авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. 1 ГАВАНИ ЛУНЫ «- Должно быть, я просто не очень умею с дамами. – Ты с дамами достаточно умеешь. И ты просто дьявольский ...»

-- [ Страница 2 ] --

Все знают, что ревность не вошла в число моих многочисленных недостатков. Я с улыбкой позволял женщинам отправляться в невиданные путешествия адюльтеров, свальных вечеринок и самых отвратительных коитусов, которые только случаются на лестничных клетках заброшенных домов с преследующим вас незнакомцем. Я не раз с улыбкой похвалялся тем, что с улыбкой позволял своим женщинам это. Я... В конце концов, хоть я и был исчерпан до дна, и выжат, словно гнилой фрукт, но оболочка моя все еще блестела и была преисполнена значимости и важности. Я выглядел, как самец в полном расцвете сил, вальяжный и уверенный в себе.

Хоть, конечно, уже перестал им быть. Во многом, - да, - благодаря своей жене Рине. Которая высосала меня, как вампир жертву.

Мне приснилось, что ты убил ее, приревновав, - снова быстро повторила Люба.

Этого не может быть, ты же знаешь, - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. И, тем не менее, это так, - сказала она.

Вот еще глупости, - сказал я, поджав под себя ногу, и ощупывая, не поранил ли чем.

Частенько мы с Риной, напившись, били посуду и разбрасывали осколки по всему дому. Наутро, выковыривая из ног куски фарфора, хрусталя или просто стекла, смеялись и срывали с ног подсохшие корочки крови. Свежей кровью я намазал ей задницу, перед тем, как... Впрочем, это было давно.

Ты лежал без сна всю ночь, я ЧУВСТВОВАЛА это, - сказала Люба.

Глупости, - сказал я.

Я только проснулся, - сказал я.

Ты проснулся рано ночью из-за того, что Луна светила тебе в окно.

А когда Луна ушла, на ее месте появилась Венера, - сказала Люба.

Все это время ты лежал, и хотел меня, - сказала она.

Это уже ближе к истине, - сказал я.

Приедешь ты или нет? - спросил я.

Рядом лежала она, Рина, - сказала Люба.

Ты думал обо всех женщинах, которые у тебя когда-либо были, продолжала Люба.

Обо всех, кто у тебя был, кому ты засаживал, и кого упустил.

О тех, кого ты упустил, ты жалел особенно сильно, ты хотел их невероятно, - говорила.

Черт, у меня встал, - смеясь, - сказал я, Ты так аппетитно рассказываешь, - призывно сказал я.

М-м-м-м, - сказал я.

Милый, я рассказываю о своем сне, - сказала она.

Вещем сне, - поправилась Люба.

Хорошо, - сказал я, - у меня была гигантская эрекция, и я случайно зашиб Рину, когда повернулся не так в постели.

Глупые шуточки, - судя по изменившемуся прикусу, она занялась заусеницами.

Это тоже часть моего дара: по тону, оттенкам и вибрациям голоса, я с точностью до тысячной доли могу сказать вам, чем занят рот женщины в тот момент, когда она говорит с вами чревом. Она может облизывать ствол своего нынешнего дружка, грызть ногти, кусать сливочное мороженое, выпячивать губы в надежде рассмотреть, нет ли комочков помады, кривить губы, в общем, делать что угодно. По голосу я пойму, что она делает. Люба пообкусывала заусеницы, и принялась сжимать губы, я это буквально видел. Как она — убийство, которое я совершил этой ночью. Ну, по ее версии, конечно.

- Ты лежал несколько часов, думал о тебе и о ней, и когда понял, что она уничтожает тебя, медленно, но безостановочно, решил убить ее.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Ну, и убил, - сказала она испуганно, - и я видела это так, как будто была рядом с вами, как будто лежала в постели с вами...

Вот как, - сказал я.

А так как сил вырваться у тебя уже не было, ты просто-напросто задушил ее, - сказала она.

Невероятно, - сказал я. - Ложись спать.

Что лежит на простыне слева от тебя? - спросила она.

Скажи мне, - сказала она.

Ничего, - сказал я, глянув туда, Извини, - сказала она.

Да ничего, - сказал я.

Все время путаюсь, - сказала она, - ты же никогда не ложишься справа от женщины, потому что на левом боку ты спать не можешь.

Скажи, что лежит на кровати справа от тебя? - спросила она.

Милый? - сказала она.

Я встал с кровати, и ответил, не глядя на нее:

Я не хочу туда смотреть.

Ох, милый, - сказала она.

Да нет, ты не поняла, - сказал я.

Милый, ты убил ее, - сказала она.

К этому все и шло, - сказала Люба, - она тебя намеренно провоцировала.

Вот еще глупости, - не согласился я из приличия.

Это все видели, - уверенно сказала она.

Так что ты получишь от силы десять лет, а если учесть что мы наймем тебе хорошего адвоката и сможем доказать, что нас...

Я польщен, - сказал я, - но ты выдаешь свой сон за желаемое.

Тогда почему ты не хочешь смотреть на свою кровать? - спросила она.

Это не имеет никакого отношения к твоему сну, милая, - сказал я.

Ох, милый, - сказала она.

Я хочу тебя, - сказал я.

Приезжай, - попросил я.

Это говоришь не ты, а твоя утренняя эрекция, - сказала она.

Да, - твердо сказал я за свою утреннюю эрекцию, потому что помнил, как Люба любит прямоту во всех ее смыслах.

Мы, я, и мой член, хотим тебя, - сказал я.

У него нет души, - сказала она.

Само собой, это же просто кусок мяса, - сказал я.

Я о Дьяволе, милый, - сказала она.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Дьявол, мысленно взмолился я Ему вновь. Привези мне женщину, дай мне кусок сладкой, скользкой пизды, раздвинь передо мной ноги женщин, и я сделаю ради тебя все, что угодно. Разрежу чужое нутро, окропив кровью землю под красным светом Венеры, к примеру. Дьявол, пришли мне ее.

Приди, воззвал я Любу. Приди ко мне. Я представил себе, что она муха, а я — паук, обклеивший ее своей слюнявой паутиной. Я потянул этими струнами ее неподатливое тело к себе. Всей силой своего воображения я представил, что я — гриб, прорастающий мицелием в тело жертвы, и высасывающий ее соки. Я пророс в тело Любу, в ее сальные с утра волосы, ее большущие сиськи, в ее скользкую щель, в ее пряный зад, и потянул ее к себе. Я буквально физически ощутил ее колебания. Она колебалась, чуть покачиваясь, словно утопленник под водой — от течения. Я усилил приток воды мыслями, и ее волосы заструились по набухшей от влаги коже. Я буквально видел это.

Ну.. - сказала она.

Не стану настаивать, - медовым голосом сказал я.

Что у вас вообще происходит? - спросила она вдруг.

Мне кажется, она уехала надолго, - сказал я.

Думаю, она бросила меня, - признался я, наконец.

И это вогнало тебя в депрессию, - сказала она.

Понятно теперь, почему мне приснился этот сон, - сказала Люба.

Видимо, ты так сильно хотел убить ее за то, что она тебя бросила, что твое желание материализовалось и проникло в меня.

Я бы с удовольствием проник в тебя сейчас, - сказал я.

Пошляк, - сказала она.

Тебе это всегда нравилось, - сказал я.

Сучка, - сказал я.

Грязная потаскушка, лживая кошелка, - сказал я.

Прекрати, - сказала она.

Заткнись, проститутка, - сказал я.

Заткнись и слушай, что тебе говорят, - сказал я.

Снимай свои чертовы трусики, надевай свое лучшее платье и приезжай сюда, чтобы подползти к дверям моего дома на коленях, пизда, сказал я.

Поче... - сказала она.

Без разговоров, - сказал я.

Она замолчала по-настоящему. Я, безусловно, рисковал. Кто знает, может быть ее привычки за эти пять лет изменились? Но нет.

Ох, я вся теку, - сказала она жалобно, но уже с долей игривости.

Зачерпни между ног и размажь по лицу, - сказал я.

Или подожди, и я сам это сделаю, - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Гребанная потаскуха, - сказал я.

Мое лицо горело, в ушах было ощущение высоты в пять километров над уровнем моря, и кровь шумела, как при высоком давлении. Я не очень-то понимал, что говорю. У меня начинался обычный гон, в самом его зверином смысле. Я дико хотел трахаться, и, если бы на моем пути к пизде встал человек, убил бы его.

Впрочем, мы так и поступаем, правда ведь?

Хватит, а то я сейчас кончу, - сказала она.

Давай, - сказал я.

Приезжай, дрянь, - велел я.

Она вновь замолчала.

А я сосредоточился, и стал выкликать ее, словно испорченная женщина бурю.

Я представил себе кровь Любы океаном, а себя — злым колдуном, взятым в путешествие ничего не подозревающими испанцами к Эльдорадо. Если бы они узнали, что я делаю по ночам, то сожгли бы меня в клетке с соломой, прицепив ее к носу корабля. Но они крепко спали. И я бродил по ночным палубам, поскрипывающим и пошатывающимся, и лил кровь крыс на плещущиеся в трюмах воды. На следующий день разражался ураган и экспедиция сходила на нет. Я плескал колдовским пометом в кровь Любы и звал ее воды к себе, словно я был Луна, и она — Океан. Я сжал зубы и кулаки, так крепко, что из-за нестриженных вторую неделю ногтей на моих ладонях выступили кровавые полумесяцы. Я представлял, что зажал в них складки ее пизды, и властно распоряжался ими по своему смотрению. Люба прерывисто молчала. Я распалился и вонзил в ее пизду сто тысяч раскаленных крючьев. Развернул ее, словно нелепый мясистый цветок, и подвесил в сумрачной шахте. Повиси- ка здесь, милая, прошептал я, и оставил ее стекать каплями белесой слизи на соляные полы. Давай, подумал я. Приди ко мне.

Я больше, и, согласно закону притяжения, ты должна быть влекома ко мне. Падай на меня. Обрушься. Давай, сука, велел я ей в мыслях, и, глядя на себя в зеркало, величаво выпрямился.

Прекрати, - сказала она вдруг.

Что? - показно удивился я, не ослабляя хватки, Мне почему-то очень сильно захотелось тебя видеть, - жалобно сказала она.

