авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. 1 ГАВАНИ ЛУНЫ «- Должно быть, я просто не очень умею с дамами. – Ты с дамами достаточно умеешь. И ты просто дьявольский ...»

-- [ Страница 5 ] --

Так что, пойдем, поспрашиваем твою соседочку, как она тебе отсосала? сказала Рина.

Рина, ты неверна мне, и я хочу... - сказал я.

Знаешь, - сказал я, чувствуя неприятное онемение в ногах, - нам нужно наладить отношения, даже если мы и собираемся разводиться.

Недурно, милый, - сказала она.

Только кто сказал, что я собираюсь разводиться? - сказала она.

Это дело решенное, - сказал я.

Я ухожу от тебя, - сказал я.

Не раньше, чем я решу списать тебя, - сказала она.

Так спиши, - сказал я.

Она глянула на меня с улыбкой. Рина торжествовала. Она в который раз одержала полную победу. Иногда я думал — не скучно ли быть Наполеоном без Ватерлоо?

Но Рину это. Похоже, абсолютно не смущало.

Не раньше, чем я решу это сделать, милый, - сказала она и слегка поцарапала мне грудь ногтями.

Секс и страх. Два крюка, которые эта сука вбила мне в руки, приковав к скале моего безволия, и моей нерешительности, и моего нежелания что-либо менять, и моей привычки, и моего... Она засела во мне глубже, чем раковые клетки. Нас не разъединила бы лучевая терапия. И я так любил ее. Любил, несмотря ни на что. О, если бы ей стать прежней, сказать мне: «милый, что это мы», и вернуть нас в самое начало нашего романа... Я вспомнил, как нес ее на руках по парапету озера в Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. центральном парке, и нам сигналили проезжающие мимо машины. Ее платье слегка задралось и я наслаждался всем: миром, солнцем, окатившим нас ведром нежного осеннего света, веселыми улыбками прохожих... Я вновь почувствовал слезы на глазах.

Что такое, миленький? - сказала Рина ласково.

Я, наверное, люблю тебя, очень, - сказал я.

Ах вот как, - сказала она еще ласковее.

Закрыв глаза, я подумал, что сейчас расскажу все Рине.

Но, видишь ли, дело в том, что я тебя не люблю, - сказала она.

И знаешь, почему? - сказала она.

Ты полон дерьма, милый, - сказала она.

У тебя была чудесная возможность стать мужчиной моей жизни, - сказала она.

А ты бездарно протрахал ее, - сказала она.

Я возблагодарил свои вялость и трусость, не позволившие мне пойти на признание минутой раньше. Рина продолжала танец на моих костях.

Так что извини, я не готова сейчас поплакать с тобой, обнявшись, как члены клуба анонимных алкоголиков, и продолжить жрать дерьмо, которым ты меня кормишь, - сказала она.

Слишком много унижений, слишком много обид, - сказала она.

Я уже по горло сыта тобой, и не намерена продолжать все это, - сказала она.

Но, конечно, это вовсе не значит развода, - сказала она.

Если будет развод, я заберу у тебя все, - сказала она.

Бери, конечно, - сказал я.

Она улыбнулась:

Тогда я заберу Юлю.

Что ты имеешь в виду? - сказал я.

Мы любим друг друга, - сказала она, - у нас, если ты еще не понял, роман.

Я рассмеялся. Рассмеялась и она. Мы оба выглядели ужасно самодовольными.

Рина, я встречаюсь с Юлей тайком от тебя вот уже почти год, - сказал я.

У нас роман, и мы решили жить вместе, - сказал я.

Когда ты видел ее последний раз? - сказала она.

Полторы недели назад, - сказал я, вспомнив точно.

Чудесно, - вновь улыбнулась она, - а мы с ней виделись неделю назад.

Тогда-то мы и решили пожить вместе, - сказала она.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Экстравагантное решение, - сказал я, чувствуя как рот заполняется чем-то вязким.

Она пожала плечами, и я понял, что Рина говорит правду. Не Юля ли сейчас в бочке, с паникой подумал я. Как плохо, что мне не хватило хладнокровия вымыть лицо девушки, когда я нашел тело. Сейчас, после нескольких дней, что тело проболталось в вине, лицо ее почернело, как трофейная голова туземцев.

Разобрать, кто это, сможет лишь зубной врач из полиции. А это последний, к чьей помощи я бы хотел прибегнуть.

Почему же... - сказал я.

Она говорит, ты славный, но на самом деле любит меня, - сказала Рина.

И, знаешь, я, пожалуй, изменю себе, - сказала она.

Попробую с женщиной, - сказала она.

Надо найти Юлю, подумал я. Не может быть, подумал я. Все так и есть, понял я.

Признаки такой знакомой паники, нахлынувшей на меня, ни оставляли ни малейшего сомнения: меня вновь бросили, и это вновь стало для меня сюрпризом.

Подумываешь написать об этом еще один роман? - сказала она, издеваясь.

Ну что же... - сказал я.

Как же... как это по... - сказал я.

Бедненький, - сказала, глянув на меня мельком Рина.

Где она? - сказал я.

Ты и правда ни черта не понимаешь в женщинах, - сказала она.

Где Юля? - сказал я.

Я собираюсь ей позвонить, - сказал я.

Мне так жаль тебя, - сказала она.

Она вряд ли захочет бередить твои раны сейчас, - сказала она.

Ты все врешь, сука, - сказал я, зная что она не врет.

Пожалуй, я сделаю тебе царский подарок, - сказала она.

Она без ума от меня! - сказал я.

Я тебя отпускаю, милый, - сказала она.

И, кстати, - сказала она.

Я правда провела эти дни в городке, - сказала она.

Приходилось прятаться, - сказала она.

Ну, ты хоть насосалась? - сказал я с ненавистью.

М-м-м, - сказала она.

Звучит чудесно, - сказал я.

Если бы ты еще умела это Делать, - сказал я.

А не лишь болтать о том, как у тебя получается, - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Она посмотрела на меня с ненавистью. Ванная была ареной, нам оставалось лишь выяснить, кто станет быком, а кто сыграет за команду тореро. Впрочем, особой разницы это не имело. Шансы погибнуть были у каждого.

Подай мне полотенце! - сказала она.

Я видал тебя голой, - сказал я.

Больше я никогда тебе не дам! - сказала она.

Сделай одолжение! - сказал я.

Прекрати кусать губы! - визгливо сказала она.

Это решило все дело. Эти ее замечания насчет моих чашек, оставленных там где не надо, привычки кусать губы, или еще чего... они выводили меня из равновесия, словно мелкие пробные толчки борцов вольного стиля. Этот, - незначительный, казалось бы, - толчок, стал решающим.

Я понял, что ненавижу ее больше всех на свете, но никогда не смогу от нее уйти. И эта противоестественная связь будет длиться вечно. Вернее, почти вечно. Верный выход мне подсказали при бракосочетании.

Пока смерть не разлучит вас.

Я прорвался и извергся Ассуанской плотиной.

Стремительным броском нападающего в регби — были времена, я играл за команду мужчин, - я сшиб ее с ног и не удержался сам. Упал сверху, и, сжав рукой ее лицо, невидное мне в ванной, полной пены пены, сказал все.

Рина, проклятая ты сука, ненавижу тебя, - сказал я.

Рина, стерва ты такая, сладкая, мерзкая, тошнотворная слизь между твоих ног привлекла меня, словно росянка - несчастное насекомое, и я попал в объятия своей гибели, - сказал я.

Знать бы мне, чем все кончится... Впрочем, разве не знают они, чем кончится все для них — эти несчастные мошки, комары, осы, бабочки? Инстинкт сильнее. Ты, Рина, безотказное оружие. Рак, чума, оспа, все болезни мира склоняют перед тобой свои головы с носатыми масками средневековых докторов. Гребанная ты стерва, Рина, мор и глад, смерть и болезнь — все они поклоняются тебе и нет в мире такого паскудства, которое бы не признало в тебе свою королеву.

Ты, Рина, повелительница гноя и воплощенного зла, - сказал я ей.

Ты удавила меня своими толстыми, сочными ляжками, как индус из секты душителей — паломника, по неосторожности заночевавшего на дороге, а не в Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. корчме. Глядя на мои скребущие песок руки, ты шептала молитвы, знать бы, только кому, Рина? Может быть, ты молилась себе? Ты ведь редкостная сука, проклятая тварь, ты и есть воплощение богини Кали на Земле. Тебе бы польстило такое сравнение. Ты всегда придавала себе много значения. Ты была влюблена в себя, как драная кошка в кота, которому нет дела до своей тайной поклонницы. Это отличало тебя от него, потому что ты всегда отвечаешь взаимностью. Ты обожаешь себя, и хотелось бы мне знать, где те весы, на которых можно было бы познать меру и вес твоей гигантской, всепоглощающей, сентиментальной — словно Гиммлер какой, привязанности к себе. И как и все, кто обожает себя, ты вечно считала, что тебе недодали. Что тебя обделили. Не доложили. Не оценили по заслугам. Не воздали.

Не.. не... не...

Не, не, не, ненасытная ты проститутка, Рина, - говорю я.

Ты всегда считала себя созданной для лучшей жизни.

Реинкарнацией ведьмы. Воплощением древнего божества. Думаю, Кали бы тебе отлично подошла, да ты и сама бы загорелась этой идеей. Рина, Рина. Что общего у миниатюрной истерички-минетчицы с поджарой губительницей, закалившей себя сменой индусских жары и ливня?Что общего у яростного вихря мусонов, Кали, и пухлого подобия тошнотворного пудинга из морковки, изюма, и что еще там подают к столу на какой-нибудь идиотский праздник? Кали ужасна в своей черноте, ты же была черна лишь в жесткой волосне между ног, от одного прикосновения к которой меня тошнило. Кожа твоя была прозрачна, и синие вены пухли под ней, словно замысел преступления, которым ты была одержима с самого своего рождения. Само твое зачатие было порочным и преступным, ты просто исчадие ада, проклятая сука. Могу сказать тебе еще, что в твоей сраной богине нет ничего возвышенного и романтического. Пафос гибели богов несвойственен этой старинной индийской проститутке, которая провоняла небеса запахом не подмытой мохнатки, и трясет своими тощими сиськами индийской нищенки с голубых небес надо мной.

