авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«ИР ЬЯ ХИИВА Из дома Нестор-История Санкт-Петербург 2008 УДК 894.541-94 ББК 84.4Фин-49 Ирья Хиива. Из дома. СПб.: ...»

-- [ Страница 4 ] --

Нас завели в приготовленные бараки, которые стояли в сосно вом лесу на берегу большого озера Пюхяярви. В бараке было тепло, пахло смолой, стало радостно, хотелось куда-нибудь побежать, но было уже темно. Нам дали две комнаты. Одну заняли дядя Антти с семьей и бабушка с дедушкой, а я с Ройне и с тетями поселилась в другой комнате.

Утром я познакомилась с девочкой Бертой Хули, она тоже жила в нашем бараке, и мы побежали посмотреть на озеро. С озера дул хо лодный ветер, берег был в обледеневшей ледяной пене. В серой воде далеко от берега виднелся темно-зеленый остров. Стало холодно, мы Да благословит вас Господь! (финск. диал.) Вы понимаете по-фински? (финск.) отправились посмотреть на Кауттуа. Мы пошли по тропинке к же лезной дороге, а оттуда шла широкая дорога вдоль парка. В парке мы увидели большой светло-желтый дом с белыми углами и наличника ми. К железным воротам была прикреплена металлическая доска с надписью «Антти Алстрем». Мы знали, что так зовут владельца бу мажной фабрики, на которую наши пойдут работать. Дальше за пар ком было много больших и маленьких домов с живыми изгородями, а потом мы увидели небольшой белый дом, в котором во всю стену было громадное окно, как в Ленинграде в больших магазинах. Мы подошли поближе к окну, внутри магазина никого не было, захоте лось войти. Мы открыли дверь, где-то прозвенело, вошла женщина в клетчатом переднике, поздоровалась с нами и спросила:

— Что вы желаете?

Мы ничего не могли сказать. Мы вообще забыли, как надо го ворить в магазине, у нас не было денег, мы даже не знали, что хо тим. Я не была в магазине три года. Мы попятились, чтобы выйти, а она повторяла: «No, mits tytille?»1. Стало нехорошо. Мы задом открыли дверь и вышли на улицу. Больше нам нечего было делать, и мы побежали домой. Еще издали мы увидели, что наши столпились на улице. Мы подошли поближе: у большого ящика стояла актри са, которую я видела в фильме «Маленькая мама» в Ярославле. На ней была коричневая шуба, ее полные губы были ярко накрашены, а круглые веселые глаза были совершенно такого же цвета, что и ее шуба. Она раздавала пакетики с мукой, крупой, сахаром и даже кофе. Оказалось, что это Антти Алстрем прислал нам продукты и подарки на Новый 1943 год. Женщина раздала сначала продукты, а потом кастрюли, миски, чайные чашечки — все было новое и очень красивое, редко кто из наших видел такие вещи. Все стояли молча и, наверное, оттого что было тяжело молчать и хотелось получить по больше этих вещей, у наших были серьезные, напряженные и будто даже злые лица, а она все улыбалась и спрашивала, сколько человек в семье, стараясь дать всем поровну.

Старшая тетя Айно велела все полученное разделить на три, она одна была тоже семьей, ее мама потерялась, когда нас перевозили в Финляндию. Дядя Антти хотел ей что-то сказать, но бабушка и млад шая тетя подошли к нему близко и прошептали одновременно: пусть себе берет, из-за вещей не стоит ссориться.

Ну, что девочкам? (финск.) Младшая тетя Айно пошла нас устраивать в школу. Арво она определила во второй, меня в третий, а Ройне в шестой класс. В пер вый день мы отправились в школу все вместе. Школа стояла в сто роне от дороги на горке, к ней вела березовая аллея. Классы были чистые и большие, а парты — светлые, все было непохоже на нашу ковшовскую школу. Перед началом урока учительница заиграла на фисгармонии, а ребята запели по маленьким черным книжечкам.

Песня была мне знакома, мы ее пели в воскресной школе. Потом все сели. Мне показалось, что наша учительница очень строгая. Ребята стали оборачиваться и смотреть на меня и Берту, а мальчишка, кото рый сидел перед нами, забылся — все смотрел и смотрел… Учитель ница подошла и дернула его за волосы. Я испугалась, меня никогда еще чужие не дергали. У Берты все стало не получаться, в ее дерев не не было финской школы, она начала спрашивать у меня, но учи тельница заметила и однажды, когда Берта смотрела в мою тетрадь, она тихо подошла к нам и дернула Берту за волосы, я отвернулась к окну, на следующий день она пересадила ее за другую парту.

Ройне походил в школу несколько недель и сказал, что не хо чет учиться — пойдет работать на завод. Тети уговаривали и ругали его, но он наотрез отказался ходить в школу. Другие большие ребята уже работали на заводе, он хотел, как все.

Он пошел в ученики слесаря и скоро стал работать. Тети говори ли, что надо было тогда там, в Киукайси, отдать его в ученики к ювели ру, которого привела хозяйка лагеря Элла. Он подошел к Ройне, что то сказал и протянул ему крутившиеся на цепочке карманные часы.

Ройне взял часы, пошел к столику, который стоял у двери, вынул свой ножичек и начал работать. Он разобрал часы на колесики и винтики.

Ювелир подошел, посмотрел на стол и пошел обратно говорить с те тями. Все следили за Ройне, свесившись с нар, думали, не соберет.

Я знала, что соберет. Он и раньше разбирал отцовские карманные часы и вообще я никогда не видела, чтобы Ройне чего-нибудь не мог.

А тети стояли с ювелиром в проходе между нарами и разговаривали.

Подошел Ройне, протянул крутившиеся на цепочке часы ювелиру.

Он приложил их к уху, заулыбался. Тетя Айно проговорила:

— На обучение мы бы отдали, а навсегда… Ювелир сказал:

— Я подумаю, — и ушел.

На завод не попал никто из нашей деревни — все, кто поселился рядом с нами в бараках, были из каких-то далеких деревень, некото рые даже говорили иначе, чем мы, но никто не говорил так, как наша учительница в школе.

Нас в Финляндии стали называть ингерманландцами, а в России мы были просто финнами, но младшая тетя Айно объяснила, что все финны называются по месту их жительства, а место, где мы жили, вокруг Ленинграда было когда-то Ингерманландией.

До школы было больше двух километров ходьбы. Когда удава лось, мы с Арво пристраивались на запятки саней. За спинкой не дуло, под нами весело визжали полозья. К тому же можно было на много быстрей попасть в теплую школу.

Однажды нас на запятках увидела дочь управляющего завода Инга. Ее каждое утро везли в школу в санях. Она позвала нас к себе в сани, Инга сказала, что нам за это влетит. Никкиля не любит, что бы ученики нашей школы мешали людям спокойно ездить. Я начала спорить и доказывать, что я им никак не мешаю, но ее слуга или ку чер сказал:

— Барышня права, вы мешаете людям спокойно ездить, и ло шадь больше устает.

Инга спокойно объяснила, что квартира учительницы на втором этаже и что она оттуда все видит. Но мы с Арво все равно продол жали пристраиваться на запятки, пока однажды утром после пения Никкиля строго спросила:

— Кто сегодня приехал на запятках саней? Я подняла руку и встала.

— Я надеюсь, это не повторится. Садись. Потом она обратилась к классу: — Вы не имеете права навязывать свое присутствие лю дям, которые вас не знают и, скорей всего, не хотят знать… Начался урок, Никкиля что-то говорила о датчанах, которые за полняют все рынки маслом и сыром, о каких-то патентах. Мне было противно и стыдно. Я рассматривала мелкие голубые узоры на мато вых окнах, сквозь которые не видна была улица. Вспомнила наших женщин, которые каждое утро группами, с мешками шли в Сусани не на вокзал, чтобы успеть ленинградцам на утро принести молоко, сметану и творог. Домой им надо было успеть вернуться до обеда, чтобы не опоздать на колхозную работу.

Вдруг у моего уха Никкиля тихо спросила:

— Ну, Мирья, как, с датчанами будем конкурировать? Я посмо трела ей в глаза и сказала:

— Не знаю.

— О чем ты думаешь? Я ответила:

— А наши женщины без всяких патентов продавали молоко, сметану и творог в Ленинграде.

Она засмеялась и ушла обратно к своему столу.

*** Мы разыскали своих деревенских и начали ездить по воскре сеньям в гости друг к другу. Сначала мы поехали к тете Мари, они жили километрах в десяти от нас, у помещика: он им выделил ма ленький уютный домик, а они все работали у него: обе дочери тети Мари, Хельми и Айно — в поле, а дядя Юхо — на конюшне, уха живал за лошадьми, чинил телеги и всякий инвентарь. Тетя Мари сидела дома с маленьким Володей, варила обеды и вообще делала все, как и раньше дома. Она сказала, что у них все теперь есть, что их хозяин очень хороший, дал им все, что только им надо было. Но потом она грустно добавила:

— Только очень скучно, нет никого из своих, не с кем пого ворить.

Тетя пригласила их к нам, но тетя Мари сказала, что это не то.

Не забежишь… — Ведь я прибегала к вам иногда по несколько раз в день. Очень тяжело не видеть своих, — и она уголком головного платка вытира ла слезы.

В одно из воскресений приехала к нам племянница старшей тети Ольга, ей было восемнадцать лет. Она жила одна на хуторе у хозяи на. Ольга рассказала, что хозяин дал ей деньги и она купила себе все новое. Она казалась какой-то чужой в шляпе, в перчатках. У нее была маленькая сумочка, которую она держала как-то отдельно, на вытянутой руке, как будто боялась запачкать. Перед отъездом она просила тетю разузнать, не найдется ли ей места на заводе, и вдруг ужасно расплакалась. Сквозь рыдания она говорила:

— Он раздевается на кухне догола, когда идет в баню. Тетя спросила:

— Кто?

— Да хозяин. Я ему как собачка или табурет… Тетя вытирала ей слезы и обещала поговорить с управляющим завода. А месяца через два пришло приглашение на похороны — Ольга умерла от разрыва сердца.

*** Нас всех из наших бараков пригласили на праздник в зал, где по казывают кино. Теперь здесь вместо рядов стульев стояли столы, на крытые белыми бумажными скатертями. На столах стояли чашечки и тарелки с маленькими булочками, а в середине зала было пусто. Нас по садили за столы. Какой-то дяденька без руки что-то говорил про нас, ин германландцев, и про войну. Со мной рядом сидела Лемпи Пейппонен.

