критикуя праздность, отмечал, что «все богатые люди живут в довольстве, питаясь и одеваясь трудами других людей, а не своими собственными» [4, с.112]. В то же время следует отметить, что мотивация праздности совсем не означает безделья и пустоты бытия. Это состояние свободы от материальных забот, но лишь с целью иметь возможность заняться самим собой.

М.А. Зубанов. Типология престижного потребления: субъектно–предметный подход. С. 12-18.

Мотивация «заботы о самом себе». Этот тип мотивации возникает путем комбина ции различных мотивов, связанных с самосохранением, вниманием к материальному благо состоянию, бытовому комфорту, сохранению здоровья, развивающим видам досуга, саморе ализации [2, с.68]. По мнению М. Фуко, «налицо парадокс: предписание проявлять заботу о самом себе для нас означает скорее эгоизм или уход в себя;

напротив, оно в течение многих веков являлось основополагающим принципом таких неукоснительно соблюдавшихся об разцов морали, как эпикурейская, киническая и т.п.» [5, с.286.].

Статусный тип мотивации. Демонстрация финансовой силы, завоевание и поддер жание высокого социального статуса, по Веблену, - основной, хотя и не единственный мотив престижного потребления. Единственным реальным средством внушить этим не проявляю щим сочувствия наблюдателям вашей повседневной жизни представление о вашей денежной состоятельности является неустанная демонстрация платежеспособности [1, с.38]. Веблен считает, что денежный уровень жизни также обусловлен привычкой к денежному соперни честву и «среди мотивов, которыми руководствуются люди при накоплении богатства, пер венство и по размаху, и по силе остается за этим мотивом денежного соперничества» [1, с.82].

X. Лейбенстайн при анализе теории покупательского спроса приводит свою класси фикацию спроса по мотивам. Хотя речь здесь идет о потреблении в целом, однако подход, предлагаемый Лейбенстайном, можно, на наш взгляд, перенести и на престижное потребле ние. Поэтому рассмотрим более подробно указанную методологическую ориентацию. Во первых, Лейбенстайн выделяет два вида спроса: функциональный и нефункциональный. При менительно к престижному потреблению такой подход дает два вида потребления:

1) функциональное престижное потребление – потребление дорогостоящих товаров, которое обусловлено качествами, присущими самому товару (качества, материалы, красота, стиль и т. д.);

2) нефункциональное престижное потребление – потребление товаров, которое обу словлено не их собственными качествами, а какими-то другими факторами (например, для демонстрации своего богатства, социального статуса и проч.).

Анализируя факторы, которые приводят к нефункциональному потреблению, Х. Лей бенстайн делит их на три группы: внешние воздействия на полезность, спекулятивные и не рациональные факторы.

Внешние воздействия на полезность, по словам Лейбенстайна, порождают три эффек та: эффект присоединения к большинству, эффект сноба, эффект Веблена. Рассмотрим эф фекты внешних воздействий на полезность применительно к престижному потреблению.

Эффект присоединения к большинству проявляется в приобретении и использовании тех товаров и услуг, которые приняты и считаются приемлемыми в данной социальной груп пе (примеры автомобилей: Мерседес – банкиры, Ауди–адвокаты и т.д., отдых: отпуск на пре стижных курортах – для более молодых и продвинутых представителей среднего класса и отдых в респектабельных отелях – для более солидных и зрелых отдыхающих). По словам Х. Лейбенстайна, эффект присоединения к большинству «выражает стремление людей при обрести товар, чтобы не отстать от жизни, чтобы соответствовать тому кругу людей, в кото ром они хотели бы вращаться, чтобы быть модным и элегантным или для того, чтобы не быть «белой вороной» [6, с.305].

Эффект сноба (snob effect) проявляется в стремлении людей к исключительности, стремлении индивидуально отличаться друг от друга, выделять себя из «толпы». Помимо собственно социальной составляющей, эффект сноба имеет еще и экономическую сторону, которая проявляется в том, что данный эффект действует как отрицательный сетевой внеш ний фактор. Негативный характер эффекта сноба для логистических схем сетевых продаж обусловлен его зависимостью от индивидуального спроса на товар, или его наличием у дру гих конкретных людей [6, с.306].

Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

Под эффектом Веблена подразумевается явление показательного потребления, осно ванного на приобретении дорогостоящих товаров. Л.И. Ростовцева при анализе демонстра тивного потребления выделяет несколько критериев классификации эффекта Веблена. При этом Ростовцева подчеркивает, что демонстративное потребление не тождественно престиж ному потреблению. Престижное потребление – это лишь разновидность демонстративного потребления, так как, по словам автора, «в зависимости от мотивации демонстративное по требление можно классифицировать на показное, статусное, престижное, гедонистическое и эстетическое» [7, с. 272]. Вместе с тем, на наш взгляд, те же критерии классификации демон стративного потребления, которые выбрала Л.И. Ростовцева, можно использовать при клас сификации престижного потребления.

Переходя от критериев, основанных на внутренней детерминации потребительского поведения к показателям его внешних проявлений, рассмотрим в этой связи новые предо ставляемые типологические и классификационные возможности. В частности, по критерию степени самостоятельности субъекта престижное потребление можно разделить на два основных типа: прямое и подставное.

Прямое престижное потребление подразумевает приобретение товаров и демонстра цию своего достатка самим собственником. Подставное престижное потребление – демон страция достатка через мужа, жену, любовника, любовницу, детей, друзей, слуг и т.д.

Следующая разновидность «внешнего» аспекта субъективного деления престижного потребления может быть связана либо с его индивидуальной реализацией, либо с потребле нием в составе группы.

Индивидуальное престижное потребление – потребление самим индивидом товаров и услуг, для демонстрации своего благосостояния, реального или мнимого статуса.

Групповое престижное потребление – потребление престижных товаров и услуг группой лиц, объединенных единой целью, идеей и.т.п. В свою очередь, в групповом пре стижном потреблении можно выделить: семейное потребление, потребление в референтной группе, коллективное потребление, классово–стратификационное потребление.

В отличие от индивидуального потребления, престижное потребление в семейном потреблении проявляется не между индивидами внутри семейной группы, а исключительно в соперничестве с другими семьями. Демонстрация семейного благосостояния в данном слу чае может заключаться в семейном отдыхе за границей, приобретении семьей дорогой ма шины, наличии у семьи загородного дома, престижной квартиры, дачи и т.п. Если использо вать подход X. Лейбенстайна к семейному престижному потреблению, то под эффектом присоединения к большинству подразумевается та величина, на которую возрастет спрос на товар потому, что другие тоже покупают этот же товар [8, с.320]. Человек стремится приоб рести тот товар, который в данный момент приобретает большинство других покупателей, чтобы чувствовать себя наравне с ними, выдерживать общий стиль. Все сказанное в равной мере относится не только к отдельным членам семейной группы, но и к семьям в целом. Бо лее точно эффект присоединения к большинству можно сформулировать как случай, когда отдельная семья предъявляет больший (меньший) спрос на товар из-за того, что некоторые или все остальные семьи на рынке также предъявляют больший (меньший) спрос на этот то вар.

Эффект сноба представляет собой обратный, по отношению к предыдущему, эффект.

Выбор отдельной семьи зависит от выбора остальных семей. Только зависимость эта обрат ная. Чем больше масштабы потребления какого либо товара, тем меньше на него спрос у по требителя сноба. Иными словами, спрос отдельной семьи отрицательно соотносится с общим объемом спроса.

Эффект Веблена заключается в том, что вещь используется не по своему прямому назначению, а с целью произвести впечатление на окружающих. Покупатель ориентируется на приобретение таких товаров, которые свидетельствовали бы о его высоком статусе. Для семьи (в большей степени это относится к богатым семьям) полезность единицы товара, ис М.А. Зубанов. Типология престижного потребления: субъектно–предметный подход. С. 12-18.


пользуемого для престижного потребления, зависит не только и не столько от качественных характеристик, сколько от цены, уплачиваемой за него.

Референтная группа — это социальная группа, которая служит для индивида своеоб разным стандартом, системой отсчета для себя и других, а также источником формирова ния социальных норм и ценностных ориентаций [9]. Любое потребление в такой группе уже создает предмет престижного потребления для подражателей, но для соответствия этой группе и поддержания статуса самой группы товары, приобретаемые членами группы, долж ны соответствовать целям группы. По словам В.И. Ильина, индивид дорожит членством в данной группе, стремится закрепиться в ней, стремится быть похожим на большинство ее членов и рассматривает нормы и ценности ее субкультуры как наиболее авторитетные [10].