Только у такой твари как ты, могла оказаться такая покровительница, Рина, говорю я.

Ты показала мне нутро своей пизды, сладкое, дурманящее, и дала проникнуть внутрь, после чего с торжествующей ухмылкой захлопнула надо мной створки. И глядя, как подрагивают эти мясистые волосатые моллюски, - твои срамные губы, - я стал медленно погибать в ядовитых соках твоего нутра. Иона, поглощенный китом, только кит мой послан был не богом, и даже не дьяволом, а оказался выгребной ямой, в которую я свалился по случайности.

Выгребная яма со сладким ароматом пизды.

Вот кто ты такая Рина, и я от всей души желаю тебе утратить этот сладкий запах, чтобы все поняли, кто ты есть на самом деле. Бездонная яма, заполненная Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. нечистотами. Бурая, омерзительная, цвета, который никто толком не может описать, потому что на тебя не смотрят, а лишь кидают взгляд, полный отвращения, чтобы сразу же отвести его.

Ты — спуск в ад, замаскированный лужей дерьма.

Несомненно, Данте спускался в преисподню именно здесь, а волосы его порыжели не от огня, а от едких нечистот. Утратив свой запах сладкой пизды, ты, Рина, станешь настоящей окончательно. Обретешь цельность. Будешь на сто процентов настоящей, как золотая монета времен Ивана Грозного. Конечно, еще до того, как этот параноик начал подделывать свои же деньги, чтобы расплатиться по долгам с самим же собой. Так и ты, проститутка, если и платишь по своим долгам. То лишь по тем, которые сделала сама у себя. Замкнутая цепь. Змея, проглотившая свой хвост. Смогла бы ты, изогнувшись, зарыться носом в свою мохнатку? Думаю, нет.

Тебе всегда не хватало настоящей гибкости, кроме, разумеется, той, которой ты оправдывала свою победную поступь по людям. Ты шла по ним к своей цели. Как вонючий, пропахший жиром жертв ацтекский жрец — по ступеням пирамиды. Он шел к Солнцу, но это были лишь красивые слова. Взглянем в глаза правде. Он шел на верх кирпичного сооружения, - как бы красиво оно не называлось и не выглядело, - чтобы в маленькой комнатушке прирезать еще одного несчастного, сломать ему ребра, и вытащить тошнотворно пульсирующее сердце. Мясницкая на крыше мира. Такая же отвратительна, тошнотворная, дурно пахнущая, как мясницкая внизу — где простой скот из рабов разделывал животных — или выгребная яма.

Стоило ли подниматься к ней так, словно ты идешь на свидание с Солнцем? спросил я Рину.

… Внезапно я понял, что пытаюсь привести аргументы, которые убедили бы кого угодно. У кого есть совесть, душа, разум. Все то, чего лишена Рина. Так что я прекратил говорить, разжал ее лицо, и выдернул жену за руку из порозовевшей пены. Даже если на Рину и произвела впечатление моя речь, она бы не сказала мне об этом. Пузырьки пены на лице не шелохнулись.

Она не дышала.

Я поднялся, и, чувствуя легкое головокружение, вышел из дома. Меня тошнило.

Окажись в поле моего зрения человек в полицейской форме, я бы побрел, спотыкаясь, прямо к нему. Я ощущал себя полностью раздавленным. Встал посреди дороги. И огляделся. Но городок выглядел пустым, совершенно пустым. Я, едва не упав, ввалился в почему-то открытую калитку соседнего дома, и пошел к единственной живой душе, которая сейчас играла за меня. Яна ждала меня в холле.

Я упал в кресло и понял, что не могу свести пальцы рук вместе. Руки ходили. Яна подошла и встала передо мной на колени. Сжала мои руки с силой и заставила меня обхватить свою грудь.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Постепенно моя челюсть перестала ходить, и я смог произнести хоть что-то.

Моя жена упала в ванной и захлебнулась, - сказал я.

Хоть на высоте и холодно, лицо мое начинает гореть.

Это все вечернее Солнце. Вроде бы, наверху атмосфера истончается, и оно жарит все беспощаднее и беспощаднее. Так что я, наверное, к завтрашнему утру покроюсь ровным загаром. Он на меня всегда хорошо ложился. А вот Юля от Солнца лишь краснела. Так бывает с людьми, у которых белоснежная кожа. По крайней мере, так она всегда говорила.

Интересно, почему тогда не краснеют снега? - говорю я.

… О чем я там писал на предыдущих листах?

Не слишком удобно, конечно, разбрасывать отпечатанные листы. Наверное было бы правильнее класть их рядом с собой, придавив золотым слитком, и поглядывать время от времени в записи, чтобы не терять — как она называется — нить повествования? Но нить нужна лишь, если ты собираешься вернуться из Лабиринта обратно. А я не надеюсь это сделать. Мне попросту не к кому выходить.

Так что я бросаю клубок, и смело иду вперед, в темноту.

… Сейчас, на крыше, я вспоминаю всех своих женщин.

Я понимаю, что просто обязан рассказать о каждой хоть что-то. Хоть что-то да не должно попасть в землю. Пусть от одной останется жест, от другой веселое слово, от третьей улыбка и поступок, а от четвертой - сапоги и кинжал. Я не собираюсь рассказывать о каждой из тех, кто сошли со мной в преисподню. Ну, как это принято в романах. Обстоятельно, выписывая детали, та, чтобы вы увидели перед собой трехмерную модель человека... Нет, зачем? Пусть земля приберет своих мертвецов. Здесь, я впервые за всю жизнь честен с собой. И я говорю...

Разве кто-то из них была реальна для меня, будучи живой?

Нет. От каждой я брал лишь то, что мне было нужно, так почему же я должен поступать иначе, когда они мертвы? Мне не нужны они сами. Мне нужно от них что-то другое.

Воспоминания.

И я вспомню их. Но я не собираюсь писать книгу. Стыковать швы. Шлифовать неровности. Делать из разрозненных частей единое целое. На это у меня попросту Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. нет времени. Мне не нужен мой текст. Я отдаю его ветру. Он тут сильный. На высоте всегда дует ветер.

Я встаю и трясу руками.

Мы писали, мы писали, - говорю я.

Наши пальчики устали, - говорю я.

Мы немножко отдохнем, - говорю я.

А потом писать начнем, - говорю я.

Сама природа невероятно вежлива со мной. Я понимаю, наконец, что чувствует умирающий богач. Все вокруг только и делают, что ловят каждый твой взгляд.

Каждый твой жест. И правильно. Нечего отвлекать меня от моего богатства.

Мои сокровища... Мои женщины. Моя печатная машинка. Мои листы.

Мои воспоминания.

Ночь я провел в соседнем доме.

У меня впервые появилась возможность увидеть со стороны свой. Плоская крыша — под легким углом — освещенная светом Луны, бесстрастные черные окна, кряжистая посадка уверенного в себе человека. На таком доме хорошо бы смотрелся крепкий чердак. Наверное, там бы я прятал тела покойниц, если бы этот чердак у нас был. Но Рина не любила маленьких замкнутых помещений. Она и подвал-то с трудом выносила, и лишь исключительно из-за возможности поражать гостей такой роскошью, как свое вино. Будь она жива, мы бы уже готовились. До начала нового вина оставалось меньше месяца. Я отчетливо представил ее смеющейся, топчущейся в бочке с давленными ягодами, под одобрительный смех гостей, и слегка застонал. Такую Рину терять я вовсе не хотел.

Говорю же — когда она хотела, она влюбляла в себя весь мир.

Для Рины, в отличие от массы ее соотечественников, винный подвал был аттракционом, экскурсией. Затаив дыхание, я прошел черный квадрат лужайки, трава мягко холодила ноги, - и толкнул дверь. Конечно, заперто, и я, чертыхнувшись про себя, вынул из кармана халата, зацепив пару ниточек, связку ключей. Провернул замок как можно бесшумнее. Только тогда вошел и, поскольку глаза мои уже привыкли к темноте, - не включая свет, обошел нижний этаж. Все было, как я оставил, убегая из дома.

Насколько я мог помнить, конечно.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Я спустился к входу в подвал, и понял, что обязан зайти туда. Осторожно, как пловец в холодную воду, поставил вниз на лестницу одну ногу, затем другую.

Ощутил неприятное чувство, как если бы кто-то сейчас мог схватить меня за ноги.

Так что я поторопился включить свет. Она сидела там. И она в ужасе глядела на стены подвала. Когда я вошел, она резко обернулась ко мне и я увидел на ее лице облегчение.

Сколько можно говорить, - зашипела Рина.

Я ненавижу, когда меня по случайности запирают в помещении без окон, - с ненавистью сказала она.

Ты идиот! - воскликнула она и поднялась с колен.

Я в оцепенении смотрел на ее коленки в ссадинах, мокрые еще волосы, в которых кое где пузырились остатки шампуня, и розовую пену на подбородке и шее. Она выглядела ведьмой, которую вызвали на шабаш во время принятия ванной.

Конечно, она не осмелилась ослушаться и явилась. Она осторожно вдыхала воздух носом, и я знал, почему. Если вас утопили или задушили, у вас происходит носовое кровотечение. Эта мелкая деталь моего репортерского быта двадцатилетней давности всплыла у меня в мозгу, словно тот самый окровавленный пузырек в той самой ведьмовской ванной.

Найди выход, прошептал он, и лопнул.

Рина, пошатываясь, пошла ко мне, протянув руки.

Я закричал и проснулся.

… рядом лежала Яна, которая глядела на меня пристально. Я увидел в ее глазах поры — как в губке. Она впитывала ими мои ночные кошмары. Только их у меня меньше не становилось. Я погладил ее руку.

Почему ты не спишь? - сказал я.

Сторожу твои сны, господин писатель, - сказала она.

Я правда больше не пишу книг, - сказал я.

Я не трахалась почти год, - сказала она.

Следует ли из этого, что я не женщина? - сказала она.

Сколько же тебе лет? - сказал я.

Семнадцать, - сказала она.

О, Господи, - сказал я.

Ночью он спит, - сказала она.