Мы с ней стали ходить всегда вместе, только в школу я ходила одна.

Мне надоела эта Берта Хули, она была какая-то совсем глупая и плака ла из-за всякой ерунды. Лемпи вообще не училась, а нянчила своих се стер и брата. У нее было шесть сестер и один брат, а она была старшая из тех, кто сидел дома. Две сестры постарше ее ходили на завод.

Ужасно хотелось протянуть руку и взять булочку. Наконец все за хлопали и начали шумно двигать стулья, а потом затянули песню. Сна чала пели все вместе, а потом две сестры Кирппу из соседнего барака спели песню на какой-то очень знакомый мотив про нас, как мы ехали в Финляндию и как оставили свои дома. Против нас за столом сидела моя младшая тетя Айно, я заметила, что она покраснела и заморгала, а другие наши женщины вытащили платочки и начали вытирать слезы и сморкаться, как на религиозных собраниях. Потом спели две женщи ны из тех, которые нас рассаживали, они пели незнакомую песню про войну. Пели они совсем иначе: спокойно и чисто, но очень грустно.

На следующий день мы с Лемпи решили устроить концерт на Пасху и начали думать, что делать и кто захочет выступать. Ма тильда Кирппгу играла на аккордеоне, и она согласилась сыграть нам «Яблочко». Я с Лемпи начала репетировать, но на нашу репети цию пробрались мальчишки: они, как дураки, смеялись, толкались и дразнили нас.

Мы хотели, чтобы Берта и ее сестра Кайсу тоже танцевали, но они боялись и все время путались. Но нам помогли взрослые де вушки, они обещали спеть несколько русских песен, а нам хотелось чего-нибудь смешного. И вдруг из тех бараков, которые были около нового завода, зашел по какому-то делу к дяде Антти Симо Элви. Мы сказали ему, чтобы они тоже пришли на концерт, а Симо спросил:

— Что вы там будете показывать?

Мы быстро рассказали ему все. И он сказал:

— А почему бы вам не разыграть несколько маленьких смешных историй о том, как наши ездили с молоком в Ленинград? Их очень много, подождите-ка, я вспомню.

И он хлопнул ладонями по коленям, подскочил и тут же расска зал несколько анекдотов, которые мы разыграли.

Начали мы с того, как две женщины ехали в поезде со своими мешками и бидонами. Лемпи уговорила свою сестру Мари сесть рядом с ней на скамейку и немного качаться, как бы от движения поезда, и время от времени «клевать носом». Я надела на себя дедуш кину одежду, взяла его трубку, вошла в вагон, села рядом с ними и пустила дым. Они сказали мне по-фински, чтобы я перестал курить или вышел бы вон, но я их как бы не понял и пустил еще дыму. Тогда Лемпи закричала, показывая табличку на стене: «Эта вакона не ку рица, полесай на стенку, ситай равила!».

Таких историй мы разыграли несколько, надевали на себя то ба бушкины, то дедушкины одежды. Все смеялись до слез.

Я обычно шла из школы мимо Дома пожарников, там на стене висела киноафиша, я бежала прямо к Лемпи, мы начинали приду мывать, как бы попасть в кино. Тетя Айно пускала меня не на все фильмы, а Лемпи вообще не давали денег на кино, и мы начали про ходить с черного хода вместе с мальчишками. Они как-то ухитря лись открывать дверь, и мы быстро просовывались в темный зал.

Мальчишки садились на пол в проходе, а мы с Лемпи, немного по стояв у стенки, чтобы глаза привыкли к темноте, отыскивали себе свободное место. Однажды полицейский с билетершами устроили на нас облаву и вывели из зала всех мальчишек, а мы так и оста лись сидеть на местах. Но мальчишки были сами виноваты, они толкались и разговаривали. Арво стало завидно, что нас не выгна ли, и он сказал тете, что я без билета прохожу в кино. В тот раз, как всегда в воскресенье, я оделась и хотела пойти к Лемпи, чтобы потом вместе с ней бежать в кино в Дом пожарника. Младшая тетя спросила:

— Ты куда?

— К Лемпи.

Но тетя строго проговорила:

— А потом с ней в кино?

Я кивнула. Тетя очень решительно произнесла:

— В кино ты не пойдешь!

И еще она добавила, что знает, каким образом я хожу в кино.

Я стала просить тетю дать мне денег на билет, потому что сегодня очень хороший фильм, но она сердито сказала:

— Сегодня посидишь дома.

А я начала ей объяснять, что сегодня детский фильм. Но стар шая тетя перебила:

— Вот видишь, какая она настойчивая, будто ты ей ничего и не говоришь, обязательно надо, как она хочет.

Тут младшая тетя сильно покраснела и крикнула мне:

— Сиди дома!

А я тихо сказала ей:

— Тебе жалко дать мне денег и обязательно надо, как хочет старшая тетя.

Тетя закричала на мня еще громче и толкнула меня на кро вать. В этот момент в комнату вошел пьяный дядя Антти. Лицо у дяди было красное, глаза остекленевшие, на висках вздулись вены.

Он слышал, что тети кричали на меня. Он расстегнул свой кожаный ремень и направился ко мне. Я успела спрятать голову в угол, дядя с силой стегал мне ноги и зад. Я старалась не кричать. Он вдруг резко повернулся и вышел из комнаты.

— Так тебе и надо, совсем распустилась, — сказала младшая тетя.

А дядя с улицы стеганул пряжкой по нашему стеклу, стекла по сыпались на пол. Тети побежали за ним. Я слышала, как дядя вы ругался, а чей-то пьяный голос проговорил, что завтра приедет и вставит стекло. Дядя и раньше несколько раз был сильно пьян. Напи вался он с рабочими завода, они доставали где-то древесный спирт.

На следующий день, действительно, пришел дядин друг из местных финнов со стеклом, инструментами и вставил стекло. Тети позвали его на кофе. Вначале все молча сидели и пили, а потом он сказал, что русские, наверное, скоро перейдут финскую границу и вообще они могут захватить Финляндию, если не удастся заключить мир, а если будет мир, тогда скоро вернутся рабочие, которые сейчас на войне.

Потом он говорил про то, что они вернутся на свои прежние места, на которых сейчас работаете вы, ингермаландцы, и еще он говорил, что будет безработица и что буржуи опять будут делать все так, как делали и до войны. Я спросила:

— А здесь есть буржуи? Он засмеялся:

— Это у вас нет буржуев, а здесь от них зависит все.

Он ушел, а я забыла, что не разговариваю с тетями, и спросила:

— А Антти Алстрем буржуй?

Тетя ответила:

— Конечно, а кто же он?

Потом я спросила у тети, видела ли она его. Тетя рассказала, как однажды Антти Алстрем посетил их цех, но вначале к ним пришел начальник цеха и шепнул на ухо одной из девушек, чтобы та пошла носить за ним стул, хозяин сильно хромал и не мог стоять. Тетя ска зала, что она бы никак не могла носить стул за хозяином, если бы ее даже выгнали с завода. Я спросила:

— А Антти Алстрем толстый, как все буржуи?

Тетя ответила:

— Да, конечно!

Был канун Иванова дня, мой брат готовился к конфирмации, его отпустили на несколько дней с завода. Он приехал домой из церкви поздно и рассказал, что он сдал экзамен первым и очень быстро, а потом все поехали на велосипедах в лес. Они сплели длинную ело вую гирлянду, привязали ее к своим велосипедам и привезли в цер ковь, а ворота церкви они украсили березовыми ветками. Девушки принесли много цветов к алтарю.

Тети давно отдали в переделку папин черный костюм, купили Ройне новую рубашку и галстук. Он встал очень рано, оделся и уехал на велосипеде в церковь. Мы тоже начали наряжаться, тети сшили мне из маминого черного шелкового комбине платье с темно зеленой атласной отделкой, мне оно очень нравилось. Я тогда реши ла, что на все праздники буду надевать только это черное платье до тех пор, пока моя мама в тюрьме. Но сегодня тети хотели, чтобы я пошла в церковь в том вышитом белом платье, купон которого купи ла еще мама на Украине, но я сказала:

— А как же девушки идут на конфирмацию во время войны в черном?

Тети согласились. На улице дул легкий ветерок, пахло вере ском, который цвел вокруг наших бараков. Мы шли быстро, легкое шелковое платье приятно щекотало ноги. Темно-красная кирпичная церковь в Эура стояла среди зелени, мы прошли через украшенные березами ворота, дальше посыпанная желтым песком дорожка шла среди маленьких белых крестов братских могил.

На дорожках возле поля с крестами стояли люди в черном и жда ли, вот все повернулись к воротам церкви, оттуда вышли молодые девушки с цветами. Все они были в черных платьях, они разошлись по зеленому полю кладбища, чтобы положить букет живых цветов возле каждого белого креста. Женщины, стоявшие на дорожках, плакали. Мы вошли в церковь, внутри было прохладно, тихо играл орган, у меня прошел мороз по коже, я тоже заплакала, орган стал играть громче, все взяли черненькие книжечки и запели, тети тоже пели со всеми вместе, а когда девушки и юноши медленно пошли к алтарю, тети заплакали.

Вечером, когда я стала читать молитву, я опять плакала. Я вспом нила все, что было утром и после того, как я прочла «Отче наш» и как всегда попросила у Бога помочь маме и папе, просила Бога дать Ройне счастье. Он в это время лежал на той же двухэтажной кро вати надо мной и услышал, что я вздыхаю и всхлипываю. Он вдруг сказал:

— Ты совсем одурела?

А старшая тетя тут же присоединилась:

— Что же ты в кино-то ходишь, если ты такая набожная?

Они все засмеялись, а я отвернулась к стенке.

Наконец тетя привезла из Паймио Женю, теперь у нас стало опять двое маленьких детей. У дяди Антти и тети Лизы весной родилась ма ленькая девочка, которую дядя назвал Тойни, но она была еще очень маленькая и, как и та Тойни, которая умерла два года назад, все время спала. А старых бабушек у нас осталось только одна — мама старшей тети, наша старшая бабушка умерла во время переезда.

Женя потолстел и говорил не как мы, и был какой-то другой.

Хотя он еще не совсем поправился, но он перестал плакать и каприз ничать, как раньше. А когда Женя вечером ложился спать, он скла дывал свои маленькие ручки и читал молитву на ночь. Это его так научили в санатории. Отправляясь в магазин за продуктами, я сажа ла его на багажник велосипеда, и мы ехали вместе. Он заранее начи нал прыгать и радоваться, когда я вытаскивала велосипед из сарая.