Например, такой элемент одежды как костюм, безусловно, вещь статусная, его стоимость и фирма-изготовитель имеют в этом качестве первостепенное значение. Как замечает И. Коро стылева, процветающий бизнесмен в одежде турецкого или российского пошива будет вы глядеть нелепо, также как менеджер среднего звена в очень дорогом костюме [11].

В связи со сказанным, можно заметить, что ситуация в России полностью отличается от ситуации в остальной части мира. Одежда и аксессуары в России настолько важны, что даже люди, которые не принадлежат к среднему классу, могут потратить свою ежемесячную зарплату на одну сумку [12]. При этом чувство неудовлетворенности потребности соответ ствия может вызывать психологический дискомфорт [13].

Коллективное престижное потребление чаще всего проявляется в совместном отды хе. Например, компании, проводя так называемые «корпоративы» для сотрудников в элит ных клубах и ресторанах, конкурируют между собой за более престижное место, стремятся пригласить более известных отечественных и зарубежных артистов. Кроме того, элементы коллективного престижного потребления могут проявляться и в самом трудовом процессе.

Например, расположение офиса – это тоже своеобразная форма престижного потребления, так как от престижности места зависит статус клиентов. Ведь богатые клиенты, как правило, выбирают фирмы, находящиеся в элитных бизнес-центрах.

Образ жизни и потребление классов, занятых престижным потреблением, изучали многие социологи, социальные философы и экономисты. Т. Веблен ввел в оборот даже тер мин «праздный класс», следующим образом определив его роль и назначение. «То, что обы чай, действия и взгляды зажиточного праздного класса приобретают характер предписыва ющего канона поведения для остальной части общества, придает консервативному влиянию этого класса еще большую значимость и размах. Следовать им – обязанность, ложащаяся на плечи всех почтенных людей» [1, с. 60]. В то же время, по мнению Веблена, хотя правила, образ жизни и стандарты соответствия праздного класса формируются в обществе, человек сам подчиняет себя им [1, с.81].

Еще одна группа классификаций непроизводственного потребления, относящихся к характеристикам субъекта деятельности, классификация по принадлежности, построена на соотнесенности вида потребления с принадлежностью к определенному социальному классу или социальной страте. В их числе: элитарное потребление и подражательное потребление.

Элитарное потребление свойственно высшему классу и направлено на приобретение товаров и услуг, высокая стоимость которых очевидна (дорогие автомобили, особняки, яхты, ювелирные украшения и т.д.) Так, при приобретении дорогого автомобиля покупателю особо не нужно средство передвижения, для него это игрушка или возможность сказать что-то в духе «я свободен от обстоятельств, я могу себе это позволить» или «если я покупаю в кризис дорогой автомобиль, значит, у меня все хорошо» [14].

Подражательное потребление свойственно слоям со средним достатком и проявля ется в приобретении нескольких дорогостоящих вещей, которые может позволить себе лю бой, но за счет экономии или кредита. В этой связи Н. Е. Покровский приводит следующий пример. Крестьянин за лето кабального труда на нелегальной рубке леса зарабатывает 30 тыс. руб. — это огромные для него деньги. На них он покупает плазменные панели, спут Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

никовые тарелки. Чуть богаче село — эти тарелки видны уже через дом. Может, больше пользы было бы купить стиральную машину, но приобретает крестьянин панель. Фактиче ски — статус [15].

Таким образом, рассмотренные подходы к классификации престижного потребления подтверждают выдвинутую гипотезу о том, что престижное потребление, несмотря на свою эмпирическую сложность и многоплановость, в типологическом плане может быть описано при помощи деятельностного, субъектно-предметного подхода. Выделенные субъектно предметные критерии классификации престижного потребления позволяют получить огра ниченный и конструктивный набор типологических оснований, которые могут быть приме нены для характеристики разнообразных, постоянно изменяющихся форм и видов престиж ного потребления.

Библиографический список 1. Веблен, Т. Теория праздного класса [Текст] / Т.Веблен – М.: Прогресс, 1984. С.108.

2. Логунов, А.В. Престижное потребление в системе символического обмена и конструирования социальной идентичности в трансформирующемся обществе [Текст] / А.В. Логунов Дис....

канд. социол. наук, Владивосток, 2003. – 191 с.

3. Столяренко, Л.Д. Основы психологии. Практикум [Текст] / Л.Д.Столяренко – Ростов–на– Дону: «Феникс», 1999. – 576с.

4. Дж., Уинстенли Закон свободы [Текст] // Утопический социализм: Хрестоматия / Общ. ред.

