авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||

«О. Александр Задорнов КОНСПЕКТ ЛЕКЦИЙ ПО ИСТОРИИ ФИЛОСОФИИ на 3 курсе МДС Литература: Джованни Реале, Дарио Антисьери. История западной философии. Эпоха ...»

-- [ Страница 4 ] --

модели – это и есть идеи. Для человека идеи выступают в форме бытия, которое его окружает. Можно ли созерцать не мои представления, а первообразы этих идей? Платон решал это через анамнезис – припоминание того, что душа якобы видела в пошлой жизни. Шопенгауэр пошел другим путем, хотя допускал идею метемпсихоза. Он говорил, что созерцать идеи можно лишь в состоянии сугубого самоотречения, потому что тогда субъект освобождается от своей индивидуальности и растворяется в объекте. Причем в этом способе познания, считает он, берет начало искусство. Искусство – это та область, где человек забывает себя и трансцендирует себя, т.е. творит нечто больше себя.

У любого философа, прежде всего, нужно смотреть на его этику, т.е. на его отношение к другому человеку. Шопенгауэр в этике различает эмпирический и умопознаваемый характер. Т.е. есть некая наша сущность – то, как мы появляемся, а есть наше собственное Я, которое мы считаем умопознаваемым. Причем, он считает, что умопознаваемый характер, определяет неизменное сущностное ядро человека, т.е. от него зависит, как человек себя проявит в области этики. Эмпирический характер не свободен, потому что это просто проявления, находящейся в человеке воли, а эта воля подчинена законам природа. Т.е. он пытается перенести кантовскую антиномию о свободе воли: свобода воли существует в мире идеальном (вещей в себе) и не существует в реальном мире (мире феноменов).

Шопенгауэр, перенеся это на человека, говорит, что по своему интелегибельному (умопостигаемому) характеру мы свободны, а по своему эмпирическому характеру мы не свободны.

Причем у него есть интересный момент, когда он пытается решить проблему ответственности за свои поступки. Он говорит: «Человек совершает поступки не потому, что сначала познает, а потом хочет, а потому что познает, чего хочет, т.е. познает свою волю. Поскольку поступки человека следуют из его характера, то не имеет смысла искать какие-то этические законы». Этики, несмотря на название, у Шопенгауэра нет. Есть только описания того, что следует считать моральным. Он считает, что этика зависит от конкретного человека.

Пытаясь дать общее определение морали, он говорит, что основа морали – это сострадание. В историю этики Шопенгауэр и вошел с этим названием «этика сострадания». Он говорит, что сострадание зиждется на понимании того, что все существа произошли по единой воле и в своей глубине тождественны друг другу. Если все, что я познаю – это проявление единой воли, то это появление одной сущности. Поэтому, оказывая сострадание любому человеку, мы оказываем сострадание самому себе. Так Шопенгауэр толкует заповедь о любви к ближнему. Поэтому особо различать, кому оказывать сострадание, не следует. Он пишет: «В других людях мы видим самих себя, в их страданиях – свои собственные, и благодаря такому самоотождествлению благо других переживается как наше собственное;

это относится ко всем живым существам».

Здесь следует вспомнить буддийские мотивы. Он говорит, что в основе бытия лежит страдание – одна из 4-х истин баптизма. Он говорит: «Воля стремится к удовлетворению и самосовершению, но ни то ни другое в мире не достижимо». На основе такого познания складываются 2 установки отношения к жизни. Он говорит: «В утверждении воли человек видит жизнь такой, какая она есть (Это знаменитая аморфатия – любовь к фатуму и року).

Если человек отрицает волю, то он стремится преодолеть страдания, и тогда он гасит волю к жизни». Шопенгауэр считал, что именно по этому пути шли христианские и индийские аскеты, в чем он был совершенно не прав, по крайней мере, в отношении христианских аскетов. Это, что касается главных его установок.

Интересно посмотреть, как влияли идеи Шопенгауэра не последующие поколения. Через год после кончины Шопенгауэра появляется 1-е его сочинение, посвященное ему самому. В 60-е гг. появляется масса литературы, посвященной ему. Это, прежде всего, было связано с именем Ф.Ницше. Многие писатели нового поколения были под влиянием идей Шопенгауэра. Когда Куно Фишер, когда создавал в конце 19 в. свою историю философии, посвятил Шопенгауэру целый том.