Однажды тетя разрешила мне поехать с ним к нашим родственникам Юхолан Еве и Адаму. Они оба шили, и я заказала из старого костю ма Ройне комбинезончик на молнии для Жени.

Вдруг заговорили о наступлении русских. У нас в Кауттуа у вок зала несколько дней жили в палатках беженцы из Сортавала, а дядя Антти откуда-то узнал, что за нами приедут и увезут домой.

В пятницу я поехала в гости к Лиде в Киукайси, она с мамой и с тремя братьями жила, как и тетя Мари, у помещика. Их помещик был, наверное, богатый, у него было много земли и всякого скота, и на него работало несколько семей, и еще у него работали русские военнопленные. В субботу я с Лидой и с ее мамой, тетей Мари, по шла в баню. Тропинка проходила мимо большого помещичьего дома по яблоневому саду. Был вечер. Громадный оранжевый шар солнца медленно опускался за горизонт. Яблони были усыпаны яркими ша риками темно-красных яблок. Их было так много, что под некоторые ветки были подставлены подпорки, чтобы они от тяжести не слома лись. У тропинки, по которой мы шли, под деревом стоял черный баран и изо всех сил упрямо ударял скрученными рогами о ствол яблони. После каждого удара красные спелые яблоки колотили его по спине и тяжело бухали на землю.

Вечером, когда мы уже собрались ложиться спать, пришли рус ские военнопленные. Они принесли мешок яблок. Они были весе лые и говорили о том, что скоро все поедем домой.

В понедельник, возвращаясь от Лиды, я увидела, что наши стол пились на улице. Подойдя ближе, я услышала русскую речь. Про тиснувшись в середину толпы, я увидела военного в темно-синей форме. Он говорил о том, что теперь все могут поехать домой. Когда он ушел, мой дедушка проворчал:

— Вот увидите, никого они домой не пустят. В Сибирь — вот куда они нас всех загонят, давно не голодали, нашли, кого слушать.

Все засмеялись, а дядя Антти сказал:

— Ты что, папа, с ума сошел, ты что, не слышал, что он гово рит — домой повезут!

Тут же начали составлять списки семей, кто поедет, но никто не хотел записаться первым. Потом еще несколько раз приезжали воен ные и каждый раз говорили про то, что они нас домой повезут. А де душка отговаривал ехать, но бабушка все повторяла, а вдруг Ольга и Юхо живы, вернутся, не найдут своих детей, но дедушка кричал:

— Увидите, в живых никого нет — детей губить везете.

Когда тети и дядя Антти твердо решили ехать, он стал угова ривать бабушку остаться. Дедушка работал ночным сторожем на стройке, нам строили новые дома, он плакал, говорил, что у него по стоянно невыносимо болят руки и ноги после тех торфяных работ, куда его заслали после раскулачивания. Дедушка еле ходил, суста вы его рук и ног были скрючены ревматизмом. Он всем говорил:

— Вы что, совсем все забыли? Вспомните, как загоняли в кол хоз, сколько человек посадили из наших деревень, за что сажали?

Когда он не сумел уговорить не ехать, он велел начать сушить сухари, но дядя Антти смеялся над ним и говорил, что Россия про давала всегда хлеб всей Европе, уже чего-чего, а хлеб там есть. Но дедушка не хотел его слушать и кричал:

— Когда это было! Это что, тебе эти твои местные собутыльники наговорили? Ты посмотри, как с границ-то бегут умные люди.

— Это ж финские финны.

Сухари мы начали сушить, купили много пакетов галет и стали ездить по хуторам, где покупали все, что только хозяева продавали:

муку, зерно, крупу и даже кур. Финское правительство дало нам деньги за наших коров, которых мы оставили дома. Каждая семья купила по корове. Дедушка велел набрать в карьерах около нового завода бумаги, там ее, чуть бракованной, были целые горы. Все из наших бараков набирали и говорили, что понадобится оклеить сте ны, ведь не жили в домах два года, придется отремонтировать. Но набирали и тетради, и блокноты, и даже бумажные носовые платоч ки — такой бумаги никто там никогда и не видел.

На хуторах хозяева угощали нас кофе с булочками и расспра шивали, почему мы уезжаем. Я всегда отвечала, не знаю, почему другие, но у меня там мама и папа в тюрьме. Они качали головами и жалели меня.

Тети заказали большие деревянные ящики, в которые мы начали складывать вещи, а на вокзал в Кауттуа пригнали для нас товарные вагоны.

Был канун Рождества, люди несли к себе в дома елки и красиво обернутые пакетики с подарками из магазинов, а мы везли свои ящи ки грузить в товарные вагоны. Еще раз приехал с синими погонами военный и дал нам красные плакаты и велел их приколотить к ваго нам. Плакатов хватило на все вагоны, даже на те, в которых поедут наши коровы. На красных плакатах большими буквами по-русски было написано: «На нашу советскую Родину».

Было уже темно, на вокзал пришло много народу провожать нас.

Пели русские песни, кто — по-русски, кто — по-фински, а когда по езд тронулся, в небо взвились ракеты. Это их пустили, наверное, финские солдаты, которые жили в утепленных вагонах на вокзале.

Утром мы приехали в город Тампере, нас поселили на несколь ко дней в огромном здании школы. Здесь мы ждали, пока соберется полный состав.

Целые дни мы с Лемпи ходили по городу, заходили в магазины, тратили последние финские марки, которые вытряхивали из всех кар манов и кошельков, накупили всякой мелочи: зеркальца, брошечки, заколочки;

у кого-то из наших нашлось несколько талончиков хлеб ных карточек, мы сходили в кафе, нам дали кофе с пирожным. Вече ром мы ходили в большой, с множеством всяких приспособлений, физкультурный зал, туда собралось много ребят — все занимались физкультурой. Мы с Лемпи придумали такую игру: она запускала катиться по полу большой обруч, а я должна была проскочить в него.

У меня никак не получалось, обруч падал, я решила тренироваться.

Какой-то мальчишка занимался в центре зала на брусьях, я со всего разбега ударилась головой о железную штангу. Очнулась я от того, что на меня мальчишка лил воду, потом я почувствовала, что у меня сильно болит голова, а на лбу была большая шишка. Лемпи помогла мне подняться на второй этаж в класс, где сидели все наши.

Младшая тетя дала мне таблетку, а ко лбу приложила мокрую хо лодную тряпку и уложила спать.

Утром мы поехали на вокзал, там нам сказали, что поезд отправит ся в три часа ночи. Прикрыв шишку челкой, я с Лемпи опять пошла погулять в Тампере. Я просила разрешения пойти в город, но тетя ска зала, что уже нет денег, тогда совсем чужой человек, который был в нашем вагоне, вынул кошелек, вытряхнул в ладонь все, что там было, и протянул мне монеты, не считая их. Мы увидели на одном здании киноафишу и решили пойти в кино. Купили билеты и вошли в фойе.

Кинозал был еще закрыт, и мы сели ждать. Я сказала Лемпи:

— Интересно, в России мы поймем, про что будут говорить в фильме?

Лемпи ответила, что она совсем забыла русский и что она вообще-то его плохо знала. Рядом с нами сидела госпожа в красивой пушистой шубе и все смотрела на нас, вдруг она спросила:

— А почему вы хотите ехать в Россию?

Я ответила, как обычно на этот вопрос, а Лемпи проговорила, что она с родителями, тогда госпожа сказала:

— Вот видите, там арестовывают, а вы туда едете.

Она еще расспрашивала про моих папу и маму, потом она пред ложила нам остаться и говорила, что она устроит нас учиться и что мы, когда будем взрослее, поймем, что сегодня мы правильно реши ли. Но мы ответили, что нас ждут наши на вокзале, и они без нас не смогут поехать, и вообще наши там… Тогда она велела записать номер ее телефона и сказала, если мы надумаем, чтобы позвонили ей, она приедет разговаривать с нашими родственниками.

Фильм был смешной, там то проваливались в одежде в ванну, то откуда-то доска падала на голову, то человек поскользнулся, и к его штанам прилипло что-то совсем плохое. Мы очень смеялись и забыли про госпожу. Но когда мы шли к нашему поезду, Лемпи сказала, что она бы осталась, может быть, она действительно послала бы учиться, но она не знает, как жить без родителей и сестер. Я ей посоветовала остаться и не говорить родителям, ведь они все равно не разрешат, надо в суматохе отстать от поезда. Но она сказала: «Боюсь».

В Тампере на улицах стояли большие украшенные елки. Было Рождество. Поезд стоял, мы забрались в вагоны и улеглись спать.

Я не слышала, как поезд тронулся.

Я проснулась, все стояли у маленьких окошечек за железными решетками, кто-то сказал:

— Да, такую границу не перейдешь.

Я тоже протолкнулась к окну, но уже ничего не было видно, кро ме белого снежного поля и хмурого облачного неба.

Первая остановка в России была в Выборге. Здание вокзала было разрушено, было много военных, нас позвали за пайком хлеба. Мы всем составом встали в очередь. Хлеб выдавали прямо на улице из машины, потом пошли за кипятком и сели завтракать. Хлеб был чер ный, тяжелый и кислый. Во время завтрака к нам вошло двое воен ных с бумагой. Один из них прочитал что-то. Я не поняла, почему это он упомянул Калининскую область. наверноее, и другие не поняли и стали расспрашивать. Тогда он очень громко и сердито закричал:

— Домой вас не повезем — изменники Родины, вы едете в Кали нинскую область, в ссылку.

Тетя перевела его слова тем, кто не понял. Кто-то из женщин заплакал, а когда они вышли, мы услышали, что наши двери закры вают на замок. Дядя Антти выглянул в окно и проговорил:

— Замок, сволочи, повесили. А дедушка сказал:

—Я же вам говорил, смеялись. Над собственной дуростью смея лись. Все замолчали. Вечером не укладывались спать, хотелось уви деть Ленинград, но поезд, не замедляя скорости, промчался мимо огней города, мимо наших домов, а утром мы приехали на станцию Кесова гора. Ночью наступил 1945-й год. В вагоны вошли энкаве дешники и велели всем выйти, никаких вещей они не разрешили взять, сказав: «Все надо проверить». Они сами выбрали, кто может присутствовать при обыске, остальных отправили в приготовленное для нас здание школы — здесь тоже были зимние каникулы.