Теперь молчал уже я. Дело было сделано. Я посеял в ней лихорадку своего желания. Слюнявый поцелуй оспы, вот что я передал ее слизистым оболочкам в то время, как она раздумывала у телефона, ехать ли ей ко мне, и куда запропастилась Рина. Мы, кстати, вспомнили о ней одновременно.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Но что ты сделал с Риной? - спросила она.

Клянусь тебе, - поклялся я с чистой совестью, - я не знаю, где Рина.

Стал ли бы я звать тебя сюда, если бы она была тут? - сказал я.

Не знаю, - жалобно сказала она, - мне так отчетливо привиделось во сне, что на твоей кровати лежит мертвая девушка...

Скажи мне честно, ты убил ее? - спросила она.

Я все равно приеду, - посулила она.

Нет, - сказал я, - я не убивал Рину и даже не знаю, где она.

Она сорвалась черт знает куда, и сейчас, наверняка, спит в постели в тремя мужиками, вся в засохшей сперме, - предположил я.

Ее нет дома вот уже четвертый день, а выяснять, где она, у меня нет ни малейшего желания, потому что я опустошен, - признался я.

А кровать? - спросила она.

На моей кровати нет Рины, - сказал я устало.

Хорошо, я уже выхожу, - сказала она.

Надень чулки, - сказал я вспомнив кое что.

Я легла в них, и еще не снимала, - сказала она.

М-м-м, - сказал я, Мой любимый мужчина, - сказала она.

Скорее, - сказал я.

Положив трубку, и оглянулся, наконец, на нашу огромную кровать.

Увиденное меня не удивило, хотя и потрясало еще раз. И Люба и я были правы.

Там действительно не было Рины.

Но там была девушка. И она действительно была мертва.

И, боюсь, я имел к этому кое-какое отношение.

- Откуда ты здесь взялась? - спросил я ее проформы ради.

После чего приоткрыл лицо девушки, до тех пор спрятанное под краем одеяла — с золотыми лунами и синим ночным небом, такой рисунок выбрала сама Рина, он будил какие-то ее детские воспоминания, - и всмотрелся, не останавливаясь взглядом ни на чем конкретно. Кажется, тонкие черты лица. Серое, - словно бумага, из которого осы делают свои гнезде, - лицо. Это значит, что жизнь ушла давно, не меньше чем десять-двенадцать часов назад, вспомнил я. После чего подумал - не мешало бы вызвать полицию. Правда, всего лишь подумал. Я не боялся объяснений, которые неизбежно предстояли. Я просто не хотел начинать всю эту суету. Как только я положу трубку, знал я, у моего дома завизжат тормоза, Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. и начнется кутерьма: в комнатах будут ходить люди, по стенам станут жаться фотографы криминальной хроники, начнется бюрократическая тягомотина, и освобожусь я, в лучшем случае, через день.

Значит, еще целый день — вдобавок к пяти проведенных без Рины, - у меня не будет женщины.

При мысли об этом меня бросило в слабость, и я прислонился к окну лбом.

Оставил отпечаток. Подумал о том, что неплохо бы проверить, нет ли отпечатков вокруг кровати, если, конечно, я не затоптал их своими босыми ногами. Легавые...

Я буквально слышал диалог, который прозвучит в этой комнате.

В качестве собеседника я представил себе местного легавого, который иногда приходил к нам с Риной в гости, и, кажется, разочек присунул ей.

Я понимаю, что это звучит как в дурного сорта детективах... - скажу я.

Вы, кстати, пописываете эти детективы, да? - спросит легавый.

Да, время от времени, - смущенно скажу я.

Только они не дурного сорта. - отобью подачу я.

Надо будет почитать, - скажет он.

Я подарю вам экземпляр, - скажу я.

Кофе хотите? - спрошу я.

Ага, - скажет он и мы, по просьба эксперта, покинем комнату.

Мы пройдем на кухню, я заварю кофе под скептическим взглядом легавого, оказавшегося на кухне дома, который стоит двенадцать его жизненных окладов.

Кофе станет закипать медленно, потому что кофеварка постоянно забивалась. А почистить ее времени у Рины никогда нет. Торопиться я не стану, нет.

Кстати, ваша жена, - скажет он.

Мы разъехались, - скажу я, и отчасти буду прав.

Она в курсе, что вы водите домой девушек? - спросит он.

Я не вожу девушек домой, - скажу я.

Она в курсе, что в ее постели лежит мертвая девушка, которую вы не приводили домой, и которая, видимо, пришла сама? - спросит он.

Она не приходила сама, - скажу я.

Стало быть, вы ее принесли мертвую? - спросит он.

Увидели у дороги, пожалели и подобрали? - спросит он.

Не нужно на меня давить, - скажу я.

Господи, - скажет он.

После чего отставит в сторону кофе, и скажет:

Знаешь я тебе что скажу, приятель.

Все вы, парни- засранцы, которые пишут детективные истории, - скажет он.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. … ни хрена не понимаете в том, как происходят настоящие убийства, приговорит нас он.

Вы говорите прямо как литературные критики, - скажу я.

Которые, кстати, понятия не имеют, как все это бывает на самом деле, скажу я.

К тому же, - продолжит он, не обращая внимания на мою иронию, - все вы составляете представление об убийствах из книжек других таких же задротов, и понятия не имеете, как оно бывает По правде.

Вы повторяетесь, капитан, - скажу я.

Лейтенант, - скажет он.

Такими темпами вы им еще долго останетесь, - скажу я.

Угрожаешь знакомствами, парень? - спросит он.

Вот мы и подружились, - скажу я.

Вот мы уже и на «ты», - скажу я.

Зови меня «милый», - скажет он, ухмыльнувшись.

Да, милый, - скажу я.

И я налью ему еще кофе.

У меня осталось совсем мало времени.

Посветлело, и где-то на краю городка, отхаркиваясь, захрипел старый петух. Рину всегда раздражала эта старая птица, которую мы ни разу не видели. Она даже хотела, чтобы я, рано утром, прокрался в дом, где держат этого петуха, и укокошил его. Она считала, что я обязан совершить этот подвиг ради своей любимой жены.

Ради ее сна.

По мне, так она просто боялась петуха, как и положено всякой нечисти.

Я подумал о том, что Люба, должно быть, уже в пути. Но я не двигался. В странном оцепенении, стоя у окна, я продолжил представлять, что произойдет, если я вызову в дом полицию. Кажется, мы остановились на кофе.

Да, спасибо, - скажет он мне.

Значит так, дружище, - скажет он.

Специально для тебя я сейчас открывают курсы писательского мастерства для новичков-детективщиков, - скажет он, и закурит, не пропустив мой жадный взгляд, брошенный на сигарету..

Стоя у окна, лбом в стекло, я буквально почувствовал запах сигарет, которые он курит.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Рассмотреть название я не успел, потому что давно уже близорук. Крепкий, достойный дым с легким ароматом чернослива. Вальяжный, и уверенный в себе дым - словно член клуба избранных с золотой бабочкой на шее. Улыбающийся дым.

Кажется, «Ротманс».

Интересно, хватает ли ему зарплаты лейтенанта полиции на дорогой сорт сигарет каждый день. И уловил ли я в этом дыме некий намек на привкус не только чернослива, но и лежалого запаха старых банкнот, запашка коррупции и продажности? Наверное, все эти мысли у меня на лице написаны, так что он перейдет к делу. Резко рубанет воздух рукой.

Я объясню тебе, как все бывает на самом деле, а ты за это окажешь мне услугу, - скажет он.

Просто расскажи мне, как это случилось, и мы оформим это как явку с повинной, и получишь ты за это не больше десяти лет, - пообещал он.

Располосованное горло мы выдадим за приступ безумия, а убийство за результат ссоры, - скажет он.

Аффект, ты был трезв, у тебя проблемы с женой, семь лет, - скажет он.

Пять ты отсидишь, а потом тебя выпустят за отличное поведение, пообещает он.

И я уловлю в его обещаниях неуловимый запах разложения. Все легавые на предварительной стадии расследования готовы ноги перед тобой раздвинуть, лишь бы ты признался. На словах, конечно, о, лишь на словах. Это я как автор детективов знаю.

Вы ведете себя прямо как легавый из детективов, - скажу я.

Много ты о нас знаешь, - скажет он.

Как-то я написал книгу, в которой главная героиня на первой странице блюет и умирает, - скажу я.

О боже ты мой, - скажет он.

Продолжай, - скажет он, уловив мою паузу.

Ну, и после выхода меня сразу же обвинили в том, что я очерняю действительность, - скажу я. - Кровь, пот, все такое.

Ага, - согласно кивнет он.

Но никому из этих придурков, - скажу я, - обвиняющих меня в «чернухе» и в голову не пришло, что человек, умирающий от потери крови, Действительно блюет, его на части просто разрывает, так его тошнит...

Верно, - скажет он.

И, получается, в каждой моей строке больше знания жизни, чем во всех этих критиках долбанных, - скажу я и попрошу сигарету.

Тебя это так зацепило, ну, то, что книжку твою поругали, что ты уже даже посторонним людям об этом готов рассказывать? - спросит он.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Это я к тому, - скажу я, так и не прикурив, - что девушка-то умерла от потери крови.

Разрезанное горло, - напомню я ему то, о чем мы оба все это время и так думали.

Располосованное просто, - скажу я.

Все до капли сцежено, - скажу я.

Ну и? - скажет он.

Ну и где ее блевотина? - спрошу я.

Кто-то убил ее где-то, где она блеванула, - скажу я.

И уже потом принес ее обескровленное тело сюда, - скажу я.

И суну сигареты в рот, испытав невероятное чувство Узнавания. Голова закружится от одной лишь не зажженной сигареты во рту.

Тогда-то он и даст мне прикурить.

О нет, - скажет он, держа руки с огнем у моего лица.

Я до последнего надеялся, что мы избежим этих неприятных процедур, скажет он.

Надеялся, что ты не станешь отпираться и усугублять свою положение, скажет он.

Ты прямо как книжный легавый сейчас, - скажу я.

Что ты знаешь о легавых, - скажет он.

Немало, - скажу я.

После чего его отзовут в соседнюю комнату, и после трели мобильного он помолчит немного, осторожно дыша. Потом вернется. Нальет себе еще кофе. И меня не забудет.

Тебе крупно повезло как-то раз, - скажет он.