А.И. Володина. – М.: Политиздат, 1982. – 512 с.

5. Фуко М. Герменевтика субъекта // Социо-логос. М.: Прогресс, 1991. Вып. 1. С. 284-315.

6. Лейбенстайн, Х. Эффект присоединения к большинству, эффект сноба и эффект Веблена в теории покупательного спроса. [Электронный ресурс] // Режим доступа: http://book2001.

narod.ru/Leibenstein.pdf (Дата обращения 25.01.2013).

7. Ростовцева, Л.И. «Homo glamouricus», или «Человек гламурный» в России [Текст] // Л.И. Ро стовцева – Философия хозяйства. Альманах Центра общественных наук и экономического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова. 2009. №6. – 304 с.

8. Резник, С.Д. Менеджмент в домашнем хозяйстве: Учеб. пособие [Текст] / С.Д. Резник, В.А.

Бобров, Н.Ю. Егорова;

Под общ. ред. С.Д. Резника. - 3-e изд., перераб. и доп. - М.: ИНФРА-М, 2010. – 461 с.

9. Референтная группа [Электронный ресурс] // Режим доступа: http://ru.wikipedia.org/wiki/ (Да та обращения 25.01.2013).

10. Ильин, В.И. Социология потребления [Электронный ресурс] Режим доступа: http://www.

consumers.narod.ru/lections/refgroups.html (Дата обращения 25.01.2013).

11. Коростылёва, И. Господин костюм. [Текст] // Финанс, № 48-49 (89-90) 20-31 декабря 2004 го да.

12. Young, R. Luxury no longer means loud in Russia. [Текст] // R. Young — The New York Times, ноября 2007 года.

13. Коростикова, Т.Н. Богатого делают часы [Текст]// Т.Н. Коростикова – Аргументы и факты, 1998. №20. С. 14. Парфентьева, И. Покупка дорогого автомобиля — это возможность вывести себя из депрес сии. [Текст] // Коммерсантъ, № 54 (4354), 30 марта 2010 года.

15. Ждакаев, И. Конец глобального потребления [Текст] // Деньги, № 50 (705), 22 декабря года.

В.И. Казакова. Инерция и власть: к вопросу о политических основаниях сопротивления инновациям. С. 19-27.

УДК 316.3+ В.И. Казакова ИНЕРЦИЯ И ВЛАСТЬ: К ВОПРОСУ О ПОЛИТИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЯХ СОПРОТИВЛЕНИЯ ИННОВАЦИЯМ НИЖЕГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМ. Р.Е. АЛЕКСЕЕВА В современных отечественных исследованиях сложилась стойкая тенденция к рассмотрению социальной инерции с точки зрения негативного иррационального явления, подлежащего преодоле нию. В контексте изначального противостояния воспринимается также феномен власти, который за частую отождествляется исключительно с административно-бюрократическим механизмом. В насто ящей статье предлагается новый подход к рассмотрению данных феноменов как необходимости, предзаданной социокультурными детерминантами и темпоральностью общества. Власть — внеэко номический фактор социального развития, связанный с противодействием изначальному временному дисбалансу российской цивилизации. Модернизация, приравненная к общенациональному проекту, рассматривается как своего рода дискурсивный центр, связывающий политическую и идеологиче скую составляющие с экономическими, этическими, культурными, правовыми, духовно нравственными аспектами. Методологическая проблематика и концептуальная непроработанность последних оказывается замкнутой на механизмы властных и административных взаимодействий.

Ключевые слова: социальная онтология, политология, инерция, власть, стратификация, центр, периферия, граница, модернизация, социальное пространство, социальное время.

Политологический ориентир современных социальных исследований становится всё более ощутимым и осознаваемым. Неравенство видится скорее общемировой, нежели внут ригосударственной проблемой, и осмысление границ политических и межэтнических доми нирует над рефлексией сословных барьеров и стратификационных процессов. Проблема зла — возможной утраты его восприятия — отражается в невидящих глазах современного тер роризма, представляющего, по сути своей, радикальный путь отказа от решения политиче ских вопросов. Соотнесение с политической реальностью всё чаще рассматривается как от правной момент в решении самого широкого круга проблем, связанных с разработкой адек ватных социально-экономических стратегий. Можно согласиться, что современное социаль ное знание топологически соотнесено с политическим, редуцируясь к нему как к последне му основанию «жизненной обращённости» [1]. Политический дискурс, возможно, един ственный сохранил ещё способность задавать вопросы настоящему, не размениваясь на фу турологические умозрения и не утопая в бесконечных интерпретациях непредсказуемого прошлого. В период, когда и общество, и знание о нём переживают период максимальной неопределённости, с особой остротой проявляется тот уникальный способ властной страти фикации социального пространства, который во все времена был свойственен России.