1971– КНИГА ВТОРАЯ ПРИЕХАЛИ С лязгом отворились двери вагона. Искрящийся на солнце снег слепил глаза. Кто-то громко по слогам прочитал: «Кесова гора». При шел начальник. Ройне наклонился ко мне и прошептал:

— Знаешь, его зовут «товарищ Гнида». Арво спросил у меня:

— Что он сказал?

— Вон того, который там впереди говорит, зовут sairari. Он про тянул:

— Ну да?! Так человека не могут звать.

— Это Herra saivar1, — Арво засмеялся.

Товарищ Гнида приказал увести нас в здание школы.

Повела женщина. Она попросила стать парами, чтобы удобнее было идти по проторенной в снегу тропинке. Рядом по дороге лоша ди тяжело тащили в гору сани. Снег визжат под полозьями. Белые клубы пара выдувались из черных труб лошадиных ноздрей. Начали встречаться люди. Они отступали от тропинки в глубокий снег. Все смотрели на нас. В основном это были одетые в фуфайки женщины, Господин гнида. (финск.) в толстых байковых платках с кистями. Концы платков были связа ны узлом сзади, как носили в Виркино.

Мы поднялись до верхушки Кесовой горы, к белой облупившей ся церкви.

Впереди кто-то крикнул:

— Смотрите, «магазин» написано. Дед мой проворчал:

— Чем это они еще тут торгуют?! Бабушка толкнула его в бок:

— Молчи ради Бога.

Поднявшись в гору, мы начали спускаться вниз, на другую сто рону горы. Опять кто-то крикнул:

— Смотрите, волка везут!

Посередине улицы шла запряженная в сани лошадь, на санях лежал пристреленный волк. Он был величиной с большого теленка, шерсть на нем была жесткая, цвета прошлогодней травы, ноги были расставлены как на бегу.

— Неужели волки? — тихо проговорила женщина рядом с моим дедом. Дед будто обрадовался, и опять громко высказался:

— Нет, из питерского зоопарка привезли, нас попугать.

Мы остановились возле двухэтажного, обшитого серыми доска ми дома. Женщина, которая нас вела, прокричала:

— Граждане, переночуете здесь, в здании нашей школы, завтра распределим вас по местам!

Парты из классов были вынесены: на некрашеном полу остались грязные квадраты. Оглядевшись вокруг, старики, кряхтя, начали усаживаться на пол, молодые, покрутившись, медленно начала под ходить к покрытым пушистым инеем окнам. На стеклах появились глазки, выглянув в глазок, они также медленно отходили.

Вошла школьная уборщица, бросила охапку ледяных дров на пол, раздался металлический звон. Захныкал Женя. Ужасно хоте лось есть.

Непонятно, когда же кончится этот осмотр вещей. Почему-то разговаривали шепотом. Вдруг все бросились в соседний класс. На полу лежал мальчик. Лицо его было перекошено, глаза закатились.

Женщина с выбившимися из-под платка прядями слипшихся волос повторяла:

— Помогите открыть ему рот, у него падучая… Ах ты, Боже мой, отца-то нет, — повторяла она.

Карандашом открыли ему рот, изо рта вышла белая пена. Я ушла обратно в свой класс. Садиться на холодный пол не хотелось. Я при слонилась к оконному косяку. Оранжевые лучи солнца искрились на инее стекла. Круглые дырочки на стеклах затянулись, как птичий глаз, тонкой белой пленочкой. Я протерла пленочку пальцем, выглянула на улицу: люди, как черные жуки, в толстых ватниках и в валенках, шли по белому снегу. Наконец, легко перебирая ногами в ботинках, стали подходить наши, каждый из них нес в руке то ведро, то чемодан, то сумку. В класс они входили молча, тут же начали устраиваться поу добнее, каждая семья в свой кружок. Дедушке было трудно сидеть на полу: у него не разгибались колени, он опять начал ворчать:

— В Тампере даже кровати привезли в школу, не говоря о пита нии, а здесь табуретки не найти. Родина, hitto viek! Дядя Антти, нарезавший финкой на тоненькие куски шпиг, сер дито прошипел:

— Папа, замолчи. Теперь уже ничего не переделаешь… Дед что-то еще хотел сказать, но бабушка надолго остановила на нем злой взгляд, он отвернулся к стене.

После ужина начали шептаться про то, что было в вагонах. Радо вались, что вещей не отбирали, только книги. Сложили в кучу и со жгли. Дед, услышав про книжки, рассмеялся, раскашлялся и опять высказался:

— А ты, Айно, учебников финского языка накупила, думала, как при немцах, будешь наших детей по-фински учить! За четыре года так все забыть! Овцы… — Он всех нас в тюрьму загонит, — прошипела бабушка, накло нившись к дяде Антти.

Она хотела, чтобы дядя остановил деда, а дед, как назло, про должал:

— Ага, вспомнили. Про тюрьму заговорили, людьми не хотели быть. На него со всех углов зашикали:

— С ума сошел, молчи, молчи!

Ту первую ночь сорок пятого года мы проспали на холодном полу школы, прижавшись друг к другу. Утро было пасмурным, бо лели бока, люди начали подниматься с пола, хрустя суставами. Ба бушка и тетя Лиза отправились на вокзал в вагон, доить коров. На обратном пути им удалось продать молока, у них в карманах были советские деньги.

Еще в Тампере, когда нас грузили в эшелоны, всех нас переме шали. С нами теперь из Кауттуа была всего одна семья Элви, да и Черт подери! (финск. диал.) то они жили не в наших бараках. С Элиной Элви наша компания не дружила, она была молчаливая, и нам она казалась скучной.

Элина подошла ко мне и позвала на улицу, мы направились в сторону белой церкви. Прохожие опять останавливались и смотрели на нас. Элина сказала:

— Это потому, что мы совсем другие. Помнишь, в Кауттуа на нас тоже смотрели.

— Там никто не останавливался и вообще не так смотрели, — сказала я.

За церковью был базар, там стояло несколько закутанных жен щин, они продавали картошку, молоко и желтый творог, а одноно гий мужчина продавал стаканом семечки. Мы чуть покрутились на базаре и начали спускаться с горы вниз. Остановились возле дома, в который входили люди. Над дверью большими буквами было на писано: «Магазин». Элина не могла вспомнить ни одной русской буквы. Мы чуть постояли. Я взялась за большую железную скобку и потянула — дверь не открывалась. Тогда я дернула изо всех сил, дверь распахнулась, из магазина пошел пар, мы заглянули внутрь.

Прижавшись вплотную к прилавку, стояли женщины и дети. Все лица повернулись к нам, никто не сказал ни слова. Под ножом про давщицы хрустел хлеб. Нам стало неуютно. Мы вышли на улицу.

— Видела, как они хлеб продают? — спросила у меня Элина.

Я покачала головой.

— Когда пойдешь в следующий раз, посмотри: продавщица ре жет хлеб на куски, вначале она кладет на весы большой кусок, а на него кусочки поменьше.

— Ты что, не помнишь? И до войны в магазине хлеб так прода вали. В Финляндии продают целыми хлебами, там у них и большие и маленькие хлеба разных сортов.

— До войны в Ленинграде тоже были разные хлеба, — сказала я.

Она заморгала своими синими глазами и почему-то покраснела.

Дул сильный ветер, мы, нагнувшись, поднимались обратно в гору к белой церкви. Снежинки больно кололи лицо. Мы останови лись, чтобы посмотреть, где мы, вернее, где церковь. Наша школа за церковью. Я выпрямилась. Передо мной на бревенчатой стене, на ржавой железной доске опять было написано: «Магазин».

— Зайдем, — предложила я Элине.

На этот раз я обеими руками взялась за скобу и с силой дерну ла — дверь будто сорвалась с петель, я вместе с ней стукнулась об стенку. На полках стояли большие из необожженной глины горш ки для цветов и плетеные корзины. Возле печки сидела закутанная женщина. Она, не сказав ни слова, посмотрела на нас и снова повер нулась к открытой дверце топившейся печки. На пустой полке внизу я увидела несколько флаконов одеколана «Сирень», точно таких, как я когда-то купила в Ярославле маме на женский день. А больше в магазине ничего не было, и мы вышли.

На базаре осталось всего две женщины. Увидев нас, они прокри чали: «Картошка, картошка…». Возле их ног на санках стояли заку танные в рваные одеяла мешки. Ужасно захотелось горячей картош ки. Мы заторопились к себе в школу.

Пока нас не было, что-то произошло: все были взбудоражены.

Ко мне подошел Арво и сказал, что приходил Гнида и сообщил, что нас распределят по одной семье по деревням. «С нами Левка поедет, он один, ему не с кем. Папа сказал, мы одна семья. Нас получилось тринадцать человек. Этот товарищ Гнида вначале никак не хотел по верить, но у нас были какие-то бумаги, по которым получалось, что мы все родственники».

Левка перед отъездом демобилизовался из финской армии, хотя ему было всего девятнадцать лет. Он пробыл в армии около года. В начале войны немцы взяли его в обоз, Левке было тогда шестнадцать. Он был крестным сыном дяди Антти, и его бабушка была двоюродной сестрой моей бабушки. Роднее нас у него никого не было, поэтому он и решил с нами ехать домой. Про его отца говорили, что он ушел к партизанам.

Он исчез, когда нас немцы стали отправлять в Финляндию. До войны он у нас был председателем колхоза. А Левкина мать была русской, и когда он был еще совсем маленьким, она ушла из дому и жила где-то в Ленинграде и никогда в Виркино не приезжала. Левка рос с бабушкой, которая любила и баловала его. Но она умерла в начале войны, и он остался один. В деревне считали, что ему повезло: он бы умер от голода, если бы немцы не взяли его в обоз. Но с обоза он сбежал перед тем, как нас стали отправлять из дома в Финляндию. Ройне дружил с Левкой, но тети боялись, что он может дурно повлиять на него. Странно, они не понимали, что это невозможно, чтобы Ройне вдруг стал так материться, курить и плевать сквозь зубы, как Левка и те мамины трудновоспитуе мые в Ярославле, — просто у него другого друга нет.

Было уже темно, когда стали подъезжать запряженные в сани лошади. Товарищ Гнида стоял посередине класса со списком в руках.

Женщина, которая привела нас с вокзала, светила ему, держа в руке точно такой керосиновый фонарь, с которым бабушка в Виркино ходила в хлев. Он громко выкрикивал, коверкая все наши фамилии. Нашу он вообще не мог выговорить, но, как только он произнес первую букву, дядя Антти догадался и встал. А товарищ Гнида хрипло прокричал:

— Едете в деревню Кочиново!

