авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. 1 ГАВАНИ ЛУНЫ «- Должно быть, я просто не очень умею с дамами. – Ты с дамами достаточно умеешь. И ты просто дьявольский ...»

-- [ Страница 4 ] --

Минуту он глядел на меня с недоумением. Потом подвал с минуту сотрясало ржание. Гоготал он, как ел. Жадно, шумно, и очень.. жизненно. Возможно, этой жизненной силы не хватало моему подвалу, переполненному мертвецами, так что я немножечко пришел в себя.

Выпьете? - сказал я.

Белое не пью, - сказал он, и я почувствовал себя неловким хозяином, каковым, без сомнений, был.

Легавый глянул на меня с укоризной. Без сомнений, я выглядел невоспитанной скотиной. То ли дело Рина. Она запоминала предпочтения гостя — в выпивке, еде или ебле, - с первого же визита. Я впервые задумался, не была ли она тем магнитом, который тянул в наш дом самых разных людей.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Развлекаетесь? - спросил он, подмигнув, и подразумевая, очевидно, машину, которую видел во дворе.

Тс-с-с, - сказал я, - девушка спит.

Завидую вам, - сказал легавый, взяв стакан, и отворачивая краник бочки за моей спиной. - Молодая, красивая, свободная семья...

Очень свободная, - подчеркнуто восхищенно сказал он, - но от этого любовь лишь крепче, не так ли?

Жизнь без забот и хлопот, Монмартр, Елисейские поля, что там еще... сказал он восхищенно, и пригубил вино.

Латинский квартал, - поправил я.

Без разницы, - пожал он плечами, и выдул стакан залпом.

Если адская смесь вина, крови блондинки и слез и пота Любы и прогремела по его внутренностям пляской смерти, то легавый и виду не показал. Лишь довольно рыгнул и, вопросительно подняв брови и дождавшись моего благосклонного кивка, нацедил себе еще стаканчик Вкусное? - сказал я.

Божественно, - сказал он. - нацедить вам?

Нет, я белого, - сказал я.

Беленькое пьешь, беленькое выходит, красненькое пьешь, беленькое выходит, значит красненькое полезнее, - выдал он избитую шутку, от которой меня в Молдавии уже тошнило, и вновь заржал.

Значит, Рины нет? - сказал он, якобы забывшись.

Появится, я отдам ее тебе за тебя замуж, - сказал я.

Он вежливо и настороженно посмеялся.

И все же? - сказал он.

А в чем дело? - сказал я.

В паре километров от городка следы у дороги, словно там случилась авария, - сказал он.

Молодежь, - сказал я безучастно.

Похоже на то, - сказал он.

Вы же знаете этих малолеток, - сказал он, - собьют кого-то, и нет, чтобы остановиться, остановить кровь, уезжают, а человек на обочине умирает от потери крови.

Кто-то умер?! - сказал я.

Нет, там только следы, - сказал он с легким огорчением.

Ну я на всякий случай и проверяю, - сказал он.

Рина в городе, - сказал я, и почему-то соврал, - звонила с утра.

Ну тогда я спокоен, - сказал он.

Как приятно, когда у твоей жены личный телохранитель, - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Он глянул на меня с огорчением — я позволял себе говорить вслух о том, о чем воспитанные люди молчат, и его ужасно расстраивало мое неджентльменское поведение - и покачал слегка головой. Выпил. В городе легавый мог позволить себе расслабиться. Наши обитатели слишком ценили его, чтобы жаловаться в Кишинев.

Он им был мамочкой и папочкой, а когда их малолетним сыновьям и правда случалось кого-то сбить на дороге, делал все,чтобы прикрыть задницы мальчишек от неприятностей. За деньги, конечно. Он подержал вино во рту.

Я надеялся, что ему не попадется волос.

А вы, значит, гуляете, - сказал он.

Жена гуляет в городе, а я тут, - сказал я.

По обоюдному согласию, - сказал я.

Моя бы меня за такое убила, - сказал он, и я с удивлением узнал, что он женат.

Это был явно шаг навстречу. Он словно говорил мне: чувак, я тоже человек. Я слегка кивнул.

Расслабьтесь, лейтенант, - сказал я.

Капитан, - сказал он, но расслабился.

Когда Рина появится, передам ей, чтобы она позвонила и успокоила своего Парсифаля, - сказал я.

Эй-эй, - сказал он.

Ничего оскорбительного, синоним преданного друга, - сказал я.

Он успокоился. Бедняге в голову не приходило, что когда у жены больше десятка любовников, ни к одному из них конкретно не ревнуешь. Но ему, как и всем слегка ограниченным людям — а таких особенно много среди полицейских и военных, - казалось, что если женщина с классом дала, то это Серьезно. Я не надеялся объяснить ему, что все обстоит прямо противоположно. Я предоставлял это право Рине. Никто лучшее ее не умел растоптать любовника и тем самым отомстить за несчастного поруганного мужа. Это был лишь вопрос времени — когда Рине осточертеют редкие случки с этим бравым парнем, и она вытрет об него ноги.

Легавый смотрел на меня и как будто в чем-то сомневался.

Много позже я понял, что значило то легкое сомнение в его прищуренных глазах.

Но в тот момент мне было не до легавого и его внутреннего мира.

Ну, я пошел, - сказал он.

Ночевать буду в городе, хочу выехать пораньше, - сказал он.

Ага, - сказал я.

Погода портится, - сказал он.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Да ну, - сказал я.

Ухожу-ухожу, - смеясь, сказал он.

Не сидите долго, угорите из-за вина, оно же бродит, - сказал он заботливо.

Традиционная молдавская смерть, - сказал он.

Зачем вам в подвале покойники? - сказал он.

Я один, - сказал я.

В смысле? - сказал он.

Я один, почему «покойники»? - сказал я.

А? - сказал он недоуменно.

Да черт его знает, - сказал он.

Ну теперь точно все, - сказал он и встал.

Кстати, у вас на крыльце пакет, почту бросили, - сказал он.

Спасибо, возьму, когда выберусь из подземелья, - сказал я, и выразительно щелкнул себя по горлу.

Поспешите, а то ветер унесет, - сказал он.

Все так серьезно? - сказал я.

Похоже, наш городок ожидает такая буря, которой мы не испытывали лет сто, - сказал он всерьез.

Не преувеличивайте, Рина появляется здесь чаще, - сказал я.

Не проводите? - спросил он, смеясь.

Пока дама спит, я лучше выпью еще, - сказал я.

Счастливчик, - сказал он серьезно.

Оценивающе кивнул и поднялся по лестнице, Вновь стал тенью, наваждением Дьявола. Я опять почувствовал прикосновение к щеке. Но это был не дух Любы.

Прикосновение жгло. Как будто кто-то набрал в рот щелочи и присосался губами к моему лицу, и выдавливал сейчас ядовитую жидкость на мою кожу. Я вздрогнул.

Подождал несколько минут, и, пошатываясь на дрожащих ногах, выбрался из подвала. По лестнице мне пришлось ползти, опираясь на руки. Я побрел в душ, и постоял минут двадцать под холодной водой. Лишь после этого я смог накинуть рубаху, натянуть брюки, и, сунув ноги в модные шлепанцы, - купленные, конечно, Риной, - выйти на крыльцо. Легавый не обманул, у моих ног лежал пакет. Я развернул его, и достал письмо. Мне не хотелось заходить в дом, и я решил читать прямо на улице. Почувствовав чье-то присутствие, глянул на соседский дом.

Толстая девчонка-соседка стояла у окна на третьем этаже и смотрела на меня в упор. Я пожал плечами и развернул бумагу.

Начал читать.

… знаешь, господин писатель, мне все равно, сколько раз ты втыкал в сладкую мякотку этой пропащей суки, пропахшей порохом, гарью и изменами — твоей стервы-жены, сводящей тебя с ума на потеху всему городку и всем вашим гостям, - но я знаю, что если бы ты хоть раз попробовал меня... ты не отлипал Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. бы от моей пизды, господин писатель, ты бы черпал из нее, как лакомка — десерт из дыни, знаешь, как их готовят? - берут дыньку, скоблят ее, смешивают мякотку со сливками, медом, орехами, и снова фаршируют дыньку. Ах, господин писатель, когда я увидела тебя, моя пизда выскочила наружу, чтобы начиниться сластями. А потом снова втиснуться в меня, но уже другой, другой, совсем другой.... о, ты бы черпал меня своей пятерней, как кот- сметанку... я и теку сметанкой, господин писатель, при одном взгляде на твои длинные ресницы, твое загорелое лицо, твою темную кожу, ах, как бы она смотрелась на моей белой — торт день и ночь, и ты — суховатый подгорелый корж, лежащий на мне, дебелой, пышной белой прослойке из заварного крема, сметаны, сливок, белого и воздушного естества, которое сочится влагой лежалого пирога при одном лишь виде тебя... приди, и понюхай... моя мякоть пахнет дынькой, она и на вкус и на цвет такая же. Я хотела попробовать себя, чтобы ты не разочаровался, когда это случится, и заказала комплект серебряных ложек. Их привезли вовремя, я взяла одну, самую длинную, это для жульенов, было написано в сопроводительной записке от фирмы-производителя — и зачерпнула себя, а потом постучала осторожно по блюдечку и слизала капельку. М-м-м, что за блюдо мы тебе сварили! Моя пизда спелая, как дыня, мягкая, как дыня, упругая, как она и даже оранжевая — как дыня. Она тоже оранжевая, да, и полна скользких белых семечек, эта моя госпожа пизда, что так ждет тебя, господин писатель. Эти семечки — это твои белые червячки, которые устроят соревнования в моей пизде на заплыв к матке. Ты так нравишься мне, что я бы с наслаждением залетела от тебя. Эти семечки, эти твои головастики. М-м-м-м. Это твои сперматозоиды.

Что, господин писатель, не один ты умеешь в нашем городке выбирать слова. И бросаться ими, как ребеночек песком? Видели ли ты, как тонут дети? Это несправедливо. Как несправедливо то, что ты ебешься с сумасшедшей сукой, которая ненавидит тебя и дает всему чертову городку и городу по соседству, а тебя ублажить не хочет. Приди и возьми меня: я стану встречать тебя после трудного дня на коленях в прихожей и первым делом вылизывать твой член, а потом ботинки. Я подотру тебе задницу и не поморщусь. Ты зажег во мне свет.