Я присел, и потрогал мокрыми руками щеки. Она восприняла это как приглашение, и потянулась вниз. Я остановил ее рукой. Что-то — возможно ночной кошмар, пузырящийся и пенящийся, как Ринин гель для душа, - говорило мне, что пора вставать хотя бы на одно колено. До сих пор я был как боксер, пропустивший Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. хороший удар в начале боя. Никому это еще не видно, но сам-то он знает, что уже проиграл, и катится по наклонной, пока не ткнется ухом в маты. Так вот, мне на маты не хотелось. И я знал, что чудеса случаются. Мне следовало взять ситуацию под контроль. Я намеревался подержать соперника на расстоянии вытянутой руки, и прийти в себя. По крайней мере, раунд. А уж дальше посмотрим.

Это совершенная случайность, - сказал я.

Мне плевать, что это, - сказала она.

Я глянул на нее внимательно. Она выглядела совершенно спокойной, как в момент, когда я — почти в беспамятстве, - ввалился в ее дом с известием о гибели моей жены. Яна заботливо напоила меня чаем и дала пару таблеток снотворного, после чего я и провалялся в ее спальне до самой ночи. Выглядел я, должно быть, ужасно.

Еще бы. Это ведь первое убийство. Конечно, были еще девушка-блондинка и Люба, но первую я не помню, хоть убейте — ха-ха, - а вторая погибла, скорее, по трагической случайности. Так что Рина стала моей первой настоящей жертвой. Та самая Рина, которая всегда считала — и не стеснялась об этом часто и вслух говорить, - что пороху мне хватает только на бумагу. Я даже почувствовал прилив некоторой гордости. А потом — печали и тоски. Такой, что я даже собрался встать, и попросить сигарет, которых не курил вот уже девять лет.

Зря ты так убиваешься, - сказала Яна спокойно.

С чего ты решила, что я убиваюсь, - сказал я.

Она была редкой сукой, - произнесла она эпитафию моей жене, самую короткую из всех возможных.

Я знаю, - признал я.

Уж она бы тебе шею свернула, не раздумывая, - сказала она.

Ты преувеличиваешь, - сказал я.

К тому же, я не сворачивал ей шеи, - сказал я.

Все получилось само, - сказал я.

В полиции вряд ли этому поверят, - сказала она.

Да ты и сам знаешь, - сказала она.

Верно. Я и сам знал. Слишком много времени прошло с момента смерти. Если ваша жена погибает, поскользнувшись в ванной, и утонув, вы звоните в «Скорую», а не идете спать в соседский дом. Но вызвать полицию сразу я не мог: я не в состоянии был адекватно оценить ситуацию и подстроить обстоятельства под несчастный случай. Да и в подвале у меня было два трупа.

Я поразился тому, как спокойно думаю об этом.

Что же, - сказал я, - не секрет, что Рина давно уже собиралась меня бросить.

Вполне может быть так, что она собрала вещи и сбежала куда-нибудь в Латинскую Америку, - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. По потолку метнулась тень. Дух Рины, украшенный перьями попугаев, исполнял над нами танец мщения. Яна пожала своими гладкими плечами.

Ты наверное кажешься себе очень крутым, господин писатель, - сказала она.

А на самом деле ты слепой, как котенок, - сказала она.

Говори яснее, - сказал я.

Нет толку светить фонариком в мертвый глаз, - сказала она.

Ты выражаешься образно, - сказал я.

Я же подружка господина писателя, - сказала она.

Я впервые подумал о том, что она и вправду будет моей подружкой некоторое время. Пока я не найду способ разрешить все свои проблемы. В противном случае она легко сдаст меня полиции.

Я не пойду в полицию, - сказала она.

Это ведь я испортила ей машину, и она не смогла уехать, - сказала она про Любу.

Так что я чувствую себя мммм, соучастницей, - сказала она.

Спасибо за помощь в организации праздника, - сказал я с сарказмом.

Почему, кстати, ты это сделала? - сказал я.

Она вела себя как истеричка, а я ненавижу, когда люди кричат и суетятся, словно мыши какие-то, - сказала она небрежно.

Впредь постараюсь вести себя с достоинством, - сказал я.

Кстати, о достоинстве, - сказала она и запустила руку под одеяло.

Она вела себя молодцом. Я узнал кое-что о том, как могут ласкать когти. Так сладко, что едва не повалил ее на кровать, но вспомнил о том ужасающем низе, что ждал меня под одеялом, и сдержался. Она участила царапание.

Почему ты не позвонила в полицию, пока я спал? - сказал я.

Мне всегда нравились кшатрии, - сказала она.

Поясни, - сказал я.

Люди делятся на шудр, кшатриев, и... - начало было объяснять она.

Я в курсе, - сказал я, потому что краткость ночи не оставляла нам ни малейшего шанса на долгие разговоры. - Дальше.

Никогда не хотела простых парней, мне всегда хотелось кшатрия, - сказала она.

А кто такой писатель, как не кшатрий? - сказала она.

Кшатрию же все можно, - сказала она.

Первый раз в жизни я возблагодарил Бога за то, что выбрал писательское ремесло.

К тому же, мне попросту льстило это слышать. Рина глубоко презирала мою профессию, другие же мои женщины плевали на то, чем я занимаюсь. Юля объясняла это тем, что ей важен я сам. Но ведь то, что я делаю, и есть часть меня Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. самого, подумал я, и невольно зауважал Яну. К тому же, я, быть может, так долго не встречал этого чистого, беспримесного обожания...

Ну, или поддался на грубую лесть.

Ты видела меня в выходные? - спросил я.

Что ты имеешь в виду? - спросила она с легкой улыбкой и я понял, что она в курсе всего.

Я приехал на машине... был пьян да и погода эта... - сказал я.

Да, в плохую погоду тебе плохо, и у тебя болит правая часть головы, и тебе постоянно хочется спать, - сказала она.

Откуда ты, черт побери, знаешь? - сказал я.

Когда погода меняется, ты лежишь на диване с полотенцем на голове, чуть прикрыв правый глаз, - сказала она.

Всегда, - сказала она.

С ней будет нелегко, подумал я. Если, конечно, с ней вообще что-либо будет.

Я вынимал что-то из багажника? - сказал я.

Ничего такого, что можно было бы вменить тебе в вину, - уклончиво сказала она.

Что ты знаешь? - спросил я ее напрямую.

О, я знаю все, - сказала она со смешком.

Я подумал, что она и вправду заняла отличный наблюдательный пункт. Городок под пристальным взглядом толстой девчонки пил, трахался, куролесил, совершал жестокие и загадочные убийства, рыдал, насиловал жен и проклинал святых, взрывал устои, танцевал самбу на крыше одиноких домов... а она глядела на все это с невозмутимостью паучихи. И когда уставшие мошки отлетали от пламени, устав пировать, их ждала крепкая, надежная сеть, не видная в темноте.

Ну и откуда же ты все знаешь? - сказал я.

Стоит отсосать всем мужикам в городке, и каждый из них изольет в тебя еще и душу, - сказала она.

Ах ты сучка, - сказал я, невольно заводясь.

Уж не ждешь ли ты, чтобы излил тебе душу и я? - сказал я.

Обойдемся мясцом, господин писатель, - сказала она и полезла под одеяло.

Мне стало так жарко, что я сбросил одеяло со стоп, и с наслаждением почувствовал на них холодный воздух, обещавший осень нашему городку. Хруст листьев, павших в этой сто-тысячелетней войне, раздавался в лесу. Должно быть, там, в надежде поживиться едой перед холодами, бегали лисы. Одна из них махнула огненным хвостом перед моими глазами, и два оранжевых шара взорвались у меня в мозгу. Брызги от них заляпали всю комнату и стали сползать по стенам и стеклу.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Глядя на него, я увидел, что окно из черного прямоугольника превратилось в серый.

Светало.

Настала пора вернуться домой.

В полдень следующего дня я, побрившись, и вдоволь налюбовавшись на себя в зеркало, - слегка осунулся, но выспался, и потому свеж, - крепко поцеловал Яну, чей рот таил для меня тысячи чудес, и отправился обратно. Дверь в дом, в отличие от моего сна, оказалась открыта. Я удивился, но толкнул ее. В подвале слышалась какая-то возня. Я почувствовал сильный запах вина. И не успел даже удивиться, как увидел поднимающегося из подвала легавого.

Он выглядел слегка смущенным.

А вот и вы, - сказал он.

Одиссей вернулся словно бы в дом белоснежный, - сказал он.

Ха-ха, - сказал он.

В чем дело? - сказал я.

Не возвращалась ли Рина? - спросил он озабоченно.

Что это вы здесь делаете? - сказал я.

Вы имеете в виду ключи? - сказал он. - Мне дала их Рина.

Дружеская забота о доме в те моменты, когда неверный супруг занят, хе-хе, похождениями, - сказал он.

Он явно давал мне понять, что они с Риной не просто любовники, а любовники, собравшиеся сойтись. Я с изумлением покачал головой. Похоже, перед смертью моя жена раздавала обещания, словно чеки. И, как и с чеками, с обещаниями наблюдалась все та же история — они не были подписаны. Легавый поднялся, наконец, по лестнице, и протянул мне руку. Она была в вине, так что я пожал запястье. Получилось чуть неловко, потому что он был выше меня на добрую голову. Я представил, как Рина лежит под ним, и слегка покусывает ему грудь, пока он трахает ее неспешно - ну словно заполняет формуляр очередной, - и ощутил легкое пожатие грусти на своем плече. Рина, Рина, подумал я. И ведь никто не трахал тебя так, как я. Что и ты не раз признавала....

Не объявлялась Рина? - спросил он еще раз, и я увидел, что легавый и правда слегка озабочен исчезновением моей жены.

О, обычная история, лейтенант, - нанес первый пробный удар я.

Капитан, - поправил он.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Капитан, пока мы с вами тут беспокоимся о ней по-дружески, - сказал я, Рина в городе отсасывает какому-нибудь полюбившемуся ей на день художнику.

Зачем же вы так о своей супруге, - сказал он беспокойно.

Да, я ее переоцениваю, - сказал я.

Она может и парню попроще отсосать, рабочему там, ну, или полицейскому — нанес я еще один удар.

Легавый беспокойно поморгал, и я едва не поверил, что он сделал так в попытке отогнать слезы.

Что вы ищете в моем подвале? - сказал я.

Рина и правда оставила мне ключ и попросила присмотреть за домом, сказал он.

Я бы никогда не осмелился войти, но дом выглядел так, будто вы уехали в Кишинев, - сказал он.

А войти надо было, - сказал он.