Притязание властных взаимодействий выступать в качестве конечного основания лю бого социального события имеет мало общего с многочисленными теоретическими «поворо тами» современного обществознания. Оно вряд ли может быть представлено как «видовая регионализация мысли» [1] или «возврат интереса к игнорировавшимся ресурсам» [2]. До стоверность политического — не следствие концептуальной избыточности или несостоя тельности метода, она проявляется скорее как неожиданное прояснение стратегических ре сурсов и ценностных ориентиров, в большинстве случаев радикально отличающихся от офи циальной риторики «красивых и правильных слов». К вопросу власти мы возвращаемся как к точке отсчёта, являющейся самобытным российским компромиссом между нежеланием следовать чуждым идеалам и невозможностью начать с нуля. Распад советской целостности Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

не поколебал оснований этатизма: невозможность перехода к более высокому уровню разви тия технологий разрушила структуру, но не систему, идеологию, но не принцип, перспекти ву, но не горизонт.

Склонность трансформировать любой социальный проект в конститутивную состав ляющую идеологии, восходящая к «Москве — Третьему Риму», отражается, в первую оче редь, на специфике жанра современной мысли об обществе, который явно детерминирован типологическими характеристиками властного дискурса [3]. Принимая во внимание, помимо прочего, общую тенденцию преимущественно художественной формы изложения, тяготе ющую к эссе и публицистике — можно говорить о сложившейся за постсоветские десятиле тия традиции диалога «народа» и «власти», которому оказываются подчинены практически все ведущие дискурсы социальных наук. Очевидная концептуальная несообразность многих из них, например, «среднего класса» или «модернизации» оказывается прояснённой в свете построения механизмов социальных взаимодействий, направленных на установление опре делённого экзистенциального равновесия во взаимоотношении человека и государства [4].

Явное отсутствие какого-либо реально значимого коррелята средней страты в социальном пространстве современной России нимало не повлияло на интенсивность его поиска в каче стве социального актора модернизации, которая сама по себе редуцируется подчас к идеоло гическому мифу. И «средний класс», и «модернизация», являясь своего рода «культом»

постсоветской социальной науки, воплотили в себе некий заряд предвидения нового порядка, реализацию потребности в пространственно-временной иерархии [5]. Оба они также могут быть представлены как «метафизические возможности», последние основания которых свя заны с конституированием некоторой формы самоопределения по отношению к внешнему миру, детерминирующего, в свою очередь, дуализм человека и власти, «народа» и «не народа». Осознание этого сопровождается резким смещением стратификационных характе ристик из экономической сферы в политическую: «штрихи» «социальных портретов» всё больше ориентированы на мобилизационный потенциал, нежели на уровень дохода и сте пень причастности к хозяйственно-производственным или культурным процессам. Чрезвы чайно востребованным оказывается, в частности, миф об инициативе средних слоёв, о народном ополчении «простых людей», в духе Минина и Пожарского восстанавливающих законность и порядок [6]. Подобное прояснение смысла соответствует закономерному за вершению «выращивания» среднего класса: поиск аристотелевского идеала «среднего до статка, порождающего умеренность», сфокусировался на конструировании гаранта стабиль ности и необратимости прогрессивных социальных изменений. С точки зрения нравственных аспектов декларируемое стремление обрести в лице «среднего класса» оплот социальной справедливости вновь воспроизвелось в образе «простого человека», удобного для власти.

Мыслимый, но не воображаемый центр стратификационной пирамиды совместился с точкой равновесия и гармонизации социальных отношений, конструктивных и необходимых для со циальной адаптации большинства.