Ты зажег его в моей пизде. Из заброшенного склада, пустующего на окраине старого порта, склада, пропахшего отчаянием крыс, похотью корабелов мужеложцев и истлевших канатов, моя пизда превратилась в хорошо освещенный ангар. В стенах его в стерильной чистоте заработали сейчас рабочие компании «Форд», которые и не подозревают о грядущем увольнении и выносе производства в Китай. Один взгляд на тебя стал инвестицией для моих депрессивных районов, сладкий. Я взорвалась строительным бумом при мысли о твоем хуе. Так приди ко мне и дай его мне хоть пососать. Твоя жена ведь не очень любит делать это, не так ли?

О, я видала порты и корабли, пустыни и скалы, я видала моря и города, сладкий, ведь мои родители богаты. Я с удовольствием поделюсь с тобой своими деньгами.

Не наличными, нет. Мы будем путешествовать, и ты станешь ебать меня в самых неожиданных местах, как в фильмах: телефонная будка на окраине Каракаса, машина с открытым верхом в калифорнийской пустыне, засранный туалет порнографического кинотеатра в Париже, лодочка, текущая по Дунаю Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. мимо Вены. Поехали. Поехали со мной, господин писатель. Я покажу тебе настоящую жизнь и дам потрогать ее изнанку. И изнанку своей пизды, так похожую на ощупь на тыковку, я тоже тебе дам. Ох, я пишу страшные вещи, глупые вещи, но это ты делаешь меня такой и не нужно говорить, что ты толком и не видел меня. Уж что-что, а насмотрелся ты всласть. Иначе я зря вываливала свои сиськи на край бассейне, едва завидя тебя. Ноги я прятала, но верхом ослепляла. Ты пялился на мои сиськи. Я знаю, и не смей утверждать обратного — я сразу заметила твой взгляд на груди, о, он прожигал даже через мой пятый размер, и я сказала себе, вот это мужчина, вот это хуй, вот это похоть. Тебе явно не нравилась моя задница, - я прочла это в твоем взгляде, я вообще читала в нем больше, чем в твоих книгах, - но я видела, как ты глазами сказал: ладно, все равно стоило бы вдуть этой толстушке. Вот за это я тебя и ценю. Никогда не выкидываем белый флаг, да? Ты бы трахнул и дерево, наряди его кто в юбку, кричала твоя сука-жена, которую слышно в тихие ночи даже на Луне. Ты бы сделал это, да? Так вот, знай, сладкий, что это привлекает женщин, если, конечно, между ног и во рту у них мякоть, а не стальные клещи, как у...

впрочем, ты уже понял, как я отношусь к этой идиотке, которой незаслуженно повезло.

Ты пришел и щелкнул включателем и моя пизда заполнилась ровным светом. Я увидела, наконец, кто я и что. Вот что творят с вами книги, если, конечно, вы достаточно экзальтированы для этого. Первый раз я дрочила, когда прочитал одну твою книгу про Стамбул, господин писатель. Недурно, недурно написано. А больше всего мне понравились сексуальные сцены: откровенные, пряные, взыскующие. Я дрочила, читая их. Мне было 12 лет, жаль, что мы не встретились тогда: я еще не была настолько толста, чтобы пугать мужчин, но у меня уже выросла грудь, а рот мой вырос независимо от меня. Ах, господин писатель. С какой сладостью во рту я бы позволила тебе совратить меня. Но ничего не поздно исправить, я подарю тебе все лучшее, что у меня осталось. Ты словно околдовал меня. Но я ответила тем же. Тебя тянет ко мне, я вижу. Ты время от времени поглядываешь в мою сторону и явно мечтаешь покачаться на моих буферах. Я приворожила тебя в ответ. Помнишь, ты попросил у меня ракетку, когда у вас были гости и кому-то не хватило?я вошла в дом, вышла из него. И дала тебе ракетку. Хотя она и была у меня в руках. Твоя жена посетовала на то, что у вас сумасшедшая соседка. Гости хихикали. А я просто сунула рукоятку себе Туда. И она сразу стала мокрой. Помнишь? Ты еще сказал тогда, что из-за жары у тебя ладони вспотели. Нет.

Это моя пизда вспотела.

И, милый писатель, кому, как ты думаешь, ты обязан победой в том матче? Соки моей пизды укрепили твой удар, да. Странно, но мне кажется, что я влюблена в тебя, как кошка. Я не очень хорошо знаю, как это, потому что у меня никогда не было животных. Но я слышала выражение — тереться, как кошка и быть влюбленной, как кошка - и мне кажется, что они достаточно верно характеризуют нынешнее мое состояние. Иногда я благодарила бога за свою Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. полноту. Может быть поэтому твоя жена-сука не замечала того, что я буквально трусь пиздой обо все углы вашего дома, чтобы привлечь твое внимание.

И рано или поздно ты пойдешь на запах, милый самец. Пусть он и отдает вощеной бумагой и чернилами, но на то ведь ты и писатель, верно?

Знаешь, я никогда и никого так не любила, как тебя. Ну, не считая одной девчонки в Лондоне. Хмурый дождик, зеленый газон, бобби в меховой шапке и «баклажаны»

на улицах, ха-ха. Не верь. Милый, я покажу тебе настоящий Лондон, только для этого нужно будет, чтобы ты бросил свою суку-жену, отказался от шлюх, которые окружили тебя плотной стеной, и вырвался, наконец, на свободу. Ко мне.

Я жду тебя ласковым теплым морем. Ты когда-нибудь купался голым? Знаешь, это чувство свободы, когда нагишом скользишь в волнах... круче него только то чувство, которое испытываешь, когда заплываешь чуть в море, и испражняешься прямо в воду, словно большая рыба, а потом — без забот, без хлопот, отплываешь и скользишь себе дальше. Что, грязно? Брось, господин писатель, ты у нас извращенец еще тот, видала я всякого в ваших окнах. Не обижайся. Любовь дурманит меня, от волнения я путаюсь. Я словно обкуренная, мне на вечеринках нравилось сразу накуриться, чтобы не стесняться. Да, о школе. Я четыре года училась в Лондоне в частной школе, знаешь, как оно бывает. Колледж, свободный английский, езда на лошадях, ебля в кроватях, и блевотина под кроватями. И навоз, который вы убираете своими руками, чтобы быть настоящими леди и джентльменами. И родители, которые воспользовались таким чудным предлогом, чтобы избавиться от своего ребенка.

знаешь, частная школа это как сделать аборт на двенадцатом году беременности.

Но я на них не в обиде, они откупились, и это лучшее, чем могут расплатиться нерадивые родители. В конце концов, похороны тоже стоят денег! Наверное, они спрятали меня в этот колледж за то, что я толстая, за то, что я некрасивая, за то, что я странная. К тому же у меня было что-то вроде рака. Иногда меня возили в Швейцарию, и я ходила по коридору в тапках и халате, и у меня Облучали.

Видишь, как здорово кататься по миру, господин писатель? В Швейцарии, правда, было больно, но не бойся, это не заразно. Ты свободно сможешь впустить в меня своих головастиков, и пусть они вырастут в мокром болоте пизды в целый хор лягушек и исполнят нам летнюю серенаду во время бессонной ночи. Впрочем, моя пизда больше похожа на шейкер. Она смешает чудесный коктейль. Занесешь мне туда кусочек льда на кончике своего рога? Хи-хи. Знаешь, мне нравится, как ты разговариваешь. Ты словно прицеливаешься, а потом бьешь. Ты даже подбородок чуть опускаешь перед тем, как сказать. Твои слова несутся так быстро. И от них мелькают огненные вспышки в глазах. Я падаю в обморок, когда слышу твое глухое «здравствуйте». Ты считаешь свой голос невыразительным? Он самый сексуальный в мире, он с хрипотцой, и если ты считаешь, что она у тебя из-за спиртного, то я позволю тебе спиваться. Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, господин писатель. Ну, или «хэло», если по-английски. А вообще, я говорю на нем свободно, так что тебе будет посредством кого общаться со Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. всеми этими журналистами, которые станут брать у тебя интервью. Я не стану ревновать. Лишь бы не в рот, ха-ха. О, в рот, в рот доверься только мне, сладкий. Позволь мне провести показательное выступление, дай хоть часик не демоверсию, и ты женишься на моем рте. Я сама поведу его под венец к тебе, ждущему у алтаря, в черном костюме, такому застенчивому...

мне нравится, как ты смотришь, слегка склонив голову на бок. Я люблю твои полные губы — несправедливо, что природа дала их тебе, господин писатель, а не какой-нибудь несчастной толстухе вроде меня, - и гигантские ресницы. Судя по крикам, - которые постоянно доносятся до моих окон и падают на лужайку, постучавшись в стекло, - гигантские у тебя не только ресницы? Я часто думаю о тебе по утрам. Говорят, мужик с похмелья хороший рубака. Уверена, ты хороший мужик. Я Знаю, что ты чувствуешь мои мысли о тебе по утрам. Я лежу на кровати и думаю — приди и возьми меня — не хочешь в пизду, так вломи в сраку, брезгуешь через черный вход, трахай в рот, делай что хочешь, лишь бы кусок твоей плоти наполнил мою. Где угодно, как угодно, что угодно. Я готова лизать после анального секса. Да, я позволю тебе и это. Тебя ждут фейерверки розового мороженного и стоны девственниц, жала шершней в спине в ягодицах и тающий лед на языке. Я дам сделать с собой все, чего ты пожелаешь. Ты сможешь чередовать все мои дыры, как захочешь. Я вылижу тебе задницу. Я сосу лучше всех в городе, ведь толстым приходиться стараться.

Та девчонка в Лондоне. Мне было одиннадцать, а ей семнадцать. Она смеялась надо мной, щипала меня. И даже хлестала меня мокрым полотенцем — больно, господин писатель, - и не хотела со мной дружить. Еще бы. Я толстая и маленькая. Закрытые школы британского типа, милый. Не только у Джойса там топят новичка в туалете с головой. Ну, зато там учат читать Джойса. Да и черт с ними, милый, я расскажу тебе о них позже, когда ты захочешь послушать грязненького. У всех нас свой печальный опыт детства. Я любила ее, как тебя.

При виде вас обоих у меня пизда потеет. Но у меня не было шансов с ней: я носила специальное утягивающее белье, чтобы живот не отвисал. Милый! Я упорна, как ты. Я знаю, как ты упорен — в какой-то рецензии на твою книгу я прочла, как ты трудолюбив. Я такая же. Я купила ожерелье из 10 больших шариков и научилась перебирать их во рту. Все аплодировали и подкидывали вверх папки. Я была звездой. Это значило, что из мальчиков мне не даст в рот только ленивый - никто так хорошо, быстро и качественно не делает шлюхой, как стая детей, но мне было плевать. Это значило отдаленное будущее, а я хотела близкого. Здесь, Сейчас, Ее.

