авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ

СПАСИ СЕБЯ САМ

Автобиографическая повесть

Тверь

Союз фотохудожников

1993

ОБ

АВТОРЕ КНИГИ «СПАСИ СЕБЯ САМ»

У этой книги не менее удивительная судьба, чем у ее автора –

отца Геннадия (Гаврилова).

Божьим провидением назначалась моя встреча с отцом Геннади-

ем в тверском храме Белой Троицы. До близкого с ним знакомства мы

виделись во время литургии и всенощной в этом чудном храме, уют ном и как бы домашнем, и мне всегда хотелось именно к нему прийти на исповедь, что до сих пор не могу вразумительно объяснить. И не только меня чем-то притягивал спокойный, ровный в общении, как и положено священнослужителю, этот неторопливый человек. Почти всегда после службы вокруг него собиралось несколько прихожан – с ним хотели они поделиться своими радостями и горестями. Не выпа ло тогда на мою долю его внимания.

А потом вышло так, именно отцу Геннадию пришлось совершить таинство отпевания, провожая в последний путь мою мать Пелагею Александровну. В том же храме Белой Троицы, морозный декабрьским утром. Это и определило будущие особые отношения между нами, будто родственная связь возникла, будто стали побратимами. Но Господь ничего не делает случайно и понапрасну.

Прошло две недели после похорон, и уже в Москве мне позвонили друзья из газеты «Собеседник» и попросили прочитать рукопись. Мол, вы в Юности» занимаетесь проблемами правозащиты политических заключенных, а именно к таковым относится автор сего произведения.

Я испытал совершенно мистические чувства, когда увидел при ложенную к рукописи фотографию отца Геннадия. Быстро прочитав её, я поехал в Тверь, пришел в храм Белой Троицы и дождался отца Геннадия после службы, рассказал ему обо всем, что произошло. Круг, назначенный нам, сомкнулся.

Скитания рукописи этой повести так похожи на судьбу автора, пережившего блокадное детство в Ленинграде. Он сам до сих пор ди вится, что выжил тогда. Чтобы испытать в жизни еще больше.

Во время нечастых бесед с Геннадием Владимировичем в его квартире, где ощущается флотский порядок и где невольно обраща ешь внимание на встроенный в стол персональный компьютер и икону Спасителя на стене, а перед ней лампадку, я часто ловил себя на мыс ли: ведь вот он, передо мной, тот флотский офицер Геннадий Владими рович Гаврилов, слава Богу, живой и здоровый, о котором в 1969 году говорилось по всем зарубежным радиостанциям, передавались его «Открытое письмо к гражданам Советского Союза» и книга «Слово и дело». Все это было после вторжения советских войск в Чехословакию, а он уже тогда утверждал, что демократические перемены в России неизбежны. Геннадию Гаврилову было 29 лет, когда военная прокура тура закончила следствие и определила его в Мордовские, а потом в Пермские лагеря, слава которых уже была известна в те годы.

Судьба посылала ему испытания, одно тяжелее другого, но дари ла дружбу с добрыми и сильными людьми, помогавшими выстоять и не пасть духом. В лагере он знакомится с В.Буковским, Л.Бородиным, Ю.Галансковым. Именно тогда возникла идея этой книги.

После освобождения из лагеря в 1974 году судьба сводит Генна дия Владимировича с Павлом Федоровичем Беликовым, учителем и на ставником, замечательным человеком, библиографом семьи Рерихов.

Общение с ним окончательно и определило путь к Православию.

Конечно, двумя словами невозможно описать этот сложный про цесс обретения истинного мировоззрения в душе, в сознании. Он длит ся годы и предопределен человеку изначально. Пройдя ступени послуш ника, диакона, Геннадий Владимирович был рукоположен в сан священника. Казалось бы, все стало на круги своя. Но, видимо, так на роду отца Геннадия написано, что испытания не оставляют его. На сей раз это связано с трудностями, переживаемыми церковью внутри себя.

Невольно вспоминаю, что нелегкой была участь всех молитвенни ков и подвижников Православной Церкви, терпеть и страдать за людей, за нас, за веру. И сказано ведь еще, что если Господь призрел на кого, то посылает ему особые испытания. Как и должно быть, не роп щет на судьбу отец Геннадий, достойно принимая от нее все, что пред назначено, спасая себя и тех, кто рядом с ним. Именно об этом его книга.

Юрий Садовников Памяти Юрия Тимофеевича Галанскова п о с в я щ а е т с я.

Есть суровый закон у людей — уберечь свою суть, несмотря на войну и на горе, несмотря на грозящую гибель.

Поль Элюар У каждого своя судьба и свой путь жизни.

Здесь нечему и некому завидовать, не о чем сожалеть.

Нужно достойно пройти этот путь, независимо от оставляемого на нем следа, пройти в согласии со своим внутренним качеством — душой.

О познании себя в условиях тюрем и лагерей эта книга, о поиске смысла своей жизни, о становлении души и духа, о стремлении к истине.

Один праведник сказал: «Спаси себя — и вокруг тебя спасутся тысячи».

Может быть эта небольшая повесть кому-то поможет встать с колен, поможет в кромешной тьме, окружающей нас, различить свой горизонт света и пойти к нему.

Автор СПАСИ СЕБЯ САМ Не успели еще протиснуть его сквозь узкий коридор на вахту, над которой возвышалась остекленная с четырех сторон будка с охраной, не успели провести по дощатому настилу вдоль высоких заборов до сруба, стоящего от всей зоны особняком, а уже знали зэки, что Буковского привезли.

Тащился он сюда из Владимира в жестком купе без окон, с решетками от пола до потолка, без матраса и простыней, в дыму махры и в облаках мата. Тащился стиснутый со всех сторон соседями по купе, измотанный селедкой и краюхою хлеба — дорожным пайком на день этапа.

И вот теперь целых семь дней надо было торчать ему в этой избе, зажатой в пространстве заборами, вспаханной зем лей и колючей проволокой — карантинить после дороги. Целых семь дней валяться на дощатом полу, навряд ли матрас принесут, и сдерживать злость на всю эту кутерьму, неведомо от каких седых времен придуманную, кутерьму тюрем и лаге рей, камер и зон, этапов и карантинов. Надо было ему думать теперь, соображать, как устроиться здесь, в Пермской зоне, среди людей новых. Да так ли уж и ново все будет? Сколько лет отирается он по разным баракам, по разным людям — при вычно.

Со всем, оказывается, может свыкнуться человек, ко все му приделать себя, приручить, со всем смириться, только бы жить, дышать бы только. Сколько, интересно, в человеке от мыши и льва, от тигра и кролика, воробья и орла. Всего напихано понемногу в его утробе. И в селезенке сидит и в печени всякая всячина.

Володя устраивался, укладывал вещи, впихнутые кое как в мешок после шмона на вахте. Нет уж, пусть тамбов ский волк кроликом будет, — думал Володя, — только не он.

И из окна ни черта не видно — сплошные заборы.

Встряхнув бушлат, он покрутил его, оглядел — все вроде на месте, расстелил на полу, лег. И вытянулся весь, 6 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ напряженный, словно пружина, готовая сорваться с петли и зазвенеть.

Бушлат свой, легкий, но теплый, где-то мать раздобы ла, Володя любил. На нарах ли, либо здесь вот, на краше ных досках, да в том же «Столыпине» на дальнем этапе, он был друг Володе и брат — выручал безотказно. Вот кретин, — глядел Володя на часового в окне, — уверен, что за правое дело торчит над забором.

И был этот забор в окне с часовым на углу как пере кресток — перекресток дорог на его пути: вспаханном, глинистом, тяжелом. Не каждому коню такая дорога по силам, не любые сани вынесут ее ухабы и повороты.

Усталость сбивала на сон, путала мысли, тяжестью наваливалась на грудь, на лицо его, скуластое и бледное от недостатка солнца и пищи. Но изредка в пелену тумана и утомленности гулко врывался стук колес, вихрем проно сились площадные матюги, женский визг и окрик охраны.

Мелькали стриженые мужчины, размалеванные женщины за решетками кривлялись и ухмылялись ему, и манили полуобнаженные в бесстыдстве груди. Этап еще бурлил в нем, клокотал, хотя тело и лежало на теплом бушлате. И запах селедки давил и давил на горло, мешая дышать.

Хотелось пить, но уже не было возможности встать.

Проваливаясь в сон, краем сознания увидел он вдруг черную гривастую лошадь, подмигивающую ему черным громадным глазом. Дикое ржание рвануло уши и полетело сквозь мозг и череп в бескрайнюю пустоту. И эта пугаю щая бездна все расширялась и расширялась перед ним, поглощая его тело и его мысли.

В зоне знали уже, что Буковского привезли. Кто-то за метил, как вели по настилу между заборами на камерный новенького. С вахты обслуга из зэков донесла и фамилию.

Уже тащили к Володе матрас и подушку, и ужин в судках.

И те, кто наслышан был о Володе, кричали же газеты о нем и на русской земле, не только на Западе, те готови лись к встрече: собирали съестное, по крупице с каждого, в общую кучу — скоро выходит. Шмотья кой-какого нужно набрать, может нет у него, все ж из тюрьмы сюда, не с во ли.

Разноперая была публика здесь: кто снова сел, кто вошел по первому разу, а кто так долго тянет свой срок, что начала не помнит. Таким все одно: что свобода, что СПАСИ СЕБЯ САМ зона — разницы нет. Привыкли, притерлись: подъем — проверка — завтрак — работа — обед — работа — ужин — проверка — отбой — одинокие постылые ночи, подъем — проверка... А там, на воле, разве не так? Разве там нет проверки? — удивятся они. Свободу рабу кто может дать?

Только в рабство попавший. Лишь в рабство попавший способен понять почем лиха пуд и пуд соли почем. Так что там, на воле? Невинных не судят — расхожим стало, без думным понятием. Посадили — было за что. Дыма без огня не бывает. Да и если лес рубят, то щепки летят.

Милосердная Русь, где рука твоя с краюхою хлеба, обращенная к тем, кто звенит кандалами? Чье сердце со жмется сегодня в тоске, глядя на зэков?

Разные, конечно, бывают зэки. И просто щепа, и кус тарник малый. Многие быстро сгорали в огне страданий.

Редко, но встречались, однако, и в этом государственном буреломе могучие дубы и высокие сосны. И здесь, в тем ноте, они черпали свет и тянулись к солнцу. Возрождались из пепла, невзирая на дым и огонь юродивых от револю ции.