В качестве другой иллюстрации рассматриваемого феномена может быть представлен один из аспектов становления теоретической парадигмы модернизации, в рамках которой вычленяются две модели: «инновационная» и «догоняющая» [7]. «Инновационная» модель развития, предполагающая революционную и, несмотря на это, сознательную (?!) целена правленность производимых изменений, опирается на инициирующее воздействие «внутри системных факторов» и, при этом — на ограничение нововведений пределами одной и той же системы. «Догоняющая» модель, в отличие от этого, исходит из внешних импульсов, и сами импульсы развития интерпретируются здесь преимущественно в негативном контексте растущих угроз вследствие отставания от окружающего мира. Целенаправленность и осмыс ленность нововведений в этом случае оказываются изначально искажены, представления об эффективности «предзаданы» внешними условиями. Инновационное развитие предполагает вместе с тем более высокую изменчивость показателей по сравнению с догоняющим. Про В.И. Казакова. Инерция и власть: к вопросу о политических основаниях сопротивления инновациям. С. 19-27.

цесс заимствования и восприятия описывается в организмических аналогиях «имплантации»

и «адаптации». Разграничение, с одной стороны, источников и стимулов, и движущих сил — с другой — остаётся при этом нечётким и размытым, «модернизация» и «индустриализация»

оказываются трудно различимыми концептами. Вместе с тем введение «инновационной» и «догоняющей» моделей имеет очевидный концептуальный подтекст выделения «центра» и «периферии» общемирового развития. Предопределённость развития по «инновационному»

или по «догоняющему» пути детерминирована степенью «удалённости» от «мировой техно логической границы» [7]. Вопрос об эффективности стратегий модернизации становится, та ким образом, вопросом лидерства — технологического и геополитического.

Подобная концептуальная эволюция достаточно показательна для завершения соци альной транзиции, которая в любой исторический период воспринималась в нашей стране как необходимость максимальной и быстрой концентрации усилий и ресурсов. Вот уже не сколько десятилетий в пространстве «красивых и правильных слов», определяющих отече ственные стратегии развития, прочно обосновались понятия, отражающие ориентацию на рост темпов социальной динамики. От «перестройки и ускорения» восьмидесятых до совре менного культа модернизационного обновления в качестве ключевой проблемы прокламиру ется преодоление некоего временного дисбаланса, констатируется необходимость стреми тельной мысли и неотложного действия. Успеху или неуспеху этих быстрых преобразова ний, результативности неожиданных умений по-новому мыслить и по-новому действовать приписывается подлинно историческое значение, определяющее облик России будущего [8].

Предполагается при этом, что мысль не утрачивает глубины, а действие — целесообразности и адекватности. Феномен «сопротивления инновациям» со времени петровских реформ оста ётся не только малоисследованным и недооценённым, но и рассматриваемым в целом через призму множества искажённых перспектив. Так называемый «инерционный сценарий» соци ально-экономического развития в настоящее время расценивается как «ведущий страну в ту пик» [9];

исследования социальной инерции не часты и не систематичны, её понятийная де терминация задана комплексом слабо разработанных представлений [10-15]. Мы менее всего воспринимаем инерцию как необходимость, предопределённую естественными условиями и социокультурными детерминантами. Определяя модернизацию как переход от традиционно го общества к индустриальному, мы практически не задумываемся о сущности и рефлексии традиции в её соотношении с инновацией. Определяя модернизацию как переход к обществу знания, где доминирующим будет творческий труд, мы не стремимся задать его меру и гра ницу в соотношении с нетворческой деятельностью. Прокламируя несомненное возрастание роли интеллектуального начала в производственных процессах, мы не предпринимаем ника ких мер, противодействующих снижению уровня образования и его социальной значимости.

Отождествляя инерцию с «отказом признать новые черты реальности, размышлять логиче ски и реализовывать на практике выводы логического мышления» [15], мы не принимаем в расчёт, что иррациональный выбор, противоречащий логике здравого смысла и жизненным реалиям — перманентное явление российской действительности [16].

В современных отечественных исследованиях сложилась стойкая тенденция обозна чения «социальной инерции» как «сопротивления инновациям»;

полностью отдавая себе от чёт в том, что эти понятия в целом едва ли можно использовать как синонимы, надо при знать, что в условиях современных российских реалий они вполне обоснованно принимают ся как практически идентичные. «Сопротивление инновациям» — современный российский образ социальной инерции, отражающий смысловой диапазон процессов, происходящих в настоящее время в нашем обществе. К сожалению, преобладающий концептуальный ориен тир, проявляющийся в большинстве исследований, как правило, сужает этот диапазон до отождествления инерции и иррациональности [12,15]. В лучших советских традициях пря молинейных ориентиров прогрессивного развития — бэконовской идеологии «знания — си лы» — инновации безапелляционно рассматриваются исключительно с преобразовательно позитивной точки зрения, обозначаются как единственно возможные цель и смысл социаль Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