Наиболее известным восприемником его философии был Ф. Ницше (18 1900). Ницше, когда был тогда еще студентом, купил главную книгу Шопенгауэра в 1865 г. Он ее читал несколько дней, не выходя из дома. Он посвятил Шопенгауэру большой очерк «Шопенгауэр как воспитатель». Он пишет: «В этом очерке содержится моя история, мое становление, мой обет».

Ницше пишет: «Шопенгауэр вызывает доверие естественностью и личностным началом, необычным стилем, отличающим его от коллег».

Позже Ницше заметит: «Атеизм – это то, что привело меня к Шопенгауэру».

Здесь можно видеть истоки антихристианских воззрений Ницше. В языке своей философии Ницше был еще более ярким философом и поэтом, чем Шопенгауэр. Собственно, его сочинения – это поэмы, а не обычные трактаты, начиная с 1-го и заканчивая последним.

Ницше понимал музыку в 1-м сочинении «Рождение трагедии» по Шопенгауэру, т.е. это язык воли. Прославляя жизнь, Ницше представлял весь мир как волю к власти. (В русском переводе переведено не совсем верно).

Для Ницше весь мир есть единый процесс становления самой воли. Ницше не принимал шопенгауэровский пессимизм – все, что связано с этикой, страданием. Он говорил, что шопенгауэровский пессимизм ведет к декадансу и нигилизму, т.е. вырождению. Также он возражал против этики сострадания.

Он пишет: «Сострадание отрицает жизнь, оно делает ее более достойной отрицания. Сострадание есть практика нигилизма. Этот угнетающий заражающий инстинкт уничтожает те инстинкты, которые используются для поддержания и повышения ценности жизни. Сострадание увлекает в ничто.

Шопенгауэр был враждебен жизни, поэтому сострадание сделалось у него добродетелью. Исходя из инстинкта жизни, можно было бы попытаться удалить хирургическим путем такое болезненное скопление сострадания, какое представляет случай вместе Шопенгауэром и весь наш литературный и артистический декаданс от Санкт-Петербурга до Парижа, от Толстого до Вагнера».

Ницше соглашается с тем, что сострадание – это необходимая составляющая жизни. Оно необходимо даже благотворно. При этом Ницше заявлял, что его философия – это философия имморализма, т.е. отрицания всякой морали, и объявил о необходимости переоценки всех ценностей прежней истории, потому что мораль прежней истории покоится на лжи. Что имел в виду Ницше? В проповеди Заратустры в 1-й части «Так говорил Заратустра» объясняется вся суть ницшевской философии – «я учу вас о сверхчеловеке, человек – это то, что нужно преодолеть». Сверхчеловек – это то, во что должен вылиться человек.

Средством для преодоления человека Ницше выбрал страдание. Он пишет: «Воспитание страдания, великого страдания, — разве вы не знаете, что только это воспитание возвышало до сих пор человека? То напряжение души в несчастье, которое прививает ей крепость, её содрогание при виде великой гибели, её изобретательность и храбрость в перенесении, претерпении, истолковании, использовании несчастья, и всё, что даровало ей глубину, тайну, личину, ум, хитрость, величие, — разве не было даровано ей это под оболочкой страдания, под воспитанием великого страдания? В человеке тварь и творец соединены воедино: в человеке есть материал, обломок, глина, грязь, бессмыслица, хаос;

но в человеке есть также и творец, ваятель, твёрдость молота, божественный зритель и седьмой день».

Сочетание хаоса и созидающей творческой силы – это одна из главных идей ницшеанства. Еще в 1- своей работе «Рождение трагедии из духа музыки»

Ницше говорил, что (прежде всего) в искусстве есть 2 начала:

апполоническое (связанное с образом Апполона) и дионисийское (связано с культом Диониса). Апполоническое начало заглушает, обуздывает страсти.

Дионисийское начало освобождает человека от страстей, давая им выплеснуться. Ницше считал, что проявлением того и другого начала является греческая трагедия, в первую очередь, «Эсхила и Софокла».

Распространяя эту идею на всю историю философии и европейской культуры, он говорит, что человек, смешавший оба эти начала и практически погубивший то и другое был Сократ. Отсюда все антисократовские выпады у Ницше. Все потому, что Ницше внес понятие разума там, где есть только природа. Поэтому Ницше возлагает на Сократа вину за зачеркивание безоблачного неба Эллады.

Отрицая логос и разум, Ницше пришел постепенно к отрицанию христианства. Начиная с 70-80 г. 19 в. у него есть антихристианские сочинения. Возникает вопрос об адекватности восприятия христианства Ницше. Причем для него христианство – это католицизм. Ницше критикует христианство 19 в., т.е. вырождение протестантизма, голый морализм, когда от идеи богочеловека практически ничего не осталось, когда от христианства осталась только вера немецких профессоров. Такое христианство критиковал всякий нормальный христианин. Ницше распространяет это дальше. В последнем сочинении «Антихристианин» был серьезный вызов для того времени.