Тебя использовали как приманку, чтобы выйти на дилера, - скажет он.

… не посадили в тюрьму и ты после этого решил, что схватил Бога за яйца, скажет он.

… написал об этом книжонку, купил домишко на курорте, и стал потрахивать девчонок тайком от жены, - скажет он.

… пока одна из них тебе не дала, и ты не обезумел, и не укокошил ее ножом для вскрытия консервов, - скажет он.

Вскрыл, как сгущенку, - сплюнет он на пол.

Здесь убирают, - скажу я.

Тут полно грязи, - скажет он, глядя мне в глаза.

Мы помолчим.

Но на этот раз все значительно хуже, - скажет он.

На этот раз ты попадешь в тюрьму и надолго, - скажет он.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Лет двадцать пять минимум, - прикинет он.

Это какое-то ужасное недоразумение, - скажу я.

Последний шанс, - скажет он Что, черт побери, на тебя нашло? - спросит он.

Ты подцепил ее у пляжа, привел домой, стал раздевать, она заартачилась, и ты психанул? - спросит он.

Почему ты ее убил? - спросил он.

Она отказалась трахаться в задницу, или не позволила нагадить себе в рот? спросил он.

О Боже, - скажу я.

Меня сейчас вырвет, ну и фантазия у вас, офицер, - скажу я.

Нет, ребята, это у ВАС фантазия, - скажет он.

Вы, интеллектуалы сраные, такие выдумщики, - сказал он.

Ну, рассказывай, чем ты поразил девушку, - скажет он.

Поразил настолько, что она предпочла сдохнуть, а не сделать то, чего ты от нее хотел, - скажет он.

Или ты этого и хотел? - спросит он.

Ты хотел убить ее, - скажет он.

И ты убил ее, - скажет он.

И тут я пойму, что он ненавидит меня.

Офицер, - скажу я.

Еще кофе? - спрошу я.

К черту кофе, - скажет он, - я с тобой сердечником стану, дружище.

Итак, - скажет он.

… - поощрит он меня взглядом.

Офицер, - соберусь с духом я Итак, я понимаю, что эта фраза звучит как в дурного сорта детективах, сделаю вторую попытку я, … - будет ждать он.

… но я и правда понятия не имею, откуда и как здесь появилась эта девушка, - скажу я.

Даже имени ее не знаю, - скажу я.

Как она тут появилась, ума не приложу, - повторю я.

И, конечно, совру.

В конце концов, это я ее сюда привез.

Странно, но я ни капельки не волновался.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Почему я сказал «ни капельки»? Видимо, все дело в крови. Глядя на то, как свисает рука девушки, серая и безжизненная, я подумал о крови, которая вытекла из нее вся. По каплям, очевидно. Я глубоко вздохнул и потер лоб. Голова страшно болела, и я подошел к кровати, и присел на краешек. Пахло плохо, как всегда пахнет лежалая кровь. Итак, я понимал, что если вызову полицию, то мне предстоят, минимум, сутки напряженных разговоров. Сначала здесь, потом в участке.

Безусловно. На некоторое время я выкручусь, но итог дела не представлялся мне чересчур уж радужным. Так или иначе, а у меня просто нет сил на то, чтобы вступать в схватку с честолюбивыми полицейскими, жаждущими расколоть в меру известного писателя на признание в убийстве с отягчающим обстоятельством.

Ну а что такое горло, распоротое консервным ножом, как не отягчающее обстоятельство?

Кстати, нож. Я поднял его, тупо глянул, и вдруг ощутил — физически, кожей, движение теплого воздуха, который исходит от капота автомобиля Любви. Скоро она будет здесь. Я глянул на телефон. Безусловно, все, что я сейчас сделаю, - кроме звонка в полицию, - станет еще одним отягчающим обстоятельством. Так что решать нужно быстро. Больше всего на свете я мечтал сейчас хлебнуть алкоголя.

Вместо этого я бросил консервный нож в раковину на кухне и вернулся оттуда с ведром горячей воды. Труп девушки я завернул в одеяло, и перетянул в области головы и ног ремнями. Тщательно вымыл пол, - несколько раз пришлось поменять воду, - и оттащил одеяло в подвал, где сбросил тело в дубовую бочку с вином.

Тихий плеск напомнил мне о реке.

Когда-то Рина мечтала делать домашнее вино, чтобы наслаждаться им со мной тихими вечерами с отдыхом на крыше... с видом на реку... Давно. В те времена, когда наш брак не превратился еще в пантакратион с элементами заказного убийства.

Конечно, это намерение — как все в ее жизни, - осталось всего лишь намерением.

Единственное, что она довела до конца, это наш брак, подумал я.

И вдруг отчетливо понял, что не проживу больше с Риной ни дня. Таинственное очарование пут, привязавших меня к ней намертво, разрушилось в мгновение ока.

Тихий плеск реки, и вот путы уже сброшены кучкой в бочку, на одеяло, прикрывшее мертвое тело. Я никогда не буду жить с тобой больше, мысленно дал я Рине свою последнюю клятву.

И, почувствовав несказанное облегчение, продолжил мыть комнату, отрезая себе путь от покаянной, явки с повинной, смягчающих обстоятельств и тому подобных заманчивых вещей.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. К концу уборки. я вспотел. Смывать следы убийства оказалось делом нелегким. К тому же, на мне оставались следы крови. Так что я — все еще раздетый - пошел в душ. Потом сварил кофе. Следовало дождаться следующей ночи, чтобы избавиться от тела. Заодно и придумать, как именно это сделать. Хотя река своим плеском намекала мне на то, как именно следует поступить. Воды Днестра уносят к морю немало падали, говорила река. Немало печалей утекли вниз по плато, шептала она журчанием в стекла моего дома. Немало бед... грязи и пакости... Много еще чего говорила река мне в то утро, и я слушал ее как завороженный.

Я видел реку уже совершенно отчетливо. Наступил день.

В это время у ворот тихо и кротко просигналил автомобиль.

Я пошел открывать Любе.

Люба зашла, не разуваясь.

Я знал, что в обуви она зайдет и в спальню. Меня всегда бесила ее неопрятность, но сегодня у меня были особенные причины прийти из-за этого в бешенство. Если где-то еще на полу осталась незамеченная кровь, она может попасть на подошвы.

Нет, возможная экспертиза меня не пугала. Я просто боялся, что она увидит отпечатки, и тогда точно уверится, что я убил Рину. Почему-то мысль, что она может узнать, что убил я не Рину, меня не волновала. Как будто отсутствие имени у мертвой девушки напрочь лишало ее индивидуальности. Но для меня она и правда не была кем-то. Просто фигура, очень похожая, на восковую. Я представил, где она сейчас находится, и на минуту впал в оцепенение. Богом клянусь — и всеми его святыми, которые есть не что иное как сомны дезертировавших бесов, что я почувствовал призыв, идущий от нее. Медленно колыхающиеся в жидкости волосы, застывшее навсегда лицо. Все это не имело значения, это ее внешнее спокойствие. Я знал, что и кораллы с виду камни. А на самом деле они живые, они дышат там, под этими камнями, и — да-да — чувствуют. Что чувствует эта девушка в погибшем теле, покрытом со всех сторон вином, думал я, глядя в спину осматривающейся Любе. Она, - девушка, - словно иголка в мертвом теле в мертвой безвоздушной капсуле, заполненной жидкостью. Интересно, нужен ли душам кислород, вдруг подумал я. Не задыхается ли она сейчас? И буквально услышал — это было похоже на шепот, струящийся по вашему позвонку, ползущий по вашему телу, как змея, ползущая по Клеопатре, - прерывистый тонкий свист.

Подойди ко мне и взгляни на меня, - говорила мне мертвая девушка.

Взгляни мне в глаза, - внушала она мне сейчас так же, как я внушал парой часов назад Любе пожар в ее мускулистой мохнатке.

Взгляни на меня, - велела она.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Я едва не сдался и не поплелся покорно в подвал, как вдруг понял, что последние слова произнесла Люба. Я позволил ей взять свое лицо в руки, и дать себя тщательно — как какой-то особенный вид герпеса или смертельного вируса, которым я сейчас и был, - рассмотреть. И лишь потом глянул на саму Любу. Она выглядела встревоженной. Под глазами у нее были легкие круги, что, впрочем, ее лишь красило. Если женщина пышет здоровьем, ей не помешает легкое физическое недомогание: месячные, там, или рак в какой-нибудь легкой стадии. Легкая безуминка и тревога во взгляде превращают пышную пастушку в зачарованную принцессу. Роль рака в данном случае играла моя проклятущая жена. Любу действительно беспокоило, куда та подевалась.

Где Рина? - сказала она.

Поговорим лучше о тебе, - сказал я, потянув ее за руку к стойке.

Только не спиртное, - сказала она.

Только спиртное, - сказал я.

Мы оба знали, что алкоголь делает ее неистовой жрицей то ли Приапа, то ли Вакха.

Или, говоря без обиняков, шлюхой гребанной. И если я настаивал на том, чтобы она выпила, значит, я желал очутиться в эпицентре атомного взрыва. А я настаивал. Это встревожило ее еще больше. Она, не скрывая этого, постучала пальцами по нашей стойке, и оглянулась. Коснувшись бутылки, я вспомнил Рину.

Это ее идея, сделать из двух комнат одну, выпилив в них огромный проем, который и стал нашей барной стойкой.

Позже, конечно, она упрекала меня в том, что это моя идея.

Но когда гости восторгались нашим домом — а она сделала его красивым, я признаю, она знала толк в интерьере и вила его вокруг вас и дома, словно лиана свои петли вокруг дерева — жертвы, - она, конечно же, решала, что все это исключительно ее затея. Она была словно неистовый генерал-штабист, вручавший себе награды — одну за другой - за все, что происходило на передовой. А происходил там ад. С другой стороны, именно генералы в штабах и организуют весь этот ад на передней линии, так что все честно.

Рина и тут оказалась безжалостно права.

Я невольно покачал головой и усмехнулся. Налил себе и Любе. Это был виски, который она так обожала. Глаза у нее блеснули. Я оглядел Любу придирчиво.

Ты выглядишь как шлюха, которая решила остепениться, но так и не сумела, - сказал я.

Я думала, что буду верной женой, - сказала она жалобно.

Никогда, пока есть я, - сказал я.