Буря, - напомнил он. - Река разлилась Вода поднимается в подвалах, - сказал он.

Вот, откачиваем, - сказал он.

Только тогда я заметил шланг, лежащий у моих ног. Я осторожно переступил через него, и заглянул в подвал. Несколько рабочих возились с насосом, и вода и правда поднялась над уровнем пола сантиметров на пятнадцать. Я их не знал, значит, их привез из города легавый. Все выглядело абсолютной правдой.

Но я знал, что это ложь.

Неясная угроза за спиной предупредила меня о легавом.

Закрепите емкости для вина покрепче, - сказал он.

Одна опрокинулась и плавала тут, словно бочка царя Гвидона, - сказал он.

Царевича, - машинально поправил я.

Видение бочки, которую бросает в бездну под волной море, - бочки, где трясутся обезумевшие мать и сын, - на мгновение бросило меня в такую дрожь, что она едва не прорвалась наружу. Но я сильно укусил себя за щеку и велел успокоиться.

Легавый не обманул меня. Вода просачивалась в подвал, когда случался разлив реки, но именно что просачивалась. Сейчас же она резко поднялась.

Это значило, что пол копали.

Ну что же, отдать вам мои ключи? - сказал я, поворачиваясь.

Все шутите, - сказал он.

Напрасно вы, лейтенант, рассчитываете на Рину, - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. А что, что с ней не так? - спросил он, напряженно моргая.

Такой крепкий орешек как вы, ей лишь на закуску, - сказал я.

Он вежливо улыбнулся. Как и все большие мужчины, легавый самонадеянно рассчитывал на то, что мир станет играть с ним в поддавки. Не говоря уж о какой то женщине. Этим он смахивал на идиота, который забрался в заброшенное хранилище сокровищ в Индии. Ему, наверное, и в голову не приходило, что в изящной статуэтке из золота может спать королевская кобра. Нет смысла переубеждать таких людей в чем-либо.

Надо предоставить им возможность слепо идти навстречу своей гибели.

Так что я молча поднялся по лестнице, и сделал себе в холле кофе. Выпил две чашки, когда легавый вышел с рабочими из подвала. Он не выглядел смущенным, но легкая растерянность взгляда выдавала его.

Ваш подвал сух, - сказал он мне, рассчитывая на благодарность.

В любое время, - сказал я.

Я вижу, вам не понравилось, что ключи есть и у меня, - сказал он.

Так вот они, - сказал он.

Два ключа на тонком кольце легли на стол перед моим носом. Я поднял взгляд наверх, и увидел уже спины. Аромат из моей чашки смешался с сильным запахом вина из подвала, так что я крикнул вслед:

Оставьте дверь открытой!

Он, не оборачиваясь, так и сделал.

Когда шум машины, на которой он увозил рабочих в город, стих, я прошелся не спеша по дому, и открыл везде окна. Если бы Рина видела меня, она бы поняла, что я не намерен сюда возвращаться. Я ходил в обуви. И тем самым нарушал нашу семейную традицию: вы могли устроить в в этом доме черт знает что, но обувь, обувь — вы снимали ее на пороге. Рина строго блюла эту святость мечети. Даже легавый с рабочими, вспомнил я, переобулись на пороге. И вот, я попрал эту святость, не разулся, и, наплевав на узы связывавшей нас с Риной традиции, оставлял на полу в доме мокрые — после подвала, - следы. Я чувствовал себя кочевником, который не спешился и заехал в собор покоренного Константинополя.

К примеру, в церковь святой Ирины, вспомнил я свое стамбульское прошлое.

И вот, я надругался над храмом Святой Рины, и топтал его нечистыми ногами.

После осквернения оставалось лишь закрыть его, и, как и стамбульский храм, оставить на полторы тысячи лет - пустовать.

Я так и сделал.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. После чего вернулся в дом Яны.

Разулся сразу же за порогом, и поднялся наверх. Яна стояла у окна, безразлично глядя на городок.

Убрались? - сказала она.

Ты оказалась права, - сказал я.

Теперь я тебе верю, - сказал я.

Говорю же, стоит отсосать мужику, как он становится откровенным, как болтливая баба, - сказала она.

Что-то мне охота поболтать, - сказал я.

Она повернулась, подошла ко мне, и поцеловала. Целовалась она так же, как и сосала. Лучше всех в мире. Я почувствовал пряный укол вины за то, что подумал так. Вины перед своей женой, да и другими женщинами. Но пора привыкать не думать о мертвых. Так что я набрал в рот слюны побольше и смыл горечь праха.

Яна обвила меня языком. Рот заменял ей влагалище, но оставался ртом. Она целовала меня божественно и вылизала мне рот, после чего слегка отстранилась.

Глянула на меня внимательно.

Сейчас поспи, - сказала она.

Ночью нам придется вернуть их обратно, - сказала она.

Ты уверена? - сказал я.

Легавый не дурак, - сказала она.

Он говорил, что у него смутные подозрения насчет того, что ты грохнул свою жену, - повторила она свое ночное предостережение.

Он провидец, - сказала она восхищенно, - ведь он сказал это за день до того, как ты убил жену.

Она поскользнулась, - сказал я.

Мой дом — единственный обитаемый по соседству, и если ты и мог где-то спрятать тела, то лишь здесь, - сказала она. - Так он и подумает. И вернется, но уже сюда.

Может, он вернется днем же? - сказал я.

Нет, приличия ради он отвезет рабочих в город, а там у него дела, - сказала она. - Не раньше следующего дня.

Что мешает ему плюнуть на приличия? - сказал я.

Что-то мешало, раз он не обыскал твой дом прямо, - сказала она.

Отдохни, а ночью мы перенесем их обратно, - сказала она.

Он поищет у меня, и потерпит неудачу, - сказала она.

Ты думаешь, он проявит упрямство? - сказал я.

Я знаю, что он его проявит, - сказала она.

Он будет искать трупы, потому что знает, что они есть, - сказала она.

Один из них — его рук дело, - сказала она.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Доверься мне, и мы разберемся с этим делом, - сказала она.

Я подумал, что у меня ушло всего несколько часов на то, чтобы попасть в зависимость от одной женщины к другой. Яна отвернулась от меня и предоставила мне возможность отдохнуть.

Я лег на постель одетым, и глядя на ее спину — она все стояла у окна, - вспомнил одну историю.

Я прочитал ее в китайском трактате из толстенной книги, с помощью которой засыпал, когда Рина отправлялась в очередной анабасис ебли. Мастера меча из Китая — или то была все же Япония — преследовали, и он спрятался в храме, где стояли три сундука. Он положил себе на голову священный текст, прочел заклинание, и исчез. Так гласит легенда. На самом деле — пояснял комментарий парень спрятался в сундук и прикрылся свитком. А когда преследователи проверили сундуки и выбежали из храма, вылез, и поменял убежище. Потому что кто-то из преследователей решил вернуться и проверить сундуки тщательнее.

Для Рины эта история кончалась на том месте, где парень клал себе на голову заклинания и исчезал.

Волшебной составляющей истории для моей жены вполне достаточно. Ее всегда бесило, что я не верил в заклинания, а говорил, что парень просто спрятался в сундук. Духи мстят за неверие, милый, - говорила она, - и дышала на меня падалью всех овец, котов и девственниц мира, принесенных когда-либо на заклание Дьяволу.

С этим запахом в ноздрях я и уснул.

И, хотя я чувствовал себя бесконечно одиноким айсбергом посреди океана, я не был один. Женщины, словно чайки, кружили над моей вершиной, сверкающей в ночи. Рядом со мной отколовшейся глыбой льда дрейфовала Яна. Под нами, - в подвале ее дома, - лежали три женщины, которых мы перетащили из моего дома ночью, завернув в черные полиэтиленовые мешки для мусора. И, как и положено скрытой части айсберга, они и несли на себе всю тяжесть нашего существования.

Омываемые водой, пропитанной горькой солью, они постепенно таяли и исчезали, как душа, вылетающая из остывшего тела. Они жертвовали собой, чтобы вершина неслась над океаном горделиво и устрашающе. Все вместе мы были гигантским смертельным, - завораживающим своей ледяной пустотой, - убийцей-айсбергом.

И где-то - навстречу нам - шел на всех парах чей-то «Титаник».

К городку подкрались выходные.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Если точно, они начинались завтра.

Это значило, что городок заполнится людьми. Дома захлопают дверьми, на примятой траве станут прыгать за детьми собаки, и над гомоном веселых отдыхающих будет раздаваться рев маленьких моторных самолетов с транспарантами «Будь здоров, любимый наш...». Городок отдыхал с толком, и, хочешь не хочешь, в субботу к тебе наведывались гости, и ты чувствовал себя свиньей, если не отвечал таким же приглашением на следующий день. Потягивать отупляющие коктейли на пластиковых лежаках или парусиновых качелях, которыми украсили свои дворы все жители нашего городка, - что может быть лучше на стыке лета и осени? В другое время я бы встречал выходные с венком цветов, караваем и солонкой, я бы плясал и плакал от радости. Но в этот раз все было по другому.

Я ждал субботы, как алкоголик — окончательного пробуждения.

Неприятное, гадливое чувство неизбежного давило на меня потолком чужой комнаты. Ты уже пришел в себя в серой от рассвета спальне и все гадаешь, что натворил вчера. Тебе хочется пить, но ты боишься встать, ведь это будет значить — день начался и шестеренки завертелись. Но, сколько бы ты не пытался, уснуть у тебя не получается. И ты молишь Бога, чтобы день никогда не наступал. Но он уже врывается в твою спальню треском проводов первого троллейбуса, шумной ссорой припозднившихся гуляк в соседнем ресторане, пением птиц в парке напротив. И ты лежишь, сжав зубы, и мечтаешь о том, чтобы этот не начавшийся день кончился, ты хочешь его смерти больше, чем девушка — гибели незаконно зачатого плода.

Ты не хочешь вступать в этот день, но он уже надвигается на тебя, как свет — на младенца, вышедшего из входа. И, волей неволей, ты вываливаешься в этот мир, и он ошеломляет тебя бурей света, шума, запаха и предчувствия неизбежной смерти.

Я знал, что суббота настанет, но не хотел этого. Сколько я не гнал от себя это чувство, оно возвращалось шипами репейник, и щекотало мне кожу, из-за чего я почесывался во сне, как блохастый пес.