но-экономического развития. «Жёсткая» разновидность данного подхода связана с одно значной установкой на рассмотрение любого организационного изменения как пути совер шенствования, и момент инерции — не более чем издержки, препятствующие формирова нию новых положительных качеств [9,12]. Более мягкий вариант направлен на выявление конструктивных составляющих системной ригидности, использование их в контексте право мерного пересмотра и дальнейшего совершенствования организационных преобразований [15]. И в том, и в другом ракурсе очевидно явное противоречие ценностно-целевых ориенти ров: делая установку на преодоление прежних стагнирующих механизмов, данный подход остаётся, по сути, воспроизведением всё тех же устремлений к осуществлению планируемого и управляемого «прорыва», где человеческий фактор вторичен и в лучшем случае становится романтизируемым образом красивой и неизбежной жертвы. Это имеет множество духовных оснований, среди которых можно указать, например, вековые традиции русской общины, подавляющие развитие личностного начала, творческого потенциала, действенной инициа тивы — всего того, что сейчас принято вмещать в понятие «креативности». Так называемые «человеческие измерения модернизации» год от года становятся всё более антигуманными:

уровень требований, предъявляемых к субъекту «творческого труда» оказывается непомерно высоким для слишком многих, часто встречающаяся отсылка к «новому образу человека»

оборачивается прокрустовым ложем, а не искомой точкой отсчёта. Переход к прогрессивно му развитию постулируется как «Вызов», на который, по определению, может ответить только незначительная часть. Вместе с тем «инновационная активность» постулируется в настоящее время в качестве массовой социальной практики, рассматривается в контексте не обходимых условий выживания.

Подобная инверсия исключительного и массового проявляет скорее политические и культурные основания, нежели социально-экономические и психологические детерминанты.

С точки зрения последних общество, преимущественно состоящее из «креативных работни ков», бессмысленно и малоперспективно. В контексте властного дискурса это обретает со вершенно иное наполнение: проект духовного обновления человека — культ среднего клас са, критика интеллигенции — выступает апологией сырьевой экономики и жёсткой вертика ли власти, которым менее всего нужны «креативность» и «творческий труд». Таким образом, расстановка приоритетов «инновационной модели модернизации» опосредована маргиналь ными процессами, в результате которых на социальной обочине оказывается большинство — мы вновь воспроизводим всё тот же властный механизм подчинения и подавления.

Стремление рассмотреть социальную инерцию как «тождество противоположностей изменчивости и устойчивости, сохранения социальной формы наряду с её изменениями» [10] — едва ли может заключать в себе нечто большее, чем попытка разместить проблему в при вычных координатах прежних концептуальных ориентиров. Делая точкой отсчёта свой ственный марксизму приоритет активности и динамизма, столь хорошо вписавшийся в своё время в российский духовный мир, мы неизбежно заходим в тупик детерминации т. н.

«сдерживающих сил» механизмами реформирования экономики [10]. Малоперспективным представляется также обозначение т. н. «застойных сфер жизнедеятельности», якобы ответ ственных за невозможность трансформации культурного потенциала в культурный капитал [12]. «Инерция» и «креативность», если представить их как два разных полюса социальной динамики, вообще проявляют глубокое сходство в отношении своей онтологической неопре делённости. Креативность — понятие, отражающее поиск преодоления сложности и много образия окружающего мира, являющееся, на наш взгляд, не более чем «именем» возможного адекватного ответа на вызов динамичной социальной реальности. В современном россий ском пространстве нереализованных возможностей этот поиск плавно переходит от социаль но-психологического портрета личности или социальной прослойки к определённой профес сиональной сфере или даже территории. Творческий труд рисуется уделом то мифического среднего класса, то периодически реанимируемой интеллигенции, креативность приписыва В.И. Казакова. Инерция и власть: к вопросу о политических основаниях сопротивления инновациям. С. 19-27.