Никогда, пока есть ты, - согласилась она.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Мы выпили. Я рассматривал ее, как сутенер — новенькую. Придирчиво, тщательно и с пренебрежением. То, что она появилось здесь, уже капитуляция. И, как победитель, я мог позволить себе презирать ее. На ней были чулки — в качестве дани победителю, - которые я обожал. Чулки в крупную сетку. Блузка с глубоким вырезом, широкий ремень... Только туфли не на очень высоком каблуке, что несколько выбивалось. Такие туфли скорее подошли бы под деловой костюм.

Ты была в костюме, когда выехала из дома? - сказал я.

Да, мне пришлось соврать дома насчет деловой командировки, - сказала она.

Срочной деловой командировки, - сказал она с улыбкой, покатав во рту виски.

А переоделась я уже за городом, - сказала она.

Ах ты шлюшка, - рассмеялся я.

Но почему обувь?.. - сказал я.

Обувь в сумочку не сунешь, - сказала она.

А чулки, мини и блузка — вполне, - сказала она.

Теперь я понимаю суть истории про Данаю и Зевса, - сказал я.

Вы трахнетесь и с привидением, если захотите, - сказал я.

Интересно, почему в концентрационных лагерях были женщины? - сказал я.

Они ведь и оттуда на свидание бы убегали, - сказал я.

Не кощунствуй, мертвые мстят, - сказала она.

Выпьем, - сказала она.

Мы выпили еще. Странно, но я не торопился. Может, тому причиной знакомство Рины с Любой: моя жена неприятно удивится, увидев ее дома, но стерпит это. А может, моя твердая решимость вырваться из сомкнувшейся вокруг меня ловушки:

пизды Рины, которой она так умело орудовала. Мне плевать, даже если она зайдет и увидит, что я трахаю Любу, подумал я. А я собирался это сделать. К тому же, мы оба знали, какой отличный секс нас ждет. Пизда Любы — как, впрочем, и многих других женщин, - была словно под меня шита. Я представил, как ангелицы, щебеча и смеясь, шьют розовую мохнаточку моей Любови на небесах, и распалился. Так сильно, что не удержался и потрогал себя внизу. Люба глядела с пониманием и уже облизнула губы. Следовало слегка притормозить.

Выпьем еще, - сказала Люба.

Уже после, - сказал я.

Ты что, хочешь здесь? - спросила она, не отставляя стакана в сторону.

А ты бы хотела, чтобы я повел тебя в супружескую постель? - спросил я, смеясь.

Боюсь, это плохо для меня кончится, - ответила она.

Мы оба поняли, что она имела в виду. Рина обладала телепатическим даром, и, как и все, кто вооружен им, могла причинить вам неприятности силой одной лишь мысли. Пойми она, что я трахал кого-то в нашей постели, этого «кто-то» ждали бы Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. неприятности в виде отказавших тормозов, умершего родственника, а то и краха на бирже. Эта сумасшедшая умела проклинать. Как я попался на ее удочку?

Все никак не поймешь, почему ты на ней женился? - спросила Люба.

Да, - честно ответил я, и спросил, - а что, очень видно?

Ты уже говоришь это вслух, просто не замечаешь, - сказала она.

Какие вы, мужчины, недалекий народ, - сказала она.

Она просто всосала тебя в себя, и переваривает, - сказала она.

Это я и без тебя знаю, - сказал я.

Как я позволил себе попасться, - сказал я.

Вот в чем загвоздка, - сказал я.

Говорю же, мужчины — сказала она.

Это элементарно, Рина просто навела на тебя порчу, - сказал Люба.

Что ты имеешь в виду, - спросил я.

Она пожала плечами, и не удостоила меня ответом. Налила себе еще. Я свой предыдущий виски еще не допил. Мне вдруг стало понятно, что, если ты оказываешься мужем женщины, которая явно намерена сожрать тебя и ты видел это с самого начала, - без чар здесь не обошлось. Называйте это как угодно.

Гипноз, колдовство, волшебство, нейролептические вещества... Ну, что же. Для меня не новость то, что Рина с успехом заменяет собой все женское население Иствика. Или как там звался тот апдайковский городок.

Никто не понимает, как ты связался с ней, - сказала Люба.

А я понимаю, - сказала она.

Рина навела на тебя чары, - сказала она.

С тех пор, как вы сошлись, у тебя вид человека, который пропустил удар в самом начале боя, - сказала она и я вспомнил, что ее последний муж комментировал боксерские поединки.

Вид обалделый, - кивнул я.

Вид человека, который не понимает, как он сюда попал, - сказала она.

Ты женился на ней против своей воли, - сказала она.

Возможно, - сказал я.

И поэтому ты убил ее? - спросила она.

Господи, Люба, - сказал я.

Мне страшно идти в спальню, - сказала она, - там лежит мертвое тело. Я буквально Вижу.

Я пожал плечами, выпил, взял ее за руку и повел в спальню.

Надо было, в конце концов, где-нибудь ее трахнуть.

Вдалеке маячила голова девушки.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Глаза ее были широко раскрыты, словно у древней Медузы Горгоны, которой украшали свои колонны неунывающие греки. Волосы змеились вокруг головы, и то и дело попадали на глаза, но она все равно не моргала. Хотя любой другой на ее месте сдался бы и прикрыл глаза хоть на секунду. Но эта девушка не моргала, потому что была мертвой. И тут меня впервые осенило. Раз ее глаза все еще широко раскрыты, значит, они были такими в момент смерти. Она широко открыла глаза, когда ее убили. И лицо ее спокойно. Значит, это произошло мгновенно и неожиданно, подумал я. Голова, покачиваясь в волнах, пропала, и я вновь увидел на расстоянии одного дыхания — уже не обжигает, но еще чувствуется, - совсем другие глаза. Глаза Любы. Я приблизил к ней лицо, и мы стали целоваться. Она колотила у меня во рту языком, пока я шарил по ее телу руками, заворачивая на пояс юбку. Блузку я разорвал на груди, несмотря на ее негодующее мычание, и толчком раздвинул ей ноги. Она не удержалась и упала на кровать, которая оказалась пустой, что здорово ее удивило.

Глазам своим не верю, может, ты ее куда-то унес? - сказала она задумчиво, и я готов был поклясться, что в этот момент ее глаза потускнели и стали совсем такими, как у покойницы, колыхающейся сейчас в моем подвале.

Между подземельем и землей. Поистине, она попала в Чистилище, и ее проводник - я. Думая об этом, я чувствовал лишь слабость. Какую-то долю секунды хотел признаться во всем Любе, но мысль о том, что здесь появится полиция, рассеяла мои намерения. Я не был готов к этой борьбе. Волосы покойницы держали мои руки, словно цепи. А моей скалой стал этот дом на берегу реки. Как только я освобожусь и вдохну полной грудью воздух, и пойму, что смогу смотреть в глаза легавым и вести с ними утомительные игры в казаков и разбойников...

Так где она?

Люба все еще не верила мне.

Эта проницательная сумасшедшая едва не встала на корточки, чтобы заглянуть под кровать. Пришлось дать ей хорошего шлепка и начать, наконец, трахать. Впрочем, до главного блюда мы еще не добрались. Я рывком взобрался на кровать и на Любу, и навалился ей на грудь, где устроился поудобнее. Сидеть на этих роскошных мясных баллонах пятого размеры было все равно, что возвышаться на Соломоновом троне. И если груди его возлюбленной напоминали сосцы серны, то у моей Любви вместо груди были пышные холмы. Ничего общего с поджарой Риной. Ту бы я раздавил, попробуй только сесть ей на грудь. Рина, впрочем, никогда бы меня туда и не пустила — как и все властные женщины, она ненавидела, когда ее седлали по-настоящему. При мысли о Рине у меня скакнуло сердце, и я понял вдруг, как ее ненавижу. Приезжай, и я убью тебя, сука, почему-то подумал я. Люба приподняла голову, и, с горящими глазами, впилась в конец моего тела, который многие, почему-то, берут в кавычки. Я никогда так не делал. Конец это то, чем действительно что-то кончается, а разве не член — окраина мужской Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. вселенной и ее горизонт? Так что я вцепился в ее жесткие черные волосы, и, напряженно глядя вниз, стал раскачиваться на груди Любы. Она брала все без остатка, она была из породы тех, кого зовут сниматься в особые категории порнофильмов. И ей это нравилось. Она гладила мои ноги, закатывала глаза и мычала.

Люба, гребанная ты шлюха, - подбавил я жару.

После чего осторожно позволил себе подумать, наконец, о том, что случилось вчера. Картина получалась не очень ясной. Я помнил лишь некоторые детали.

Я бросил пить несколько месяцев назад, и действительно не пил ничего, хоть это и стоило мне изменений на генном уровне. Я чувствовал себя буквально другим существом, и запомнил это. Дальше?

Вчера, когда я понял, что моя жена Рина отсутствует уже шесть дней, и, стало быть, у нее загул, - а ее загулы предвещали мне ад, - я взял машину и поехал к Кишиневу. Я посетил гигантский супермаркет «Метро». Из-за того, что я не пил, в голове у меня словно помутилось, и соображал я плохо, но по пути туда я явно не пил. Нечего было. После этого я вернулся. В багажнике у меня лежали продукты, ненужные, потому что я почти не ел и не готовил, - и несколько упаковок спиртного. Пять бутылок виски, три упаковки пива, два коньяка и вино. И если по дороге туда я еще тешил себя мыслью, что свалю все это в подвал дома, и спокойно поднимусь наверх, то на обратном пусти подрастерял оптимизм. За двадцать километров до городка — здесь оставалась ровная дорога, на которой никогда в это время года не стоял патруль дорожной полиции, - я остановил машину.

Вышел, открыл багажник, вынул бутылку и выпил прямо из горлышка.

И я очень хорошо помнил, как от первого глотка меня затрясло: по настоящему, волной.