За нами пришло две подводы. Сначала усадили старшую тетю, прабабушку, дедушку и мою младшую бабушку, а потом на те же сани забралась тетя Лиза с маленькой Тойни. Лошади тронулись, дядя Антти рассмеялся и по-русски сказал:

— Ну, первой отправили ударную бригаду.

За Косовой горой, в поле, мы их догнали, теперь ехали медленно.

Я отыскала в небе Большую и Малую Медведицу — они были таки ми же, как и в Финляндии.

Дядя Антти всю дорогу говорил с человеком, который нас вез.

Вдруг лошадь шарахнулась, заржала, сани сильно дернулись.

— Волков почуяли, — повернувшись к нам, объяснил мужик.

Стало жутко, все молчали.

— Нас много, да и деревня недалеко, не нападут, — успокоил он нас. Лошади снова пошли шагом, наверное, волки ушли.

ДЕРЕВНЯ КОЧИНОВО — Ну, вот и наша деревня, — сказал возчик.

Я увидела по обеим сторонам дороги какие-то странные бугры, похожие на то, как в книгах изображали эскимосские юрты. В некото рых окнах был виден слабый желтый свет. Лошадь свернула с дороги и остановилась возле одного бугра. Оказалось, что это просто обыч ный дом, окутанный со всех сторон соломой. К нам на крыльцо вышла закутанная в лохмотья фигура и усталым голосом проговорила:

— Ну, приехали, идите за мной, тут темно.

Спотыкаясь о высокие пороги, по трескучим доскам мы прошли коридор и очутились в черной комнате. На столе в противополож ном углу горела коптилка, пламя в ней откинулось, затрепетало, с трудом выпрямилось, пустив черный дым. Мы заполнили комнату.

Хозяйка угрюмо пробубнила:

— Меня зовут Анна Петровна, проходите, садитесь, вон туда, к окнам, на лавку. Да что ж вас так много-то, нешто одна семья?

Мы молчали. Она продолжала:

— Куда ж я вас всех?

Дядя Антти подошел к ней и очень вежливым голосом сказал:

— Анна Петровна, сегодня как-нибудь переночуем, а завтра все устроим, мы все родня, не одна семья, нас завтра расселят… Она ушла за перегородку на кухню и начала там раздувать само вар. Арво шепнул:

— Бабка-то попалась сердитая.

Мы попили кипятку с молоком и с финскими галетами и начали укладываться спать. Анна Петровна стояла посередине комнаты и показывала, куда кому ложиться. Сама она постелила себе на ле жанке, — так она называла пристройку, которая была сооружена из досок около печки. Мальчишкам она велела залезть на полати, но никто не знал, что это такое — полати, и где они. Тогда хозяйка указала на большую полку, которая была под потолком. Мальчишки обрадовались и тут же полезли туда, но Анна Петровна закричала:

— Тише вы, не прыгайте, доски из пазов выйдут!

Стариков уложили на печку, а младшая тетя Айно с маленькими детьми легла на кровать. Все остальные легли на пол, на туго наби тые соломой матрацы.

Я проснулась от холода, в комнате было темно, бабушка вста ла, скрипели половицы. Я повернулась к перегородке, отделявшей комнату от кухни, в ней не было двери. Там топилась русская печка, перед ней, опираясь на кочергу, стояла и смотрела на огонь старая женщина. Где я ее видела? Рядом бабушкин голос прошептал:

— Айно, вставай! Я что-то никак не могу ничего вспомнить по русски, что знала — забыла. Попроси у нее в долг картошки, прода дим что-нибудь, отдадим.

Я попросила бабушку еще чем-нибудь накрыть меня и снова за снула.

По полу кто-то тяжело ступал. Я открыла глаза, было светло, в доске пола я увидела блестящий выпуклый коричневый сучок. Посмо трела дальше: весь пол был в таких буграх — наверное, дом старый, доски стерлись, а сучки, как бычьи глаза, выпучились. Стены были из топором выстроганных бревен. Между гладкими темными, с боль шими трещинами бревнами торчал сухой, темно-коричневый мох, как тот дедушкин табак. Оконные стекла были в заплатах. В углу в раме висела большая пожелтевшая фотография. На раму было повешено полотенце, как на иконе в деревне Устье на Волге.

Бабушка заметила, что я проснулась и велела одеваться. Ребята тоже слезли с полатей. Она позвала нас по очереди подойти к ней на кухню умываться. Сама она стояла с железным ковшом и поливала ледяную воду на руки.

Бабушка принесла на ухвате чугун картошки. Мы уселись за стол. Она сняла крышку — горячий пар закрыл ее лицо.

— Ночью на кухне вода в ведре замерзла, — проговорила ба бушка.

Со двора, подпрыгивая от холода и застегивая на ходу штаны, вбежал Арво.

— Ты что, там не мог застегнуться? — сказал строго дядя Антти.

— Холодно, — ответил посиневший Арво и уже хотел сесть за стол.

— Иди, помой руки!

— Кто мне польет?

— Черт… ни умывальника, ни бумаги, ни уборной, дрожи на жердочке… Внизу куры бегают и клюют, что на них падает… — про ворчал дядя Антти.

— А что, если там кто-нибудь есть во дворе, а ты сидишь… — спросил Арво.

Дядя Антти рассмеялся:

— Ну что ж, сфотографируешь, да и только.

— Перестаньте за едой, — начала тетя.

Мимо стола к окну пробежала наша хозяйка, размахивая рука ми, она кричала:

— Чаво уставились? Людей не видали? Пошли, солому сорвете!

Мы все повернулись к окнам — они были снизу облеплены лицами.

Дядя встал из-за стола и вышел на улицу. Вернувшись, он остано вился у порога и развел руками:

— Я хотел позвать их в комнату, чтобы им было удобнее на нас смотреть, но они бросились врассыпную, будто я с автоматом к ним явился. Старшая тетя прошептала:

— Может, им про нас что-нибудь наговорили… Вроде того, что писали во время Зимней войны.

— Конечно, белофинн… — начал дедушка. Но бабушка не дала ему договорить.

— Молчи, ты уже все сказал. Ты договоришься до того, что нас всех посадят.

— Мама, не надо, здесь же нас никто не понимает. Зачем ты на него нападаешь? Ведь он прав: надо было его послушать, — вдруг решил защитить дедушку дядя Антти.

После завтрака дядя отправился к председателю колхоза пого ворить насчет жилья, дров и вообще надо было выяснить, как и на что нам жить.

Бабушка выпустила кур походить по полу, они устали сидеть в ящике, да и ящик надо было вычистить. Бабушка мне велела взять со двора пучок соломы, если какая-нибудь нагадит, тот тут же убрать.

Куры спокойно разгуливали по полу, кудахтали, будто были у себя в курятнике. А Анна Петровна не запретила выпускать кур и даже с улыбкой смотрела на них, а когда младшая тетя пощупала кур и со общила, что сегодня будет три яйца, она спросила:

— Нешто зимой несутся?

Тети объяснили ей, что куры могут нестись почти всю зиму, если в помещении, где они находятся светло и тепло. «В курятнике, откуда мы их купили, — рассказали тети, — горело электричество и всякие овощи были подвешены, чтобы куры прыгали и клевали их». Анна Пе тровна пожала плечами, ничего не сказала и ушла к себе на кухню.

Пришел дядя Антти, не сняв пальто он сел на лавку возле окна и начал смеяться. Потом он вдруг спросил:

— Как вы думаете, где здесь люди моются? Мы молчали.

— В печке! — вскрикнул он и указал пальцем на русскую печь, — вон туда все на животе поползем. А вообще, черт знает, что получилось… Сижу я и разговариваю с председателем, как вдруг вижу, что-то розовое в печи шевелится. Я начал присматриваться, думал, свинья заболела, сунули попарить, но председатель говорит мне: «Отвернись, жена там моется, что не видал?» Я ответил, что первый раз слышу про такое. А он и говорит: «Я до этой войны в При балтике воевал, там тоже про это никто не слыхал, в банях моются.

Ранение у меня еще оттуда. В этой войне так и не пришлось участво вать». Пока он это говорил, его жена, распаренная, приложив веник к животу, с ведром воды прошла во двор окачиваться. Да, жильем он нас обещал обеспечить, а дрова, говорит, самим надо будет на саноч ках из лесу возить: лошадей в колхозе мало, да и те слабые, кормить, говорит, нечем — на колхозных работах устают. По поводу хлебных карточек он ничего не знает. Это, говорит, надо в Кесову гору пойти, в райпотребсоюз, так, кажется, он это место назвал. А из колхоза, что заработаем, получим в ноябре-декабре. Так что через год. В этом году получили сто грамм зерна на трудодень и еще что-то вроде кар тошки или каких-то других овощей. Слушать как-то не хотелось.

А на работы, говорит, через пару дней направим.

— На что ж эти люди живут? — проговорила, пожав плечами, старшая тетя. — Видно, только на то, что с огорода получают, да, наверное, по корове в каждом дворе есть… — Как живут? Мы б так же жили в Виркино, если бы Питера рядом не было, — опять высказался дедушка.

— Да здесь не только это. Сами тоже, видно, безрукие какие-то, вон рукавицы и носки из тряпок мастерят, посмотрите, вон у нашей, в печурке лежат. Неужели не умеют связать из шерсти, овцы-то у них есть, это же пустяки. Будто в каменном веке живут, — сказала старшая тетя. А скотина почти на улице, хлева не построить… — Мелкий скот у них на кухне живет, я у председателя видел.

Вонища… Привыкли, — добавил дядя Антти и отвернулся к окну.

— Что вы хотите, война такая тяжелая, — начала младшая тетя.

Но старшая ее перебила:

— Во-первых, ни бань, ни хлевов у них никогда не было, а во вторых, финны тоже воевали и в Зимней войне, и теперь. И рево люция у них была, да и земли у них не лучше, кроме леса да болот, почти ничего нет.

— Ну что ж, теперь надо постараться выжить, — перебил их дядя твердым голосом, — и ждать, пока нас отсюда отпустят. Глав ное, поменьше говорить.

На следующий день нас расселили. Я с Ройне, бабушкой, де душкой, Женей и младшей тетей Айно остались у Анны Петровны, а старшая тетя со своей мамой переселилась через дом от нас, дядя Антти с семьей и Левкой поселились через дом от старшей тети.