Неистово заревел звонок в коридоре. И двинулись от скворечника, что остекленело возвышался над вахтой, охранники в зону. Медленно, не торопясь, помня достоин ство свое и значение, шли они для проверки. Из столовой, из парикмахерской и санчасти, изо всех углов и закоулков зоны подходили к бараку зэки. Здесь, у здания двухэтаж ного и кирпичного, привычно строились. Подбегали опаз дывающие, застегиваясь на ходу, оправляясь.

И стихло все, будто бы вымерло. Проверка — ритуал наиглавнейший для тех, кто в шинелях. В проверке этой их главный смысл, основная задача. И, конечно, охрана.

Стояли молча в шеренгах зэки, как на параде к торже ственной дате стоят опричники Иосифа Грозного. Но те добровольно, а зэки — по форме положено. Лишь крик охранника будоражил воздух. Словно выстрел называлась фамилия. И вторая, и третья... И летели они в сторону до ма, перед которым стояли шеренгами зэки, и дальше — над всей территорией, окруженной заборами, и дальше — на волю, в лес, уползающий в горы.

На выстрелы эти, сытые, четкие — лишь усталое и безраз личное «Я» срывалось с губ зэка и, спотыкаясь, устрем лялось вдогонку своему зову.

8 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ А этот, что стоял во втором ряду задумчивый и при тихший, так отрешился и от шеренги, в которую построили их, и от проверки самой, что пришлось его фамилию дважды выкрикнуть, пока он, вскинувшись на секунду, ответил «Есть»

и вновь отрешился, замер недвижно.

До сих пор не мог отвыкнуть Гаврилов от этой флотской привычки — говорить «есть» вместо сухопутного «я», — хотя и начал уже тянуть пятый год лямку зэка. Воистину, каж дый, и не только зэк, тянет свою баржу по жизни. Но для зэка баржа эта тяжка особенно. И лямка до крови врезается в плечи, до хрипа давит на горло, до сумасшествия хлещет по сердцу.

Худой, остриженный наголо, одни скулы торчали, он был мало похож на морского волка. В синей зэковской куртке, серых штанах и кирзовых сапогах — не пахло и озером от этих одежд, не то чтобы морем.

Строй распустили. И пошел он по кругу хмурый и мол чаливый. Круг этот, а вернее — площадка с углами под ради ус, была перед домом. К ней спиной и стояли зэки в ше ренгах во время проверки. Летом, в свободное от работы и проверок время, играли на этой площадке в мяч. Когда же зима, лежала она саваном белым, белым холмом, будто могильным.

На этой площадке весь их досуг, все развлеченья. Дом, пло щадка, сруб-туалет, за ним и справа поляна с вершок квадрат ный, колючая проволока, за ней запретка и высокий забор, дос ка к доске. И дальше уж — воля. Справа от площадки, если к запретке спиной стоять, за забором больница с маленьким мор гом. И там заборы со своей территорией для прогулок боль ных: здешних, из 35-й, или чужих, из соседних зон, кото рых не мало раскидано по Пермскому околотку. Широк ГУЛАГ, по-русски размашист: от Москвы до самых до окраин.

Слева от площадки — пришлепнутая к земле столовая и в ней же клуб. Немного назад, ближе к запретке, — баня, а в центре зоны, как пуп земли, заложен недавно совсем новый барак из пахучих и мощных сосновых бревен для начальства и для санчасти. Старая их хибара, длинная, неуклюжая, накло нилась к земле, словно примерялась к новому месту, слов но пыталась сойти с ветхого основания своего, но что-то держало, мешало расстаться с прожитым прошлым. Так и застыла она в нерешительности и неведении своем, в ожида нии чуда. И уж за этим строением, за пустырем, за обветша лым до последней доски складом, где хранилось зэковское барахло, недозволенное к ношению, и дальше, за забором, в СПАСИ СЕБЯ САМ самом углу этой Пермской зоны, и ждал часа своего Буков ский. К этому углу зоны и шел Гаврилов, офицер без погон, мо ряк без моря. Медленно, не торопясь, с каждым шагом при ближая встречу с Володей.

Первое дело на Руси — благоустроить начальство, — ду мал он, проходя мимо мощно заложенного строения. — Дом, конечно, для семьи. Кабинет для работы. Все просторно чтобы, да с шиком. И все остальное тянуть уже к этому центру:

машину — лучше с шофером, дачу — лучше с охраной, коман дировки — лучше за границу. Место выше — и аппетит вы ше. Известно же: власть — нажраться всласть. Всем же это понятно. Так нет: и дерьмо надо завернуть в фантик, а гряз ные дела — одеть надобно в тогу идеологии. В школе учим: рабы не мы, мы не рабы. А в жизни: рабы немы. И огородят свое вонючее логово, обихоженное потом и кровью немых рабов, бетонным забором идеологии: иди от логова моего сирый и нищий.

Шел он дальше через пустырь по тропинке им же протоп танной. Любил это место, где никто не мешал, не топтался никто, не лез в душу с камнем за пазухой.

Почему так хорошо наедине с деревьями, рекой, тра вой, с этим вот пустырем, даже с колючим забором. И тягост но с людьми, особенно — с близкими. Смрад и грубость в сердцах наших. Самолюбование, гордыня в сознании.

И дальше прошел к обветшалому складу. Присел на ступени.

Тяжело, конечно, и здесь, и на воле. Каждый в своей тюрьме, за решетками каждый. От себя куда убежишь. Свое дерьмо где захоронишь. Все свое с собою и носим.

И медленно обратно двинулся по тропе. В барак вошел — вре мя отбоя. Умылся, быстро разделся и полез в постель, на свой второй ярус. И ворочался долго — не мог уснуть. Лезли и лезли в сознание лохмотья мыслей своих и чужих, обрывки фраз, чьи-то лица и звуки. Но особенно долго вертелось в нем: идеология — иди от логова... иди от логова моего...

иди от логова...

И чтобы стряхнуть с себя эту липкую мысль, он начал внушать храпевшему уже соседу, чтоб не храпел. И когда тот затих, Гаврилов уставился своим сверлящим взглядом в его висок, мысленно приказывая и приказывая повер нуться ему со спины на живот. И поворачивал, поворачи вал спящего в своем сознании, смотрел неотступно через 10 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ проход между койками на соседа. А тот, заругавшись во сне, тяжко вздохнув, повернулся на бок. Но все шевелил ся, кряхтел, двигал руками и головой, пока, наконец, вздохнув облегченно, не лег на живот.

Зона медленно погружалась в сон, дышала неровно и нервно, изредка вздрагивала. Так же изредка на протяже нии ночи гулко стучали сапоги по коридорам и комнатам, сновал луч фонаря по стенам и койкам — проверяла охра на, все ли на месте.

На койке второго яруса, на коленях стоя, замаливал грехи немолодой мужик лет пятидесяти, за войну осуж денный, днем краснощекий, а сейчас — мрачным силу этом маячивший. Молился, вскидывая взгляд к потолку, что-то шептал непрестанно, утыкаясь носом в подушку.

Задница его монотонно то поднималась, то опускалась, и нос — то к потолку, то в подушку. Фонарь выхватил эту странную фигуру из темноты и скользнул дальше — при выкла охрана к нему и не мешала молиться.

То там, то здесь сползал иногда с койки заспанный зэк и шлепал в кальсонах до конца коридора по-малому в туалет, а если по-большому, то бежал трусцой через ту площадку в дощатый сруб на шесть персон, потом тороп ливо, но затяжно курил, надсадно кашлял и лез на свой первый или второй ярус досматривать надоевшие сны, либо вновь, в который раз, переживать «незаконно» соде янное.

Но вот стихло все — и шаги, и монотонное бормота ние. И тишина навалилась на спящих своей таинственной грудью. Обняла всех единым цепким объятием. Все раз розненное, забытое и забитое, беспомощное и одинокое стало всеобщим незримым телом гигантского левиафана, имя которому Царица Ночь. Но кто ее свита, кто ее под данные?

Куда уходят в ночи наши радости и печали, заботы и надежды? Тела эллина и иудея, раба и владыки одинако во беспомощны во время сна, одинаково одиноки. С кем мы там и зачем? Не там ли, в бесконечных глубинах сна, находит каждый ту, пусть маленькую, но опору, поддержку, которая помогает ему среди земных горестей и болезней, насилия и жестокости, среди всего этого земного ада, ужасающего и безысходного, найти свой исход, свой вы СПАСИ СЕБЯ САМ ход из загона, обнесенного колючей проволокой, вспахан ной полосой и двойными заборами.

Потому-то и сон для зэка — дело святое. Да не разбу дит спящего бодрствующий, не окликнет, проходя мимо, не толкнет намеренно койку.

Спал и Гаврилов Геннадий Владимирович, тридцати четырех лет от роду, неказистый, неприметный совсем, серый среди серого полотна идущих по асфальту прохо жих. Целых четыре года и немного от пятого спит он так одиноко. И сны для него — и жена, и мать, чаще — кош мар, иногда же — прозрение. Но сегодня — не было снов у него. Он часто вздрагивал, просыпался, иногда ворочал ся и стонал. Весь напряжен был в ожидании утра. Буков ский Володя — сидело в нем это имя, не давая уснуть...

Когда же, наконец, устроили Буковского у окна на верхней койке, когда наполнили его тумбочку жратвой на первое время и поделились с ним куревом из потаенных запасов, когда место в каптерке нашли и снесли туда его вещи, когда сделали все эти дела мелкие, но важные в зоне, тогда только, заварив трехлитровую банку чая так, что стекло прозрачное отливало коричнево-черным, со брались они на поляне с вершок квадратный, где отведено было место зэкам для загара и отдыха. Здесь и раздеться можно до пояса, можно погреть свои ребра и тощие ноги уютным теплом июньского солнца. Можно лечь было, под рядив под себя фуфайку, на прогретую сибирскую землю и глядеть, долго глядеть в голубую бездонность неба, и за быться, и помечтать. Мечтами, собственно, и жив зэк. На воле мечта — так, между делом. В зоне мечта — само де ло и есть.

Гаврилов часто, бродя в одиночестве, уносился в меч тах далеко за зону. Обостряются чувства, когда один. Но где мечты, там и из памяти разное лезет. Откуда это: то нет ничего в дурной башке, то будто вчера все и случи лось — так ясно и полно о том, что кануло в лету. И вы плывало: снаряд в окно — и на кухне взрыв. Пыль и гарь — и матери слезы. Миска с травой и очистки картошки.