Так я трясся в десять лет, когда остался дома один, и, - никем не увиденный, испытал вечером у окна что-то вроде экзальтации. В форточке висела громадная Луна, я почувствовал, что весь пошел ходуном, и упал в обморок. Очнулся на полу пару минут спустя, и встав, как ни в чем не бывало, пошел открывать дверь родителям, вернувшимся из гостей. Я никогда никому не рассказывал об этом. И, когда вырос, понял, что это было что-то вроде припадка. То ощущение дрожи тела - оно до сих пор со мной. И вот, я пережил его вчера благодаря спиртному. И, почему-то, сегодня? Я вернулся в комнату, и понял, что меня трясет из-за Любы:

она выгибалась и билась, потому что я навалился на ее голову всем телом. Бедняга едва не задохнулась. Я свалился набок, и потянул ее за волосы наверх. Она в благодарность решила было поцеловать меня, но я уклонился, как старшеклассник уклонился бы от поцелуя дворовой минетчицы. Это завело ее еще больше.

Я навалился на ее груди — тут уж она могла быть спокойна, - и вошел, наконец.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Приподнялся на руках, оглядел женщину, стал раскачиваться. Люба зашипела, и стала подмахивать. Минут десять у нас ушло на то, чтобы согласовать ритм, после чего мы стали загонять кровать в пол. Лежа на плотном, мускулистом животе, я бился о чужие бедра, словно рыба, брошенная на траву, и картина рыбалки, - на которой я не был вот уже восемнадцать лет, - всплыла перед моими глазами, словно живая. Даже глаза Любы блестели, словно чешуйки. Я вспомнил рыбу, поблескивающую на земле, камыши, воду, негромкий голос покойного уже отца, смех брата в лодке за камышами... Я чуть не уснул, пока мое тело билось. Так, должно быть, умирает рыба на берегу? Сознание угасает, хотя мышцы еще полны сил. Так же, наверное, бьется утопающий.

А-а-а-а-, - сказала рыба.

Хотя, конечно, это был стон Любви.

Я очнулся. Обрезанная крайняя плоть — забавно, что это случилось с одним из бессарабских интеллектуалов, падких на антисемитизм, - дает мне одно очень ценное качество. Ценное как для женщин, так и для меня. Они любят, когда их трахают подольше, я люблю в это время подумать. Так что у Любы было достаточно времени, чтобы потечь, словно сорвавшийся кран, и я в который раз с удовлетворением увидел огромное мокрое пятно под бедрами женщины, на которой лежал. Рину это бесило. Как и моя властная манера зачерпывать из этой лужи и размазывать ей по лицу. Но тут уж я ничего не мог поделать. Я обязан пометить ее, как свой кусок. Жаль только, это помогало лишь на время секса. Она любила меня, только пока мой великолепный, большой, обрезанный член был в ней.

Когда наши части тела разъединялись, чувство уходило, и Рина вновь обретала власть над собой.

Да и надо мной тоже. Интересно, где она сейчас, подумал я, размазывая по лицу Любы то, что выжала из себя ее дырки. Люба пыталась ухватить губами мои пальцы, и иногда я ей это позволял. Когда ей удалось вцепиться в мой большой палец своими толстыми губами, она стала похожа на безумную рыбку, которая сама себя насадила на крючок. Но разве так и не происходит? О, тогда она повела себя словно рыбка, которая вылетела из воды, чтобы броситься на крючок. Я почувствовал нестерпимое желание дернуть пальцем так, чтобы разорвать ее губы.

Мне хотелось, чтобы по ним текла кровь. Я сунул ей в рот большой палец и другой руки и раскрыл ей рот. После этого я плюнул туда, и она стала, наконец, кончать.

Кончил и я, постепенно поникая на ее грудь. Меня клонило к ее громадной груди, словно цветок подсолнуха к земле к вечеру. В конце я просто привалился щекой к ее тугому мокрому мясу. Тут она, наконец, заговорила. Голос у нее был сытый, как всегда после секса, - но слегка подавленный.

Ты все-таки убил ее, - сказала она.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Я вижу под подушкой кровь, - сказала она.

Как раз под подушку-то я и не заглядывал. Ну что же. Самое время это сделать, подумал я. И, не слезая с Любы, приподнял краешек подушки.

Там действительно была кровь.

- Ты убьешь и меня? - спросила она, широко раскрыв свои бездумные глаза.

О Господи, Люба, - сказал я.

Конечно, я не собирался убивать ее. С чего бы? Да я вообще никого убивать не собирался, больно уж трусил насчет этого. Рина так и говорила: в тебе, миленький, тысяча зверей, но укротитель их я. И стоит мне щелкнуть плетью... Я относил это к ее необузданному эгоцентризму. Ей вечно хотелось быть кем-то большим, чем она была. Удивительно, что это чувство посещает исключительно тех, кто и так многое собой представляет. Будь она ничтожеством, ей и в голову бы не пришло объявить себя покорительницей бурь. Кстати, будет ли сегодня буря? Судя по потемневшему краю неба, Днестр предвещал нам дожди и песчаные столбы, застывшие на горизонте, словно какие-то библейские часовые. Я видел краешек окна, потому что грудь Любы, на которой я лежал, была высока. Самая высокая из всех подушек в доме не больше ее груди. Вот еще одна причина, по которой ее ненавидела Рина. Я прижался щекой к Любиной груди еще сильнее, и почувствовал, что ее сердце стало биться чаще. Оно словно висело там, в груди, на невидимых мне ниточках, и кувыркалось, потеряв равновесие. А меня от него отделял лишь толстый слой раздувшейся кожи. Я любил ее грудь. Бог ты мой. Конечно, я не собирался ее убивать.

Так ты и меня убьешь? - сказала она.

Любовь, не болтай ерунды, - сказал я.

Откуда на постели кровь, - сказала она.

По утрам меня мучают приступы давления, - сказал я.

Не знала, что... - сказала она.

Элементарно, сдави себе нос, и увидишь, как из него каплет кровь, - сказал я.

И все равно, я не верю, - сказала она.

Крови слишком много, да и ты не выглядишь бледнее обычного, - сказала она.

Тебя когда-нибудь трахали три мужика сразу? - спросил я.

О—о-о, - сказала она.

Секс был той самой кнопкой, которая отключала Любе мозги. Но то была палка о двух концах. Эта же кнопка отключала мозги и мне. И, стоило мне заговорить с ней об этом, как я уже понесся куда-то по стремнинам, вцепившись в ее роскошные буфера, как экстремал-лодочник — за надувную лодку на порогах горной реки. Я Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. был словно утопающий. И Люба спасала меня. Она оторвала меня от своей груди и замерла, глядя в глаза.

Что же все-таки случилось? - сказала она.

Не знаю, - сказал я.

Когда бросаешь пить, все так странно, - сказал я.

Чувство легкой тревоги вернулось ко мне. Я его еще не видел, но ощущал присутствие. Она, тревога, притаилась за углом нашего дома, словно какой-то налоговой полицейский, которых так ненавидела Рина, и которые время от времени приезжали к нам из Кишинева в надежде сорвать тысчонку-другую за земельную недвижимость или автомобиль. Словно извращенец в лесном массиве за рекой.

Неприметная тень. Намек на мужскую фигуру в плаще и темных очках. Крысы, то и дело шмыгающие близ воды. Я чувствовал, что тревога поджидает и глядит на меня. Я знал, что вот-вот она появится. Но — из-за чего? Рина сказала бы, что у меня обычная депрессия сорвавшегося алкоголика, который так и не сумел завязать. Рина была бы права. Кому, как не ей, знать все об алкоголе, депрессиях, и...

Только тогда я вдруг понял, что думаю о своей жене в прошедшем времени.

Крепко зажмурился — Люба все еще держала мою голову двумя руками. Как любимая и красивая сестра: нежно, но не без намека на возможный секс. И, хоть я и был в ней, и все еще был велик, я не двигался. Глядя на зеленую и сиреневую изнанку век — чем крепче жмуришься, тем больше зеленое отдает сиреневым и наоборот, - я попытался понять, видел ли вчера Рину.

Самое странное, что у меня даже похмелья не было.

Я проснулся как после порции виски или коньяка. Да, у меня болела голова, но из за погоды. Наш чертов городок то и дело преподносил сюрпризы в виде магнитных или песчаных бурь. Когда-то он был весь окружен лесами, но люди, время, и отсутствие централизованного отопления выстригли холмы вокруг нас наголо. Лес есть лишь за Днестром. И это слабая защита от бурь, которые начинаются в южных степях Украины, и, крутясь штопором, приползают к нам. Людей, чье самочувствие зависит от погоды — а я, к сожалению, один из таких людей, - это место сводило иногда с ума. В городе, по крайней мере, чувствуешь себя оторванным от корней, от природы, ты не видишь и не понимаешь ее, природы, ритмов и намеков. Песчаная буря заблудится между домов, как наивный провинциал, и даже самый страшный ливень не пробьет крышу многоэтажного здания, а красное солнце — предвещающее в провинции перемену погоды, затеряется на фоне вечерних огней, и будет среди них далеко не самым ярким.

Плеск воды, шорох листа, пение птицы.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. В городе всего этого не слышно и не видно, и в этом есть свои преимущества: как бы не старалась природа причинить вам боль, вы этого не ощутите. Здесь же, за городом, все по другому. Моя кровь поднималась вечерами к Луне вместе со всем мировым океаном и водами Днестра, и я буквально чувствовал боль от того, что она — кровь, - вот-вот хлынет их моих ушей и рта и носа, и окрасит все вокруг цветом алых роз, растущих на заднем дворе моего дома. В дождь мы хандрили вместе с небом — трудно не заметить дождь, если он льет прямо на вас, - а на рассвете радовались новому дню, как дети. Как дети на каникулах, конечно. Это трудно представить, но, когда живешь за городом, то даже солнечное затмение воспринимаешь острее, и на пару минут действительно начинаешь сомневаться- уж не пропало ли солнце навсегда? В общем, жизнь на природе снимает с нас легкий налет христианской культуры и возвращает в лоно язычества. Мать-природа посмеялась над христианами. Она сильнее их всех, вместе взятых, сколько бы они не боролись с ней в Средние века, сжигая таких, как Рина. Кстати, почему я говорю о ней в прошедшем времени, снова подумал я. Но картинка моей жены не появлялась. Значит, подумал я, прошлым вечером мы не виделись.

Где же Рина? - спросила Люба.

Откуда мне знать, шляется, небось, по городским кабакам, да поет песни Дьяволу своей ненасытной утробой, - сказал я горько.

Ты ревнуешь, - сказала она.

Нет, давно уже нет, - сказал я.

Бедный мальчик, - сказала она.

Она тебя не стоит, - сказала она с уверенностью.