Когда я показала этот фокус и сумела облизать себе губы, удерживая парочку во рту, она стала глядеть на меня чуть задумчивее. Я поняла — пора. Дежурный дернул за шнур и медь зазвучала над спальнями. Голуби мерцали за нашими окнами привидениями зарезанных Джеком проституток, и где-то на башне пробило полночь, когда я выползла из кровати и, с решимостью пирата, пошла на штурм своей Картахены. Она спросила, зачем я здесь, когда я открыла дверь в ее комнату, но я ничего не ответила, все было и так понятно. И ей тоже, поэтому Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. она не выгнала меня и даже не встала с кровати, а просто смотрела, как я закрываю дверь, становлюсь на колени, и ползу к ее кровати. Ах, мой сладкий писатель.

Только женщина, которая умеет унижаться, сделает тебя счастливым.

В ту ночь я сделала ее счастливой. когда я исхитрилась просунуть голову ей между ног — после непродолжительной борьбы, которую она позволила себе скорее из любопытства, потому что в любой момент могла закричать, - мой язык нашел в ее девственной пизде десяток гигантских яиц птицы Рух, и я сумела перебрать их, одно за другим. Я вылизала ее всю, от темного пованивающего начала до мясистой верхушки, и она забыла все на свете. Забудешь и ты.

Я подтирала ее языком и могла бренчать ее девственной плевой так, что соседних комнатах слышали ангельскую музыку и просили одолжить пластиночку.

Иногда это был Бах, а иногда «вечер трудного дня» Битлов, и я томно закатывала глаза, усаживаясь у нее между ног. А ведь это была самая красивая девочка в нашем классе.

за каких-то пару месяцев я сумела превратить себя в ее глазах в красавицу.

Хотя я вру себе и тебе, а мне не хотелось бы начинать наши отношения со лжи, как говорят в красивых молодежных комедиях. Буду серьезна. Она по-прежнему презирала меня и считала некрасивой, но уже жить не могла без моих отсосов.

Стала сексозависимой, хотя секса-то у нее и не было. Я сосала и лизала ее так, что она впала в зависимость. Едва я заканчивала и она спускала, как ей хотелось, чтобы я подудела в ее раковину еще. Я старалась, знаешь. Иногда у меня немел рот, и я чувствовала как мои губы становятся мраморными. Я каменела, как девочка в сказке, с той лишь разницей, что у девочки каменел низ. Но моего низа не существовало, был лишь прекрасный верх. Увы, господин писатель. Я стала жертвой собственного усердия. Я так раздрочила свою любовь, что ей нестерпимо захотелось трахаться. И она сделала это, конечно. И она сделала это с плейбоем параллельного курса, конечно. Я узнала об этом позже всех.

Просто сунула в нее как-то язык, и, оп-па, поняла, что ничто не удержит меня от падения в ее сладкую пизду. Кто-то был в ее пизде, поняла я, и в ту ночь лила в ее дырку не только слюни, но и горчайшие слезы, каждое — с голубиное яйцо.

О, господин писатель, знаешь ли ты, какая это мука, - ощущать незримое присутствие члена в своей любимой пизде? Если ты любил свою жену, то ты знаешь. Она дала всему городку. Она дала всему миру. И она — нет, уже не твоя жена,а моя возлюбленная, - она дала своему парню. И, знаешь, они хотели, чтобы я обслуживала их, когда они это делают. Парень был не дурак. Само собой, я обслужила, о, как я обслужила, милый. Они попросили меня обнажить грудь — она-то у меня большая, красивая, - и только. Они трахались, а я лизала ей зад, держала во рту его яйца, и облизывала ее губы — когда они натягивались на члене в момент, когда он подавал назад бедрами. Смазывала места сцепления, в общем.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Как он кончил! Я знаю даже, сколько он в нее вылил, потому что мне разрешили полизать ее после и я высосала из нее все, весь этот белый крем, взбитый в самой прекрасной чаше для готовки, которую только создала природа — в ее пизде. Ну а потом они, вдоволь посмеявшись надо мной, поехали в кино и разбились, ах, какая жалость, господин писатель. Как в индийских фильмах, да? Ох уж эти тинейджеры! Несутся стремя голову, превышая скорость, на чужих авто, да еще и пьяненькие и обжимаются, немудрено, что они вечно попадают в истории, вечно попадают в аварии. Только мои тинейджеры, господин писатель, попали в свою историю благодаря мне. Это я ее написала для них. Мой темный голос сказал мне — встань, пойди к автомобилю, и порви вон тот тонюсенький шланг под капотом. И я так и сделала! Как, кстати, и в машине той шлюхи, которая закатила тебе скандал на выходе из дома. Ох уж эти твои проститутки, господин писатель! Жена-то твоя тоже шлюха хоть куда, но и любовницы — не лучше. Мне не понравилось, как она себя с тобой вела, и я видела, что она напугана, она боялась тебя, и я сказала себе: ну так пусть сдохнет сегодня. Но машина просто не завелась, и это тоже был здорово, потому что я увидела как Ужас спускается с небес и садится ей на лицо грязной вороной. А больше я ничего не увидела, потому что под его крыльями ничего и не видно...

милый, тебе нужно быть жестче с женщинами. Если ты думаешь, что для этого достаточно их убить, то ошибаешься.

Если хочешь быть по-настоящему жестким с женщиной, уничтожь ее дух, ее волю, разотри в порошок ее энергию и мысли. Раствори ее в серной кислоте, и только после этого приступай к самому главному. Мне понравилось, что ты прикончил ту шлюху, которая истерила возле твоего дома. Убивай их всех, кроме меня. Не позволяй им вертеть собой. Жены это тоже касается. Никогда не понимала, что ты нашел в этой твари? А еще меня мучил вопрос: почему человек, который трахнул все живое в округе в радиусе ста километров, не обращает внимания на свою соседку? Ты слеп, как и все мужчины, решила я. А потом поняла, что слепа я. А ты пялишься — буквально отрываешь по куску и хрупаешь взглядом — на мои гигантские сиськи. Знаешь, мне нравится в тебе все и мне нравятся твои книги. Я оказала тебя услугу, согласен? иначе твоя истеричная любовница давно бы уже унеслась в Кишинев и растрезвонила всем о сюрпризе в твоем подвале. Но она этого не сделала, ведь ее машина сломалась, благодаря мне. За тобой должок, сладкий. Напишешь о нас с тобой? Что-нибудь эротическое? И не вздумай избежать расплаты, меня ужасно бесят люди, которые не ценят оказанных им услуг. Помнишь, что я писала о своей Великой Любви? Не стану отвлекать твое внимание, скажу лишь, что после того происшествия она долго долго лечилась, и лежала, бедненькая, неподвижной, в больнице. Я приходила навестить ее и нашептывала ей, что случилось на самом деле, в дырку для уха посреди бинтов. Я знала, что она никому ничего не расскажет, слишком уж стыдные штуки мы вытворяли, ая-яй. И всегда можно было списать это на ее бред. Парень погиб сразу, а она поправилась, - что стоило ей полугода в больнице и в аду, - и уехала куда-то домой, в Кишинев. там сразу вышла замуж за мужика, пожалевшего ее. Вы, мужчины, из жалости яйца себе отрежете.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. позже он нашел меня, чтобы убить, но я взяла у него в рот, и он передумал. с тех пор и он захаживает в мой дом, господин писатель.

Зайди же в него и ты. Мне нравится, как ты выглядишь, и как ты ходишь. Вдохни в себя аромат этой осени и почувствуй в нем нотку моей пизды. А теперь вдохни в себя аромат этого письма и постарайся понять — хи-хи, - чем я промазала его, перед тем, как запечатать. Впусти запах моей пизды себе в ноздри и запри ему выход. А потом ступай по запаху. Пусть он будет твоей нитью. Иди за ним, наматывай его на веретено, и упрись головой в тупик Лабиринта — мою промежность. Узри там Минотавра и отсеки ему голову своей секирой. Наполни мой лабиринт своей спермой, пусть в ней тонут, барахтаясь, летучие мыши.

Выеби меня выеби меня выеби меня. Я и моя пизда ждем тебя. Всполохи безумия в моей груди, вот что значат эти вспышки на небе, а вовсе не молнии поздних августовских гроз. Я суну язык тебе в зад и ты почувствуешь себя девушкой. Я дам сунуть себе в рот и ты снова почувствуешь себя мужчиной. Я дам кончить в себя и вылижу твое семя с ободка унитаза. Ты свел меня с ума, так иди же и расплатись со мной за услугу, которую мне оказал. И за услугу, которую я тебе оказала...

ты, кстати, с сюрпризом. Мне казалось, писатели слабы на передок в плане дела, оказалось, ты силен. Мне снилось, что ты плакал кровью. Поторопись. Это были мои месячные. Это предвещает их появление между моих бедер, и, значит, Ты смело можешь кончать в меня. Я отравлю всех твоих детей и они не родятся, если ты не придешь. Не бойся, что я залечу — у меня в пизде вместо слизи кислота, и галлюциногенные киты пускают ей фонтанчики, едва я завижу мужика что надо. Ты мужик что надо. Я возьму твой член в матку и стану ходить так, переваливаясь, словно утка. Я спою твоему члену колыбельную. Он полюбит меня. Не спеши вспарывать мне горло. Лучше вспори мне пизду своем членом. Встань и иди. Иди ко мне. Прямо сейчас. Я завяжу твою миногу узлом, и сделаю это своим ртом. Ах, господин писатель. Не брезгуй бедной толстой девушкой. Я отблагодарю, красавчик. Возможно, кое чем еще ты мне будешь обязан. Мой сладкий рот завис в трех метрах от твоего дома. Просто подними голову, подними член. И ступайте ко мне. Я уже накрасила губы и готова трубить в рог. Королевская охота начинается. Охота короля Стаха и его мертвецов. Нам они не страшны, кто трахается, тот связан пуповиной со словом «БЫТЬ». Давай, извращенец! Закрой подвал попрочнее и беги распечатывать мою мясистую жопу.

Прямо сейчас.

Иди.