Из-за этого я и проснулся.

В комнате уже потемнело. Силуэт Яны на фоне окна выглядел большим и грозным.

Но недостаточно большим для того, чтобы отпугнуть меня. Я сел, потер висок — каждый раз, когда спишь днем, голову закладывает, будто уши в самолете, - и попробовал встать. Голова слегка кружилась, но чувствовал я себя неплохо.

Неплохо было бы выпить кофе.

Кофе на стуле в углу, - сказала Яна, не оборачиваясь.

Я пожал плечами. Мое отражение было видно в окне, она видела, что я встал.

Никакой магии, Рина. Выпив кофе, я подошел к Яне и поставил чашку на подоконник.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Еще полчаса, и можно перетащить их обратно, - сказала она.

Один вопрос, - сказал я.

Зачем ты это делаешь? - сказал я.

Ты мне нравишься, - сказала она.

Тут дел на двадцать пять лет заключения, - сказал я, - и то лишь потому, что смертную казнь отменили.

А тебе всего семнадцать лет, - сказал я.

Так вот поэтому и помогаю, - сказала она.

Подумав, я решил, что она права. Человек, битый жизнью, в такие истории впутывается, лишь если они сами впутали его в себя. Нужно быть очень молодым, чтобы ввязаться в криминальное дело из-за... чего, подумал я, держа руку на ее широкой талии. Любви? Она была странной. Но у меня не было времени подумать над этим. Я должен решить свои проблемы, и события, как обычно, несли меня быстрее, чем я мог сообразить, что да как. Рина недаром считала меня тугодумом.

В тот раз, когда тебя использовали, чтобы выйти на торговцев наркотиками, говорила она. О, милый, там с самого начала было все ясно. Ты просто не разбираешься в людях, говорила она. Ни хрена не разбираешься в людях. Вот и сейчас... Эта толстенькая девчонка, неужели ты не видишь, что...

Я ударил себя по лбу и велел Рине:

Заткнись.

Яна взглянула на меня с веселым недоумением.

Мертвые жужжат как комары? - спросила она.

Сначала мне захотелось сострить что-то насчет сосущих насекомых, потом прихлопнуть ее саму. Но я сдержался.

Что ты сделаешь с телами потом? - сказала она.

Мне придется придумать это в течение получаса, - сказал я.

Рекомендую спустить их в реку, - сказала она.

Река, рано или поздно, возвращает свои сокровища, - сказал я.

Мы прислушались. Днестр чуть шумел. Я присмотрелся и увидел, что река чуть расширилась, как глаза от ужаса. Должно быть, вода повидала много страшного, подумал я, после чего вспомнил — она видела смерть моих женщин, это три мои мертвые ведьмы вызвали разлив реки. Умилостивить реку можно, только если принести ей в жертву тела, шепнул тонкий голосок в ухо. Отдай мясо воде, накорми ее. Но я знал, что это губительный голос, тот, что ведет вас за собой в болото. Тела в реке рано или поздно всплывут, и тогда же всплывут обстоятельства исчезновения всех их.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Если я выпутаюсь из этой истории, мне крупно повезет, понял вдруг я.

Шансы мои ничтожно малы, а дела плохи.

Как ни странно, осознанное не взволновало меня. Напротив, даже успокоило. Если все потеряно, то можно играть, не боясь потерять ставку. Я прижал Яну к себе и потерся головой о ее щеку. Девушка и я были примерно моего роста, но из-за полноты она казалась чуть больше меня.

Что бы я не решил с ними сделать, я должен отнести их к себе в подвал сначала, - сказал я.

Он вернется, да, - сказала она.

Но вряд ли в форме, с ордером, и машиной с мигалками, - сказала она.

Я спросил ее:

Давно ты...

Давно ли я его шлюха? - сказала она.

О Боже, - сказал я.

Ты такой же, как он, - сказала она, рассмеявшись. - Взрослый мужик, который пользует девку всеми мыслимыми и немыслимыми способами, но приходит в ужас, увидев, как она не вымыла руки.

Надеюсь, ты их вымыла, - сказал я, чувству ее руку у себя в штанах.

Значит, ты избавишься от них завтра? - сказала она.

В понедельник, - сказал я.

В выходные здесь будет людно и шумно даже ночами, - сказал я.

Хорошо, - сказала она.

Это я убил ее? - сказал я.

Кого? - сказала она.

Девушку, блондинку, - сказал я, - не говори, что ты не видела...

Я не видела, - сказала она с непроницаемым видом.

Ты говорила, что... - сказал я.

Милый, займись своими делами, - сказала она.

Ты же мужчина, разбирайся с делом, а потом займись мной, - сказала она.

Ах ты сучка, - сказал я.

Избавься от них, и давай уедем, - сказала она.

Я спущусь в подвал, - сказал я, - а ты посмотри во двор, пусто ли.

Ладно, - сказала она.

Вынула руку у меня из штанов, демонстративно облизала и с карикатурным видом дозорной с Дикого Запада уставилась в окно. Даже руку козырьком приставила. Я рассмеялся и впервые подумал, что, может, нам и правда будет хорошо вместе.

Похлопал ее по заду, и спустился в холл, а оттуда в подвал. Три трупа, упакованные в черные мешки, лежали в углу.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Привет, девчонки, - сказал я.

Странно, но у меня не возникло ощущения присутствия. Духи покойниц уже покинули тела, и отправились по течению реки вниз, понял я. Мерцающими огоньками плотов они скользили сейчас по темному течению Днестра, не видному, и лишь слышному всхлипами водоворотов. В эту ночь в мире стало на трех русалок больше, понял я. Отдай нам и тела, прошептала река, и я услышал этот шепот в каплях, сочащихся сквозь стены подвала. Но я не мог рисковать собой. Я чувствовал — не знаю, почему, - что они умерли за меня. Отдали свою жизнь, чтобы жил я. И лучшее, что я мог сделать для этих покойниц — позаботиться как можно лучше о себе. Так что я вытащил пакеты в холл, и сгрудил их возле двери.

Приоткрыл ее. Мой дом чернел и, вопреки открытым окнам, выглядел неприветливо. Я решил, что продам его. Ухватил мешок - судя по тяжести, там была Люба, - и потащил по траве. Наткнулся на столбик, чертыхнулся, и, повернувшись, вспомнил, что никаких столбиков у Яны на газоне нет.

Вечер добрый, - сказал легавый.

Уже ночь, - сказал я.

Поздний вечер, - сказала Яна из раскрытого окна.

Ах ты лапочка, - сказал я, выпрямившись, и рассмеялся.

Ляг поспи, - сказал я, и мой смех едва было не перешел в плач.

Н-да, - сказал я, и все-таки взял себя в руки.

Легавый рассмеялся вместе со мной. В руках он держал, почему-то, ружье.

Служебный пистолет создает массу неудобств, - сказал он, поймав мой вопросительный взгляд.

Я надеюсь, тут все дамы? - сказал он, осторожно потрогав мешок носком ботинка.

Одна, - сказала Яна.

Послышался шорох. Мы замерли, и постарались оглядеться, не теряя друг друга из виду. Особенно старался легавый. Но в городке не зажглось ни одного огонька.

Это Рина? - сказал легавый.

Сам не знаю, - сказал я.

Развяжи, - сказал он.

Это отличная винтовка, как видите, со снайперским прицелом, - сказал он.

Олень, кабан, - сказал он.

Для тебя-то прицел не нужен, - сказал он.

Но я ведь услышал шум и пошел на него, прихватив первое, что под руку попало, - сказал он.

Тоже, между прочим, не шумная, - сказал он.

Прошу тебя, - сказал он.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Я присел, и чувствуя липкий страх. Внезапно всех нас осветил ровный белый свет.

Я дернулся, решив было, что это включился фонарь ночного освещения.

Электрораспределительная компания иногда торопилась сделать это, хотя обычно освещение в городке начинало работать в ночь с субботы на воскресенье.

Следующая моя мысль была: легавый посветил фонариком. Только когда я поднял голову, до меня дошло. Это уплыло облако, и над нами повисла полная Луна. Она светила лучше всякого фонаря. Из-за белого света Яна в окне казалась меловой.

Сука, подумал я.

Здорово, что у меня крепкие нервы, - сказал легавый.

Больше так дергаться не надо, - сказал он.

Просто развяжи его, - сказал он.

Я распутал узел, - пришлось даже показать им затылок, пустив в ход зубы, - и осторожно стянул вниз мешок. Там была, как я и предполагал, Люба.

Где Рина? - сказал он.

Там же, где и Юля, - сказал я.

Какая Юля? - сказал он.

Ты что, и правда хочешь сказать, что это не Юля? - сказал я.

Заговариваешься, - сказал он.

Они обе в холле, - сказал я.

Эй ты, - сказал он небрежно в небо, - тащи их сюда.

Умей Луна слышать, она бы повиновалась его словам. Но вместо этого пакеты вытащила на газон Яна. Я, честно говоря, удивился.

Мне казалось, девушка обладает неуступчивым характером, - сказал я.

Всяк сверчок перед смертью острит на своем шестке, - сказал он.

Зря ты сказал мне, что это случится, - сказал я.

Теперь я загнан в угол, мне не остается нчиего, кроме как, - сказал я.

После чего почувствовал, что ночь не только нежна, но и мягка. На вкус она отдавала свежей зеленью и землей. Я попробовал оттолкнуть ее от себя, и понял, что лежу на земле. Встал на одно колено. Легавый стоял, глядя на меня спокойно.

Он был явно в лучшей форме, чем я.

Это всего лишь удар прикладом, - сказал он.

Я бы прекрасно обошелся и без ружья, - сказал он.

Теперь ты понимаешь, почему я сказал тебе, что это случится? - сказал он.

Примерно, - сказал я ватным голосом.

Развязывай остальных, - велел он.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Я сделал, как он велел. Глянув на блондинку, от которой ничего светлого уже не осталось, он присел над Риной. Я так и не решился ударить его в затылок сцепленными руками. Что-то, - наверное, Луна, - подсказывало мне, что этот удар я нанесу самому себе.

Бедная, бедная девочка, - сказал он, словно глазам своим не веря.

Можно и я посмотрю? - сказал я.

Нет, - сказал он. - Ты недостоин.

Я сожалею, - сказал я.


Напрасно, - сказала Яна.