Она прекрасна, но она чудовище, - сказала она со страхом, словно Рина вот вот могла выйти из-за угла, метнув пол хвостом в роговых пластинах и ядовитых шипах.


Давай как-нибудь займемся сексом втроем, - сказал я.

Ты, я и Рина? - сказала она.

Я, ты, и твой тренер по фитнесу, - сказал я.

Я замужем за тренером по фитнесу, - сказала она, смеясь.

Стало быть, мы могли бы потренироваться вместе, - сказал я.

Он убьет меня, если узнает, - сказала она.

И Рина убьет тебя, если узнает, - сказала она.

Поэтому, уж лучше ей быть сейчас где-то мертвой, чем живой и здесь, сказала она серьезно.

После чего, извиваясь, и все еще держась за мои волосы, - словно кровать пучина, а моя голова — спасательный буй, - рассказала мне кое-что о сексе с тремя мужиками. За это время она успела трижды кончить, и лишь потом я позволил сделать это и себе. Люба приняла все. Она никогда не просила вас предохраняться.

Это делало ее безумно привлекательной в глазах многих мужчин, но у некоторых, обуянных паранойей, - вроде меня, - это будило чувство тревоги. Как-то раз, во время особенно алкогольного периода, я решил, что непременно подцеплю от нее СПИД или какое-то заболевание — ну, из этих новых и модных заболеваний в Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. медицинских журналах для всех. Поэтому я почти год избегал ее, а когда рассказал, она долго хохотала. Оказалось, Любовь гораздо осмотрительнее, чем мы думали, и каждый месяц проходит строгий медицинский осмотр. С другой стороны, не свидетельствует ли это уже об ее паранойе, подумал я. Люба, судя по всему, задремала.

Я встал, обмотал бедра полотенцем, и вышел из дома. Присмотрелся к лесу за рекой. Над ним вился какой-то дымок. Так и есть.

Надвигалась буря.

Флюгер на крыше начинал крутиться все сильнее.

Ветер со скрипом ласкал железо и оно поскрипывало в ответ.

Постояв еще немного и чувствуя, как обсыхает кожа на ветерке, я с удовольствием раскинул руки и закрыл глаза. На секунду мне показалось, что все случившееся — если вообще что-то случилось, - и правда не больше, чем похмельная тревожность.

Но почему тогда исчезла Рина и как в комнате оказалась мертвая девушка с располосованным горлом? Если насчет Рины я еще мог строить какие-то догадки, она и в самом деле могла шататься сейчас по всему городу, выпивая ужасающие количества спиртного и изрыгая проклятия в адрес своего проклятого мужа, - то насчет девушки у меня не было идей. Я смутно подозревал, что имею какое-то отношение к ее смерти, но совершенно не помнил, как она очутилась в доме. И момента смерти я не помнил. Если ее убил я, то почему она выглядит так умиротворенно? Мы не были знакомы — я был уверен, что не знаю ее, - и она бы испугалась меня. Но она не выглядела испуганной. Она выглядела... Словно женщина, которая получила самый сладкий поцелуй в своей жизни — и поцелуй этот был в шею, и неважно, что сделали его чем-то, очень похожим на нож для консервов. Тип пореза мне был знаком. Я не раз, крепко выпив, открывал консервы старым кривым консервным ножом — чертова Рина ленилась готовить, - и ранил руку, и рана выглядела именно так. Ветерок подул сильнее, и я понял, что лето кончилось. И жара его кончилась — именно сегодня, в это утро. Пусть еще месяц два днями будет жарко, но лето сломалось, как ломается боксер, и это видят лишь его соперник да рефери, потому что они видят его глаза. Пусть для зрителей он еще — возможный претендент на победу, для тех, кто Знает, он проигравший.

И именно в это-то момент можно переключать телевизор, если вы смотрите поединок в трансляции.

Лето сломалось, и оно уже не выиграет. По крайней мере, в этом году. Ветерок стал пусть молодым, но уже ветром, и разгладил несколько морщин на моем лице.

Будь у меня волосы длиннее, они бы разлетелись, как у девушки в подвале, подумал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Кто же ты? - сказал я ей.

… - ничего не сказала она.

Кто ты? - сказал я.

После чего открыл глаза и со смущением увидел соседку, молодую девушку, которую звали, кажется, Яна. Она стояла у невысокого забора между нашими участками, и смотрела на меня. В белой форме теннисистки, с ракеткой в руках, она выглядела весьма стильно. Если, конечно, не знать, что на животе у нее специальный сдерживающий пояс, благодаря которому ее брюхо не вываливается наружу, как у синьора Помидора из сказки про мальчика-луковицу. Как вы поняли, я цитирую Рину. Моя жена была не каким-нибудь примитивным существом вроде змеи или ядовитой ящерицы. Она могла убить и ради забавы. По мне так, хоть Яна и толстовата, она не лишена прелести полной девушки. Кожа у нее была свежей, улыбка — приятной, грудь — большой, что, впрочем, компенсировал и правда большой живот, и красивые красные волосы. Крашенные и обесцвеченные, добавила бы Рина. Но я мужчина, и мне простительно этого не замечать. Так что я просто улыбнулся соседке и виновато развел руками. Мол, жара. Она кивнула, внимательно глядя на меня, и продолжила стоять у забора. Я чувствовал себя чертовски неловко. Уйти сразу я не мог, так как признал бы этим, что выглядел идиотом — голый, с полотенцем на бедрах... Но и стоять дальше под ее внимательным, - хоть и дружелюбным, - взглядом, мне не хотелось. Насколько я знал, дом девушке достался от состоятельных родителей, которые и оплачивали ее теннис, ее бассейн, ее тренеров — кажется, это уже мода, - и ее ничегонеделание.

Ей повезло. Уж в Молдавии-то девушка с ее внешностью и на собственном обеспечении выглядела бы не так свежо...

Я помахал еще раз приветственно рукой, и снова закрыл глаза, решив, что уйду через пару минут.

Когда я открыл их, Яны у забора уже не было. Обычное дело. Она молча подходила к краю участка посмотреть на нас, и так же молча отходила. Когда она видела, что мы ее заметили, то просто кивала или махала ракеткой. В теннис она играла с машинкой, выбрасывавшей мячики. Жирная корова хочет похудеть, говорила Рина.

В ее устах это была почти лаской. В целом Рина спокойно относилась к соседке. Та никогда не жаловалась на шум, не просила родителей приструнить слишком буйную соседку, и вообще, своим равнодушным молчанием избавляла нас от кучи неприятных объяснений.

Да она просто клиническая идиотка, - говорила Рина.

Аутистка, или что-то в этом роде, - говорила она.

Аутисты не могут жить самостоятельно, - возражал я.

Все верно, поэтому я здесь, - говорила Рина.

Гости хохотали. Пытаться отвлечь ее от жертвы было все равно, что предложить себя взамен. И она обожала делать это при свидетелях.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Вообще, при посторонних лицо Рины становилось одухотворенным и мягким, даже красивым Да, она оставалась такой же язвительной как и наедине, но яд переставал быть смертельным - начиналась работа на публику. Ей хотелось нравиться и она умела нравиться. Когда мы выбирались в город, она выглядела так шикарно, и так блистала в беседах, что я даже гордился ей и съезжал на обратном пути на боковые дороги. Рина, смеясь, позволяла сделать это, при условии, что мы не помнем платье и не испортим прическу. В результате я прямо-таки эквилибристом стал. И научился балансировать над женским телом на трех лапах: указательных пальцах рук и своем члене.

Поверьте, когда вы хотите по-настоящему, этого достаточно...

… С облегчением выдохнув, я с достоинством ретировался в дом. Люба лежала на кровати ничком, и я поправил ей голову, чтобы она во сне не задохнулась. Я налил себе еще чуть-чуть, и сел в кресло. Уже совершенно спокойно я подумал, что, должно быть, произошло следующее. Я опьянел, съехал с обочины, и наткнулся на тело убитой кем-то девушки. Спьяну не заметил ее разрезанного горла, - когда тело в крови, тщательно осматривать его не очень-то и хочется, - и решил, что это я ее убил. Сунул тело в багажник, а дома перенес в постель. Видимо, от спиртного с непривычки принял девушку дома уже за Рину? Что-то в этом роде.

Я облизал губы, толстые и пересохшие, еще раз прокрутил версию про себя..

Да, есть несколько нестыковок, но в целом нормально. Конечно, история так себе, если вы собираетесь предъявлять ее легавым, но я и не собирался этого делать.

Слишком поздно. Если у вас дома в подвале в бочке с вином колышется тело девушки с разрезанным от уха до уха горлом, то вы можете оставить все версии для тех мемуаров, которые напишете в пожизненном заключении.

Версия вполне хороша для меня самого и это меня вполне устраивало.

Благодаря ей, я вычеркивал себя из списка мертвых и заносил в реестр живых.

Согласно этой истории я не маньяк, зверски убивший женщину в приступе пьяного безумия, верил я. Просто пьяный идиот, который вляпался в историю. И это меня вполне устраивает. Я позволил себе расслабиться, и почувствовал, как к телу приливает кровь, невесть откуда вернувшаяся и покинувшая меня с утра, отчего я стал слаб и безжизнен. Откуда только? Словно та мертвая бродяжка отдала мне всю свою кровь, и я теперь преисполнен жизненной субстанцией уже не одного, а двух человек. Где-то я читал, что, когда в тебе кровь еще кого-то, ты словно сказочное чудовище с двумя пенисами. Так и есть. У меня стоял за двоих. Я взялся за член, словно за рычаг переключения скоростей, и решил начать со второй.

Будить Любу было жаль, но я мог любоваться ее выпяченной из простыней роскошной задницей. Да и спустить на нее в конце... Мое сердце забилось сильнее, и я приступил.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Тут Люба подняла голову с подушки, и я увидел, что взгляд у нее ясный, и она не спит.

Кто это у тебя в подвале? - спросила она.

Я встал, и подошел к окну.

Я знала, что умру, когда ехала сюда, - сказал она чуть испуганно.

Но легкое удовлетворение было слышно в ее голосе. Что-то от торжествующей нотки учителя, который предвидел, что ученики не справятся с домашним заданием. Или матери, которая просит ребенка не упасть, и, когда он все-таки падает, торжествуя, говорит ему — я же говорила тебе. Я Знала...