Целую в губы.

ps забыла подпись. твоя будущая женщина.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. pps одна из твоих будущих женщин ppps одна из твоих ЖИВЫХ женщин Я посмотрел на бумагу с отвращением.

Письмо оказалось пропитано ядом, злобой и похотью. Его писали на коже ехидны и писали ядом гадюк, обмакивая в него жала скорпионов. Будь я рядом с огнем, я бы предал бумагу пламени, но... Даже два «но».

Это письмо писала женщина, и она хотела меня.

А я сейчас больше всего хотел трахаться.

Так что я пошел Ветер вновь вынимает у меня лист из рук.

Как учитель - шпаргалку у зазевавшегося ученика..

Вот и этот лист плавно ушел куда-то вверх, чтобы, дразнясь, покружить перед моим лицом, а потом вспорхнуть вверх.

Здесь, наверху, тебя пронизывает не только ветер, но и такое чувство, будто все падает вверх, а не вниз. Даже ты. Значит ли это, что и я полечу вверх? Я гляжу вслед уносящемуся белому листу. Он пуст. Я не напечатал на нем ничего. Напиши я о том, что случилось в доме Яны, куда я пошел после того, как прочитал ее письмо — а оно было ее, без сомнения, - это непременно бы вычеркнули при издании. Так у них заведено. Но тем, кто здесь и сейчас со мной на этой крыше, я расскажу. Небо темнеет все быстрее, у меня от силы полтора-два часа. Вдалеке блеснула, словно нож, Днестр. Где-то там, в подвале у реки, куда просачивается вода и дышат в щели болотные крысы, плавали и мои прекрасные женщины. Я так и не решился предать их тела воде. Мне не хотелось думать о том, как они всплывут, во время очередного половодья, словно попавшие в водоворот коровы.

Вздувшиеся, потемневшие. Ни одна из женщин, с которыми я спал, не заслуживала такого послесмертия. Смерть — это еще куда ни шло, думаю я, и сажусь на стул.

Смерть может быть какой угодно. Но настоящий ее смысл вскрывается послевкусием. Именно тот аромат, тот букет, которые вы почувствуете после смерти, и есть ее подлинная сущность. Может быть, мои женщины умерли и некрасиво, и отчасти нелепо, а кое кто даже жестоко, но на самом-то деле ушли они, оставив шлейф терпких покалываний в небе, и дрожь в скулах. Так бывает, если хлебнуть белого, еще не перебродившего вина. Оно не так совершенно, как то, что я пью сейчас из бутылки, но оно более живое.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. А я люблю все живое.

Так что я постараюсь вспомнить, как все прошло. Ну, мой последний секс с живой женщиной.

… Когда я дочитал странное сумасшедшее письмо Яны, и посмотрел вверх, то увидел три соляных столба. Два были темными, и нависли над нашими участками, словно грозные архангелы, посланные сюда Господом положить конец безобразиям в городке у реки. Не сразу я понял, что это ветер поднял клубы пыли, и два смерча появились у нашего порога на несколько минут. А когда сообразил, ноги мои уже онемели от страха, и я едва прощупал пульс на горле, в ужасе потрогав себя под подбородком. Третий столб оказался, как ему и положено, белым — соляным, - и увидел я его в окне дома соседки. Яна глядела на меня застывшим столпом, и я не увидел в выражении ее лица ничего от человека.

Скорее, она смахивала на деревянную резную бабу, какими кочевники в изобилии усеивали степи того места, которое позже назовут Молдавией. Мне даже пришла в голову мысль взять бутылку масла и вина, перед тем, как пойти к ней, и вылить их у подножия. Да, я собирался идти к ней.

У бога, дьявола, природы, - назовите как угодно, - были другие планы.

Ветер с ненавистью бросил мне в лицо горсть песка и я почувствовал страшную боль в левом глазу. Свернулся даже, как после хорошего удара сбоку, и прикрыл лицо руками. Я не располагал временем на то, чтобы прийти в себя, и стал пробираться направлении дома Чертов легавый не обманул, на городок обрушилась настоящая непогода.

Предвестие осени, первый пробный удар холодов. На мой взгляд, август казался еще достаточно крепким продержаться раундов пять, но это явно - первый нокдаун. А после него, как известно, все проходит стремительнее. Покачиваясь из стороны в сторону, как боксер, - и даже прикрыв в стойке лицо, на случай если в меня полетит что-то потяжелее, - я потихонечку продвигался к дому соседки.

Дверь калитки качалась открытой. Изредка, когда мне удавалось разлепить глаза, я видел неподвижную белую фигуру в окне. Из-за похмелья, давления, и общего ощущения опасности, надвинувшегося на городок с вихрем, я страстно хотел женщину. И я знал, что усилия мои не напрасны. Вместо того, чтобы оставаться в доме, и пить наверху, сходя с ума из-за того, что подо мной покачиваются два трупа, я шел к теплой, мясистой пизде. На ощупь.

Я доберусь до тебя и засажу под самые гланды, чтоб тебя, - подумал я.

Я вытрахаю тебя, выжму из тебя всю, твою мать, душу, - пообещал я молчаливой фигуре в окне.

Обещал я тоже молча.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Торнадо — в наших краях явление редкое, и в любое другое время я бы остановился полюбоваться, - подхватило с ее лужайки теннисные мячики, и стало расшвыривать их с пушечной скоростью, словно взбесившийся автомат для подачи. Нужно ли говорить, что добрую часть подавали в мою сторону? Я еле успевал отбиваться, и серьезно ободрал костяшки левой руки, поймав зеленое пятнышко на простой прямой.

Получай, - свистнул черный дьявольский ветер, и швырнул в меня лежаком.

Я успел поднять одну ногу, и лежак подрубил меня, словно глупую цаплю. К счастью, упал я на лужайку, и сразу вскочил с мягкого газона. Ноги в нем слегка тонули, как в мате. Сходство с поединком усилилось, и я издал рык, пытаясь усмотреть следующие выпады из-за своих сведенных у лица рук. Небо совсем потемнело. Дом выглядел черным.

Я ориентировался по белому пятну в окне.

Уверен, ее пизда в этот момент мерцала, словно волшебный цветок на ирландских болотах. Не окажись у нее халата, она бы светила мне пиздой, и я бы шел к ней, и шел, и шел. Но белой одежды было достаточно. Так что она прятала свое естество за рамой окна, и ждала.

А я шел.

Уже когда я был у крыльца, смерч стегнул меня по спину бичом песка с мелкими каменьями, и я почувствовал, как на лице выступили слезы. Самый страшный удар пришелся на лицо, и я упал в дверь, которую, к счастью, распахнул сильный ветер.

И смог закрыть ее ногой, хоть мне и пришлось приложить усилия.

Такой бури наш городок не видел лет пять.

Наверное, с тех пор, как Рина решила уйти от меня, и обнаружила, что я не то, чтобы очень возражаю.

После того, как я задвинул и засов, несколько минут мне пришлось просидеть, как после хорошего нокдауна, на полу, потряхивая головой. Как собака, в уши которой попала вода, подумал я, и увидел, что из ушей и правда каплет. Вода с песком. Я встал, и вытер лицо рукавом халата. Выпил воды из крана на кухне, и увидел, что и отсюда она течет с песком. Это значило, что река поднимается. В подвале появится вода, и не исключено, что примерно до середины помещения. Об этом следовало подумать, но я собирался подумать об этом чуть позже. Так что я умыл лицо, и стал подниматься наверх по лестнице осторожно, словно после выздоравливающий больной после тяжелой операции. Ноги мои и правда еле гнулись. На третьем этаже, - путь, стоивший мне больших усилий, - я увидел ее, и скинул халат. В окне уже мелькали молнии. Я подошел к ней и прижался к ее монументальной фигуре.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Она так и не повернулась ко мне. Я решил нарушить молчание. Надо было подумать о красивой первой фразе. Ты бы хотела сзади? Ну и погодка? Рад, что мы, наконец, вместе? Детка, тебе есть восемнадцать? Я едва раскрыл рот, как она сказала, не поворачивая ко мне головы:

Я всегда знала, что в хорошем писателе всегда есть что-то убийцы, - сказала она.

Что ты имеешь в виду, - сказал я, развязывая пояс на ее халате.

Это зря, у меня живот, - сказала она.

Ничего, мне придется к этому привыкнуть, - сказал я.

Если мы собираемся трахаться часто, - сказал я.

Как угодно, - сказала она, чуть пожав плечами, и повернулась...

Это напоминало сирену.

Потрясающий, обворожительный, медово-сексуальный верх, и низ отвратительный, пропахший рыбьим жиром, и тускло поблескивающий чешуей.

Великолепная, прекрасная грудь, в которую хотелось вцепиться зубами и повиснуть, повизгивая, словно отвратительный, пахнущий молоком поросенок - на вымени матки. Роскошные шары правильной формы, естественные, мясные, с коричневыми кругами, и сосками не рожавшей девушки. Красивое лицо, полные и четко очерченные зубы, посадка головы римского императора — из первой десятки, конечно, еще до того, как их стала сажать на трон солдатня... Длинные ресницы, под которыми стелются мягкой молодой хвоей светло-зеленые глаза. И, конечно, грудь. Я, словно мямля, хватался взглядом то за одну, то за другую, так и не решив, с какой начать путешествие. Да, сверху она была прекрасна. Но внизу...

Живот, свисающий без поддерживающего белья, лежал на бедрах кадкой опрокинутого теста.

Это выглядело, как будто бы статую Венеры разбили, и, двадцать веков спустя, не нашли нижней половинки и установили на сохранившийся низ жирной отвратительной бабы из какого-то поганого каменного века.

Но мне было плевать. Я никогда не трахал тело. Я трахал душу. Я хотел увидеть ее глаза в тот момент, когда в нее проникнет мой член. Так что я позволил себе слегка улыбнуться. Но она была проницательна, и уловила те несколько сотых секунды, что я колебался и сдерживался, чтобы не вздрогнуть от отвращения.

Я же предупреждала, что мне лучше не раздеваться полностью, - сказала она.

Плевать, да плевать, детка, - сказал я.

Мы поцеловались. У меня едва получалось обнять ее, рядом со мной стояла крупная девушка. И очень красивая — до тех пор, пока я не переводил взгляд вниз.