Все дома были построены одинаково, точно так же, как наш, только у хозяйки старшей тети был хлев, но у нее не было коровы, а была только коза. Дядя Антти добыл где-то пакли и вместе с Ройне и Левкой утеплил хлев в доме старшей тети, теперь мы поместили всех наших трех коров в один хлев, а для хозяйской козы сделали маленькую загородку, чтобы коровы ей не мешали. Почти каждый вечер к нам приходили дядя Антти, старшая тетя и Левка. Несколь ко вечеров говорили о коровах и хлеве, повторяли, что теперь коро вам теплее, чем нам, потом заговорили о базаре, о том, чтобы пойти и попробовать продать бумагу, которую мы привезли из Кауттуа, и может кое-какие вещи повезти туда, поскольку надо купить очень много: и сено, и картошку, и капусту, и обязательно всем надо ку пить валенки. Здесь снег не убирают, а просто в валенках протап тывают дорогу в снегу.


*** Было еще темно. Мы шли в сторону Кесовой горы. Нас было шестеро с двумя санками, которые мы тащили по глубокому снегу по очереди. Бабушка впрягла меня в санки. При этом она сказала, что санки надо уметь так везти, чтобы руки не устали.

От вчерашнего угара болела голова. Это какие-то эвакуирован ные, которые уже уехали к себе, построили баню в картофельной яме, а дядя Антти с мальчишками решил привести ее в порядок. Ему не хотелось ползти на животе в печку, когда все в комнате. Мы от правились в баню, как обычно — вначале мужчины, а потом жен щины. Из женщин угорела только я, да и то не очень сильно, просто тошнило, и голова болела, а мужчины угорели все, Ройне даже по терял сознание. Бабушка ночью отпаивала его молоком. Он и сейчас еще бледный, еле плетется за нами.

На базаре нам нужно было найти три места, вещи у нас были из трех домов. Старшая тетя устроилась за прилавком, а я с бабушкой и тетя Лиза начали продавать прямо с санок. Обе они плохо говорили по-русски, поэтому я должна была стоять с ними, а младшая тетя с Ройне тут же пошли присматривать, что где продают, чтобы, как только у нас появятся деньги, купить то, что нам надо.

Как только мы разложили товар, собралась толпа. Бабушка ска зала по-фински, чтобы я не спускала, когда начнут торговаться. Но никто и не торговался, все стояли в очереди и покупали, как в ма газине. Очередь скоро кончилась: я продала тетради и нарезанную на куски белую бумагу и рулоны бумаги в цветочек, которыми мы собирались оклеить стены в нашем доме в Виркино. Надо стоять и ждать, кто случайно еще забредет на базар. К середине дня мы про дали все и купили, что нам надо было. Валенок удалось купить всего две пары. Сено нам обещала привезти домой женщина из соседней деревни, ей дали задаток. Договорились, что она приедет к нам с воз ом в следующее воскресенье. Она назвала нам свое имя и деревню и уверяла нас, что беспокоиться не надо, что в Кочинове ее все знают.

А бабушка попросила передать, что ей и в голову не пришло беспо коиться. Но та ответила, что тут всякие люди бывают и что доверять особенно не следует.

В понедельник к нам пришла почтальонша и принесла две по вестки в военкомат — для дяди Антти и Левки. Весь тот вечер мы сидели вокруг буржуйки и говорили про войну. Левка был уверен, что русские не победят, а дядя Антти доказывал ему, что уже прак тически победили, что советские войска скоро войдут в Германию, и сюда будут посылать посылки с немецким добром, как из Прибал тики до войны получали. Я вспомнила, что дядя Леша прислал мне и Арво из Риги очень красивые карандаши и тетради. Левке казалось, что его пошлют на фронт, он договорился с Ройне, что будет писать ему кодом и сообщит, сколько там на фроне русских гибнет. Ему ка залось, что он тоже непременно погибнет, как гибнут все в русской армии, раз уж в такую армию он теперь попадет. Им народу не жал ко, у них его много, рассуждал он. Левка раньше часто рассказы вал всякие истории, как русские толпами гибли в финской Зимней войне, это он от финских финнов слышал.

Вернулся Левка из военкомата радостный и сказал, что лучше уж на фронте погибнуть, чем в этом колхозе в навозе. Вечером в су мерках я, Арво, Ройне и Левка забрались на печку подождать, пока бабушка подоит корову и даст ужин. Мы обычно, когда оказывались вместе, наперебой повторяли всякие смешные высказывания тети Лизы и бабушки по-русски, вроде того, как они путали слова «кол дун» и «колун», писть и писать, при этом мы громко хохотали. Но в тот вечер бабушка отправила Ройне унести с нашего двора большую корзину с сеном, которую здесь называли «беркун» во двор к стар шей тете. Он там застрял, наверное, зашел к ней посидеть. Он всегда к ней заходил, она Ройне любила больше всех и обычно угощала чем нибудь. Мы еще немного поговорили, а потом больше не о чем стало говорить, к тому же нас разморило на теплой печке. Арво, как всегда, заснул первым. Вдруг Левка вцепился в мою руку, сунул ее к себе в штаны, лег на живот и сильно придавил ее под себя к теплым кир пичам и начал дергаться, а сам все твердил: «Молчи, молчи». Я на чала выдергивать руку и шипела ему: «Пусти! Уйди, дурак!». Когда я наконец выдернула руку, она была липкая и вонючая. Я слезла с печки, выбежала на улицу, отмыла руку снегом. Комок подкатил к горлу. Было почти совсем темно. Я села на лавку, накинула на плечи шерстяной платок, вспомнилось, как в Виркино на меня наскочил соседский серый козел и так же хрипел, дергался и навонял… Бабушка разожгла коптилку, поставила самовар на стол, позва ла всех ужинать. Левка легко соскочил с печки и как ни в чем не бывало сел за стол, взял алюминиевую ложку и начал выстукивать марш. Вошел Ройне, сел рядом с ним. Левка не поднял головы. Он очень старался выбрякать свой марш… Какая эта штука громадная и твердая, Боже мой… Тошнит… Я придавила рот ладонью, вышла из-за стола и опять выбежала на улицу и начала глубоко вдыхать морозный воздух. Отошло, я открыла глаза, небо и снег были, как снятое молоко, голубовато-белого цвета. Я вернулась на свое место, все молча ели, надо забыть… Заставить себя не замечать его… Перед глазами опять всплыли Анни и Хелена… Тогда также тошнило, и ко мок давил в горле.

Никто не прикрыл голую Хеленину грудь, которая висела на ку ске с рукой… Нет, это я должна забыть… *** Днем к нам пришла молодая, с толстыми румяными щеками учи тельница. На голове у нее плоской тарелочкой сидел белый, крюч ком связанный берет, вокруг берета много мелких темных кудрей.

Разговаривая с тетями, она вставала со своего места, смотрелась в зеркало: поправляла берет, накручивала на палец колечки кудря шек. Учительница записала меня в школу, а Ройне она посоветовала пойти в Звездино и самому записаться в семилетку. Как только за крылась дверь за ней, обе тети начали возмущаться ее невоспитан ностью. Особенно возмущалась старшая, она говорила, что перед этой девчонкой сидели две немолодые женщина, а не деревенские парни, перед кем она кокетничала. Как она этого не понимала?

Несколько дней тети уговаривали Ройне пойти в школу. Они го ворили ему, что в колхозе все равно ничего не заработаешь, а если выучишься, то, может быть, быстрее удастся выбраться отсюда. Но ему не хотелось в школу, потому что он был старше других и боль шого роста.

Наша жизнь стала, как у всех здесь. Тети работали в колхо зе, старшая перебирала в яме картошку, а младшая с тетей Лизой возила навоз на поле. Они обе ломами выковыривали замерзший в камень навоз из навозных куч возле колхозного скотного двора или во дворах колхозников. У тети Айно ломило руки от такой работы.

Бабушка часто по вечерам укладывала ее на расстеленную на полу фуфайку и с силой массировала их. Тетя кряхтела и вскрикивала:

«Больно!». А дядю Антти и Левку вовсе не послали на фронт, оба они попали в трудовую армию на Горьковский автозавод. Жили они в бараках на военном положении. Скоро Левка написал Ройне, что они получили временные удостоверения личности, он еще что-то на писал кодом, но Ройне никак не мог понять. Еще он писал, что война скоро кончится, и они демобилизуются, но постараются куда-нибудь на завод устроиться и больше в колхоз не приедут.

В конце марта в школе, в которую ходил Ройне, учительница оставила мальчишку после уроков, а когда он возвращался домой, на него напала стая волков, и от него осталось несколько клочков одежды и нашлась одна его рукавичка с пальцами внутри. А ту учи тельницу посадили.

После этого случая каждый раз, когда после школы я, Ройне и Арво ходили в лес нарубить сучьев для печки, было жутко, особенно когда мы барахтались в глубоком снегу на обратном пути. Наступа ли сумерки, и серый лес с волками оказывался за спиной.

Арво тоже боится, он всегда выискивает в лесу волчьи следы и говорит о волках, а Ройне только твердит, что это все сказки и что такое случается очень редко, а если волки появятся, надо быстро за лезть на дерево. Он это просто так говорит, он старше нас и надо же ему что-нибудь нам сказать. Он же понимает, что всю ночь на дереве не просидишь, замерзнешь.

В апреле по утрам был очень крепкий сверкающий на солнце наст.

Появились охотники, они натягивали веревки с красными флажками.

Волки попадали в окружение — их там охотники отстреливали. В де ревне говорили, что им хорошо платят и дают хлебные карточки. Го ворили, будто они получают по пол кило хлеба в день.

Днем на дороге таял снег, начали промокать валенки. Наша хо зяйка Анна Петровна посоветовала купить резиновые галоши на ба заре. Их здесь кроят и клеят из старых автомобильных шин. Но за галошами надо было пойти на базар. Мы вышли из дому, как обычно, рано. От растаявшего на весеннем солнце навоза дорога почернела, было тяжело тащить санки. Дорога лентой вилась по белым, блестев шим в лучах утреннего солнца полям и была видна далеко. Народу на базаре было больше, чем зимой. На прилавках и прямо на земле лежали невероятные вещи: тонкого шелка чулки, бело-розовое в кру жевах белье, в ярких цветах платья, отрезы дорогих материалов. Го ворили, будто какой-то женщине муж прислал из Германии посылку с мылом, в которое он упрятал золотые вещи, но будто она продала это мыло и только потом получила от мужа письмо, в котором он написал про золото. А бабушка купила для Ройне меховое полупальто с амери канской наклейкой. В полушубке мех был внутри, а верх был желтый брезентовый, чтобы ветер не продувал. Бабушке казалось, что она не должна была его покупать, потому что полушубок был дорогой, но она обещала продать папино длинное пальто, чтобы вернуть хоть часть по траченных денег, все равно в длинном пальто в деревне никто не хо дил и вообще засмеют, если Ройне его наденет.