Я же говорила тебе как-то, что твоя темная часть сильнее тебя, - сказала Люба.


Не сходи с ума, - сказал я.

Я не собираюсь и пальцем тебя трогать, - сказал я.

Боюсь, ты будешь вынужден сделать это, - сказала она, не поднимая головы с подушки.

Все величайшие трагедии происходят случайно, и нужен лишь толчок, чтобы события пошли по нарастающей и ничего уже от тебя не зависело, сказала она.

Это как снежный холм с горы, - сказала она.

Ох ты боже мой, - сказал я раздраженно.

Люба, где ты видела снежный ком, который катится с горы? - спросил я.

Ну, кроме мультфильмов про Тома, Джерри, Волка и Зайца, - сказал я.

И правда не видела, - хихикнула она.

Но я говорю то, что есть, - стала Люба серьезной.

Это вроде рака, что-то щелкает в тебе и все, с тех пор любое событие твоей жизни служит лишь ступенькой к восхождению на этот холм, - сказала она.

Как выспренне ты выражаешься, - сказал я, и добавил, - особенно для женщины, которая не любит читать.

Ты так и не простил мне того, что я не интересовалась твоими книгами, сказала она, улыбаясь.

Плевать мне, - сказал я, хоть и не простил ей того, что она не интересовалась моими книгами.

Но сейчас это уже не имело значения. Ведь я и сам перестал интересоваться своими книгами. Меня волновали лишь мои женщины. Мои женщины — вот мои книги.

Твой большой твердый хуй, вот моя любимая книга, - сказала Люба.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Тебе трудно будет в это поверить, но первые несколько лет нашего знакомства я была влюблена в тебя, - сказала она.

По настоящему, до безумия, - сказала она.

Как кошка, - сказала она, выгнула спину, и я вспомнил Рину.

Лучше уж как собака, - сказал я.

Хочешь сказать, я твоя сучка? - сказала она.

Ты моя сучка, - сказал я.

Но не шелохнулся.

Ох, милый, неужели ты и правда меня убьешь, - сказала она жалобно.

Что ты там увидела? - спросил я.

В ее глазах? - спросила она.

Я увидела всю ее историю, - сказала она.

Включая и вчерашнюю? - сказал я.

Я же сказала «всю», - сказала она.

И что же это было? - сказал я. - Что с ней случилось?

Ты хочешь сказать, ты не знаешь? - насмешливо улыбнулась она с подушки.

Я вздохнул. Погода определенно менялась, и моя голова уже была зажата между атмосферными слоями и Земным шаром. Словно гигантский, невидимый мне слесарь, хотел выточить из меня что-то другое, нежели я представлял собой сейчас.

Как всегда, когда менялась погода, мне дико захотелось спать. Но я знал, что не должен делать этого. Во сне ты беззащитен. Особенно, если речь идет о человеке, который проснулся с мертвой девушкой с располосованным горлом в постели.

Того и глядишь, она вернется в постель, и тебе придется несладко, подумал я, прикрывая глаза. Их пекло так, словно меня уже окунули лицом в горшок с горячей золой.

Предстоящий смерч, хоть он и был еле виден пока, уже забросал песком мои глаза и мозги, и я еле видел и соображал.

Давление? - сказала Люба.

Вернемся к девушке, - сказал я.

Я заглянула ей в глаза, - сказала Люба, - и девушка сказала мне, что это ты убил ее.

Клянусь Богом, всеми святыми, памятью своей матери, своим браком, всеми женщинами, которых я любил, люблю, и буду любить, - искренне сказал я, я не убивал эту девушку.

Чувствуешь, земля дрогнула? - сказала Люба, приподнявшись на локти, и я едва было не забыл о головной боли, ее зад был лучшим болеутояляющим.

Это крыша трясется из-за ветра, - сказал я, - вечно мы собираемся подправить ее в конце весны, и к концу каждого лета жалуемся на то, что забыли.

Это земля, - сказала Люба. - Она дрогнула из-за тебя.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Только что ты совершил клятвопреступление, - сказала Люба торжественно.

Ты хочешь сказать, что я убил ее? - сказал я.

Ты хочешь сказать, что ты не убивал ее? - сказала она.

Я посмотрел на соседский двор. Яна в белой теннисной форме, лениво прохаживаясь вдоль стены, отбивала мячик ракеткой, и то и дело поглядывала на меня из-за плеча. Я подумал, что у нее, должно быть, жирный затылок, который страшно потеет в жару под волосами, и это меня почему-то невероятно возбудило.

Я почувствовал необоримое стремление выйти из дома, перелезть через забор, подойти к ней, схватить за волосы на затылке и уволочь в подвал.

В ее подвал, конечно.

Как тебе не стыдно думать о таких вещах, когда мы говорим о покойнице?! сказала Люба.

Только тут я осознал, что стою перед окном голый, и у меня эрекция. Глянул в окно. Яна, не отрываясь, смотрела на меня. Я укоризненно покачал головой, погрозил пальцем, и поспешил отойти.

Почему ты не убрал постель? - сказала Люба.

Я убрал постель, - сказал я.

Все поменял, странно, что на простыне снова кровь, - сказал я.

Мистика, наверное, теперь кровь будет проступать на стенах этого дома до самого конца его, - сказал я.

Глупый, просто кровью пропитался матрац, - сказала она.

И, когда мы легли на постель и стали на ней трахаться, кровь выдавилась и простыня пропиталась, - сказала она.

Ты меня успокоила, - сказал я, садясь на кровать.

А ты меня нет, - сказала она, чуть отодвигаясь.

За что ты убил ее?

Я ничего не помню, - сказал я.

А за что ты убил Рину? - сказала она.

Я понятия не имею, где Рина, - сказал я.

Думаю, она собрала вещи и свалила, наконец, из этого дома и из моей жизни, - сказал я.

И почувствовал невероятное облегчение при мысли, что это так. Чары моей жены действительно развеялись. Наступающая осень разметала их, или просто время пришло и колдовство истаяло — я больше не чувствовал болезненной необходимости быть рядом с этой женщиной, и получать свою порцию унижений от нее.

Если это так, ты на мне женишься? - сказала Люба.

Милая... - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Мужчины, - сказал она, - да я просто пошутила, я знаю, что у нас нет будущего.

Ну, почему же, - сказал я, - я буду трахать тебя до конца дней твоих, где бы и с кем бы ты не была, и ты это знаешь.

Да, - неожиданно легко согласилась она.

Мы действительно находились в некоторой зависимости друг от друга.

Люба считала ее обычной сексуальной зависимостью, и, следовательно, поддающейся обычному психотерапевтическому лечению. Я предпочитал более красивый и мистический вариант — мне приятнее считать, что мы созданы друг для друга, но не для совместной жизни. В общем, мы говорили об одном и том же, просто каждый по своему. Мы начали спать, еще когда я учился в университете, а она была подружкой одного парня с соседнего факультета. Я спал с ней, когда она была замужем и разведена, в тоске и печали, когда я был женат, и одинок. Спали, пока в соседних комнатах беседовали наши супруги, и, будь у нас дети, спали бы, пока в соседних комнатах играли дети. Иногда случались паузы. Но мы все равно знали, что переспим снова. Рано или поздно. Знал я это и сейчас. Когда сидел на кровати, и видел, как из под подушки потихоньку расплывается пятно крови. Люба брезгливо отодвинулась от него. Я поглядел между ее ягодиц. Семя подсохло и беловатая корка покрывала обратную сторону ее бедер. Как всегда, Люба была гладко выбрита внизу. Я сунул в нее палец, как грабитель сует его сзади в подворотне вам в спину, чтобы напугать вас, якобы, пистолетом или ножом.

Поначалу было туго, а потом пошло, как по маслу. Пизда, подсохшая после секса, дает превосходное скольжение, если, конечно, вы в нее кончили. А я всегда кончал в Любу. Она подалась навстречу мне задом и глянула на меня через плечо.

Кто сказал, что до конца дней моих еще далеко? - спросила.

Да перестань ты, - сказал я, орудуя в ней пальцем.

Давай прекратим об этом хотя бы на время, - сказал я.

Ты уверен, что твоя толстая соседка-нимфоманка ничего не видела? спросила Люба, наворачиваясь на всю мою кисть.

Ты уверена, что она нимфоманка? - сказал я.

Достаточно видеть, как она смотрит на мужиков, - сказала Люба.

Ты тоже на ебле помешана, - сказал я.

Да, - покорно согласилась она, - но лишь на ебле с тобой, потому что у нас химия.

Ты говоришь это всем своим сорока пяти мужикам? - сказал я со смехом.

Только тебе, - со смехом же возразила она, и ее лицо исказила гримаса.

Я с наслаждением любовался. Я чувствовал, что мне нужен секс, много секса. Как после похмелья. Если вы проснулись со скачущим пульсом, плывущими в мареве глазами и винным дыханием, не бросайтесь к аптечке. Грязный секс. Приложите к себе свежей пизды, и спустя час-два старая добрая ебля поставит вас на ноги.

Дурные духи улетучатся из ваших легких с криками и матерной руганью, змеиный Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. яд вина выползет наружу через поры, босховы галлюцинации пьяного сна — если, конечно, вам хватит мужества воплотить их в реальности, - вышибут клином ужасы ночи.

Неважно, с кем вы уснули, главное — проснуться с женщиной.

Какой ты ебливенький, - сказала она.

Пил вчера? - сказала она.

Немного, - сказал я.

И это меня встревожило. Ведь пил я вчера и правда немного, как же так случилось, что я ничего не помню? Может быть, наступает безумие? Может быть, я уже сошел с ума и все, что со мной происходит, просто шутка, только вот чья?

Я испытующе поглядел на Любу и мне вдруг показалось что в ее черных глазах — вековая насмешка бесов над человеком. Ее глаза светились блуждающими огоньками болот. Ее лицо окаменело резными чертами языческого столбика божка, которые торчали в степи, словно вздыбившиеся фаллосы земли. Лицо ее говорило мне: давай, давай, заходи поглубже, иди, иди за нами, следуй, ступай. Мы проведем тебя, выведем, дадим тебе шанс... откроем путь... иди, иди же сюда... А потом черная трясина смыкается над твоей головой, и от силы твоего крика зависит лишь, насколько большим будет пузырь на поверхности. А вот для спасения это уже не имеет никакого значения. Ты пропал в тот момент, когда увидел эти самые огоньки. Шалости болотных духов. Фея-утопленница. Любины глаза хохотали надо мной. Мне показалось, что и она сама сейчас рассмеется мне в лицо.