Заткнись, - сказал легавый.

А то что? - сказала Яна презрительно. - Убьешь кошелку с трассы и бросишь мне в багажник, чтобы закрыть потом за убийство?

Заткнись, - спокойно сказал легавый.

Я любил ее, - сказал он мне.

Я тоже любил ее, - сказал я.

Вы оба идиоты, - сказал Яна, - она никого не любила.

Заткнись, - сказали мы оба.

Заткнись и ты тоже, - сказал он мне, ткнув в мою сторону стволом.

Но ты, конечно, больший идиот, чем он, - сказала Яна мне.

Твоя жена... она договорилась с ним, - кивнула она в строну застывшего над телом Рины легавого, - что он убьет тебя.

Это вряд ли, - сказал я, - иначе бы он давно это сделал.

Я бы сделал, - сказал легавый, не отрывая взгляда от головы Рины, - но Рина куда-то пропала.

Я зашел в подвал, увидел тебя, и уже готов был свернуть тебе шею, а потом подвесить за балку, прямо возле девки, которую ты изнасиловал и располосовал горло, - сказал он.

Псих трахает девушку, вскрывает ее, как консерву, а потом приходит в себя и вешается, - сказал он.

Девушку с трассы, - сказал он.

Так это не Юля, - сказал я, и мне стало на какой-то миг легче, намного легче, словно земля шепнула мне что-то утешительное.

Какая на хрен Юля?! - сказал легавый. - Ты уже с ума сошел со всеми этими своими бабами.

Только одно остановило меня, - сказал он. - Рина к тому времени не отвечала на звонки. Я подумал, обычный загул. Думал, ты в курсе, где она, и не говоришь из ревности.

Я давно уже перестал ревновать ее, - сказал я.

Ты убил ее из ревности, - возразил он спокойно.

Я согласился. Я действительно убил ее из ревности, хоть уже перестал любить Так бывает, хотел сказать я. Ревность живет дольше любви. Она растет на теле умершего чувства, как ногти и волосы покойника. Я почувствовал, что ухожу с Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. ними в землю корнями диковинного гриба и покачнулся. Легавый глянул на меня с интересом. Неужели это говно способно что-то чувствовать, - говорил его взгляд. Я понял, что имела в виду Яна, говоря о мужиках, требующих у юной проститутки вымыть руки.

Самый большой морализатор — самый жестокий убийца в душе.

На меня в упор глядели глаза прирожденного убийцы. От этого мне стало так плохо, что я чуть не блеванул. Хуже всего было то, что я не знал, как стоять.

Поднять руки? Заложить их за спину? По стойке смирно? Выставить одну ногу чуть вперед? Присесть на газон? Сразу лечь ничком?

Она договорилась с нашим бравым легавым, что он тебя укокошит, - вернула меня на газон Яны Это обставили бы как самоубийство, - сказала она.

Зачем вы мне все это рассказываете? - сказал я устало.

Если бы у тебя был шанс выжить, ты бы мог написать об этом какую-нибудь свою говенную книжку, - сказал легавый, рассмеявшись.

Да уж, - рассмеялась за ним Яна.

Мы коротаем время, - сказал, став серьезным, легавый.

Тебе что-то не нравится в нашей вечеринке? - сказал он.

Все чудесно, - сказал я.

Зачем она это сделала? - сказал я.

Она любила меня, - сказал легавый.

Она любила себя, - сказала Яна.

Ты, шлюха, заткнись, - сказал легавый, и добавил, уже для меня, - в ней был класс, была порода...

Если бы она стала моей женой, я бы мог попасть, наконец, туда, где пьют коктейли министры, - сказал он.

Хочешь сделать карьеру, заведи правильную жену, - сказал он.

Я прекрасно понимал, что он имеет в виду. Рина могла влюбить в себя любого. И до тех пор, пока ей не наскучило бы и она не разнесла жизнь легавого вдребезги, она и правда могла бы сделать его любимцем небожителей его ведомства. Как дважды два. Коктейль-вечеринка, прием, праздник, день павших сотрудников полиции, платья, обувь, взгляды, внимательный взгляд чарующих зеленых глаз. На секунду я ощутил приступ острой тоски по Рине.

Ей бы досталось все, что у вас было, - сказал он, - и мы бы зажили счастливо и умерли в один день.

Ты опоздал на сутки, - сказал я.

Я помню об этом, - сказал он со значением, - о том, что ты убил Рину...

Все это она могла бы получить, подав на развод, - сказал я.

Да, но у нее была странная теория, - сказал он смущенно, - она говорила, что вы так подходите друг другу...

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. В общем, она считала, что вы не сможете развестись, хотя и ненавидите друг друга и раните, - сказал он. - Она утверждала, что вас может разлучить только смерть...

И она сказала, что хочет, чтобы я убил тебя, потому что, как она выразилась, - «я не хочу стать первой», - сказал он чуть испуганно, потому что до него дошла правота ее слов.

Я почувствовал прикосновение к щеке. Рина была здесь, и не только мертвая. Как ни странно, она не сердилась на меня за то, что я сделал. Я бы сама поступила так же, дружок, - сказал она мне молча, - тебе просто повезло сделать это раньше. Мы и правда были отличной парой. Согласен?

Ты же женат, - сказал я.

Да, - сказал он.

Был женат, - сказал он.

Признаться честно, - сказал он, - я очень благодарен тебе за то, что ты избавил меня от нее.

Люба?! - сказал я.

Вы незнакомы, - сказал он со смехом.

Ты нашел ее в кровати, - сказал он.

Удачно все складывается? - сказал он.

Я отогнал от себя воспоминания о том дне, когда ехал на машине пьяный. Все равно я бы не вспомнил. Любой образ, любое воспоминание — просто ложная ловушка. Легавый в такт моим мыслям кивнул:

Я знал, что ты не в себе из-за того, что завязал, - сказал он.

Мало кто хочет пристально взглянуть в лицо человека, которого сбил, сказал он.

Да ты просто гений, - сказал я.

Он молча отсалютовал свободной от ружья рукой.

Ладно, - сказал я, - чего мы ждем?

Какой торопыга, - сказал легавый.

Я бы на твоем месте велела ему сесть и положить руки за голову, - сказала Яна легавому.

Он слабее котенка, - сказал он, и был прав.

Ты, сука, подставила меня? - сказал я.

Не вижу причин быть неверной мужчине, который растлил меня в двенадцатилетнем возрасте, - сказал она.

Трахаешься ты, кстати, так себе, - сказала она.

Зато ты сосешь как Бог, умей он сосать, - сказал я.

Неудивительно, надо же компенсировать полное отсутствие пизды, - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. При такой-то жирной и отвратительной жопе, - сказал я.

Мужчины, - фыркнула она, - даже на краю могилы способны мстить за уязвленное самолюбие.

Пойми, - сказала она, - я просто девчонка, которая живет в полупустом городке и сосет каждому, кто забредет в ее дом.

И потом, пусть он лучше убьет тебя, чем меня, - сказала она.

Он сумасшедший, - сказала она.

Если бы у тебя были яйца, я бы сказал, что тебя за них держит, - сказал я.

Но у тебя нет яиц, так что он держит тебя за твое жирное отвисшее пузо, сказал я, заполняясь гневом, словно песок приливной волной.

Так чем же он тебя держит? - сказал я.

Дрянь, - сказал я.

Не хами девочке, - сказал он.

Она у нас как Фемида, - сказал он, - безразличная, и всегда присоединится к тому, кто одержит верх.

Ой ли, - сказал я.

Предупредила же она тебя о том, что я нагряну в подвал, - сказал он.

Что бы ты делал, найди ты там тело Рины при свидетелях? - сказал я.

Упрятал бы тебя в тюрьму, - сказал он.

А разве ты этого хочешь? - сказал я.

Нет, - сказал он, помолчав.

Я понял, чего он хочет, и понял, что ружье в его руках — лопата, которой он выроет мне могилу.

Знаешь, - сказал я, - Рина перехитрила тебя.

Ты имеешь в виду, что она сама попросила тебя задушить себя? - хохотнул он.

Я имею в виду, что она бы в жизни за тебя замуж не пошла, - сказал я.

У нее был роман с девушкой, - сказал я.

Юля, о который ты талдычишь? - сказал он.

Так точно, мой сержант, - сказал.

Это было такая очевидная попытка нарваться, что он даже внимания не обратил.

Ну и что? - сказал он, хотя глаза у него беспокойно забегали.

Мало ли у нее партнеров? - сказал он. - Я бы пережил...

Все так говорят, а ты переживи, - сказал я.

Она бы согласилась, - сказал он, - все девушки рано или поздно устают от этой вашей... богемы.

Ей было под сорок, - напомнил я.

Ты как ребенок, ни черта не понял, - сказал я.

Ты не знал Рину, совсем не знал, идиот, - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Тебе оставалось с ней еще пару раз заняться сексом, а потом она отбросила бы тебя, как склизкий презерватив, - сказал я.

Она не собиралась с тобой жить, ты просто развязал бы ей руки, и она сошлась бы, наконец, с Юлей, - сказал я.

Что за, черт побери, Юля? - сказал он с усмешкой.

Девушка, в которую мы оба влюблены, - сказал я.

И понял, что сказал о нас с Риной в настоящем времени. Я то ли еще не привык к тому, что она мертва, то ли уже отвыкал от того, что жив сам.

Мифическая девушка, - сказал легавый с улыбкой.

На твоем месте я бы в нее верил, - сказал я.

Разве сказала бы тебе Рина о ее существовании, люби она ее? - давил я.

Самое важное она скрыла от тебя, - сказал я.

И это доказывает то, что она собиралась лишь воспользоваться тобой, сказал я, улыбаясь.

К тому же она ревновала меня к Юле, - сказал я.

Так что она все просчитала, - сказал я.

А ты был вроде кочерги, которой уголь сгребают, - сказал я.

Штампованная фраза, - сказал он.

Штампованная ситуация, - обвел я рукой площадку перед домом.

Да? - сказал он с сомнением.

Ну конечно, преступники рассказывают бедняге, как собственно, все проде...

- сказал было я.

Да я о Рине, - сказал он.

Ну что же, в таком случае спасибо что избавил меня от душевной травмы и убил Рину, - сказал он, и заржал.

Яна вторила ему тоненьким тявкающим смехом лисицы.