Хлеба кусок и шинель отца, махрой пропахшая, землею и дымом. Многое было в ленинградской блокаде. Лампадка в углу маленькой комнаты — и свеча у иконы в Николь ском храме. Теплая печка в детском саду — и щека, до жара нагретая от этой печки. И длинные-длинные очереди 12 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ в маленькую полуподвальную булочную за баранками и хлебом. Но сейчас не до мечты ему было, не до этих вос поминаний.

Сейчас выбрали они место, где удобнее сесть — по дальше от туалета и неблизко к запретке, чтоб не гоняло начальство. Стелили фуфайки и обустраивались на них кто по-турецки, кто по-японски, а кто просто на корточки или бочком. Владлен ссыпал на газету конфеты, Гера вы кладывал пряники и печенье. Саша Чекалин осторожно, чтоб не разлить, а тем более — не разбить, устанавливал на фуфайку заветную трехлитровку с горячим чаем. И на полнили кружку так же бережно и торжественно, как несли саму банку. И пошла она по кругу из ладони в ладонь че рез каждые два глотка — символ зэковского единства.

Володя был раздет до трусов — в белой майке и сам еще белый от тюремного солнца. И ноги скрестил, как за правский зэк, которому привычно уже вот так вот на тю ремной койке сидеть от подъема и до отбоя. Бледное ли цо его с оспинками и черные брови над живыми глазами привлекали к себе. Гаврилов, как бы всем телом, всем существом своим, прислушивался к Буковскому: к его уве ренной и быстрой речи, к звонким интонациям голоса.

Осторожными касаниями тек разговор от одного к дру гому: уточняли знакомых по лагерям и по воле. На воле-то Гаврилов слышал о многих: Синявский и Даниэль, Гинз бург и Галансков, не говоря уж о Александре Исаевиче, Илья Габай и Павел Литвинов, Лариса Богораз и Вера Лашкова, Петр Григоренко и Андрей Дмитриевич Сахаров.

Эти имена и эти фамилии в конце шестидесятых — начале семидесятых годов были на слуху у всех диссидентов. И Владимир Буковский был среди них, известных и много значных.

Геннадий Гаврилов относился к другим, к тем малень ким людям, о которых не ведал никто, кроме двора или улицы, где жили они, кроме завода, на котором работали, кроме следователя и местного прокурора, кроме свидете лей по уголовному делу. И дел таких находилось не мало.

И сидели они — Абанькины и Чеховские, Чекалины и Бо гдановы, Косыревы и Сенины — никому неведомые, ни кем незнаемые. Мелкоту за мелочь и сажали в лагеря.

Крупная рыба часто мимо плыла лагерной зоны. Но на закате хрущевской оттепели зарождающуюся волну бреж СПАСИ СЕБЯ САМ невизма приняли на себя и их хрупкие плечи. Соленой была эта волна, жесткой и беспощадной.

И здесь, в зоне, в это жестокое время разве можно было рассказать все о себе с первого раза, с первой встречи, пока не знаешь еще людей, а только знакомишь ся? Слово в зоне весит побольше, чем с другой стороны забора.

И больше слушал Гаврилов, чем говорил. И Павлен ков Владлен, поправляя очки, сбегавшие с его узкого кра сивого носа, вопросов не задавал. Молча приглядывался.

Высокий и нервный, лет за сорок мужчина, попал он в ис торию скорее по случаю, чем осознанно. Но, взяв лидер ство, тянул, не сгибаясь, лямку зэка и за подельников, и за отца репрессированного.

Случай этот, однако, оказался всеобщим. Шли и шли в лагеря демократы, марксисты, борцы за политическую и интеллектуальную свободу. Висело в воздухе, что изжил себя коммунизм Сталина и Хрущева. Искали выход в пер воисточнике — у «великого» Ленина. И у Гаврилова в его «Открытом письме» шли разделы: соотношение сил, кто виноват, что делать, — почти по Ленину. Наивнизм, да и только.

Слушал молча Гаврилов, как и Владлен.

Лишь верткий Гера непрестанно наскакивал и наска кивал на Володю — не сиделось ему, не терпелось и са мому слово вставить.

Владимир Константинович все так же сидел, скрестив ноги, на своем легком бушлате, отогреваясь под солнцем.

Говорил быстро и четко о новостях Владимирского цен трала: кто прибыл туда, кто убыл. Огурцов там по ленин градскому делу — христианский союз, тоже из моряков — отец офицер, — повернулся он плечами к Гаврилову, с которым рядом сидел. А недавно привезли...

Почти никого и не знал Гаврилов — много новых, мно го и неизвестных. К тому же он плохо вникал в эти фами лии. Зрительно помнил хватко, надолго. Через несколько лет узнавал встреченного единожды. Но часто при этом терялся: как же имя и как фамилия? Здесь, однако, заост рил для себя и запомнил: теперь у нас два Константино вича, Владлен и Владимир: Владимир Ленин и Владелец Мира.

14 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ — С Галансковым не встречался? — почти выдавил из себя Геннадий Владимирович, обращая к Володе свое емкое «ты». Не привык он, да и просто не мог, вот так сра зу по плечу и на ты. Бранил себя, что нелепо здесь цере мониться, но что-то внутри противилось каждый раз и да вило чувство вины, мешало ощущение своего недостоинства.

— Нет, не встречал, — ответил коротко. — Слышал: с язвой мотается. И некогда было. На свободе я побыл не много совсем.

На свободе, — про себя повторил Гаврилов. — Какая ирония. Здесь, за проволокой, — малая зона. Там — зона большая. Менее очевидная, но зона. Тот же надзор. Не свобода та же. Скрючен, задавлен человек, к земле при шлепнут. При этом: с улыбкой держись и песни пой, вос хваляя очередного кормчего. Почему не может жить человек и сердцем достойно, и разумом высоко? Мир рас тений, животных прилажен как-то, гармонично устроен.

Цветы взять: красота какая, совершенство, достоинство.

Все открыто: смотри — так же и делай. Красиво, чисто.

Нет: все вывернет человек, вверх ногами поставит — и, сев в дерьмо, радуется содеянному.

И пока наливали чай в опустевшую кружку, как всегда приумолкнув, вспомнил Гаврилов жаркий август семиде сятого года.

Тогда, тому три года почти, везли его из тюрьмы в тюрьму по этапу в его первый зэковский лагерь: Калинин град, Вильнюс, Псков, Горький, мордовская Потьма. Се ледка и хлеб, селедка и хлеб, селедка и хлеб. В проме жутках — камеры с уголовными.

Затем Явас. И последний воронок до поселка Озер ный. Моряку самое место.

В воронке этом, в стакане, особой камере для одного человека, кто-то сидел: только ноги торчали, носки боти нок. Трясли немало по лесным ухабам. Ухабы эти по Рос сии во всем и во вся: и дороги корежат и души. Как у хо зяйки: на кухне грязь, в спальне хаос, завалы на полках — то же и в сердце, так же и в голове. У немцев возьмем, — трясся Гаврилов, — пунктуальность, скрупулезность в по литике, у Гегеля — в философии. Вокруг домов: ухожен СПАСИ СЕБЯ САМ ность, чистота. И на улицах. И в городах. Как-то не приви лась нам их упорядоченность. А со времен Петра уж сколько минуло. Эх, мать-перемать, только можем мы ска зать.

Сквозь решетку камеры, в которой Гаврилов сидел, только и видно: круглая морда охранника да ствол авто мата. Здесь вот у нас порядок. В насилии, в давлении, в принуждении. Крепкие корни у опричников Грозного. Ин тересно, Сталин не его ли потомок по матерной линии.

И мотает машину туда-сюда, вверх и вниз, налево направо. Дернется, осядет вдруг воронок и тащится даль ше. По этим дорогам и познаем мы Россию.

— Куда везут-то? — обратился Гаврилов к носкам бо тинок.

— Обратно в зону. Вещи забрать.

— На волю что ли?

— Во Владимир, — усмехнулись ботинки.

— Чего так?

— Да, было дело.

— Это быстро у них. Здесь не ржавеет. Звать-то как?

— Гинзбург.

— Алик! — заволновался Гаврилов. — Александр, из вините?

— Александр.

— Ого, наслышан я много. А Галансков-то здесь?

Юра?

— Здесь. В малой зоне.

— Кончай разговоры, — изрек охранник. И круглые щеки его грозно разгладились, напружинились, заблесте ли, как два спелых плотных помидора.

— Ладно, начальник, не строжись, — ответил Гинзбург.

Гаврилов смолчал: не резон соваться, не зная броду, в чужую воду.

Лихо подпрыгнув, охранник больно ударил себя авто матом по ляжке. Щеки его сморщились, подзавяли. Весе ло дрыгнулись и ботинки в стакане. Гаврилов же задом так приложился к скамье, что, язык прикусив, поник от бо ли.

Когда же доехали и машина встала, когда распахнули стакан и крикнули емко: — Выходи! Поживе-йе! — тогда увидел Гаврилов в проеме света пышную бороду, удиви тельно рыжую. И потемнело в машине от широкой запол 16 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ нившей весь проход спины. Это и был Александр Гинзбург, подельник Юры.

— Ну, счастливо! — крикнул Гаврилов движущейся по проходу спине.

— Пока, — и боком к дверям. И спрыгнув на землю, шагнул в канцелярию.

Хлопнула дверь. Рявкнул мотор. И вновь по ухабам. Но вскоре стоп: как носом ткнулись. Молчали долго друг про тив друга со спелым начальником: сдавала охрана при бывшего зэка. Пока бумажки листают — машина ждет. На конец и ему: — Выходи! Поживе-йе, — замок из петли и решетку настежь.

И спрыгнул на землю Геннадий Владимирович. В три дцать лет арест. В тридцать один — первая зона.

— Руки назад, — толкнули к воротам.

За воротами, в самой зоне уже, семнадцатой малой, стояли на высоком крыльце барака здешние зэки, старо жилы мест, аборигены почти. Смотрели на новенького: кто, мол, ты, парень?

Барак, одноэтажный и длинный, низкий барак, только крышею высился над забором и проволокой. Да и сам за бор был не столь высок, разве что проволоки широкий намот. «Наверно под током», — решил Гаврилов. И в дли ну забор метров четыреста от конца до конца. Небольшой стадион — вся малая зона. И тот пополам — еще забо ром. И вот направо: барак-мастерская. Налево, куда воро та и двери: два барака жилых, деревянных и длинных, об ветшалых уже, два пятистенника. И еще два строения меньших размеров попрочней и получше. Хорош стадион, — думал Гаврилов. — С руками назад высоко не прыг нешь. Далеко от овчарок не убежишь. Да и пуля догонит быстро. Такие игры с людьми. На специальной площадке по особым правилам: и борта есть и лузы, — человече ский бильярд. И бьют, и ядра пуль иногда бросают.