В конце концов я решил плюнуть на это гиблое дело, и просто не глядеть в ее Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. жирные бедра и квадратную целлюлитную задницу, словно там жила Медуза Горгона. Должно быть, так поступали моряки, забавляясь с пойманной в сети русалкой. Несмотря на то, что обо всем этом говорило мое лицо — Рина всегда говорила что я не умею врать, - Яна целовалась все так же страстно. Я мягко подтолкнул ее к двери комнаты. Оторвался от ее засасывающего рта, и встал на колени. Запустил руки куда-то под ее брюхо, и стащил по круглым, как колонны, ногам, трусики. Я взглянул, и увидел, что это стринги.

Тип белья, который меньше всего ожидаешь увидеть на толстой девушке.

Что может быть более умилительным?

Я поднялся, и мы снова стали целоваться. Я попробовал повернуть ее спиной к себе, но она не давалась. Брови мои ползли было вверх, но она успела объяснить.

Я не трахаюсь сзади стоя, потому что устаю, - сказала она просто.

Ветер стал ожесточенно бросаться в окно каплями. Я подумал, что человеку в ее положении ничего не остается, кроме как научиться делать и говорить все просто.

Капли стучали все жестче. Я испугался, что стекло разлетится вдребезги, и мелкие осколки вопьются в ее широкую спину. Она, кстати, была вовсе не мягкой и толстой, как казалось со стороны. Напротив. Я даже ощутил жесткость в ее спине.

Вообще, Яна до пояса была просто крупной девушкой, пожалуй, баз капли жира.

Толстый и отвратительный — словно бы не ее, - низ начинался с пояса. Бедра, ноги, живот. Жир собрался в самом низу Яны. Сама Земля притягивала его к себе.

Словно жаждала сорвать его с девушки.

И тогда пизда, спрятанная где-то там, в горах жирного мяса, пизда, похожая на дыру дельфина, сможет вздохнуть и развернуться естественным женским цветком.

Почуять воздух.

Я почувствовал, что обязан сделать это. Потянул девушку на пол и она улеглась.

Не сразу, а по частям, сначала на кисть, потом на локоть, затем на бок. Я лизался с девушкой чересчур толстой для того, чтобы запросто упасть на спину. Это могли позволить себе женщины типа Рины. Вес пера. Они просто падают на спину и раскидывают ноги и глядят на тебя выжидающе. Давай, еби меня, говорит их пизда. Еби меня, говорит их ухмылка. И, как и все, кому ебля дается легко и от природы свободно, они не ценят ее. Другое дело женщины, которым приходится сражаться за каждый член, который поелозит под их животами.

Я развел ноги Яны пошире и глянул между ними.

Это не было похоже даже на щель. Не торчали губы, и не было ничего, напоминающего разрез. Я сунул в нее палец, она текла. Я потеребил ее немножко, и, в благодарность, она вновь села, и обхватила мои ноги. Впилась в член.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Оперевшись руками о подоконник, я глядел в ее макушку и крашенные в красное волосы постепенно разгорелись в моих глазах в огненный вихрь. Точно такой же — но из песка, воды, и речных грязи и ила, - бушевал сейчас между нашими домами. Плясали черти всего городка и Яна плясала языком на моих яйцах, плясали шезлонги и металлические подставки для барбекю, шатры и пластиковые стулья, одноразовая посуда и жестяные указатели, плясали плохо закрытые окна и незапертые окна, гибко склонялись почти до земли тополя, - а самые старые похрустывали, как пожилые танцоры, - и плясала вода в помутневшей реке. Я чувствовал, как ходит у меня под ногами пол. Дом плясал вместе с нами.

Единственным спокойным местом в городке был мой подвал.

Емкость с жидкостью, помещенная в крутящийся шар, сохраняет свою неподвижность.

Так космонавт зависает посреди центрифуги, хоть она бешено вращается.

И мой дом мог крутиться и плясать, и неистовствовать, и подвал вместе с ним, но вино, хранившееся в бочках в нем, оставалось спокойным.

Пытаясь просунуть как можно дальше в горло Яны, я представлял себе такой корабль.

О, он был обречен. В моих бочках царил сейчас — несмотря на ад бури, охватившей городок, - полный штиль. И, окажись там корабль, команда его умерла бы от жажды и голода, и остов судна, ушедшего на дно, покрыли со временем ракушки и моллюски, а в трюмах поселились рыбы и кальмары. На всю длину корабля, приветливо машущего осьминогам остатками парусов, протянулись бы на палубе длинные мерцающие водоросли. Колышущиеся, расслабленные, как струны гитары, на которой играл помощник капитана. Молодой испанский идальго, чьи кости колышет подводный прибой вот уже пятую сотню лет. Его невеста состарилась в монахинях, но так и не потрогала себя между ляжек, справедливо считая это формой измены. И пока ее кости тлеют где-нибудь в монастыре на жарких послеобеденных скалах Пиреней, его кости плещутся в соленой водичке и водоросли перебирают их, как четки.

Эти водоросли — волосы мертвых женщин.

Я взял Яну за волосы, и с наслаждением почувствовал, какие они жесткие и грубые. Ее шевелюра ничем не напоминала тонкие редкие волосы покойниц, истончившиеся от едкого вина. Она была неприятной и несовершенной на ощупь, и оттого живой. Ее волосы были уродливыми, но они Были. Волосы же утопленниц, хоть я и мог их потрогать, существовали уже лишь в моем воображении. Тело покойника это уже морок. Как можно потрогать то, чего нет? А человека, который умер, уже нет.

Значит, вдруг понял я, Любы уже нет навсегда.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Яна сосала так старательно, что цветные рыбки затонувшего в бочках вина корабля вновь заплясали у меня перед глазами. Я почувствовал, что вот-вот кончу. Так что я оттащил ее жадно вцепившуюся в меня голову, - еще немного и пришлось бы поджигать ее спичкой, как пиявку, - и толкнул в грудь. Она уперлась руками в пол и полусидя приняла меня. Я совершил ошибку. Низ Яны оказался передо мной, и у этой туши не было ничего общего с той прекрасной девушкой, которая исходила слюнями, вылизывая мое естество. Я вложил полуопавший член в ее выемку, и сжал груди. Секс напоминал мальчишеский онанизм на надувном матраце с отверстиями для бутылок. Безуспешные попытки добраться бедрами до одной из дырок и мешающие сделать это бугорки.

Становись на колени, - сказал я.

Она встала, и дело пошло лучше. Но очень скоро — стена дождя уже выдавливала в это время стекло, - сказала, что устала. Я утомленно свалился на пол. Она виновато подползла ко мне, улеглась поудобнее, и принялась скакать на моем паху лицом. Казалось, она работает не только ртом, но и всеми мышцами лица — а их, между прочим, больше шестидесяти, - включая шейные. Руки что-то нежно наигрывали, и я почувствовал такое дремотное блаженство, что предоставил ей самой право разбираться с тем, как мы проведем этот вечер.

Она справилась, и еще как.

Мы скользнули по гигантскому водопаду в бездонное темное жерло, пропахшее леденцами моего детства, и, повернув голову я увидел волосы девочек, собранные в косички и украшенные гигантскими бантами;

мы пронеслись по длинному туннелю, чьи стены мягко мерцали как шахты дворцов семи подземных королей, и я почувствовал легкий запах горелого жира от светильников;

мы пронеслись над тропическим лесом и я увидел, как взлетают, напуганные нашими гигантскими тенями, пестрые попугаи;

мы выскочили на поверхность стоячего озера, гниющего посреди джунглей и ленивые змеи задумчиво разглядывали мой пенис, а потом одна из них — самая большая — подползла и наделась на него, как на чулок;

я почувствовал, как она пытается сломать хребет моего члена ритмичными пожатиями своей утробы;

я почувствовал на себе едкие соки, я дал обвить себя еще крепче и гуще;

мы, отфыркиваясь, выскочили в русле стремительной руки с чистой прозрачной водой, и горы, с которых она стекала, звенели в моей голове голосами школьниц;

а после всего этого она, глядя мне в глаза, коснулась губами моего живота, и понеслась сквозь время. Мы миновали эпоху Троецарствия и Рим остался где-то позади, мелькнули династические войны хеттов с Рамзесом, и пронеслись дымки поселений кроманьонцев, и вот уже на берегу суровой реки хмурые неразговорчивые люди собирали моллюсков и, высосав их дотла, сбрасывали шелуху в кучи, которым предстояло стать гигантскими.

Яна держала мой член во рту и несла меня над землей, словно нелепый гигантский аист - пойманную им рыбешку. Она размахивала полными руками и планировала в Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. потоках воздуха, я же бессильно трепыхался у нее во рту, озирая горизонт до под одним, то под другим углом. Он очень резко менялся, это угол, и картины в моих глазах менялись стремительно. Горизонт, широкое русло реки, кончик моего носа, громадное плато, маленькая точка, оказавшаяся насекомым, просто серая стена, оказавшаяся гигантской горой с шапкой белейшего снега...

Мы неслись над миром, и если бы она выпустила меня изо рта, я бы упал и разбился.

Так что и я старался проникнуть в нее как можно глубже, чтобы зацепиться за какой-нибудь изгиб ее рта, и обезопасить себя. Мы неслись и я видел, как первобытные люди съеживаются, опускаются на руки, теряют одежды и прирастают шерстью;

я видел, как саблезубые тигры вырывают орущих младенцев из рук, - нет, уже лап, - матерей, и разрывают им животы;

я видел... Я понял, что со мной происходит сейчас. Величайший минет на Земле. Машина времени, ожившая в мускулах слюнявого рта толстой неловкой девушки. Я приподнялся на локтях и широко раскрыл глаза. Эпохи убегали все стремительнее и мы приближались к точке отсчета. К моменту «икс», к пороговой черте, к Абсолютному нулю, такому же круглому, как красный напомаженный рот Яны, сошедшийся кольцом вокруг меня. Яна сосала мне.

И Яна всасывала в себя всю Вселенную.

Она всасывала в себя меня, времена и пространство. Яна проглотила наш городок, и выпила реку. Она, легко покусывая, взяла в рот планету и галактику. Слизала с меня четыре с половиной миллиарда лет всего времени Вселенной. Проглотила всю неисчислимую материю Вселенной. Яна проглотила все сущее. И когда она дошла, наконец до исходной точки, Вселенная вновь стала меньше зернышка.

И опять произошел Большой Взрыв.

Так мир появился заново.

Я лежал, наслаждаясь только что сотворенный мной Вселенной.

Слушал дождь, обонял запах земли чувствовал дуновение ветра и пот, высыхающий на моем теле. Так, должно быть, чувствовал себя Он на седьмой день творения. Но я был в более выигрышной ситуации. У меня в ногах лежала женщина.