Старшая тетя начала принимать заказы на шитье, ей приносили шелковые трикотажные комбинашки, трусы, ночные рубашки, а так же не по-здешнему сшитые платья — с широкими плечами на вате.

Все это она перекраивала и шила комбинированные платья и кофточ ки. Заказов стало все больше, скоро должна была наступить Пасха.

Тетя позвала меня помогать ей: она кроила, а я сметывала скроен ные части вместе, потом тетя прострачивала сметанное на машинке, а я подшивала подол и вдевала резинки в рукава-фонарики. Резинки я вытаскивала из шелковых трикотажных трусов, из которых тетя кроила кофточки или отделки.

Вначале была наша Пасха. Бабушка испекла пироги с капустой, творожники и картофельные ватрушки. В пасхальное утро она в чи стом белом платочке сидела на лавке возле окна и пела по своей чер ной книжечке. Раньше — в Виркино и в Финляндии — она сажала и меня с собой петь, но я ее раздражала, у меня не получалось так чисто и точно, как она хотела.

Странно, она все свои молитвенники сумела сохранить. Она их еще в Финляндии запрятала в карманы своих широких в мелкую складку юбок. Неужели она знала, что будут отбирать?

А вчера вечером она велела зарезать петуха на пасхальный обед.

Его давно уже хотели зарезать, купили-то его, потому что хотели развести финских кур, но теперь он был ни к чему. С этим петухом получилась неприятность. Ройне пошел во двор его резать. Когда он отрубил петуху голову, во двор пришел Женя, петух каким-то об разом вырвался и с отрубленной головой полетел прямо на Женю.

Он упал, окровавленный, петух свалился рядом с ним. Женя долго не мог говорить, а ночью во сне кричал, что мертвый кровавый петух ходит по нему и больно клюет его в голову.

Русская Пасха наступила через две недели, ее праздновали во всех деревнях. Здесь был такой обычай — перед Пасхой мальчишки лазали по деревьям и собирали галочьи и грачиные яйца, а в пасхаль ный день они бросались этими яйцами в девчонок и называли это дело:

«Толкнуть яйцо в девку». Это было ужасно противно, во многих яйцах были кровавые зародыши, а некоторые невыносимо воняли.

Кто-то из мальчишек дал Жене тоже голубое в коричневую кра пинку яйцо и велел «толкнуть» его мне за шиворот, но он «толкнул»

его бабушке, потому что, как он объяснил позже: «Мирья долго не садилась — я устал ждать».

Бабушка сидела на лавке рядом с ним. Он положил ей яйцо за шиворот и хлопнул ладошкой. Бабушка вскочила со своего места и побежала во двор, ему было очень смешно.

Кончилось половодье, подсохли дороги, мы опять пошли в шко лу. Я надела ботинки. Все остальные так и ходили в валенках с кало шами, но ноги у них все равно промокали, и им было тяжело идти.

Как-то в воскресенье после обеда пришла старшая тетя с картой и сказала, что у нее возникла идея. Она разложила карту на столе и начала измерять линейкой и показывать, сколько километров до Ярославля. Потом она объяснила, что как только кончатся в шко ле занятия, они с Ройне поедут туда на велосипеде и постараются узнать, куда перевели маму. Оказывается, еще зимой тети написали маме, на ее старый адрес в ярославскую женскую тюрьму, но оттуда пришел ответ, что ее перевели, а куда не написали. Тети решили, что, скорей всего, ее лишили права переписки. А если ее перевели, то надо выяснить куда. Вообще они говорили, что если она жива, то нам надо переехать жить к ней поближе. Срок у нее должен кончить ся через полтора года.

До окончания занятий в школе осталось немногим больше ме сяца, за это время старшая тетя решила подготовиться в дорогу: на сушить сухарей, попытаться взять справку из сельсовета и поехать, как колхозники ездят. Дедушку, когда он услышал последнюю фра зу, начал душить смех, он еле проговорил:

— Где это ты видела, чтобы колхозники ездили да еще на вело сипедах?

Но старшая тетя ему спокойно объяснила, что она не имела в виду, что они именно на велосипедах ездят, а вообще передвигаются же люди, кроме того, они поедут по проселочным дорогам и вряд ли кто их там задержит. «Кому дело до нас здесь, в глухих деревнях», — заключила старшая тетя.

В то воскресенье, когда у нас в доме обсуждалась поездка в Ярос лавль, меня позвала к себе Тонька Зубарева. Она сказала, что будем плясать и петь частушки у нее — никого дома не будет. Позовем и Нюш ку Бирюкову: она больше всех частушек знает, да и сама придумать мо жет, к ней часто приходят взрослые девки частушки заказывать.

Эта Нюшка Бирюкова была больная. Говорили, что у нее чахот ка. Она была очень страшная — казалось, что ее голова обтянута желтым, с массой темных пятен-веснушек, пергаментом. Веснушка ми были усыпаны даже ее бескровные толстые губы. Она постоянно кашляла и плевалась прямо на пол. Ноги у нее болтались в валенках, как пестики в ступке. Но никто, кроме Нюшки, в деревне не мог так ловко сочинить частушку. Ей просто говорили, про что или про кого надо сочинить, давали имя и объясняли, как и что… Она тут же их складывала. А если не подходило то, что она при думала, она сердилась и визгливо орала: «Да подите вы все от меня в жопу!» — а потом дома сочиняла и записывала между строчек по желтевшего листка книги — другой бумаги у нее не было.

На взрослые гулянки меня перестали пускать и все из-за Машки Лазаревой. Это еще месяца два тому назад было, в масленицу, ряже ные ходили по деревне. Бабы попросили у председателя лошадь. На сани они поставили буржуйку с трубой и ездили по деревням. Я тоже пристроилась на эти сани. Шурка Никифрона меня взяла к себе на руки, она почему-то меня очень любила. Но когда мы приехали об ратно в Кочиново, сани остановились прямо под нашими окнами, Машка начала плясать с чучелом мужика на спине. Она дергалась и мужик, как козел, дергался у нее на спине, при этом она пела по хабные частушки и за бабу, и за мужика. Тети мои увидели из окна и тоже подошли посмотреть, но, когда они услышали частушки и уви дели, что она делает, они взяли меня за руку и увели домой. Больше ни на какие гулянки или вечеринки меня не пускали. Им казалось, что и меня и Ройне надо от всего этого уберечь — у нас должна быть совсем другая жизнь. А мне хотелось быть, как все. На этих гулян ках мне было даже очень весело.

*** Солнце грело спину. Луг возле заросшего пруда, по которому мы шли домой из школы, был усыпан ярко-желтыми цветами. Здесь эти цветы назывались точно так же, как и у нас, — бычий глаз. Мы всю дорогу дурачились, наступали друг другу на пятки, толкались и без конца смеялись.

Входя в дом, я с силой дернула ручку, дверь широко распахну лась. В комнате было темно и тихо, я присела на лаву. Все были дома, что-то случилось. У бабушки заплаканные глаза и лицо красное, как у больной. Я знала, что лучше не спрашивать: она начнет плакать, кричать. Я сняла пальто и села обратно на лавку возле окна. Рядом со мной лежала сложенная вчетверо бумажка. Я развернула ее. На бумажке было написано, что тете Айно надо будет в среду к девяти часам утра явиться в Кесову гору в МВД.

Вернулась тетя поздно, мы уже были в постели. Бабушка быстро выкарабкалась, подошла к ней.

— Ну что? — она покачала головой.

— Не знаю, пока ничего не знаю.

Я заснула. Утром я проснулась от бабушкиной молитвы. Она стояла на коленях, сложив руки и голову на лавку и просила Бога не покидать ее и помочь ее дочери Айно и всем нам.

ПОБЕДА Обычно утром в этот час по полевым тропинкам никто не хо дил, а если вдруг кто появлялся на дороге, то девки срывались и мчались пересечь путь: это считалось к счастью. В то утро вдали показалась женская фигура, мы понеслись ей навстречу, но она из дали крикнула:

— Нынче счастье для всех! Война кончилась! Бегите в сельсо вет: Сталин будет говорить!

Вначале мы все же пришли в школу, а оттуда вместе с учитель ницей направились в сельсовет. Там на стене висела черная бумаж ная тарелка репродуктора, из которого выходил треск и шум. Ничего не было слышно, но все стояли молча, и всем было известно, что говорит товарищ Сталин.

Наконец к нам подошла наша учительница, велела идти домой и передать во все деревни, что война кончилась, и что сам Сталин говорил по радио, ведь больше нигде радио не было. Мы бежали, раз махивая портфелями, радостно взвизгивали, перепрыгивая лужицы и канавки. У околицы мы встретили тетю Клаву Иванову и все разом крикнули:

— Война кончилась, по радио сказали. А она ответила:

— Да мне уж сарафанное радио передало.

Вообще, все в деревне уже про это знали, даже моя бабушка, хотя она еле-еле понимала по-русски.

На улице началась суета, все забегали друг к другу, начали ис кать, что бы красное повесить на палку, чтобы получился флаг. Пош ли в ход какие только были у кого красного цвета тряпки: пионер ские галстуки, красные майки, лоскутки красной материи, а у тетки Фени Карпихиной повисли на палке красные сатиновые трусы. Пе ред нашим домом решили поставить стол, за которым председатель будет говорить речь и поздравлять всех с победой. Кто-то сказал, что в честь такого праздника на столе должна быть красная скатерть, младшая тетя вспомнила, что у нас есть красное ковровое покрыва ло, правда, оно в темную клеточку, но если ничего другого не найдет ся, то можно взять его. Ничего другого не нашлось, и она через окно передала в чьи-то руки покрывало.

Когда председатель заговорил, Тонька шепнула:

— Вот погоди, он с Адама и Евы начнет. Он всегда начинает с самого начала.

Председатель как раз в это время говорил про революцию, а по том он заговорил про Гражданскую войну, а потом рассказал про бе лофиннов и потом только перешел на Великую Отечественную, а за кончил он словами: «Мы побеждали и будем побеждать всех врагов, кто только посягнет на нашу пролетарскую Родину!».