И пока так стоял Гаврилов в заминке, под охраной со бак и двух автоматчиков, что-то решала охрана на вахте, пригляделся ему на высоком крыльце широченный краси вый лоб над очками в черной оправе. И роскошная борода такая же черная. Борода эта и поразила Гаврилова преж де всего. Владелец ее руки держал на груди и, степенно наматывая на палец свой левый ус, прикусывал его ле гонько губами. И вдумчиво всматривался во вновь при СПАСИ СЕБЯ САМ бывшего. «Не Юра ли?» — подумал о нем Гаврилов. В книге «Слово и дело» он упоминал Галанскова не раз и не два. И Гинзбурга, конечно. Синявского и Даниэля. И Сол женицына. Но Юру подробнее. А встретиться не пришлось.

И вот говорят: здесь Тимофеевич. При любом раскладе, хоть и не встречались они, но все не так одиноко будет.

Как-никак, а Юра свой: диссидент, несогласный, инако мыслящий, политический.

Но вот это «политический» не принимало начальство, не признавало. И в газетах везде: «нет политических за ключенных в Советском Союзе»;

«у нас не судят за мыс ли, но лишь за противоправные действия». Так и числи лись диссиденты за уголовников. Удивительное это дело — идеология. Высшая магия, мистика на грани фантасти ки, вселенский гипноз при полном слиянии гипнотизера со своей жертвой, полусон наяву.

Дверь отворилась.

— Проходи!

И ввели в коридор: полутемный тоннель в преиспод нюю. А вплотную за ним: перекрестье ремней, пистолет в кобуре, галифе, сапоги. И в затылок:

— Прямо. Руки назад.

И вторая дверь. Окно охраны.

— Пошел.

И в дверь направо. Коридор пошире и с окнами. Еще одна дверь нараспашку направо в комнату. Здесь старши на грудью навстречу:

— Заходи. Раздевайся.

Огляделся Гаврилов: просторная комната, столы для шмона, стол однотумбовый и стул, кнопка звонка, на окнах решетки. И вещи его разбросали уже: вещмешок, расчес ка, катушка ниток, носки, полотенце, фуфайка и шарф, шапка ушанка, кальсоны и майка, платок носовой, стопка тетрадей из разных листов, аккуратно прошитых.

Тетради эти: его дневники, конспекты книг, материалы следствия и суда, а верней — трибунала, письма жены и немногих друзей, что писать не боялись в малую зону.

Всю эту пачку враз отложили на стол однотумбовый. И в телефон:

— Здесь у него какие-то записи... Хорошо. Понятно, — и уже к нему:

— Поживей раздевайся... Трусы снимай... И носки...

18 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ — Трусы-то зачем?

— Делай как велено, — и вывернул шапку, подкладку вон, и вата наружу.

— Обязательно рвать? — оголился весь и срам ин стинктивно прикрыл руками.

Осмотрели его: грудь и спину, ладони рук и у ног ступ ни, — нет ли послания из тюрьмы или с воли.

— Раздвинь ягодицы, — и там ничего. Присесть веле ли и яйца поднять.

— Не поднимаются яйца, начальник.

— Что? — нагнулся к Гаврилову. — Умный больно. За глянули в рот — язык наружу:

— Одевайся.

И пока одевался он, осмотрели еще его фуфайку: ка ждый шов, каждую складку. Вещмешок, старый и ветхий, разорвали почти.

Шмоны эти в тюрьмах и лагерях, раздражающие и унижающие, — отработанный до мелочей ритуал, стрип тиз мужиков и баб, изможденных и подневольных. Ни смысла здесь, ни эстетики — надругательство и позор, специально государством предусмотренный. Униженные и оскорбленные, раздетые и согнутые, немые рабы куда ведут вас, гонят куда? В светлое завтра?

И вещи сложив, рванулся он к старшине:

— Письма отдайте. Тетради.

— Проверим — получишь.

И вывели вон: налево в дверь к окну охраны.

— Ведите в зону.

Затем к нему:

— Третий отряд. Второй барак. Постель на складе.

Вопросы будут?

— Верните тетради!

— Проводи, старшина.

Вот и зона. Внутри много меньше показалась она ему, чем снаружи. Все впритык: от колючей проволоки десять шагов до стен бараков. Двадцать шагов между бараками от крыльца до крыльца. Рядом с первым бараком, ближе к воротам, деревянный сруб: санчасть и столовая. Напро тив него такой же сруб, в котором и баня, и склад, и биб лиотека. За складом, у запретки почти, туалет-развалюха.

СПАСИ СЕБЯ САМ И весь колорит, весь окрест, вся мелодия зоны. И жар кое солнце нестерпимо палит. И пыль под ногами. И на сердце пыль: неурядиц, невзгод, неуюта мирского.

Не дойдя до барака, уже спросил Гаврилов проходя щего мимо:

— А где Галансков? Юра где?

— Да где-то здесь был. Можа, в санчасти? Подымись по крылечку-то, подывися.

Но не поднялся Гаврилов, а дальше прошел с тем старшиной, что шмонал его вещи, на склад за матрасом. И простыни дали ему, одеяло, подушку, кой-какое белье.

И когда сбросил он все на свободную койку, тогда лишь выяснил у деда с окладистой бородой, белой и длинной, что Юра там, в мастерской, за тем забором, что резал зону на два куска-пятака, а точнее: два гривенника.

Барак изнутри был широк и приземист. В два яруса койки от стены до стены в четыре ряда. Посредине проход от дверей до стола, за ним у стены полки и книги.

К этим книгам и пошел Гаврилов, а вернее — прибли зился осторожно, торжественно. Книги для него и смыс лом были и радостью жизни. Бережно гладил он корешки, ласкал их, внимательно вглядывался в названия, не ре шаясь снять с полки чужую книгу. Поль Гольбах и Томас Гоббс — это знакомо, — проговаривал про себя Гаврилов.

— Кант и Морелли. А здесь: подшивка «Колокола». Не удержался, снял и начал листать журнал за журналом:

Чьи это? Юры? — И глазами по полкам. «Оберман» Се нанкура. Его он читал еще в северной «Западной Лице», когда был курсантом. И вспомнил из «Обермана»: «Под линная жизнь человека заключена в нем самом, а все, что он получает извне, случайно и подчиненно». Эта жизнь в нем самом и позволила Гаврилову осилить следствие и трибунал, и теперь вот вступить в малую зону.

Пять лет расстояния от Лицы до зоны, а сколько прой дено, пережито, сколько построено и поломано. Офицер — и матрос без погон, но с нашивками зэка. Женат — те перь монах в монастырстве «Озерном». Друзья и смысл интересной жизни — ныне: найдешь ли Друга в дебрях ГУЛАГА?

Прав Достоевский: «Природа насмешлива! Зачем она создает самые лучшие существа с тем, чтобы потом на 20 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ смеяться над ними?» Смех судьбы — не в таком ли паде нии, не в такой ли метаморфозе?

Из всех русских писателей, Достоевского Гаврилов любил больше всего. К современным же книгам относился скептически, предпочитая художественные вирши изыска ниям математиков и физиков, историков и философов. И в Достоевском нравился ему не столько писатель, сколько мыслитель. Но вот на мыслях современных политиков он и споткнулся.

ДЕЛО № 354. МАТЕРИАЛЫ СЛЕДСТВИЯ Из показаний свидетелей:

...Знаю Геннадия Гаврилова как решительного, целе устремленного человека, много думающего о своем буду щем. Он всесторонне старался себя развить и проявить на научном поприще. Он считал, что каждый человек дол жен быть эрудирован в современной науке, хорошо знать философию предшествующего периода развития челове чества, чтобы правильно разобраться в современных со бытиях.

...Мне он показался необщительным и высокомерным потому, что по своей инициативе ни к кому из инженеров и техников вычислительного центра училища за помощью не обращался. Но потом я понял, что он исключительно настойчиво занимается научной работой и у нас успешно провел исследование в области ядерной физики. Хорошо знает математику, электронику, вычислительную технику.

...Если он говорил, то только о деле. Офицеры нередко упрекали его, что даже во время перерыва или перекура он не находил время поболтать с ними.'...Гаврилов много работал над книгами. Я видел, как он конспектировал труды Ленина, книгу о декабристах, занимался стенографией. Он трудолюбив и усидчив.

...У него была машинка, на которой он много печатал.

Как-то раз, зайдя к нему домой, я увидел на столе пачку бумаги листов на 350 машинописного текста.

...Особенно его интересовали политические и фило софские произведения старых изданий. Несколько раз он просил меня привезти книги с базы о съездах партии, в СПАСИ СЕБЯ САМ частности, просил материалы по 20 и 22 съездам. Я при возила ему стенографический отчет пленума ЦК КПСС 1952 года. Вообще он покупал литературу на значительные суммы денег и брал иногда книги, не имеющие спроса.

...На партийных собраниях Гаврилов часто выступал с ненужной и резкой критикой. Коммунисты, в том числе и я, считали, что в отношении Чехословакии он заблуждается, но враждебных взглядов и намерений не имеет.

...В периоды чехословацких событий в августе года он высказывался против ввода союзных войск в Че хословакию и пытался навязать свое «особое» мнение о «незаконности» данного акта. Более того, при разборе пер сонального дела на партийном собрании ошибок своих не признал, а с трибуны собрания в своем часовом выступле нии проявил политическую незрелость, отсутствие классо вого подхода к оценке событий, допустил антипартийные и антигосударственные высказывания, пытаясь доказать правильность и юридическую законность своего «особо го» мнения.

...В феврале 1969 года партийным собранием комму нистов Гаврилову за неправильные высказывания о поли тике КПСС и Советского правительства в период чехословац ких событий был объявлен строгий выговор с занесением в учетную карточку. В мае Партийной Комиссией при Полити ческом Управлении дважды Краснознаменного Балтийско го флота за антипартийные высказывания и антипартийные действия Гаврилов был исключен из членов КПСС.