- А вы знаете толк в устном творчестве, господин писатель, - сказала она.

Кап, - сказала тяжелая капля, бросившаяся с разлету в окно.

Повтори это с моим членом во рту, и цены тебе не будет, - сказал я.

Хи-хи, - сказала она.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Дзынь, - еще раз сказало окно.

Я понял, что буря заканчивается, раз уж можно расслышать единичные удары капель в окно. Небо выжимало себя до конца постиранным полотенцем рачительной хозяйки. Я погладил Янину голову. Она все еще лежала внизу. Я приподнялся и увидел, что она сказала все это с моим членом во рту. И что ей цены и правда нет.


Давай побудем так, - сказал я.

Она согласно промычала и слегка кивнула, слегка удерживая меня остро отточенными зубами. От этой манипуляции у меня снова встал. В комнате стало светлее, и я подумал, что сейчас городок представляет собой, должно быть, ужасающее зрелище помойки, по которой прошелся Чингис-хан. Бумага и вырванные с корнем столбики оград белеют костями убитых горожан, а ямы в земле свежи, словно недавно выкопанные могильные ямы. Такими пестрит все центральное кладбище Кишинева, их копают впрок. И им не приходится долго ждать хозяина. Или хозяйку.

Я вспомнил, наконец, о покойницах, и слегка застонал.

Она приняла это за приглашение, и погладила меня зубами. Да-да, я не оговорился.

Она пускала по члену струю горячей слюны, и шла по течению зубами, словно в попытке снять с него тончайшую стружку. От этого возникало ощущение поглаживания. Острого, пронзительного, и опасного. Но такого чувственного. Если бы я сохранил в себе хоть какие-то остатки писательского честолюбия, то непременно написал бы об этом книгу - о том, как она сосала. Но я выдохся. Так что мне оставалось лишь прислушиваться к тому, что происходит у нее во рту, и описывать процесс прямо и без обиняков. Может быть, я нашел бы себя с ней в документалистике? Сами понимаете, все эти глупые никчемные мысли стойкости не прибавляли. Но она творила чудеса, и пару минут спустя я перестал думать о чем-либо, кроме своих ощущений. Превратился в огромный кусок кожи. Но не той, из которой делают заплатки на локтях и коленях — грубой, морщинистой, часто подверженной псориазу, - а нежной кожей из области паха. Или вообще той, из которой шьют изнанку пизды. Сплошное ощущение.

Откажи мне в этот момент слух, зрение, речь, я бы даже и не заметил.

Пока она сосала мне, я отказывался от любого восприятия мира, кроме тактильного. Член становился моим проводником в мир. Он заменял мне две руки и я ощупывал им мир, словно улитка — рожками. Нервные окончания парализовались, тело действовало на свое усмотрение, плюнув на команды мозга, и я дергал руками и ногами, словно обезглавленная курица. Издалека, изредка — как будто выныривая на поверхность чтобы сделать вдох, - я слышал ее торжествующее сопение. Она посвистывала как сирена или стеллерова корова, заполучившая в свои жирные складки моряка. В один из таких моментов я Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. неловко дернул рукой и почувствовал под ней что-то твердое и большое. Это была ягодица.

Я усилием воли вернул себя в мир земного притяжения и центральной нервной системы.

После этого пробежался по ягодице пальцами, и угодил одним из них во что-то пульсирующее, выпуклое и горячее. Неужели, подумал я. Но ее пизда — и мне уже удалось это выяснить, - была, скорее, неприметной дыркой посреди залежей жира.

Еще несколько секунд, - она в это время с силой бросалась ртом к основанию моего члена. - ушло на то, чтобы понять, где я нахожусь. Я вежливо стучал в нее с черного входа. Задница Яны, я говорю, конечно, о самом входе, а не ягодицах, напоминала раскрытый цветок, вырубленный сумасшедшим скульптором из мяса.

Я приподнял ее голову, за волосы, - как отрубленную, - и заглянул в ее срамной угол. Она была прекрасна там. Если бы я мог, я бы вырезал ее анус и нервные окончания, - окровавленной розой, - и поставил в морозильную камеру холодильника. На нем завсегда застыли бы снежинки, и окровавленные льдинки, но даже это не испортило бы красоту ее задницы. Что самое удивительное, отсутствовал какой-либо запах. Вообще. Даже пизда ее издавала лишь слабый аромат одиночества единственного лузера привилегированной школы. Но задница оказалась стерильно чиста. Словно роза, но роза из золота, созданная большим искусством и терпением мастеров.

Эту задницу ковали, должно быть, сто ангелов.

Я так и сказал:

Твою задницу, должно быть, ковали сто ангелов.

Ах, господин писатель, - ответила она, орудуя у себя во рту пятерней, - ваши слова сводят бедную девушку с ума.

Мы рассмеялись. Я первый раз видел женщину, которая дрочила себе рот.

Ты хотя бы совершеннолетняя? - спросил я, с трудом переворачивая ее на бок, единственная доступная нам для секса поза.

Делай это так долго, как умеешь, и мы отметим мое восемнадцатилетие вместе, - сказала она.

Поедем на выходные в горы? - сказал я.

Смотря как трахнешь меня сегодня, - сказала она.

Ну и как давно ты трахаешься туда? - сказал я, пытаясь раскрыть ее изнутри ладонью.

Ты что, из комиссии по расследовании антиамериканской деятельности? парировала она.

А ты не так проста, какой кажешься, - сказал я.

Осторожнее, - слегка взвизгнула она.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Убийца, - сказала она страстно.

Что за намеки? - спросил я, остановившись.

Перестал крутить рукой и выжидающе посмотрел на нее. Она выдержала взгляд.

Что же. Вероятно, она и в самом деле имела в виду чересчур энергичные движения рукой, и ничего больше. Так что я, ухватившись двумя руками за ее ягодицу, приподнял ее, и вошел. Клянусь всеми святыми, это было падение корабля Одиссея в воронку меж Сциллой и Харбидой. Она меня буквально всосала. Я начал двигаться, не только взад и вперед, но еще и — насколько позволяли ее объемы — совершать круговые движения бедрами. И все это время она покусывала себе губы, и называла меня господином писателем.

Только тогда я понял, что она сумасшедшая.

И именно в этот момент мы услышали, как у моего дома остановилась машина.

Мы замерли и взглянули друг на друга выжидающе. На виске Яны я заметил несколько капель пота. Они намочили прядь волос, и благодаря ей девушка выглядела невероятно женственно. Мы бесшумно дышали, широко раскрыв рты, каждый — всем телом. Я попытался выйти, но она неожиданно крепко ухватила меня за запястье. Пальцы у нее были удивительно тонкими для толстухи. Я в который раз подумал, что все мои женщины обладают аристократическими кистями рук.

Может, это одна пара рук, переходящая от одной женщины к другой?

Я дернулся было взглянуть, не Рина ли это приехала, и если да, то похожа ли она на памятник Венеры из Милоса, но пожатие Яны не ослабевало, и я даже почувствовал легкую боль. Что же. Дверца машины хлопнула и, пока кто-то на каблуках, - моя уверенность в том, что вернулась Рина, лишь возросла, продолжили интимное знакомство. Яна закатила глаза, ей нравилось. Шаги стихли, и я услышал, как Рина зовет:

Милый?

По крайней мере, она хотя бы была жива. В свете событий последних двух дней это само по себе здорово. Яна беззвучно рассмеялась, и еле слышно прошептала.

Раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать.

Пять-шесть, семь, я за... - сказала она, но я продвинулся вперед и вынудил ее замолчать.

Она забыла о насмешках. Член в заднице повесомее любого чувства юмора. Глядя в расширенные от боли глаза Яны, я понимал это особенно четко. Она вцепилась в халат, и сунула пояс себе в рот.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Милый? - спросила откуда-то снизу Рина.

Я явственно вспомнил день, когда познакомился со своей нынешней женой. Она пришла на вечеринку со своим ухажером, но оставила того без малейших сожалений на лужайке у бассейна. А сама пошла со мной в одну из спален — это был богатый дом консула-ливанца, кажется, - и дала мне, стоя у окна. Свет мы не зажигали, и нас не было видно со двора. А вот мы видели и слышали все очень хорошо. Изредка мимо нас проходил этот парень и недоуменно говорил:

Милая?

Мы давились от хохота, словно два средневековых беса, раскрутивших голландскую девственниц на групповушку, отравление колодца и поджог коровника.

Рину облегало платье чуть ниже колена, и длинная нитка жемчуга, которую она обернула вокруг шеи несколько раз, но и тогда жемчужины лежали в ее декольте.

Обула на вечеринку Рина туфли на высоком каблуке, и это, - несмотря на разницу в росте сантиметров в пятнадцать, - позволяло мне легко брать ее стоящей. Она обожала трахаться стоя. Мне нравилось. Пару лет спустя я понял, что это у нее с юности, - как и привычка без раздумий давать незнакомцам, - и начал ревновать.

Но слишком поздно. Стены ловушки уже захлопнулись. И мне оставалось лишь молиться, чтобы ее пизда выплюнула меня, как кит Иону. Но пророку помог Бог, мне же рассчитывать приходилось лишь на себя самого. Я подумал обо всех тех мужчинах, что задирали юбку моей жены, трахая ее в подъездах, парках, и чужих домах на вечеринках, и пришел в ярость. Сдохни, сдохни, сука, подумал я. Как же я ненавидел ее!

Но винить мне, кроме себя, было некого.

Если ты женишься на женщине, которая изменяет мужу с тобой, будь готов стать рогоносцем. Мистер Банальность. Во кто я, когда формулирую это. Тем не менее, я слишком долго забывал о банальностях, на которых стоит наш старый добрый мир.

В частности, я забыл об одной из них, самой важной - на шлюхах не женятся.

Беспримесное наслаждение легкостью, с которой тебе дает шлюха, быстро сменяется горечью сотен совокуплений, которые произошли у нее до тебя. Роман со шлюхой это все равно, что взболтать коктейль. Очень скоро сумбур осядет, и где-то в глубине вашего брака, подо льдом и красивыми цветными напитками, уляжется сама Опасность. Тяжелый слой огнеопасного спирта, погибель и разрушение.

И никакая вишенка, - пусть даже она отдает на вкус чудесным сексом и классными вечеринками, - этого не исправит.