Тогда, может, разойдемся миром? - решил я свалять дурака.

Рина мертва, контракт разорван, - сказал я.


Нет, миляга, есть ведь еще пару трупов, - сказал легавы й, - которые придется в любом случае навесить на тебя.

Что касается ситуации, - сказал легавый.

Согласись, она отличается от стандартной тем, что здесь преступники Все, сказал он.

Но это лишь на одну ночь, - сказал он.

А утром преступником останешься только ты, - предрек он мое ближайшее будущее.

Психопат, укокошивший любовницу, жену, и жену любовника жены, сказал он.

Раскаявшийся и погибший, - сказал он.

Почему ты не перечислил всех? - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Надо бы добавить еще и соседку, - сказал я.

Эй, - сказал он, и его голос напрягся.

Не обращай внимания, - донесся до меня с Луны голос Яны, - обычная история, думает вбить клин в преступную парочку, ха-ха.

Он тебя убьет, конечно, - сказал я.

Так приятно начать жизнь с чистого листа, - сказал я.

Видение гигантского чистого листа предстало передо мной. Он выглядел так...

соблазнительно. Пожалуй, в этот момент я не променял бы его и на женщину.

Почему-то лист кружился возле меня, а я стоял на каком-то возвышении, и ветер дул мне в лицо. Я зажмурил глаза и понял, что это ветер Луны. Он так приятно холодил лицо порошком мельчайшего серебра.

Заткнись, - сказал легавый.

Когда оставляешь за собой прошлую жизнь, не станешь же брать оттуда сумасшедшую толстуху, которую ты отделал, когда она в третий класс ходила, - сказал я.

Ты молодец, - сказал я с улыбкой.

Я не такая грязная свинья, как ты, - сказал он с ненавистью, - это была Любовь.

Она была так чиста, так невинна, она... - сказал он.

Она была так закомплексована, так легко было ее трахнуть, - продолжил я ему в тон.

Так приятна этой их полнотой, - сказал я.

Ну, двенадцатилетних, - сказал я.

А уже если девчонка толстушка, так в двенадцать самое то, да? - подмигнул я ему, и челюсть у меня задергалась.

Он не в себе, заткни его! - взвизгнула Яна.

Дать в рот девственнице из младшего школьного класса, присунуть ей, м-м м, как сладенько, сладкоежка, - сказал я.

А сейчас она выросла в гигантскую жирную уродину... и, как бы сладко не сосала... стоит ли брать ее с того света? - сказал я.

Да еще и опасного свидетеля? - сказал я.

В новую, настоящую жизнь? - сказал я.

Ты представляешь себе это чудовище на светском приеме? - сказал я.

Разве что на новогоднем балу полицейского участка, - сказал я.

Одного из трехсот пятидесяти, - сказал я.

В костюме бегемота, - сказал я.

Она налетела на меня, и едва не сбила с ног. Пока она царапала мое лицо, а я старался прикрыть голову, особо ее не отталкивая, он глядел на нас снизу. Потом встал и потянулся. Яна прекратила. Она тяжело дышала.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Знаешь, - сказал легавый и я почувствовал в его голосе странную тоску, наш с Яной странный роман начался давно.

Почти семь лет, да, малыш? - сказал он, подойдя к нам.

Со стороны мы напоминали игроков в футбол, которые сошлись посоветоваться перед тем, как исполнить штрафной. Только вместо мяча в наших ногах валялись три черных мешка с трупами. В свете Луны открытые головы девушек выглядели совсем черными. Луна же, словно гигантский рефери, дала свой великий безумный свисток, и ждала, когда мы начнем действовать.

Это действительно была любовь, - сказал легавый.

Знаешь, как лесной пожар, - сказал он, - опустошает стремительно и жарко, ну, как лесной пожар, и потухают сами по себе, как лесной пожар.

Я уловил в ее взгляде испуг.

Но, как и лесной пожар, эти чувства, они тлеют где-то под мхом годами, и могут вспыхнуть в любой момент по любой причине, - сказал он, и растерянность в глазах Яны сменилась облегчением.

Сильный ветер, упавший на искру клочок травы... - сказал он.

И вот уже по оправившемуся лесу вновь бежит, с ревом и треском, стена пламени, - сказал он.

Понимаешь? - сказал он.

Я понимал.

Мы с Риной пережили семь таких пожаров.

Мы с Янушкой пережили достаточно для того, чтобы понять простейшие вещи, - сказал легавый.

Например, что пожар это явление природное, - сказал он, - и благословлять или проклинать его дело бессмысленное.

Пожар просто случается, и все тут, - пожал он плечами.

Даже если все сгорало, мы не отчаивались, - сказал он.

Мы знали - орешник все равно зазеленеет, - сказал он.

А если так, то какая разница, сколько ей лет, сколько тебе, и берешь ли ты у своей девушки деньги? - сказал он.

Чего мы ждем? - сказал я, и мы все поняли, как устали, Он глянул на меня с сочувствием и сказал:

Потерпи чуток, парень.

Отступил на шаг, вскинул ружье и, не целясь, вышиб Яне мозги.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Покачавшись, девушка боком упала на газон и куда-то пошла. Спустя пару минут движение ног прекратилось и я смог притронуться к ней и, как он велел, затолкать ее в мешок к Рине. Луна присвистнула. Я тупо — и несколько раз, - пересчитал тела. Я стремительно старею, понял я. Вокруг меня одни покойники. По крайней мере, - некстати подумал я, - жива Юля. Это отвлекло меня от счета, так что мне пришлось сконцентрироваться. Четыре. 4-0. Что же. Нам следовало установить мяч в центр поля.

Игра начиналась заново.

Легавый уселся на мешок с Яной.

И, кстати, моя жена... - сказал он.

Может, если бы не этот ее шрам на пол-лица, я бы смог ужиться с ней, сказал он.

Так это был старый шрам, - сказал я, вспомнив багровую полосу через весь лоб.

Я слегка подновил его ножом, - сказал он.

Так приятно ковырять старые раны, - сказал он.

Ты не поверишь, - сказал он.

Хочешь посмотреть? - сказал он.

Нет, - сказал я.

И что с ее шрамом? - сказал я.

Из-за него бедняжка впала со временем в депрессию, сидела дома, пила, да скулила, - сказал он.

Поначалу я убедил ее в том, что ей это даже идет, но со временем, знаешь, как оно бывает... быт побеждает любую любовь, - сказал он.

Если это быт, - сказал я, вспомнив нашу с Риной жизнь.

И старые раны чешутся и так хочется их расчесать, - повторил он, не обратив внимания на мою реплику.

А ты уже знаешь, кто мне был нужен, - сказал он, - и это вовсе не депрессивная истеричка, которая прикрывает свою чертову башку шляпками с вуалью!

Ведь я брал девку с шармом, - сказал он.

Шармом и шрамом, - сказал он, - ха-ха.

Откуда у нее был шрам? - сказал я.

Она попала в автокатастрофу, - сказал он, - в юности.

Поехала с парнем в кино, и что-то там у них не сработало в машине, - сказал он.

О, Господи, - сказал я и впервые глянул на голову Яны.

Легавый и правда держал ее за яйца. Только это были яйца птицы Рух, которые несчастная толстуха вынимала из чужой пизды своим ловким языком. Я мысленно Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. прочел над ней молитву. Да, покойниц было больше, чем одна, но души остальных уже растворились где-то в смеси песка, речной и морской вод, там, где река втекает в Океаны любви, а эта — эта покойница была еще свежа, и, должно быть, сама не понимала, что уже мертва. Благословенна будь, и приди в чертоги Солнца и Луны в сияющей красоте, - сказал я, - сними с себя свое тело, и обнажи душу, прохлаждайся на полях, покрытых росой, и не держи на меня зла. Аминь.

Яна шевельнулась, и я не сразу понял, что это легавый уселся на мешке поудобнее.

О, Господи, - сказал я еще раз.

Да уж, - кивнул легавый.

В этот момент он смахивал на сурового первопроходца, покорителя прерий, пристрелившего бизона не ради забавы, а чтобы обеспечить мясом караван переселенцев. Он сидел на своем мертвом бизоне, - Яне с простреленной головой, и глаза его горели светом, но не ровным умиротворенным светом Луны, и желтыми, волчьими огоньками. Будь я собакой, у него поднялась бы шерсть на загривке и он оскалил клыки. Оборотень, подумал я, и ослабел еще больше.

Соберись, сказал я себе. Пока лишь сказал, но слова обладают для меня волшебной силой. Уж этому-то Рина меня научила. Восстань, молча крикнул я свое крови, и почувствовал, как зудит кожа. Это покалывание предвещало прилив сил. Я потер уши. Почувствовал холодную воду на руках. Пальцы почему-то слипались. Вода претворилась в кровь, прежде чем я понял, что это немножко мозгов Яны попало мне на руки. От этого меня стошнило. Прямо наизнанку вывернуло, и тогда-то я понял истинный смысл этого выражения. Моя изнанка и правда открылась миру, а так как она была слишком нежна и мягка, то даже малейшее прикосновение к ночному холодному воздуху заставляло мои легкие съеживаться, а желудок — пульсировать, словно член поутру. Я бы молился, сумей я сказать хоть слово. Но у меня не было такой возможности. Я безуспешно пытался вдохнуть, но всякий раз, когда пытался это сделать, следовал очередной приступ. Легавый только посмеивался. Наконец, я сумел побороть себя, и, глубоко — до слез, - дыша, прекратил содрогаться, уткнувшись лицом в траву. И даже смог сесть.

Отдохни немножко, и к делу, - сказал он.

Какое именно ты для меня выбрал, - сказала я.

Будь так любезен, выкопай могилу, - сказал он.

Братскую, - сказал он.

Вернее, сестринскую, - поправился он, и заржал.

Мне не понравился его смех. В нем было что-то от клацания гильз, выпавших из ствола на цементный пол. Такое случается после выстрела, и когда стреляющие преломляют ружья. Преломить хлеб и ружье. Я глубоко дышал, внимательно глядя на его руки, застывшие на ружье.

Большую могилку на четыре тела, - сказал он.

Какой смысл? - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Да никакого, - легко согласился он.

Но я застал тебя в тот момент, когда ты почти закончил и собрался закопать девушек, - объяснил он.

Пиф-паф, - сказал он.