...На партийных собраниях в апреле-мае 1969 года в подразделениях части Гаврилов подвергся резкой критике в докладах. Так в докладах говорилось: «Информация снизу поставлена плохо. Это подтверждается тем, что от рицательные нездоровые настроения, а по сути дела анти партийные, антисоветские взгляды, высказанные Гаврило вым в августе прошлого года, стали известны командованию и политотделу части только в декабре... Набить себе цену и возвысить себя во мнении других тем, что изучаешь фило софию более глубоко, чем другие, а на самом деле в голо ве иметь неправильные взгляды, взгляды с чужого голоса, интерпретировать смысл происходящих событий и допускать грубые искажения политики КПСС и Советского правитель ства в условиях резкого обострения идеологической борь бы на современном этапе — это значит умалять социали 22 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ стическую идеологию, отстраняться от нее и тем самым уси ливать идеологию буржуазии».

...Индивидуальные беседы, продолжавшиеся по не сколько часов, провели с Гавриловым секретарь парт комиссий при политотделе части, заместитель начальника политотдела, начальник политотдела, командир войсковой части, секретарь парткомиссии при политуправлении Бал тийского флота, инспектор политуправления Военно морского флота. При этих беседах ошибочное, непра вильное мнение Гаврилова было убедительно отвергнуто.

Из показаний Катаева Василия Георгиевича, майора, руководителя дипломного проекта Гаврилова:

...Я очень искренно хочу помочь Гаврилову во всех его научных делах, работе, разобраться в его неверных, пре ступных, с моей точки зрения, действиях, прошу помочь органы госбезопасности, партийную организацию, коллек тив офицеров сделать то же самое, ибо я верю, что все его заблуждения исходят только из одного — от плохого знания коллективом данного человека, от недостаточного воспитания молодых офицеров в их жизни.

Из показаний лейтенанта Алексея Косырева, подель ника Гаврилова:

...Я считал его знающим человеком в вопросах обще ственного развития и какие-либо советы, рекомендации по этим вопросам считал давать неуместными...

Он тщательно следил за событиями в Чехословакии.

Делал вырезки из газет, подклеивал и собирал их в от дельную папку. Думая сейчас над всем этим, я со всем ос нованием заявляю, что выводы, которые делал Гаврилов, это результат его мировоззрения, осмысливания действи тельности... Он много интересовался декабристами, народ никами, читал Герцена, Бакунина, Кропоткина.

Книга Степняка-Кравчинского «Россия под властью царей» была его настольной книгой.

Гаврилов стоял на позиции, что надо заниматься полити кой и что так всегда было в истории, когда все передовое в своем зарождении претерпевало гонения со стороны при вычного, устоявшегося.

Из актов амбулаторной и стационарной психиатриче ских экспертиз:

...Чувства вины нет. Упорно отстаивает свои убеждения.

Лично своей судьбой не обеспокоен, тяготит лишь то, что СПАСИ СЕБЯ САМ будет в разлуке с семьей и не сможет помогать ей матери ально... Интеллект высокий, но мышление обстоятельное.

На вопросы дает исчерпывающие ответы. Обнаруживает значительный запас знаний по философии, истории. Сво бодно владеет речью, имеет богатый запас слов. Свою дея тельность не считает антисоветской. Предлагает переубе дить его... Вменяем.

Из показаний старшего лейтенанта Гаврилова Генна дия Владимировича:

… Да, мы беседовали с Сергеем о культе личности и о возможностях его возрождения в нашей стране. Обмени вались мнениями о последних политических процессах в Советском Союзе, о репрессиях, о свободе вообще и о интеллектуальной свободе в частности. Затрагивали в бесе дах и работу академика Андрея Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе».

Подровняв, как была, подшивку «Колокола» на полке, Гаврилов снял наугад том сочинений Голсуорси, прочел открывшееся: «Дело не в том, прав я или не прав, а в том, что вы все заставляете меня трусливо отмежеваться от своих взглядов только потому, что они не популярны».

Страница 33, — машинально отметил Гаврилов. В 33 рас пяли Христа, — продолжил он мысль. — За это самое и распяли: не отказался от своей позиции, от своего пони мания отношений между человеком и Богом, между чело веком и человеком. Не совпало мнение Христа с мнением синедриона. Это верховное судилище во главе с перво священником чем не политбюро во главе с генсеком? И там, и там — фанатизм и лицемерие под маской благо честия и партийной этики, круговой поруки. А народу на показ: свои подвиги и свои молитвы, свои заклинания, и раздача милостыни. Россия вся с протянутой рукой. «Во жди слепые, оцеживающие комара, а верблюда погло щающие».

И пока он так разбирался с книгами, вошел в барак быстро и звонко Александр Гинзбург:

— Привет! — и рыжая борода его взметнулась куда-то кверху.

24 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ — Привет, — обрадовался Гаврилов. — Какими судь бами?

— Книги забрать, — и начал снимать с полок, выби рать свои книги. И стопку «Колокола» грохнул на стол.

Перехватило у Гаврилова в горле: увезет. Затем к Александру:

— Не могли бы вы оставить мне «Колокол»? Был у меня на воле один только номер. Хотелось бы Герцена поподробнее посмотреть. Теоретик все же «русского со циализма».

— Забирай, ладно, — и широко, светло улыбнулся.

И начал Гаврилов Александру помогать: пустые ко робки таскать, книги укладывать, а затем, к животу короб ку прижав, нес ее через весь барак к двери, на двор, к те леге, запряженной понурою клячей. И со склада коробки, чемоданы — всё книги. Удивлялся Гаврилов: откуда столько, и таких книг. Попросил еще было оставить Канта:

«Критика чистого разума».

— Не моя это, Юрина, — ответил Гинзбург от самого низа, от пола почти. Там собирал он остатки журналов.

И вышли под солнце. Обнялись горячо: попрощались.

Пошла понурая. Тихо, размеренно, обреченно. И Алик при тих на телеге. Начиналась новая для него жизнь, другая страница его истории в централе Владимира.

«Довольно грустить, — писал Герцен. — Мы отдали миру, что ему принадлежало;

мы не скупились, отдав ему лучшие годы наши, полное сердечное участие;

мы стра дали больше него его страданиями. Теперь оботрем сле зы и будем мужественно смотреть на окружающее. Что бы там, наконец, ни представило оно, перенести можно, должно... Мы успели ознакомиться с нашим положением, мы ни на что не надеемся, ничего не ждем или, пожалуй, ждем всего... Нас может многое оскорбить, сломать, убить, — удивить ничего».

Через час — конец работы: распахнулись врата из ра бочей зоны в жилую. И попер зэк скоро и широко, лишь пыль под ногами.

И Юра уже летел навстречу — передали ему, что ждут его в зоне. Летел невесомый почти, не касаясь земли. С легкостью этой трудно вязались суровость лица и впа лость щек, плотно сжатые губы и наполненные страдани СПАСИ СЕБЯ САМ ем глаза. И совсем уж не шла к нему, но, в то же время, была неотъемлема, люциферова борода его.

Он снял очки, быстро протер их извлеченным откуда то мятым платком, и также быстро повесил на нос. И бо роду устремил навстречу Гаврилову:

— Юра, — и руку подал сухую и узкую.

— Геннадий, — и продолжил, разбивая возможную паузу, — с этапа я. Дело офицеров Балтийского флота может быть слышали?

— Нет пока, — и повел его в барак: смотреть как Гав рилов устроился, где поселился...

А еще через час, после ужина, выперли на веранду они, что была между секциями у входа в барак, две ска мейки и длинный стол. И все уселись тесной компанией:

русские, латыши, украинцы и евреи.

Здесь чтили традиции.

И приятно было Гаврилову, что и этот вот, в черных очках и с широким лбом, с бородой как у Маркса, Юрин приятель, а может и друг, тоже здесь. Только Юра и был с ним на ты, остальные на вы обращались. Внешний вид — половина дела. Иванову же, Николаю Викторовичу, члену Всероссийского социал-христианского союза освобожде ния народа, солидности было не занимать ни в лице, ни в походке.

И когда наполнилась кружка чаем, свежим и терпким, Гаврилов взглянул на Владлена: его тогда не было еще в мордовской малой. Он приехал попозже. И сразу бородку завел: густую, волнистую, седеющую. Здесь, в пермской зоне, эту роскошь не позволяли уже — времена измени лись. Посуровели, стали жестче и злее. Хотя, казалось бы, на станции Всесвятская снимали их со Столыпина и — в воронки: гуртом до зоны. Но все святые испокон веку с бородами ходили. Да советская власть разве даст про пасть? — и бороды сбрили. Двадцатый век — не второй век, и даже не первый. Все открыто, раздето: и душа, и мысли, и лицо, и тело. И тонкие губы Владлена, и кли нышком подбородок обозначились оголено. Упрямец, — подумал Гаврилов. — Но характер — неплохо, если в меру и не на баб. Попробовал было и Гаврилов тогда отпустить свою бороду, но кроме жидких кудрей с татарским оттен 26 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ ком ничего и не вышло. Да и что могло путного выйти у него, во всем неудачника.

Как уж рвался он в небо — летчиком стать. Была в Ле нинграде такая школа для восьмиклашек. Вот и комиссия в военном госпитале: ни час, ни два, а на целый день.

— Следующий!

Входит к врачам. Здесь вращенье на стуле, там слух проверяют, в том кабинете — зрение. Рост и вес, и легких объем. Различение цвета. Остроту нюха. И все это весело.

А между врачами, в коридоре на стуле: боль в животе и в спине боль. И ладони рук удивительно мокрые. Нако нец, к концу дня, когда двое остались, полковник ему:

— Гаврилов?

— Гаврилов.

— Геннадий Владимирович?

— Да, Геннадий.

— Готовься к экзаменам.

Домой бегом: на сердце радость. Но как доехал, пал на диван и в крик от боли. И сорок на градуснике. Вызвали скорую.

— На стол его, — перитонит и гной в животе.

— Еще б два часа, — говорила врач, — свезли бы на кладбище.

Наркоз, операция, пенициллина по четыре укола в день: ляжки желты как ромашки под солнцем. Тампоны из марли торчат в животе. И каждый день рвут их оттуда — и новую марлю: воняет еще дерьмом и гноем. А словно в тумане, как жизни тепло, рука медсестры то на лбу, то в ладони. Лишь дней через десять на ноги встал, верней — в невесомость. И месяц спустя хрупким и тонким вернулся в училище: забрал документы. Растворилась мечта обла ком в небе.

Но после десятого новый напор: в ДОСААФ, к пара шютам. Врачи в заслон: нет, нельзя, аппендицит, да еще сложной формы. Однако доходит идущий и ищущий обре тает. Нашелся врач:


— Ладно, иди, занимайся, что с тобой делать.