Впервые в жизни я почувствовал горечь из-за того, что у меня нет детей и поклялся отомстить за это Рине.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Я трахал Яну уже без какого-либо стеснения, и мне было плевать, услышит ли нас Рина. На соседский участок она не вышла, лишь позвала меня еще несколько раз, да зашла в дом. Я попытался вспомнить, закрыл ли подвал. Странно, но я не чувствовал слишком тугого сжатия, хотя был в ней на всю длину. Область вокруг ее задницы проваливалась вокруг моего члена, как мокрый песок на пляже — вокруг ноги. Я открыл глаза Ты что, не первый раз это делаешь? - сказал я.


Что именно, господин писатель? - сказала она.

Перестань меня так называть, - сказал я.

Я давно уже не практикую, - сказал я.

Дэвид Духовны в сериале про Калифорнию говорит то же самое, - сказала она.

Ты смотришь сериалы, - сказал я.

Сериалы вместо фильмов, комиксы вместо книг, и легкие наркотики, - сказал я.

Куда катится нынешняя молодежь, - сказал я.

Что еще остается девушке долгими зимними вечерами? - сказала она.

Сейчас лето, - напомнил я, и ее задница обдала меня, наконец-то, жаром.

Летом еще хуже, - сказала она.

Все раздеты, вообще из дому не выйдешь, - пояснила она.

Ой, что это вы делаете с бедной девушкой, - запротестовала было она.

Но меня было не остановить. Все эти женщины...

Они свели меня с ума и я намеревался продемонстрировать ей, на что способен сумасшедший.

Я вылетел из нее пробкой и вскочил ей на грудь. Преодолевая сопротивление, разжал зубы, и провалился в рот. Несколько движений там, после чего я вновь скольжу вниз по веревке. Опасный, хищный альпинист, вот кто я, и мои пальцы крючьями вбиты в гигантские горы ее грудей. Она даже не успела сжаться там, внизу, так что я влетаю без малейших препятствий. Нет, Яна явно была из тех, кто услаждает свой задний проход жемчугами. Я решил, что непременно стащу у Рины то самое ожерелье — порой она еще одевала его, - и всуну, по одному шарику, в Яну. До единого. А их там почти с полсотни. После чего, так же медленно, выну.

Мыль об этом так раззадорила меня, что я вновь выскочил из ее низа, и навалился бедрами на голову. Она уже не сопротивлялась. Чувствуя это, я ослабил хватку, и, усевшись ей на грудь, позволил Яне щекотать языком мне брюхо. Грудь ее была горяча, и прикосновение моих голых ягодиц к ней чувствовалось мной непривычно и волнующе. Рина непременно наградила бы меня за это эпитетом «гомика». Рина всякого мужика считала голубым. Все дело в зависти, я считаю. Она просто не выносила мысли о том, что это ее трахают, а не она. Как для хорошего нациста Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. всякий - достаточно еврей, так для Рины любой мужчина -подходящий кандидат в гомики. При этом без мужчин она себя не мыслила. Как и нацист — без евреев.

Ненависть к мужчинам и страсть к ебле.

Вот два коня, разрывавшие на части мою жену.

Так в старину казнили цареубийц.

Щипок за ягодицу вернул меня на грудь Яны, где я сидел. Я стал глядеть на то появляющийся, то исчезающий под массивом моего члена розовый язык. Он и правда розовый, как изнанка пизды.

Я слегка шлепнул Яну по щеке, и снова атаковал низ. Потом вернулся в рот. Будь она стройной, как Рина или любая другая моя женщина, у нас получалось бы значительно проще. Но Яна компенсировала это своим потрясающим умением разговаривать с членом. Их тактильный обмен информацией проходил в такой учащенной форме, что я почувствовал приближение еще одного Большого Взрыва.

Больше всего мне хотелось сделать это в ее заднице. Вселенная через жопу. Что может быть более актуальным в такой день, в таком месте, и с таким человеком, с горькой иронией подумал я. И, больше не раздумывая, дал облизать себя последний раз, а затем вломился ей в задницу. Она шестым чувством — чувством задницы — уже поняла, что нас ждет. И даже умудрилась слегка выгнуться. При ее комплекции это была жертва похлеще сорока рабов с лошадьми и золотыми украшениями. Подрубленные священным топором жреца, они падали один за другим, как подломленные ветви. Провожая их взглядом, я пустил в ее нутро воды белой великой реки.

От ее мерцающей поверхности отразились солнечные блики.

Над городком появилось Солнце.

Как всегда после неожиданной и короткой бури, погода вновь стала чудной.

Природа, словно истеричка, уже и сама не понимала, что это на нее нашло. И нашло ли? Только беспорядок во дворах свидетельствовал о буре неопровержимо.

Как и след на стене от брошенной бутылки — о приступе пьяного бешенства истерички. Я поймал себя на странной мысли.

О чем бы я не думал, я думал о своей жене.

Значило ли это, что я люблю ее? Нет. Я ненавижу ее, знал я наверняка. И был влюблен в Юлю, которая, как на грех, куда-то запропастилась. Но Рина действительно всплывала у меня в мозгу, как проклятый поплавок, по любому поводу. Она вжилась в меня, как омела в дуб. Это только для друидов, ведьм, и Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. экзальтированных идиотов омела — загадочное колдовское растение. Спросите любого биолога. Омела это растение паразит.

И моя жена-паразитка, вросшая мне под кожу, обожала омелу.

Впервые я подумал, а не убить ли мне ее? Терять, судя по тому, что находилось у нас в подвале, нечего. А трупы.... Что же, тела это всего лишь мусор. И его убирают. Я подумал, что через два дня, когда городок заполнят отдыхающие, их тоже ждут нелегкие два-три часа уборки. Из всего поселка сейчас обитаемы были от силы семь-восемь домов.

В одном из них лежала сейчас девушка с моим семенем в заднице.

В другом — моя жена смывала с задницы чье-то семя.

Уверен, в оставшихся шести-семи происходили не менее интересные события.

Может быть, в одном из них придумали лазерную бомбу, а в другом изнасиловали и убили девственную лилипутку. Кто знает? Но это чужие истории. Они меня не касаются.

Как и все бывшие писатели, я страшно ревнив к чужим жизням.

Оставив Яну лежать на полу — мне бы отдохнуть, господин писатель, со вздохом сказала она, - я спустился на первый этаж дома. В наших окнах было пусто. Значит, Рина была в ванной. Закутавшись в халат, я выскочил из дома, и быстро пробежал к своему крыльцу. Стараясь не хлопать дверью, вошел в прихожую, и быстро налил себе пол-стакана джина. У него резкий запах, и он отобьет привкус Яны, знал я.

Как и все дьявольские создания, Рина обладала дьявольским нюхом.

Но джин отбивает нюх у собак и дьяволиц. Так что, когда я выпил половину порции, маслянистая пленка джина уже скрыла мой грех, как покров Богородицы — осажденный Константинополь. И я, чувствуя себя предводителем крестного хода, торжественно поднялся на второй этаж, и тихо открыл дверь ванной. Рина стояла под душем, ее почти черные из-за загара ягодицы блестели под слоем воды, спина скрывалась за мыльной пеной. Судя по ее сытой улыбке, она действительно трахалась с кем-то. Что же, подумал я.

Добро пожаловать домой, дорогая, - сказал я.

Она резко обернулась. Я увидел в ее глазах плохо скрытое удивление.

Рина явно не ожидала увидеть меня снова.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Обычно я избегал взгляда жены.

Сейчас что-то заставило меня посмотреть ей в глаза.

От глаз Рины словно бы пахнуло мутно-зеленым. Мне явно представилось, что под блестящей оболочкой ее прекрасных глаз — она оттеняла из изумрудными серьгами, - таится гнилая слизь давно уже павшей рыбы. Что-то от утопленницы я увидел в ней. Неудивительно, ведь она и правда утонула. Я вспомнил слова одного своего коллеги, сраженного наповал на вручении какой-то литературной премии фуршетом и литровыми мисками шампанского, которое там выдавали за бокалы.

Он говорил: если кто умер, не воскрешай. И пусть он подразумевал вовсе не живых людей, а персонажей, я не видел никакой разницы. В конце концов кто мы, если не чьи-то персонажи.

Рина улыбнулась мне и задернула штору.

Мимолетный запах смерти и разложения тины, водорослей и заплутавших в них рыбешек вновь сменился ровным химическим запахом шампуня. В уголок, не прикрытый шторкой, я видел, как она собирается над сливом ванной. Белоснежная, как всегда. Рина могла выйти в город на месяц, могла перепихнуться с тысячей мужиков, каждый из которых спустил бы в нее свое грязное семя, - так похожее на мыльную водичку, - могла валяться в лужах блевотины у туалетов ночных клубов, маринуясь там, словно треска... но она всегда возвращалась белоснежной. Ни кусочка грязи на оставалось на ее теле. Видимо, все абсорбировала душа. И хоть я уже не любил свою жену, я почувствовал легкую боль. Я чуть сдвинул корпус влево и увидел ее. Стройная, загорелая, без белых полосок — конечно, она если и загорала, то обнаженной, - с небольшой, но красивой крепкой грудью. Стройные ноги без намека на жир или целлюлит. Плоский живот. Аккуратная, собранная задница, из тех, что навевают мысли о времени, проведенном на вечеринке со школьницами, - что немаловажно, вы были там будучи школьником сами, - и, конечно, прекрасная щель. Пизда, которую я не видел сейчас, но которую явственно представлял, потому что пизда и была Риной, а Рина была лишь сопровождением для пизды. И когда моя жена чуть расставила ноги, чтобы промелькнуть между ними ладонью, я лишь утвердился в этом.

Рина это свита для собственной пизды, подумал я.

Она служит ей, она окружает ее обожанием и почтительным вниманием, она выполняет любой каприз своей пизды, и ее пизда может послать кого-нибудь в ссылку, а то и на эшафот. Я представил, как голова казненного скатывается с колен Рины и стремглав влетает в ее пизду, пахнущую стружками. Кажется, ими заполняли корзины под гильотинами? Но ее пизда умела и ласкать. Окажись она милостивой к вам, как вы начинали чувствовать себя на седьмом небе. Для того, чтобы почувствовать себя женщиной, мне не было необходимости переодеваться или отправляться к хирургу, который отрезал бы мне яйца. Достаточно было Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. одного благосклонного кивка пизды Рины, как я чувствовал блаженство, восторг и экзальтацию, более приличествующие фаворитке какого-нибудь сластолюбивого Людовика из семейки прожорливых Бурбонов.