Так что я с размаху ударил ее по щеке.

Когда все кончилось, я сполз с простыни со свежими пятами крови, - старые, от покойницы, уже подсыхали, - и лег на пол. Я был весь мокрый. От едкого пота защипал глаза, так что пришлось крепко зажмуриться. Из темноты с оранжевыми кляксами и сиреневыми точками раздался голос Любы.

Девушка в подвале рассказала мне, что это ты убил ее, - сказала она.

И что ты убил Рину, - сказала она.

И что ты убил меня, - сказала она.

Ну, она выиграла одну скачку из трех, - сказал я.

Из пяти, - сказала она.

Что? - сказал я.

Девушка рассказала, что ты убил еще двух женщин, - сказала Люба, осторожно трогая под носом.

Прости, я спьяну, - сказал я.

Это ерунда в сравнении со смертью, - сказала она.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Если скажешь об этом еще раз, выгоню голой на улицу, - сказал я.

Все равно, - сказал она, - такое впечатление, что в вашем городишке только ты, да твоя озабоченная соседка, - сказала Люба.

Хочешь, позовем ее к нам? - сказал я.

Нет, - сказала Люба.

Я пожал плечами. Нашел в углу на кресле халат — Рину, конечно же, бесило, что я разбрасываю вещи по дому, а вот когда это делали ее обожаемые гости, с половиной из которых она еблась, моя жена лишь поощрительно улыбалась, - и, не завязывая пояса, спустился вниз. Вернулся с бутылкой. Судя по всему. Рина действительно ушла. Неделя молчания, это на нее не похоже. И, судя по всему, вернется она лишь несколько месяцев спустя. За своей долей дома. Проще говоря, за деньгами. Которых у меня, кстати, не очень много. Я впервые подумал что, пожелай она развода, то я останусь раздетым. Прямо как сейчас. Следовало подумать об этом.

Я выпил из горлышка и едва не упал. Меня толкнула, проносясь мимо, Люба.

Споткнувшись, она буквально выпала за порог дома, и, оглянувшись на меня искаженным лицом, рванула к гаражу. От удивления я даже забежал наверх, проверить, не случилось ли чего там? Ничего особенного. Обычный для нашего дома пейзаж. Смятые простыни в крови, и беспорядок в комнате.

Я выбежал во двор, запахнув халат. Люба сидела в машине и пыталась ее завести.

Полуодетая, она выглядела безумной.

Какого черта? - спросил я ее пораженно.

Я уезжаю, - сказала она, пытаясь закрыть окно.

В чем дело? - сказал я, сунув в щель бутылку.

Крепкая, четырехгранная бутыль не оставляла ей ни одного шанса.

Отойди от машины, - сказала она.

Я точно знаю, что ты сегодня должен меня убить, - сказала она.

Успокойся, сумасшедшая, - прошипел я.

Сейчас я выну бутылку и ты уедешь, какие к черту проблемы? - сказал я.

Она чуть успокоилась, хоть и глядела чуть в сторону. Я оглянулся. Тучи достигли нашего городка. Лес тонул в темноте. Ветер даже пару раз подбросил теннисные мячики на соседском дворе. Ярко-зеленая обычно трава выглядела болотом. Да, газон соседки был словно болото, темное, опасное, и непроходимое. Свет творит чудеса, вспомнил я разглагольствования какого-то пьяного ублюдка, которого Рина притащила в дом, художника, что ли? Не уверен. Знакомым Рины необязательно было быть писателями или художниками, чтобы нахально разглагольствовать о литературе или живописи. Напыщенные мудаки были теоретиками. Так что он мог и не быть художником.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Точно я знал лишь одно этот ублюдок переспал с Риной.

Вернее, она его трахнула. Пока я обжимался с Любой, чей муж воображал себя на свинг-вечеринке с двумя какими-то шлюхами из курортного поселка по соседству с городком. Кажется, это было позапрошлое лето. Лицо Любы потемнело и я понял, что тень от туч достигла и нашего дома.

Зайди в дом, - сказал я.

Нет, говори тут, - сказала она.

Я оглянулся еще раз. Показалось мне, или что-то белое на самом деле мелькнуло в уголке моего глаза? От давления скачут не только мысли, но еще и пятна в глазах.

Люба с трудом сглотнула.

Успокойся и оденься в доме, - сказал я.

А потом уезжай, если уж у тебя приступ паники, - сказал я.

Просто обещай мне, что никому не скажешь, - сказал я.

Мне страшно, - сказала она.

Я пальцем тебя не трону, идиотка, - сказал я.

Чтобы я лишился моей Любви, моего станка для ебли, моей роскошной дырки? - сказал я нарочито грубо.

Мне за тебя страшно, - сказала она.

Я разберусь со своими проблемами, - сказал я.

Ладно, - сказала она.

Ладно, - сказал я, - езжай так.

Вынул бутылку — она не стала закрывать окно больше, - и отошел. Она улыбнулась мне слабо и повернула ключи. Автомобиль не заводился. И после трех четырех раз не завелся. Люба паниковала. Ее черные растрепанные волосы, покрытое пятнами после секса лицо, сумасшедшие глаза... Я подумал, что она похожа на Медузу, которая взглянула сама на себя и не в состоянии оторвать взгляда. Прогрессирующий ужас. На секунду наши взгляды пересеклись, и она выскочила из машины, бросившись в дом. Я с показным вздохом — на случай, если каким-то чудом кто-то еще из соседей остался в городке, - глянул в небо и покачал головой. Раз уж это увидят, то мне хотелось, чтобы все это выглядело как легкая ссора любовников.

Интересно, почему все-таки у нее не завелась машина?

Я похлопал автомобиль по капоту — теплый, как Любина задница, - и пошел в дом. На ступенях еще раз картинно застыл с демонстративно укоризненной улыбкой, и открыл дверь. В прихожей ее не было, и в комнатах тоже. Я спустился в подвал, и увидел, что она лежит там у ступенек, сжав голову руками.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Ладно, чтоб тебя черти побрали, - сказал я.

Сейчас я одеваюсь и отвожу тебя в город, - сказал я.

Она молчала. Я спустился, чуть откинувшись назад, — ступеньки у нас крутые, - и потрогал ее за плечо. Если она, ринувшись с испугу в подвал, сломала себя шею, это окажется самый идиотский и невероятный поворот событий, - подумал я.

Нужно ли говорить, что так оно и случилось.

Я допечатываю лист и вынимаю его.

Он голубем вылетает из моей вздернутой руки.

Я хорошо знаю, как выпускают голубей. Мальчишки времен моего детства помешались на этом. Во дворе нашего старого дома в старом районе Кишинева торчала — словно на куриных лапах, только очень высоких, - маленькая избушка, в которой жили голуби. Они вспархивали из вашей руки, будто сам ветер вырывал их оттуда. Они прилетали к вам после протяжного долгого свиста, которому учили нас старшие мальчишки. Они привлекали внимание девочек, и первый раз я поцеловался на голубятне, среди странного запаха птичьего помета и жара под перьями.

Ей было, как и мне, одиннадцать лет, и губы у нее были сладкие.

Я так до сих пор не понял, из-за конфет это или просто так. Больше я ничего о ней не помню. Надеюсь, она тоже. Белые голуби кружились, словно мятые листы, над старым Кишиневом, и куда-то спешили взрослые, а мы жили в вечном лете. Боль ждала впереди.

Много воды утекло с тех пор, как говорят плохие романисты — а я и есть, если верить моим недоброжелателям, плохой романист, - и со времен детства мы стали лишь хуже.

Чего и говорить, со временем любой товар портится. Как-то один из мальчишек, владевших на паях голубятней, закрыл ее, но забыл починить растянутую сетку, и кошка ночью сумела пробраться в домик, и передавила всех птиц. С тех пор все и покатилось вниз. Но то утро... Я видел голубятню с утра, и вот что я вам скажу птичий Дрезден, вот что это было. Что же, еще один повод ненавидеть кошек.

Рина, напротив, кошек любила, и они отвечали ей взаимностью, в чем я не нахожу ничего удивительного. Нечисть тянет друг к другу. У нее было несколько кошек, которых я, после просчитанных интриг и уловок, сумел таки выставить из дома. Не знаю почему, но мне всегда казалось, что присутствие в доме этих животных с горящими глазами, - ее кошки ненавидели меня, и не считали нужным это Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. скрывать, - усиливает могущество Рины. Ее силу, которая, без сомнений, присутствовала в ней, словно в Луне. Одним своим видом Рина могла вызвать во мне прилив крови, словно воды — в океане. И когда она светила мне в лицо благосклонностью своей улыбки, я шел навстречу этому свету, даже если впереди был карниз и пятнадцать этажей пустоты под ногами. Когда наши отношения зашли в тупик и она выжала меня без остатка, я мечтал, чтобы это притяжение исчезло. Но так не бывает. Мир живет по законам физики, и мы бессильны что либо изменить, даже если пожелаем, как сказал Ньютон, потирая свой лоб в залысинах после удара яблока. Даже и сейчас, когда Рины нет рядом со мной, когда я испытываю к ней лишь отвращение, ненависть, страх и злобу, я признаю — мне все равно не хватает ее. С уходом Рины на мне появилась громадная воронка.

И я не знаю, чем смогу заполнить ее.

Так что я становлюсь на край крыши, и гляжу, как за городом — в лесах у Днестра, видного отсюда, - темнеют леса. Город сверху выглядит удивительно беззаботным.

Весь в огнях, окруженный безмолвием тьмы природы, он похож на легкомысленную девицу, которая напялила мини-юбку и отправилась дури ради погулять в опасный район. Ей кажется, что она идет по пустой улице одна, но уже десятки глаз наблюдают за ней. Она ускоряет шаг, и звук от удара ее туфель о разбитую мостовую звучит зловеще и неотвратимо, это начало мелодии ее похорон. Ее изнасилуют, ограбят и убьют. Она умрет на обочине, никому не интересная. Разве не это происходит с городами, которых побеждает природа?

Поинтересуйтесь-ка, что произошло с заброшенными городами Индии, до которых добрались джунгли.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.