И зиму всю висел Гаврилов в зале на стропах, писал конспекты, укладывал парашюты. По весне, когда снег еще не растаял в поле, подняли их на гондоле в небо. И бросился вниз: дух захватило, и дернуло вверх, и застыл на просторе. Потом земля понеслась к ногам — призем СПАСИ СЕБЯ САМ лился удачно. В журналах начальство проставило галочки:

работа ведется, активно и планово. На этом и кончилось.

Отхлебнув два глотка, Володя сунул кружку Гаврилову.

Тот глотнул почти машинально, чуть пригубя, для прили чия больше да для компании. Володя же пил основатель но и привычно. Со значением и немного брезгливо подно сил кружку ко рту Владлен: не любил он эти общие кружки, предпочитая свою, незамаранную.

И лишь Гера, в рот конфеты заталкивая, пил без вся кого принципа.

А с флотом... — печалился Гаврилов, перебирая мыс ленно свое прошлое. Не в тягость была морская служба.

Кронштадт, железо эсминца, Балтийское море — роман тика буден. И с ветошью в трюме, когда в мазуте весь, и в доке, когда скоблишь у эсминца брюхо, и в море холод ном, суровом, в ясный день и когда штормит — во всем этом был Гаврилов как в себе самом: точен, подтянут и энергичен. И главное: не укачивало его. Ни на Балтике в непогодь, ни на Каспии, в озере-море. А разве мог он за быть дальний поход от Мурманска в Севастополь, от той самой Западной Лицы. И тихие огни ночного Лондона, близкого и таинственного. И присмиревший вдруг Бискай ский залив, Гибралтар и мертвую зыбь Средиземного мо ря, когда громадный крейсер бесконечно долго поднима ется на волне и затем, также надсадно долго, низвергается в бездну. А Стамбул в двух шагах, минареты, мечети, и иные люди на набережной, другой земли и дру гой жизни. Разве мог он забыть полет катеров по штормя щему Черному морю, когда штурвал в руках и волна с го ловы до пят, когда взлет и падение, взлет и падение, и соль на губах.

И сейчас это помнил Гаврилов не как сон, а как явь, как реальность даже здесь, в преисподней. Все порушено дорогое для сердца, все порушено и для жизни. Да что говорить: борода и та не вышла по рылу.

За раздумьями да беседой не заметили они, как осу шили банку до донышка. Вскинулся было Гера бежать, залить вторяки, но осадили его — по такому случаю не резон мелочиться. И велели, ополоснув банку, сделать засыпку свежую.

— Возьми там у меня, знаешь где, — бросил Владлен.

28 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ И пока, ломая ноги, бежал Гера в барак, пока, столк нувшись в дверях с надзирателем, чуть не разбил было банку, успев подхватить ее аж у самого земли. Потом, глоткой беря, объяснял надзирателю, что в тапочках он потому, что ботинки промокли. Затем в рундучной полез в загашник Владлена — и бережно отсыпал чай на сложен ный вдвое листок бумаги. И быстро метнулся в ту малую комнату-кухню их, где вечерами они что-либо жарили или варили, и там, сунув кипятильник в банку с водой, подклю чил его в сеть.

И пока Гера исполнял это дело, ритуально необходи мое, здесь, на поляне, притомилась беседа, приумолкла.

Владлен Константинович ловко трамбовал в папирос ную бумагу тонкими пальцами длинные волокна аромат ного табака «Нептун». Скручивал плотно, так, что не сы палось у него, чему Гаврилов никак научиться не мог. Да и не имел он курева своего, хотя и курил иногда по торжест венным случаям. И сейчас не взял Гаврилов предложен ное Владленом — показать стеснялся свою неловкость перед Володей. Можно было взять сигарету — Володя тоже курил что-то с фильтром, — но не резон, — думал Гаврилов, — знакомство начинать таким вот образом. И сидел притихший, глядя в землю.

И вспомнилась Галя ему, жена, и дочь Любаша.

ИЗ ПИСЕМ 19 июня 1969, девятый день после ареста.

«...Галочка, здравствуй. Михаил Николаевич, мой следова тель, обещал свидание с тобой. Как хочется тебя увидеть. Как Любаша? Поцелуй ее в носик.

Просьба: материалы Совещания предст. комм, и рабочих партий в «Правде» сохрани. Пригодятся. Книгу «Восприятие и действие» отложи — не продавай. Она на нижней коричневой полке. Журналы получай по почте. Не выбрасывай машинку — после суда можно будет продать ее рублей за 120».

25 июля. «...Галя, письма и одежду получил. Спасибо.

Самое плохое это болезнь Любаши и отсутствие работы.

Если ты надумаешь послать мне что-либо, то, разумеется, не конфет и печений. Хотелось бы получить: белого хлеба, песку СПАСИ СЕБЯ САМ сахарного, луку репчатого и маргарин. Не говорю уж о масле и колбасе. Да масла и не позволят. Посылку можно послать, а лучше, если разрешат свидание, привезти. Может Мих. Ник. и смилуется. Хорошо бы мочалочку получить:

Если лишних денег нет, а их, разумеется, нет, то и не бес покойся — обойдусь».

23 августа. «...Галя, на мои письма никакого ответа — шлешь только рубли. Да разве мне рубли нужны в первую оче редь, да и во вторую. Чем объяснить твое настойчивое молчание.

Ругай, но не молчи. Если бы ты знала, как мне дорого каждое твое слово здесь.

Галя, поедешь ко мне на свидание, возьми в синей папочке цитаты из работ Ленина, которые я писал на листах в послед ние дни перед арестом. Они нужны для дела. Кроме того, за хвати шариковую ручку и стержни к ней».

26 августа. «...Гена, мы в Калинине. Любашу здесь оста вить не с кем — мама работает. Из Ленинграда тоже вернулись ни с чем.

Любаша стала очень интересная, смешная такая. За две ручки ходит хорошо и немного за одну. Оставляем самостоя тельно топать вокруг дивана...

Ты что делаешь-то в следственном изоляторе, болеешь что ли? Не забудь написать мне результат суда и куда пошлют, твой новый адрес. Уж, наверное, скоро должен быть суд, а если еще долго, то пиши мне в Калинин».

11 сентября. «...А делу не видно конца. Мне хотелось бы, чтобы ты была на суде. Неясен вопрос с защитником. Может быть в апреле будет амнистия. Это я к тому, чтобы ты не падала духом.

Прошу тебя сразу после суда или, если можно, то раньше подать на алименты. В этом случае от моего заработка, ко торый я буду получать в лагере, эта часть денег будет высылать ся тебе. Оставшуюся часть от той, которая идет в пользу госу дарства, также буду высылать вам и + твои 60 рублей.

Поздравляю тебя с днем рождения. Что пожелать, право, не знаю. Сам бы пожелал скорейшей встречи. Пиши. Мне так нужны твои письма здесь».

10 октября. «...Сегодня мы получили от тебя письмо. Неу жели и наши так долго не доходят. 26-го видела твою тюрьму, передала кое-что. Кроме жратвы взяли только варежки да стержни для ручки, а ручку и карандаш — нельзя, даже и то чилку.

30 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ Для того, чтобы пустили на свидание, нужно письменное разрешение. Следователи уж знают какое, но его-то как раз мне и не дали. В общем, пошутили и разъехались. Людям вообще доставляет удовольствие пинать и клевать, где они чувству ют, что это будет безнаказанно. Так и с яслями, так и с ра ботой.

Книжки и другое я, конечно, постараюсь передать, но вряд ли это получится. Через передачу это нельзя, а следователей нет. Так что ты не очень надейся, готовься по тому, что есть. А из твоих вырезок я уже половину выбросила. Этот хлам никому здесь не нужен, да и тебе через лет семь он вряд ли пригодит ся.

Гена, узнай, нужно ли что-нибудь Парамонову и можно ли ему передать. Правда, не все его вещи у нас, еще у какого-то парня, но я найду, если нужно. Лешины вещи Салюковы отпра вили его брату».

Трехлитровую бутыль, наполненную свежим горячим чаем, снова опустили на фуфайку рядом с Володей. Заше велились все, загалдели.

— Что сник, Гаврилов, — хлопнул его по спине еще не усевшийся Гера.

— Вот я думаю, — тихо обратился Геннадий ко всем, — до чего все же наивнизм наполняет впервые арестованно го политзэка. Книжный наивнизм. Ведь всех нас взяли как детей, игравших в песочек. Жестоко вырвали из сложив шихся жизненных обстоятельств. На следствии безжало стно выворачивали наше нутро, компонуя из него нужную кому-то там, наверху, форму. Раздували мыльные пузыри.

Во все колокола били — разоблачили очередного антисо ветчика.

Буковский передал кружку Гаврилову. Тот, не отпивая, увлекся уже, вошел в разговор, отдал кружку Владлену.

Владлен перебил:

— А причем здесь наивнизм? — и тонкий нос его на прягся, ноздри напружинились. Он взял конфету из рас сыпанных на траве и нервно стал разворачивать фантик.

— Наивнизм? По двум причинам, Константинович. Во первых, наивны сами дела наши. Уголовные, так сказать, дела.

СПАСИ СЕБЯ САМ — Не совсем уж и наивны, — отметил Владимир Бу ковский.

Павленков отпил, наконец-то, из кружки и передал ее Гере.

— Я не беру, конечно, украинцев, латышей, литовцев, — не терял свою мысль Гаврилов, — грузин, — и он на клонился в сторону молодого грузина, сидящего здесь же, на поляне, — они за самостийность борются. И против немцев украинцы, например, боролись и против русских.

Это можно понять, как понятно, в этом случае, и действие власти. А у нас-то бумажки!

— Но по бумажкам-то молотом, — юркнул Гера, — сам говоришь, — и вскочил, и выплеснулось у него из кружки на землю.

— Осторожно. Сядь, — указал ему Владлен на фу файку.

— По бумажкам молотом, — не сбился Гаврилов, — только в нашей стране возможно. Синявского и Даниэля за книги. Господи, двадцатый век. За слово — в лагерь.

Юру Галанскова — за стихи, за протест. У вас вот, Влади мир Константинович, что? Что-то серьезное?

— В психушку за требование открытого суда над Си нявским и Даниэлем. Затем, три года за протест против суда над Гинзбургом и Галансковым. Теперь — за всякое разное, — и вынул из пачки сигарету, закурил.

— Цепная такая реакция, — уселся Гера и ноги скре стил.


— Все же я не согласен, — веско начал Павленков, снова сворачивая себе цигарку из табака «Нептун». — Все начинается с малого.

— Сначала мало бумажек, потом много, — съязвил Гера.