Тут я увидел на плече Рины лилию.

Ты сделала татуировку? - сказал я.

Ты подсматриваешь? - сказала она.

Интересно посмотреть на свою жену после стольких-то дней отсутствия, сказал я.

Уверена, ты не скучал, - сказала она.

Я был спокоен и готов к нападению. Машина Любы давно уже стояла в гараже дома Яны, оказавшей мне эту маленькую услугу за кое-какую услугу, оказанную ей мной. Я вспомнил, как он вертелась под ремнем, и мне захотелось трахаться.

Отодвинул шторку и погладил Рины по спине. Это, конечно, было ошибкой. Любая другая женщина восприняла бы это как знак сдачи, белый флаг, выкинутый изголодавшимся без секса самцом. Незаурядная женщина, моя жена, чувствовала, что чем больше секса у меня есть, тем больше я хочу получать. Она прекрасно меня понимала.

Трахаться — все равно, что подзаряжаться энергией в одной из этих дурацких игр, в которые играют мальчишки в переходах на автоматах, говорила она.

После чего отправлялась трахаться. Так что, стоило мне лишь коснуться ее, она разозлилась, и мы снова оказались в тупике. Я убрал руку.

Где ты была? - сказал я.

… - не сочла нужным ответить она.

Рина? - сказал я.

Какая тебе разница? - сказала она.

Я знаю, что в мое отсутствие ты трахнул, как минимум, полк шлюшек, сказала она Четверть своего университета, треть городка, и еще подбирал голосовавших на дороге хиппушек, - сказала она.

Потрясающе, - со смехом сказал я.

Я не шучу, - взвизгнула она, и метнула в меня полный флакон шампуня.

Я заметил удар лишь после того, как он случился. Чувствительная боль обрушилась на мою правую бровь. Я закрыл глаз веком, словно дельфин — дыхательное отверстие пленкой. Не знаю, уж что я рассчитывал увидеть, открыв глаз, но когда это случилось, Рина стояла ко мне спиной, и намыливала голову. Я с нервным смешком подумал про себя, что не смог бы даже сейчас схватить ее за волосы, такие они скользкие. После этого я ощутил, как мои глаза наливаются Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. слезами. Она действительно меня не любила больше. Вот поэтому-то, - а не из-за боли, - я и плакал.

Подать тебе полотенце? - скрипучим голосом сказала я.

Она ничего не ответила и продолжила мыться.

Рина, я бы хотел развестись с тобой, - сказал я, досчитав до пятидесяти.

Отлично, - сказала она, конечно, вовсе не находя эту идею отличной, - давай, сделай это.

Докажи себе, наконец, что ты мужик, - сказала она.

Давай, отомсти мне за всех тех девок, которые покрутили перед тобой хвостом, а потом смылись от тебя, - сказала она.

Ну, давай же, - сказала она шепотом.

Я рассмеялся. Она давно уже ненавидела меня. Рину тошнило от моего вида. Но вечный инстинкт хищника не позволял ей вынуть когти из моего сердца, и зубы — из шеи. Внезапно я понял, что или мы примем решение сегодня, или это не кончится никогда. И во втором случае я пропал. Кошка никогда не наиграется всласть с несчастным мышонком.

Почему бы тебе не признать, что тебя от меня воротит, - сказал я.

Меня от тебя воротит, - сказала она.

Ты полное ничтожество, - сказала она, - компенсирующее свои неудачи в жизни трахом.

Для кого-то и трах это успех, - сказал я, пожав плечами.

Тебе плевать на секс, плевать на тело, плевать на все, - сказала она.

Это слишком абстрактный упрек, - сказал я.

Разве мало я тебя трахал? - сказал я.

Ты бы трахал и дерево, наряди его кто-нибудь в юбку, - сказала она.

Ты ненавидишь меня, но даже мысль о разводе приводит тебя в бешенство, сказал я.

Почему? - сказал я.

Не думай, что ты так легко от меня отделаешься, дурачок, - сказала она с ненавистью.

Я не собираюсь от тебя отделываться, - сказал я.

Ты моя жена, и я обещался быть с тобой в горе и в радости, - сказал я.

Разве не такую клятву мы дали? - сказал я.

Облачко грустного молчания повисло в ванной.

На какую-то долю секунды глаза Рины утратили их неестественное зеленое мерцание, чтобы вновь стать тем, что я полюбил. Большими светло-зелеными глазами, напоминавшими вам о море в пору его юности. Глубокими, но глубина эта не предвещала предсмертных криков корабелов, а лишь утешала своей Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. прозрачностью, она говорила — утони во мне и ты получишь новую жизнь. Они не пугали, глаза умиротворенной Рины. Мы оба взгрустнули. Как так случилось, что мы превратили жизнь друг друга в ад, говорили мы друг другу телами — двумя фигурами, замершими в неловких позах. Она чуть склонила голову и стыдливо прикрыла ладонью лобок, другую же положила себе на плечо. Я стоял, прислонившись спиной к стене ванной, руки за спиной, взгляд в пол... Она вздохнула, и тишина развеялась.

Знаешь, милый, мы дали много клятв, ни одну из которых не сдержал главным образом ты, - сказала она неприятным голосом.

Я понял, что бесы вернулись в мою жену. Это уже была не она, и беседовать с ней о чем-либо было невозможно. Я повернулся, но почувствовал неожиданно сильное пожатие вокруг запястья. Это Рина ступила из ванной, и ухватила меня за руку.

Нет уж, постой, - сказала она зло.

Не нужно думать, будто я груша, на которой можно срывать свое дерьмовое настроение, - сказала она.

Тебе не дала какая-то шлюха, и ты приходишь ко мне в ванную, чтобы устроить скандал, а потом, удовлетворенный, уходишь! - сказала она.

Получил свое и в кусты! - сказала она.

Рина, - сказал я, - ты последний человек, который может упрекать меня в неверности!

Еще бы, другим-то своим прошмандовкам ты был верен! - сказала она.

Это было ужасно. Она была стеной, идеальной стеной, с которой ты играл в сквош.

Ты мог быть великим игроком, величайшим за всю историю игры и мира. Но рано или поздно ты проиграешь, потому что стена не устает. И, как бы ты не исхитрился подать мяч, она всегда примет его и вернет. Бегать приходится тебе. Она же просто стоит и Существует.

Я был верен и тебе, - не дотянулся я это этого мяча.

Ха-ха, - сказала она.

Идем в соседний дом, и поговорим об этом с нашей уродливой соседкой, прошипела она.

О чем это ты? - искренне удивился я.

Ты трахнул нашу соседку! - сказала она.

Скольких ты ЕЩЕ трахнул?! - спросила она.

С тысячу наберется, подумал я, подергивая наэлектризованными губами. Так школьник, отрицающий, что он разбил стекло, старается не улыбнуться в кабинете директора. Но сказать это я не решился. Рина догадывалась, что я изменяю ей, но масштабы ее поразили бы. Нет, никогда. Рина почувствовала мою решимость молчать и разозлилась еще больше.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Никого я не трахал, - сказал я.

Что ты делал у нее дома? - сказала она.

Зашел занести пакет почты, которую бросили нам по ошибке, - сказал я.

Ее почты, - сказал я.

Не мог бросить на крыльцо? - сказала она.

Была буря, - сказал я.

Кстати, где ты переждала ее? - сказал я.

Не хочешь же ты сказать, что ехала на машине во время, когда бушевал ураган? - сказал я.

А, ерунда, - сказала она.

Мои подозрения и удушливая ненависть поползли по кафелю ванной неуклюжими крабами, срываясь с потолка и разбиваясь у ног Рины тысячью кровавых капель. Я буквально ощущал их теплую кровь на ее босых ногах. Рине никогда не нравились пальцы ее ног, она считала их недостаточно аристократичными. Сейчас, должно быть, ее радовало, что она стоит в ванной, наполовину полной пены.

Ну и с кем это ты ебешься в нашем городке? - сказал я.

О чем это ты? - сказала она, не глядя мне в лицо.

О том, что ты трахаешься с кем-то в городке, - сказал я.

Ты псих, - сказала она.

Псих, который задолбал меня своими ревнивыми подозрениями, - сказала она.

Неудивительно, что и я стала такой же, - сказала она.

Мы слегка помолчали. Такие передышки случались в ходе наших бесед, и тогда мы просто сцеплялись недобрыми взглядами, как боксеры в клинче, когда у них нет уже сил драться, но драться они обязаны. Мы с Риной почему-то обязаны продолжить, знал я. О, Господи, почему мы не живем спокойно, обменивая наши измены по бартеру, подумал я. Сегодня я переспал с кем-то, завтра ты кому-то дала... Впрочем, не многовато ли у нее этих «кому-то», подумал я, и сам разозлился.

Ты трахаешься с кем-то в городке, - сказал я.

Наша машина, на которой ты приехал, выглядит как обычно, - сказал я.

Остановись ты в пути, автомобиль был бы, по меньшей мере, в грязи, сказал я.

Значит, ты провела это время в укрытии, - сказал я.

В гараже, - сказал я.

В гараже дома из нашего городка, - сказал я.

Она мылилась молча, упрямо не поднимая глаз. Только тогда до меня дошло.

Ты, мать твою, могла вообще никуда не уезжать! - сказал я.

Ну и кто это? - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Она молчала, приводя меня в бешенство.

Как видишь, твой муж не идиот, - сказал я с горечью.

Настоящий детектив, - сказала она и взглянула мне в глаза со значением.

Распутал бы даже убийство, - сказала она, с нажимом на слово убийство.

Моментально мои решимость и отвага оказались смыты с меня, словно ее гель для душа. Я сглотнул слюну. Только сейчас до меня дошло, что моя жена мне не союзница. Неприятная новость.. Все равно, что узнать о переходе полка с фланга на чужую сторону. Как поведете себя Рина, если я расскажу ей? Поможет ли мне, или... И стоит ли это ей о чем-то рассказывать? Я почувствовал ужасную усталость.

А потом решил вновь вывести Рину из себя. В такие мгновения он бросала все к чертям — которые, без сомнения, входили в ее свиту, - и бросалась в автомобиль, а уж потом неслась в Кишинев. В очередной свой двух-трехдневный загул.

Вышвырни ее из дома, пора избавляться от тел, сказал неприятный голос во мне. Я чувствовал себя плохо. Это было чем-то сродни отказу от святого долга гостеприимства. Но я должен был выгнать ее из дома, так или иначе.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.