Когда он говорил про белофинских бандитов, я заметила, что младшая тетя покраснела и стала разглядывать что-то на земле око ло своей ноги, а старшая смотрела куда-то вдаль, будто она кого-то ждала оттуда. Я вспомнила кладбище возле церкви в Эура, там мно го белых крестов на братских могилах, а в Финляндии моя учитель ница Никкиля говорила, что в Зимнюю войну русские напали, что самым опасным врагом для финнов была и будет Россия.

Председатель крикнул: «Ура!». Все захлопали: и тети, и я тоже.

Только бабушка и дедушка, которые смотрели в окно, не хлопали, оба они растерянно улыбались.

Плясали и пели за окном до ночи.

РАЙОННЫЙ ЦЕНТР КЕСОВА ГОРА Уже почти лето — конец мая, но каждый день моросит холодный осенний дождь. Ноги у нас красные, никто уже не надевает валенок, а другой обуви здесь нет. Я тоже не ношу свои финские ботинки, хожу, как все. Бабушка говорит: «El maal maan taval»1. Правда, ког да я хотела пойти на посиделки к Тоньке, она меня не пустила. Я по вторила ей эту же пословицу, а она ответила, что пословицы не на все случаи жизни годятся. Самое главное — своя голова.

Живи в стране по обычаю той страны. (финск. диал.) В один из таких холодных дней я вошла в дом, сняла у порога мо крые одежды, бабушка взяла с кровати плед и завернула меня в него.

Я заметила, что она еле сдерживает слезы. Что-то опять произошло.

Я села за стол, бабушка достала ухватом чугунок со щами, а когда я съела тарелку щей, она достала глиняный горшок с подрумяненной картошкой, полила ее льняным маслом, принесла из чулана миску квашеной капусты. Все это она делала так же спокойно, как обычно, только кончиком головного платка время от времени вытирала гла за. Я боялась спросить, что произошло. Вспомнила, что неделю тому назад от моего имени написали письмо в Ярославль, в котором спра шивали, куда перевели заключенную Ольгу Ивановну Юнолайнен.

Может быть, пришел ответ? наверное, там написано, что моя мама умерла. Но бабушка не выдержала и протянула мне бумажку. Я про читала — тетю Айно опять вызывают в Кесовогорское МВД.

Я тихо проговорила:

— Может, это из-за того письма?

Но дедушка махнул на меня рукой, чтобы я замолчала, а бабуш ка запричитала:

— Боже мой, за что это всех моих детей в тюрьму? Никто из них никогда плохого никому не делал. Как жить-то будем? Погибать сюда приехали. — Она обняла меня и заплакала в голос и все при говаривала: — Боже, за какие грехи? Что же я такое сделала, чтобы всех детей… Вошла Анна Петровна, бабушка отвернулась к окну и притихла.

Потом она убрала посуду со стола и ушла к старшей тете — корова на этих днях должна отелиться, она даже ночью ходила в хлев.

Утром бабушка встала очень рано, села на лавку, достала из своего кармана книжку и тихо, еле шевеля губами, начала читать молитву, затем она опустилась перед лавкой на колени, скрестила пальцы и долго просила Бога помочь спасти ее дочь Айно и всех нас от гибели. Я слышала, что тетя тоже не спала. А когда бабушка за метила, что тетя проснулась, она подошла и протянула ей свою кни жечку:

— Вставай, помолись.

Тетя заметила, что я и дедушка не спим, взяла молитвенник и ушла в соседнюю холодную комнату, где никто не жил. Она всегда всех стеснялась, ей не хотелось, чтобы мы думали, что она верую щая, она хотела быть, как старшая тетя и ее отец, но я знала, что в такие минуты она молилась и вообще в глубине души верила.

В тот день я скрестила пальцы под партой и, низко наклонив шись, попросила Бога помочь моей тете. Ко мне подошла учительни ца и спросила:

— Что с тобой? Я ответила:

— Голова болит.

Тетя вернулась из Кесовой горы около семи вечера. Она села в угол за стол, поставила локти на край стола, подперла ладонями го лову и долго молчала… — Там у них целый список наших… Спрашивают и сами же при думывают ответы и заставляют писать… Не знаю, что будет, но пока я сказала, что я необщительный человек… Он показал мне донос на меня. Пенун Аатами написал, будто я немецким офицерам препода вала русский язык. Я старалась объяснить, что у нас в деревне ни когда не стояло сразу несколько офицеров и поэтому этого не могло быть, а кроме того, немцы у нас никогда не стояли подолгу и никогда никто из них об этом не просил. Они считали, что мы должны сами выучить немецкий. Но тот стукнул кулаком по столу и крикнул, что ему мало дела до того, что я тут говорю. «На тебя поступил матери ал, — сказал он, — и я желаю тебе, как жене погибшего на фронте офицера, добра»… Чего только не напридумывали, я даже всего не помню, но сказали, что снова вызовут. «Мы хотим наладить с вами контакт, а поэтому вам придется еще не раз сюда явиться», — сказал он на прощание.

— Может, пронесет, — прошептала бабушка. — Не может быть, чтобы всех… Мне показалось, что она вот-вот заплачет, но она встала, взяла подойник и вышла во двор.

Утром дедушка сильно раскашлялся. Я проснулась. Было свет ло. Бабушка сидела на табуретке возле тетиной кровати — они о чем-то тихо говорили. Дедушка успокоился. Я услышала бабушкин голос:

— Из какой он деревни?

Тетя ответила, но я не расслышала.

— Боже мой, пропадете оба, — запричитала бабушка, — тебя возьмут за то, что ты отказываешься сделать то, что они хотят, а на него все равно найдут другого человека, если уж взялись — посадят.

— Я никогда его не видела, а тот, который мне говорил, будто я немцев учила русскому языку, совал мне деньги на водку, чтобы я пошла к нему с водкой… Тетя еще что-то сказала, но совсем тихо, а потом она уткнулась в подушку… Бабушка гладила ее плечи и повторяла:

— Не плачь, не плачь, может, и утрясется как-нибудь, может, поймут, что не на кого тебе нас оставить… — Она замолчала, а по том спокойно проговорила: — Бог нас не оставит.

*** Кончилась школа, я продала на базаре дедушкины новые сапоги, которые он купил, когда работал сторожем в Кауттуа. Он взял день ги и собрался поехать зайцем на поезде в Виркино.

В ту ночь, когда нас выселяли из дому и отправили в Финлян дию, дедушка закопал под полом в хлеву какие-то вещи, и теперь ему хотелось их откопать. А кроме того, ему хотелось самому посмотреть на свой дом, в каком порядке он содержится и кто там живет. Он был уверен, что такого старого и больного не арестуют.

— А если и заберут, то им же хуже, на казенные харчи поса дят, — рассуждал он, — все равно жизнь прожита, бояться нечего.

Рано утром дедушка с палкой в руке поковылял в Кесову гору на вокзал. Старшая тетя с Ройне сели на велосипеды на следующее утро и покатили в Ярославль искать маму. Я начала ходить на кол хозную работу, пасти свиней. Никто из нас раньше не слышал, что бы свиней выгоняли на пастбище. У нас раньше дома, в Виркино, толстые свиньи еле двигались, и вряд ли чья-нибудь свинья могла бы уйти дальше своего огорода. Но здешние свиньи были совсем другие, и если бы не пятачки на мордах, трудно было бы назвать их свиньями. У этих животных были длинные морды и длинные ноги, как у собак или волков.

Я знала, что свиньи любят поспать, и поэтому мне казалось, что их будет легко пасти, но оказалось — свиньи ужасно хитрые и умные животные, они бегают быстрее любой другой домашней скотины.

Я долго не могла придумать, как заставить их пройти мимо овся ного поля. Приближаясь к нему, они будто притаивались: вытягива ли свои длинные морды и пускались что было мочи, хлопая ушами, все разом, врассыпную, а потом их оттуда никакими силами было не вытащить. Они за несколько дней потравили весь край поля. Я боя лась, что мне за это может влететь. Арво научил меня щелкать кну том, как настоящий пастух, чтобы попугать их, но они скоро и к это му привыкли, стегнуть очень больно кнутом я не могла. Но случайно я нашла на дороге железный обруч от колеса, и теперь, как только свиньи готовились бежать, я пускала холодный железный обруч по их спинам. Они издавали визгливые, совсем не поросячьи звуки, еще плотнее прижимались друг к другу, а обруч прокатывался сразу по нескольким спинам, и они неслись вперед, забыв про овсяное поле… Но все же это были свиньи, и, когда жарко грело солнце, они забира лись в болото, хрюкая, переворачивались с боку на бок, дремали там по несколько часов в день. Я подыскивала подходящую сухую кочку, чтобы посидеть спокойно. Как-то я заметила рядом с кочкой цветок калгана, по стеблю цветка, смешно ковыляя по ворсинкам, бегали маленькие зеленые букашки.

Я вспомнила, как когда-то старая бабушка послала меня в лес за корнем этого калгана. При этом она точно описала, возле какой доро ги, у какой развилки и недалеко от какого дерева он растет. Она сама не ходила в лес уже лет двадцать-тридцать, но точно знала места, где что растет. Она делала из этого корня лекарство для желудка.

Потом мне вспомнилось, как эта же бабка с такой же сгорбленной старухой, цыганкой Кирсти, сидели у нас на кухне за столом, а мы все должны были быть от них подальше, чтобы не мешать. Говори ли они про всякие лечения. Эта Кирсти как-то странно растягивала слова, наверное, это она с цыганским акцентом говорила по-фински.

Табор, с которым пришла Кирсти, стоял у нас в деревне. Была очень холодная зима, и люди их пустили в свои бани. В нашей бане жила семья Кирсти, а сама она ночевала с прабабкой в ее комнате воз ле кухни. Обычно они вдвоем пили кофе из бабушкиного медного кофейника, и чашки у них были собственные. Кирсти вытаскивала свою из кармана широкой юбки, вытирала ее передником изнутри, а снаружи терла о свой плисовый пиджачок. Чашка ее была без ручки с широкой золотой каймой и яркими розами… Потом старухи все больше и больше начинали клониться друг к другу. Кирсти курила трубку, и из носа шел дым, но не только из ее больших лохматых ноздрей, а также из мелких черных дырочек-пор, которыми был усыпан ее большой горбатый нос. А когда из ее носа на чали высовываться маленькие язычки пламени, моя прабабушка вы прямилась, взяла клетчатый плед и накрыла им Кирсти. Я вздрогнула, встряхнулась, встала, чуть попрыгала с кочки на кочку, снова села.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.