— Вот именно, — подхватил Гаврилов. — Вспомни, Владлен, Колю Иванова с малой зоны, Леонида Бородина, членов всероссийского христианского союза. Игорь Огур цов их лидер, так, Владимир Константинович, — обратил ся он к Буковскому, — во Владимире сидит. Что у них? Ку ча документов, списки членов союза, ворох всего. И разговоры, разговоры.

— Что ты предлагаешь? — терял терпение Павленков.

— За эти четыре года, на следствии, в малой зоне и здесь, я много думал об этом. Наивнизм в том, что мы 32 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ действуем извне, снаружи. При нашей неопытности и книжности нас вычисляют элементарно: система круговых доносов поставлена в стране на высочайший и оператив ный уровень. И потом: разве может моська одолеть сло на? Как бы она там ни лаяла. В известной басне слон мол ча проходит мимо, полный осознания своего достоинства и силы. Наш слон гнилой, больной слон. Сознавая это и, в то же время, скрывая свою болезнь, именно, чтобы скрыть эту болезнь, слон наступает на моську. Только кости хру стят. Так вот эта моська снаружи. Слон ее видит. И давит.

С другой стороны, возможен ход изнутри. Человек, напри мер, неплохо ориентируется вне себя: всех судит и рядит.

Но сам себя человек знает меньше всего. Мы даже не ви дим самих себя, разве что в зеркале, да и то отстраненно.

По аналогии, если кратко, свалить слона может, конечно, другой слон: мощный кулак народного восстания, реши тельное и массовое выступление рабочих, особенно клю чевых отраслей производства, от которых зависит основ ной фундамент экономики. Удар в солнечное сплетение.

Во всяком случае, слон ляжет на бок и ему можно будет связать ноги. Но такой мощной силы сейчас в стране нет и еще долгое время не будет. Однако назревает малая сила, действующая изнутри. Внутри самой партии. Я знаю это, как бывший член этой партии. В Чехословакии произошло именно это: внутри партии малая оппозиция, как инород ный вирус, понемногу росла и взорвала все изнутри при благоприятных внешних условиях. И все пошло бы. Но наш большой слон распорол бивнями живот своему младшему брату, решившему идти на водопой по другой тропе. Думаю, что у нас будет то же самое, что и в Чехо словакии. Не так, правда, скоро. Но что для истории два дцать, сорок или шестьдесят лет. Единственно, что опас но, высокая температура во время болезни, которая может привести как к выздоровлению, так и к агонии. Вот этой агонии я и опасаюсь. Съедим сами себя. Распылимся в неразумии.

— Вряд ли ты прав, — утих немного Владлен. — Со считай, сколько внутри самого ЦК разоблачено антипар тийных групп, местных раскольников. Это не путь. Парла ментский метод. Проверен уже давным-давно на Западе.

Банка, опорожненная уже, словно зеркало, отбрасы вало от себя коричневый луч. И чай на дне, разбухший, СПАСИ СЕБЯ САМ распаренный, казалось, светился. Притихла поляна, вни кая в дискуссию. Владлен и Гаврилов числились здесь за теоретиков. Владлен — демократ и логик Гаврилов.

— До парламента прежде всего дорасти нужно, — сел поудобнее Геннадий Владимирович. — Это несколько мощных антагонистических партий. Можно сказать, свора сильных собак, а не моська и слон. Борьба на равных. Но наиболее сильная, как и у волков вожак, возглавит стаю.

Нам до парламента далеко. Для России это дали заоблач ные. Почва-то у нас татарская, упрямая почва. Самодур ство непросвещенной воли, приоритет самодержавия, а не разума, как на Западе, и не чувства, как на Востоке. И, конечно уж, не Веры, хотя и есть на Руси православие.

Вера наша еще по горлышко плавает в язычестве, земная у нас вера еще, а не небесная. Итак, что до революции правил в России царь, то и сейчас царь: сам себе законо датель, сам себе исполнитель и судья сам себе. На всех духовых инструментах игрок. И оркестра ему не надо. Но цари прежние хоть образование имели и совесть. Здешние цари — спесивость и чванство, о чем еще и твой батюшка Ленин предупреждал, царство ему небесное, земля ему пухом. Тоже, ведь, не предан земле и душа неизвестно где мается.

— Я, конечно, понимаю твой юмор, — вновь распа лился Владлен Константинович, — и, тем не менее, нужно настойчиво и последовательно, пусть даже от малого, пусть даже через тюрьмы, хоть тебе это и кажется наив ным, идти к парламентским методам борьбы. Февральская революция до Октября: свобода слова, собраний, митин гов, уличных шествий, чего угодно. Учредительное собра ние. Разве этого не было на Руси? Разве это не опыт?

А Гера уже лежал, как распятие, на траве. И глаза за крыв, отдавался солнцу. Солнце было здесь той единст венной женщиной, которой хватало на всех: без ревности, без абортов, без поножовщины.

— Было, конечно, собрание. И опыт был, — спокойно реагировал на запал Владлена Гаврилов. — Но кончился опыт диктатурой, потому что Россия. Читал, наверное, Ключевского «Историю государства Российского» — в ма лой зоне была. Сколько таких демократий уже провали лось в нашей истории? Размазня получается у нас, а не свобода. Всегда находился кулак, привычный, знакомый, 34 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ хорошо пахнущий, и разбивал этой свободе морду. Вот книжку бы написать «Мордобой на Руси». Кулачные-то бои у нас испокон веку. А сегодня свобода в России и во все заспиртована и в прямом смысле, и в переносном.

— За такие речи, да в печи, — изрек в синее небо юморист и похабник Гера.

— Действительно, хватит вам, — примирительно ска зал Буковский. — Расскажи-ка лучше, — обратился он к Гаврилову, — как тебя-то взяли, наивного?

— Наивно и взяли, — и вынул у Володи сигарету из пачки. — Был я на больничном, — чиркнул спичку одну, вторую, закурил. — Вот эти три пальца левой руки, — по казал их Володе, погладил, — чуть было не оттяпало мне.

Спускался в отсек, была у нас лодка такая, в здании, как тренажер, офицеров учили. Крышку люка откинул и вниз по трапу. Да видно не сработал фиксатор. Крышка за мной. Металл о металл — между ними пальцы. Снова крышку отбросил, вылез, а она, зараза, тяжелая, вылез не то что зеленый, белый весь. Думал, тут же и грохнусь. Из пальцев кровь. И все фиолетовое. Но дошел до санчасти.

И вот гулял недели уж две, — пепел стряхнув, вновь затя нулся. — Погода, как вот сейчас: тот же июнь. Вторник, третьего, врезалось в память. Там Финский залив, от дома рядом. На скамейке сижу, читаю. Люба в коляске ладош ками хлопает, гудит чего-то. И вдруг, тихо так, партизаном, Волошин, начальник политотдела. Вол не вол, но с таким лошадиным ликом. Серьезный весь, при погонах. Короче, захотел побеседовать и, непременно, за чашкой чая. По шли потихоньку. В горку поднялись — здесь и дом. На пя тый этаж нашей хрущевки. Я — в руки Любашу. Он — коля ску помогает тащить. Капитан-то 1-го ранга. Вошли. Стол у окна. Сели. Я сбоку, он — как начальник. А солнце комна ту заливает, на душе же кошки скребут. Чувствую, что не простая беседа, а со значением, серьезное что-то. Слу шаю вас, — говорю ему. Он листок достает. Положил на стол. Разгладил ладонью. А стол от солнца как саван бе лый. Молча все делается, торжественно. И речи нет, ко нечно, о чае. Вот, Геннадий Владимирович, есть решение парткомиссии об исключении вас из партии. Распишитесь.

Я ему: как так? Партсобрание ограничилось строгим выго вором. Не распишусь. Не имеете права! Распетушился, короче. А тут: звонок. Тихонечко так, и довольно мирно.

СПАСИ СЕБЯ САМ Подхожу к дверям, думаю: Галя из Таллинна. За продук тами ездила. Стоят военные, краснопогонники. Я дверью хлоп: ясно все стало. Подошел к Волошину: давайте вашу бумагу. Расписался. Посмотрел еще раз на этот историче ский документ и бросил ему. И к дверям: настежь двери.

Заходят — и сразу мне книжки в нос. Понятые с ними, с нашей же лестницы. И еще один, кто-то из флотских. За помнил фамилии: Большунов Валерий Борисович, по мощник военного прокурора ДКБФ, подполковник;

Бодунов Михаил Николаевич, следователь Особого Отдела КГБ по ДКБФ, капитан, и местный, старший оперуполномоченный Особого Отдела КГБ, капитан Болдин. Удивительно, все трое на Б. А фамилии! Большунов — прокурор, большой человек, властьимущий. Бодунов — для следователя что можно лучше придумать: «Бодался теленок с дубом», а я с Бодуновым. Михаил Николаевич — вежливый был чело век, ласковый, почти любимый. Болдин, он болдин и есть, опер, короче, — и плюнул Гаврилов на окурок, и в землю вдавил. — Вот такие дела. Был еще старший следователь, майор. Попко назывался. Надо ж компания. Но с тем я мало общался. Он с Лешей Косыревым работал. — Еще одну закурил Гаврилов, что почти никогда не бывало с ним. — Волошин, конечно, мышью слинял. А эти: обыск.

Часа четыре возились, а может быть пять, я уж был как в угаре. Ну-ка книжки все посмотреть, бумажки перелистать и письма, шкафы все вверх дном, на чердаке да в подва ле пошарить. Упрели, наверно. Тут и Галя пришла. Здрав ствуй, говорю. У нас вот обыск. Сумки поставила и молчит.

А те: сидеть, не подходить.

— У тебя группа, наверно, была? — спросил Володя.

— Группа, конечно.

— Потому и взяли: организация, конспирация и ля-ля и ля-ля, — подытожил Володя.

— Да нет, не потому. Как у Булгакова в романе «Мас тер и Маргарита». Там Иуда всех добрыми людьми назы вал. Вот и на меня добрый Иуда нашелся. Все одно: каж дому судьба свое отмерит, — и затянулся сильно Геннадий Владимирович, закашлялся.

— Конечно, каждому свое, — встал с бушлата Володя и сильно тряхнул его. — Но все же, как правило, все орга низации у нас гибнут.

36 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ — А у вас? — в тон ему ответил Гаврилов. — Как у вас?

— А никак. Вроде каждый сам по себе. И никто ни о чем определенном не договаривается. Делают как делают.

Ни бумаг, ни следов.