ется то личности, то сфере деятельности, то городу. «Инновационное» испытывает чрезвы чайно серьёзные проблемы в определении своих движущих факторов, внешних и внутренних импульсов развития, стимулов и оснований — практически невозможно идентифицировать его социальную топологию. В равной мере это можно отнести и к «инерционному», которое нельзя чётко соотнести с какими-либо социальными группами, течениями мысли или «за стойными сферами жизнедеятельности». Помимо этого, «сопротивление инновациям» мол чаливо, его нельзя обозначить как более или менее обоснованную точку зрения в силу того, что невозможно ставить под сомнение ценностные ориентиры модернизации или противо стоять тому же пространству «красивых и правильных слов», отрицать перевод российской экономики на «инновационные рельсы развития» [8]. Очевидная невозможность разрешения данного круга вопросов в обозримом будущем, «топтание на месте» в течение последнего десятилетия, романтический «ренессанс» консерватизма, менее всего ожидавшийся в атмо сфере «культа инноваций», свидетельствуют о глубоком несоответствии сферы постановки проблем и сферы их решения. Причины этого несоответствия в последние годы всё чаще обозначаются как узость рассмотрения инноваций и противодействия им как чисто техниче ских и экономических проблем [1,17]. В то же время нельзя не заметить, что обращение к духовно-нравственным, культурным основаниям, возможно, только усиливает хаотичное со стояние современной инновационной теории [18]. Раскрытие её проблематики на более глу боком концептуальном уровне не имеет никакого практического выхода;

признавая слож ность и многогранность подлежащих разрешению вопросов, Противоречие между провозглашёнными целями и проводимыми действиями задаёт ся «гетерогенной онтологией» российских социальных реалий, «хронотопом» ускорения времени и сжатия пространства [19]. Новизна России — извечная новизна её инаковости, пе ред которой оказывается бессильной любая футурологическая концепция. Применительно к первому постсоветскому десятилетию можно отметить удивительный и неповторимый в сво ём роде феномен неприятия практически любой идеи: подавляющее большинство социально значимых проектов подвергалось критике либо игнорированию. Стремление жить по новому, столь неистово прокламируемое в начале перестройки, сочеталось со столь же непо колебимым нежеланием меняться, стремлением остаться в прежней системе духовных коор динат. Ни одна новая идея в течение долгого времени не представлялась приемлемой для большинства, никакое «Другое начало» так и не стало консолидирующим. Новизна мнилась не завоеванием, но даром, который так и не был обретён, она обернулась не только пустотой разрушенной целостности, но и непривычной открытостью миру, необходимостью гибкости и готовности к дальнейшим трансформациям [20]. Перед лицом последнего дефицит кон структивности и действенности привел к тому, что на протяжении довольно длительного пе риода резкое падение уровня жизни, маргинализация значительной части населения, рост коррупции и административного произвола не порождали никакого значимого взрыва соци ального негодования. Противоречия, казалось бы, обострённые до крайности, не стали толч ком ни для какого потрясения. Не менее удивительным представляется и то, что окончание периода транзиции, достижение некоторого стабильного состояния совпало по времени с резкой и неожиданной политизацией практически всех аспектов социальной жизни, стихий ным ростом гражданских инициатив и невиданной ранее мирной волной массового протеста.

Устойчивая корреляция между властью и временем, присущая в целом любому культурному субстрату, проявляется здесь через установление собственного неестественного ритма [21].

Социальное действие проявляет, таким образом, свою инерционную природу, характеризует себя через показатели целостности и ориентиры на установление прочных и строго опреде лённых социальных связей. Именно проблематичность социального действия, воплощённая в кризисе конструктивных оснований социальной жизни, делает, на наш взгляд, невозмож ной постановку вопроса о носителе или субъекте социальной инерции. Сетования на некие «консервативные силы, задающие тон в политике» [22], никогда не связаны с обозначением конкретных социальных групп или политических объединений, «the best and the rest» постсо Вестник НГТУ им. Р.Е. Алексеева.

«Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии».

ветского общества в равной мере могли бы конкурировать в вопросе заинтересованности в незыблемости status quo и ориентации на рентную экономику. Противопоставление «творче ских» и «застойных» сфер жизнедеятельности представляется столь же мало перспективным, как и демаркация «первичной» и «креативной» модернизации [22]. Вместе с тем нельзя не согласиться, что неестественный порядок соотношения инновации и инерции, свойственный современным российским реалиям, замыкается в конечном итоге на временной дисбаланс:

мы действительно задаём завышенный императивный фон нового уровня, не решив задач более низкого порядка [22, с. 71]. Хроническая неопределённость в отношении прошлого представлена резкими разночтениями и противоречиями в оценках «инновационной актив ности» советского периода — от ностальгической рефлексии в отношении индустриализации и успехов космонавтики до полного отрицания каких-либо тенденций к хозяйственным и техническим преобразованиям.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.