Был Ницше человек, который под конец жизни сошел с ума. И был миф о Ницше. И был Ницше периода послевоенной Европы – Ницше был некой фигурой, символизирующей борьбу с буржуазным миром, миром скуки. И до сих пор отношение к ницшеанству именно такое. Но Ницше показал, что голый морализм и христианство – это две разные вещи.

Рассмотрим русское влияние Шопенгауэра. Под полным влиянием шопенгауэровских идей был поэт А. Фет. Фета представляли атеистом, но он не был принципиальным атеистом. Во-первых, он не был христианином.

Есть знаменитое письмо В. Соловьева, который дружил с четой Фета, писал к жене Фета в начале письма «Христос воскресе». Отсюда понятно отношение.

В 1881 г. на русском языке выходит перевод «Мир, как воля и представление» А. Фета. В 80-90 гг. – это пик популярности Шопенгауэра, т.е. пик пессимизма. Считается (особенно любили писать в советских учебниках), что это просто реакция на александровское царствование. На самом деле здесь были более глубокие причины – отказ от оптимизма 70-х к пессимизму, который войдет в культуру 19 в.

Напрямую под влиянием Шопенгауэра находился Н. Н. Страхов.

Огромное влияние было на В. Соловьева. Соловьев много им занимался несмотря на антихристианские высказывания Шопенгауэра.

Огромное значение Шопенгауэру придавал Лев Толстой. (По принципу «Скажи мне, кто твой друг…»). Это единственное имя, которое импонировало Толстому, особенно, его позднего периода. Толстой познакомился с Шопенгауэром еще в 1868 г., когда он завершал «Войну и мир», и отнесся к нему с большим энтузиазмом. В письме к Фету он говорил, что это гениальнейший из людей. Эпилог «Войны и мира» - это переложение философии Шопенгауэра на русский язык. Мысли Толстого о мире как представлении, о волевом поступке следуют аз Шопенгауэром. Он отвергает претензии историков до конца понять причины исторических событий, потому что за ними лежит слепая воля.

В наше время Шопенгауэр больше воспринимается как предтеча Ницше, представитель старых философов, которых будет отвергать Ницше.

Психоанализ Фрейдизм вскоре быстро деградировал в медицинскую практику медицинского толка, поэтому на этом мы останавливаться не будем. Поэтому остановимся на том, что осталось в философии, а именно на Юнге. Для нас интересно в истории философии, что Фрейдизм нанес 3-й удар по зданию классической гегелевской философии. 1-й удар нанес Маркс, который показал, что именно экономические и политические идеи являются главными. Философы только объясняли мир, тогда как его нужно изменить.

2-й удар связан с философией жизни и именами Шопенгауэра Ф. Ницше,которые также критиковали философию разума. 3-й удар был нанесен фрейдизмом и психоанализом вообще по утверждению, что все человеческие культурные проявления являются порождением разума. Фрейд показал, что есть в структуре человека есть подсознательные или бессознательные импульсы, которые также участвуют в создании культурных феноменов.

Фрейд только сформулировал общие положения. Для дальнейшего развития философии уделял внимание К. Юнг.

Карл Густав Юнг (1875-1961) Родился он Швейцарии. Весь их род принадлежал пасторам евангелической реформатской Церкви. В их роде был известный Шлейермахер. Учился он в Базеле на археологическом факультете, а потом перешел на медицинский факультет, потому что это давало возможность дальнейшего продвижения. Воспитанный в достаточно отдаленном центре европейском культуры, Юнг сумел выделить на современном ему интеллектуальном пейзаже главные моменты. Он был одним из первых,кто заинтересовался Ницше, причем задолго до того, как Ницше стал властителем умов.