— Но вы же встречались с иностранцами. Что-то да вали там, что-то брали. Здесь-то как? — допытывался Гаврилов.

— А также, — и прыгающей походкой, как-то вытянув шийся весь, пошел Володя в барак к койке своей, да к тумбочке — устраиваться, новый быт обживать: разгово рами-то этими сыт особо не будешь. Ничего вроде мужи ки, заключил он, метнувшись в каптерку к вещам своим, примеряясь во что одеться ему пока, а что оставить на время.

— Пойду и я, Константинович, — повернулся Гаврилов к Владлену. Тот читал уже книгу и машинально ему:

— Давай, — но тут же вскинулся продолжит: В библио теку пошел?

— Да, наверно.

— Посмотри, чтобы мой стол не заняли, — вдогонку ему.

Медленно, наклонившись немного вперед, Гаврилов, не как Володя — в обход, а прямо через площадку пошел к бараку. А на площадке уже наладили волейбол и при крикнули на него, чтоб не мешал.

И пока шел Гаврилов к бараку, не торопясь, и входил в здание, и, направо по коридору свернув, толкнулся в две ри комнаты, где были койка его и тумбочка, ощутил пере боями сердца, любое предчувствие всегда выражалось у него так, что неладное что-то здесь, в бараке. И действи тельно, рылись в тумбочке у него. И рядом рылись. И дальше через койку трясли белье. В дверь не пускали.

Надзиратель же листал его бумаги, не торопясь, со значе нием.

ХРОНИКА СОБЫТИЙ 1969. Январь. В номере первом журнала «Посев»

опубликована статья Сергея Солдатова «Надеяться или СПАСИ СЕБЯ САМ действовать» и «Открытое письмо гражданам Советского Союза» Геннадия Алексеева (псевдоним Г. Гаврилова — прим. авт.).

12 февраля. Послано письмо Катаеву В. Г. с материа лами о демонстрации протеста на Красной площади в Москве Л. Богораз, П. Литвинова, В. Дремлюги, В. Делоне и К. Бабицкого против ввода советских войск в Чехослова кию. Письмо от Г. В.

17 февраля. Заявление майора В. Г. Катаева в Коми тет государственной безопасности: «...Я возмущен как член КПСС, как офицер запаса наглостью снабжающих подобной информацией и прошу помощи, чтобы отыскать авторов машинописи и дать оценку письмам. С недостаточ ной уверенностью могу предполагать, что материал идет из рук военного (по подписи на конвертах). Если это так, то необходимо помочь молодому офицеру и разобраться в целях и задачах «единомышленников». Приложение: два конверта с машинописью на девяти листах;

конверт от письма.

Из материалов перехвата передач на русском языке зарубежных радиостанций: 20 и 27 марта, и 3 апреля года радиостанцией «Свобода» было передано на рус ском языке «Открытое письмо гражданам Советского Сою за» Геннадия Алексеева. Документ использован без ведо ма и согласия автора.

9 апреля. Письмо Катаеву В. Г. от Гаврилова Г. В.:

«...хотелось бы, разумеется в эзоповской форме, знать все же Ваше мнение по столь важному для меня вопросу (о демонстрации на Красной площади — прим. авт.)... Кор респонденцию следует направлять по адресу...».

14 апреля. Заявление В. Г. Катаева в КГБ (в дополне ние к заявлению от 17.02.69): «...Ввиду того, что до убеж дения в принадлежности ему материала я не мог выска зать своей оценки по содержанию писем лично ему и полагал, что материал он послал без каких-либо целей, у Гаврилова сложилось (судя по письму) мнение о нахожде нии во мне единомышленника... В результате предлагает ся переписка, близкая к конспирации (новый адрес, нуме рация писем)...»

26 мая. Приказ ВМФ № 0636 (местный № 083) по ст. п. 1 (служебное несоответствие): «...ст. лейтенанта Гаври 38 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ лова Г. В. уволить в запас... Находился в ВМФ с 20 августа 1959 г.»

27 мая. Выемка телеграммы с Главпочтамта г. Таллинна, посланной Г. Гавриловым А. Солженицыну в связи с днем рождения Солженицына.

28 мая. Выемка материалов из личного дела ст. лейт.

Гаврилова Г. В. по в/ч 56190 г. Палдиски.

31 мая. Постановление о наложении ареста на почто во-телеграфную корреспонденцию Гаврилова Г. В. в г. Пал диски.

1 июня. Постановление о производстве обыска в квартире и на рабочем месте Гаврилова Г. В.

3 июня. Гаврилову Г. В. предъявлено решение партко миссии при политуправлении ДКБФ об исключении его из партии. В конце протокола указано: «...Дополнительные данные показывают, что Гаврилов фактически от своих ан типартийных убеждений не отказался и продолжает их рас пространять».

В этот же день проведен обыск в квартире, на чердаке и в подвале дома по месту жительства.

…И вошли они в квартиру, предъявив документы. Оба, следователь и прокурор, статные, холеные, сытые. С ними еще один, и еще. И понятые. Предложили выдать доку менты и материалы, имеющие отношение к делу. Нет ни чего.

Тогда огляделись они в передней комнате — книжные полки от пола до потолка. Начали рыть снизу, натянув брюки на задницах. Эти записи — сюда, а те — отдельно, особо, на стол для просмотра. Папки, бумаги, газетные вырезки — все интересно им, особенно — письма, запис ки. Их в мешок для последующего дотошного изучения:

содержание, почерк, адреса, имена и фамилии.

Затем уж и выпрямились. И выше стали смотреть — где книги.

Местный опер из КГБ на стуле ножками — на верхних полках шарит, да чуть не упал, хорошо прокурор подхва тил его властной рукою.

— Мне бы в туалет, — обратился Гаврилов сразу ко всем, — по-большому.

Обделался, — подумал опер, снимая сверху очеред ную пачку застоявшихся книг. Да что-то упало из его неук люжих рук, непривыкших к книгам.

СПАСИ СЕБЯ САМ — Осторожнее можно, — не стерпел Гаврилов.

А опер уже сошел с пьедестала и на стол бросил Гер цена, Добролюбова, Сталина.

— Сталин, смотрите, — удивился следователь.

И к шкафу пошли в комнате-спальне. Белье ворошат, трусы, майки, нижнее женское. Через час Гаврилов опять:

— В туалет-то пустите.

— Идите, — махнул прокурор.

А следом и опер — встал у дверей как дозор, как ох рана.

За шумом сливного бачка Гаврилов делал свое — ока залась при нем, оказалась в кармане с адресами книжка.

И он рвал листы, потрошил корочку — и спускал воду, спускал. Как хорошо, — думал он, — что книжка при мне.

Понятые, ошарашенные такой неожиданностью, такой новостью в доме, сидели мумиями: это надо же, в Палдис ки, в закрытом городе — антисоветчик. Кино да и только.

И еще готовят мешки: для книг, тетрадей, машинку пишущую впихнуть, магнитофон опечатать.

Следователь же, голову наклонив, строчит протокол:

«...11. Шрифты, орнаменты для оформления различ ных изданий, исполненные на кальке...

…12. Три письма с конвертами в адрес Гавриловой Г.

В. от Гаврилова Г. В. Текст писем исполнен на пишущей машинке...».

И строчит, строчит неугомонный, радуясь внутренне настоящему делу. Надо же, — думал он между цифрами и словами, — ведь звездочку могут дать, повышение по службе. Голова кругом от удачи такой...

В этот же день произведен допрос Гаврилова Г. В. в помещении местного Особого отдела КГБ по ДКБФ.

И предъявили ему письма его к Катаеву. Издали пока зали, но Гаврилов сразу узнал эти листочки, материалы о демонстрации на Красной площади.

— Еще раз предлагается вам рассказать правду: кому и с какой целью вы направили по почте материалы подоб ного содержания?

— Давайте бумагу — я изложу свою позицию и моти вы, как вы говорите, «преступления».

Ему дали бумагу и ручку.

«...Постепенно я стал приходить к выводу, — писал Гаврилов, — о необходимости радикальной перестройки 40 ГЕННАДИЙ ГАВРИЛОВ аппарата управления нашего государства на том основа нии, что демократический централизм партии тормозил развитие социалистического общества не тем, что являет ся неверным в принципе, а теми извращениями, которые он претерпевал на лестнице власти. Коренные перемены в структуре нашего управления казались мне необходи мыми и неизбежными... На основании вышеизложенного я начал вести дневник событий настоящего времени, стал кивая на его страницах различные точки зрения, исходя щие как из материалов советской печати, так и из зару бежных радиопередач. Этот дневник я вел вплоть до августовских событий в Чехословакии. Он и был начат именно в связи с приходом к власти в Чехословакии новых людей во главе с Дубчеком. Я понимал, что наше Прави тельство, наша Партия, не позволят спокойно развиваться процессу преобразований в Чехословакии и рано или поздно задушат этот процесс. Дневник-книгу я назвал «Слово и дело»...».

В этот же день: увольнение с работы, изъятие личного оружия — кортика.

4 июня. Ответы на вопросы следователя и прокурора:

…«Открытое письмо гражданам Советского Союза»

было написано мной именно в связи с вводом советских войск в Чехословакию.

...Ясно, конечно, что тематика «Открытого письма...» охва тывает значительно больше проблем, чем только ввод войск. В связи с вводом, но по поводу перестройки в на шей стране.

...Действительно, я посылаю «Письмо» Петру Якиру, Илье Габаю и Наталье Горбаневской. Однако мне неиз вестно, получали ли они эти письма.

...Книги «Слово и дело» и «Открытое письмо» Пара монов и Косырев распространяли в различных городах Советского Союза, но по моей просьбе. В частности, мною две книги и письмо были оставлены в Ленинградском уни верситете.

...Эти стенограммы были перепечатаны мною и на правлены моему старому другу, руководителю моего ди пломного проекта в училище майору Катаеву для озна комления.

...Все черновые записи я уничтожил.

СПАСИ СЕБЯ САМ 6 июня....Гаврилов Геннадий Владимирович добро вольно выдал следующие предметы:

1. Радиоприемник «ВЭФ-радио» № 108781;

2. Наушники с кабелем.

Указанные предметы... завернуты в бумагу, связаны проводом и опечатаны сургучной печатью.

...Объясните, пожалуйста, что вы имели в виду, когда го ворили в «Открытом письме» о борьбе низов и методах этой борьбы?

...Что вы подразумеваете под новой партией?

...Что вы можете сказать о «Союзе борьбы за полити ческую свободу»?

...Что вы можете сказать о газете «Демократ»?



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.