Почему бы не сейчас, - сказал я, чувствуя страшный зуд в голове, который случается, если отливает кровь.

Нужна могила, пиф-паф, - сказал он.

Так будет выглядеть... - более естественно, - сказал он.

Само собой, человеку, который все идеально спланировал, - сказал он, - и сделал все в соответствии с планом, весьма обидно, когда кто-то вмешивается в Самую Последнюю Минуту.

И тогда он теряет над собой контроль, - сказал легавый.

Пиф-паф, - сказал он.

Ты до черта повторяешься, - сказал я.

Копай, - сказал он.

Лопата в доме, - сказал я.

Не стоит нам туда заходить, - сказал он.

Бери вот эту, - кивнул он.

Я увидел лопату в нескольких шагах от меня. Он подбодрил меня кивком и взмахом ружья. Я встал, вытер с подбородка слюну и блевотину, и взял в руки лопату. Начал копать.

Поначалу дело шло туго. Дерн давался с трудом. Интересно, подумал я, если бы я закопал их в бочках, превратились бы мои девчонки в коньяк?

Ничего, если я буду разговаривать? - спросил он меня по-матерински ласково.

Я представил на секунду, что говорил палач Анне Болейн, и молча кивнул. Теперь мне стало понятно, почему в последний момент все они разговаривают. Когда человек убивает, он лопается, словно нарыв. И он должен опустошить себя. Жаль только, - в меня.

Хотел спросить, - сказал он.

У тебя такая... была такая чудесная жена, - сказал он.

Почему ты ей изменял? - сказал он.

Ну, я не имею в виду не вообще, - сказал он, - раз туда, два сюда...

Я имею в виду, почему ты изменял ей так отчаянно? - сказал он.

Встречный вопрос, - сказал я.

Почему ты изменял жене? - сказал я.

Смотря с кем, - сказал он и снова заржал.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Я представил себе на секунду лицо Рины, которая слушала бы этот смех, и позволил себе улыбнуться. Он неверно понял меня, и засмеялся еще заливистей.

Ну, почему ты спал с Яной? - сказал я.

К удобной шлюхе быстро привыкаешь, - сказал он.

Разве у тебя не было женщины, которая в любое время дня и ночи готова стать на колени и пососать? - сказал он.

Это как новый хороший автомобиль, или современный телефон новой модели, - сказал он.

Вроде и не нужно, а очень быстро привыкаешь, - сказал он.

Рина? - сказал я.

В ней были шик, порода и класс, - сказал он.

Она нужна была мне как жена, - сказал он.

И зря ты напомнил мне о ней, - сказал он.

Ведь я чертовски зол на тебя из-за нее, приятель, - сказал он.

Я повернул к нему голову и не увидел лица. Он, как настоящий первопроходец, сидел спиной к свету, спиной к Луне. Я подумал, что не увижу лица человека, который меня убьет.

Почему же ты изменял жене? - сказал он после короткой паузы.

Я неоднозначен, - сказал я.

Ах ты гаденыш, - сказал он и снова рассмеялся.

Это становилось утомительным. Причем во всех смыслах. Так что я остановился передохнуть. Он с сожалением сказал:

Извини, что подгоняю, приятель, но у нас с тобой всего-то пару часов.

Поэтому не мог бы ты трудиться без пауз? - сказал он.

Как говорили древние греки, хорошо попотеешь, будешь здоров, - сказал он, и я даже не удивился, когда в очередной раз услышал смех.

Знаешь, - сказал он, оборвав ржание резко, - мне часто казалось, что ты нас всех за дураков держишь.

Кого это вас? - сказал я.

Нас, - сказал он, - друзей Рины.

О Господи. Как и любой недалекий человек в форме, он не мог без той или иной формы Братства. Сейчас это было братство друзей Рины.

Пожалуйста, не называй ее Риной, - сказал я.

Ведь это была моя жена, - напомнил я.

Ну хорошо, - сказал он, - нас, друзей Ирины.

Настоящих друзей Ирины, - подчеркнул он.

Чем же я заставил тебя так думать? - спросил я, тяжело дыша.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Т-с-с, - сказал он.

Мы замерли. Что-то пошуршало у мусорного бака за оградой. Лисицы из леса порой наведывались за нашими отходами. Видимо, и на этот раз. Шорох стих.

Легавый успокоился, кивнул мне, и мы продолжили.

Ты, как и все, кто решил, что он гений, гений херов, слишком много о себе возомнил, - сказал он с неприязнью.

Все вы, задроты, только и мечтаете о том, чтобы стать знаменитыми, и начать гадить на голову другим людям, - сказал он.

Как ты убил свою жену? - спросил я.

Не имеет ни малейшего значения, - сказал он.

Ведь убил ее ты, - сказал он.

Я вовсе не считаю себя особенным, - сказал я.

Тем более, гением, - сказал я.

Не смеши меня, - сказал я.

Все вы так говорите, - сказал он враждебно, - но каждый в глубине души думает «да-да, я, я, я».

Как солдат на войне, - сказал он, и скороговоркой запричитал - «не меня, не меня, не меня», пусть лучше соседа».

Что-то бабье услышал я в его голосе. Что-то от причитания женщины, которую трахают. Прислушавшись к его дыханию, я понял, что это Рина говорит его головой. Я едва не рассмеялся. Такой мужественный, легавый был просто говорящей куклой, которую насадили на руку, и стали дергать лески у рта.

Насадили рукой на задницу, подумал я, и все-таки фыркнул.

Все вы долбите одно и то же, - продолжал он с чужого голоса.

Я, конечно, не гений, но вы ведь на самом деле думаете по-другому? передразнил он, и эта разноголосица начала путать меня.

Я ощутил себя в православном храме, где одновременно поют до десяти — или сколько их там, - человек. Подоспел и орган, наложившийся на мое тяжелое дыхание копателя, и в городке стало слишком шумно.

Я не гений, и знаю это, - сказал я.

То, что я пишу книги, вовсе не делает меня другим, чем все люди, - сказал я.

Если ты правда так думаешь, то хорошо умеешь скрывать мысли, - сказал он.

Кто такой гений? - сказал я.

Сервантес, Гомер, Шекспир, - сказал я, и по его пустым глазам, мелькнувшим при повороте головы, понял, что эти имена мало что-говорят ему.

А те, без чьих книг человечество может обойтись, пусть это даже очень хорошие книги, просто писатели, - сказал я.

Люди, которые не умеют делать ничего другого, - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Ты уже не пишешь? - сказал он. - Рина говорила, что...

Ирина, - сказал я. - Да, я давно уже...

А если человечество может обойтись не то, чтобы без книг человека, а вообще без него самого? - сказал он.

Как мы назовем такого человека? - сказал он.

Я не знаю, - сказал я.

Все, что не относится к литературе и женщинам, для меня лес густой, сказал я.

Женщины для тебя тоже лес густой, - сказал он.

Особенно небритые, - сострил он и, как обычно, заржал.

Я еще раз подивился его самонадеянности. Рина не пробыла бы с ним и дня. Это для него женщины - лес густой. Даже бритые. Но, как и все, кто слишком силен, он был чересчур самоуверен.

Я, по крайней мере, это хотя бы признаю, - сказал я.

Ты имеешь в виду, что я не разбираюсь в людях, но этого не замечаю? сказал он.

Примерно это, - сказал я.

Почему же тогда ты копаешь себе сейчас могилу, а не я? - сказал он.

Он выложил весомую карту. Крыть было нечем. Я промолчал и приналег на лопату. Я уже стоял по колено в земле.

Еще примерно столько же, и довольно, - сказал он.

Все должны видеть, что подготовка была слишком серьезной, - сказал он.

Но копать настоящую могилу мы не станем, - сказал он.

Мы?! - наигранно возмутился я.

Он лишь посмеялся. Мы одновременно глянули на небо. Оно уже совершенно почернело.

Жаль, что все так получилось, - сказал легавый.

Брось, - сказал я, - ты все равно собирался меня убить.

По просьбе Рины, - напомнил он.

В любом случае, я давно уже должен быть мертв, - сказал я, и попросил, три минуты отдыха.

Ладно, - сказал он, глянув внимательно.

Я сел, держась за грудь. Пора возвращаться в зал, подумал я. Потом понял, какая смешная мысль меня навестила.

Тебе доводилось стрелять в людей? - сказал я.

Владимир Лорченков, «Гавани Луны», стр. Я не хочу об этом говорить, - сказал он, и добавил, - если ты беспокоишься насчет того, как это пройдет, то я тебя успокою.

Очень быстро, - сказал он.

Ты не почувствуешь боли, а только легкое удивление, - сказал он.

А потом все почернеет и ты улетишь на Луну, - сказал он, Как Мюнхгаузен, - сказал я, и мы посмеялись.

Отдышался? - заботливо сказал он.

Еще нет, - сказал я, и поспешил объяснить, - болит сердце, очень болит.

Он встал и обошел меня кругом. Я старался смотреть на свет Луны, как и на солнечный — не щурясь. У меня и правда щемило сердце. Рина, Люба, эта несчастная девушка со шрамом, Яна... Мы все словно сироты, и мать, покинувшая нас, гуляла где-то вдалеке, у берега черной от ночи реки, спуская по ее течению венки из одуванчиков в поисках нового жениха. Без мысли о существовании моих женщин я чувствовал себя, словно язычник в эпоху крушения храмов. Интересно, вдруг подумал я, как бы мы все выглядели в одной оргии? От этой мысли у меня засвербило в паху и я не смог не потянуться. Словно кот.

Гребанный извращенец, - восхищенно сказал легавый.

Это из-за сердца, - сказал я.

Да будет тебе заливать, - сказал он.

Ей Богу, - сказал я.

Да ну? - сказал с сомнением он.

Да любой стажер знает, что от удушения встает, - сказал я.

Что-то такое слышал, - сказал он неуверенно.

А когда сердце прихватывает, происходит примерно та же чертова хрень, сказал я свой экспромт как можно искреннее.

Он, покачивая ружьем, взглянул на меня внимательно.

Еще слишком мелкая, - сказал он.

Ох, да какая разница, - сказал я.

Будут сомнения, - сказал он.

Мне, дружок, нужно не только тебя пристрелить, - сказал он, - но еще и остаться по итогам этой истории в ванной, полной шоколада.

Ты и останешься, - сказал я, скривившись.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.