Юнга очень сильно задела мода на оккультизм. Если почитать его биографические заметки, можно найти, как его мучили демоны, целая толпа призраков ворвалась в его кабинет и т.д. Т.е. оккультный опыт он имел. На протяжении 2-х лет перед 1-й мировой войной он участвовал в спиритических сеансах, познакомился с обширной литературой по астрологии, алхимии и т.д. Эти наблюдения легли в основу научной его работы. В 1902 г. он защищает докторскую диссертацию под названием «О психологии патологии оккультных феноменов». Подобный подход совместить научный анализ и такие скандальные для науки феномены, как мифология, оккультным явлениям и т.д. будет сопровождать юнгеанство всю его интеллектуальную жизнь. В этой работе «О психологии патологии оккультных феноменов» Юнг дает психологический анализ состояния медиумов. Причем он говорил, что медиум – это не просто человек, который транслирует впечатления оккультного мира в наш обыденный мир, но он еще и формирует их. Т.е. медиум – это некая активная сила познания. Юнг говорил, что все наши человеческие символы и ритуалы – это то, как наш человеческий опыт, сталкиваясь с подобными явлениями, может их претворять, интерпретировать. Впоследствии Юнг назвал эти вещи, которые воспринимают медиумы, праформы. Потом эти праформы он назвал архетипами. Эти архетипы появляются в разное время в сознании разных людей и всплывают независимо от воли человека. Каждому человеку мир праформ открывается в сновидениях. И поэтому сновидения есть источник информации о психическом бессознательном. Почему важна эта работа года? Потому что считается, что Юнг – это ученик Фрейда, который отошел от учителя, сформировал свою теорию архетипов. На самом деле встреча со Фрейдом произошла только в 1907 г., а работа 1902 г. Т.е. все те идеи, которые он будет развивать, уже у него сложились. Конечно, Фрейд дал толчок своей теорией бессознательного, но изначально идея у Юнга уже была.

К тому же к 1907 г. у Юнга было уже научное имя. Известность ему принес ассоциативный тест, позволявший выявлять структуру бессознательного. Он создает особую экспериментальную лабораторию, где испытуемый предлагался список слов, на которые тот должен был реагировать первым пришедшим на ум словом. Первая – потому что она должна была быть бессознательной. Время реакции фиксировалось с помощью секундомера. Потом тест был усложнен. С помощью различных приборов старались фиксировать физиологические реакции испытуемого на различные слова стимулы. Постепенно Юнг решил, что ему удалось обнаружить наличие слово, на которые испытуемые не могли быстро найти отклик либо удлинялось время подбора слова-реакции. Иногда они просто надолго отключались, отвечали целой речью. При этом, считает Юнг, они не осознавали, что ответ на одно слово-стимул занимал у них много больше времени, чем на другое. Отсюда Юнг посчитал, что такие нарушения реакции связаны с наличием неких комплексов, заряженных психической энергией.

Слово-стимул дотрагивалось до этого комплекса и у испытуемого появлялись некие эмоциональные расстройства. В дальнейшем этот тест Юнга послужил для появления многочисленных проективных тестов (детектор лжи). Юнг посчитал, что этот тест выявляет в психике пациента некие фрагментарные личности, расположенные за пределами сознания.

Например, у шизофреников это раздвоение личности более выражено, чем у нормальных людей. Впоследствии это ведет к распаду личности, потому что на месте личности остается только ряд комплексов.

В классический период в 20-30 гг. Юнг разграничивал комплексы личного бессознательного и архетипы коллективного бессознательного. Т.е. у личности есть комплексы, а у человечества есть архетипы, которые у каждого человека проявляются одинаковым образом. Получается, что все эти состояния безумия содержаться в душе, а не приходят извне. В некоторых случаях они могут одержать верх над человеческим Эго. Здесь есть несколько теологических проблем. Получается, что душа каждого человека содержит в себе множество личностей, и у каждой из этих личностей есть собственное Я. Время от времени это собственное Я выходит на поверхность (когда говорят, что «я не ожидал от такого человека данного поступка»). На эту тему будет потом замечательное исследование у Мишеля Фуко.

Эти идеи Юнга были связаны не столько с психиатрией, сколько интересом к безумию. Карл Ясперс писал об эстетизации всяких психических отклонений. Достаточно вспомнить декадентскую литературу начала века.

Интерес к безумию – это признак той эпохи. Юнг не принимал постоянного стремления Фрейда объяснять все отклонения человека только через сексуальную природу человека. Для него это было слишком примитивно. Во вторых, Юнгу претил принципиальный примитивизм Фрейда. Трудно сказать, кем он был конфессионально. Для него всегда существовал мир сакрального. Кроме того, объяснение мифов у Фрейда принципиально отличается от юнговского понимания мифов, как некоего рассказа, в котором проживает сакральная священная история.

Центральное понятие Юнга – это коллективное бессознательное. Он отличает его от личностного бессознательного, потому что личностное бессознательное – это некая область, куда выходят вытесненные из сознания представления, т.е. это некий темный двойник нашего Я. Поэтому Юнг обращал внимание на раннее детство индивида, когда человек забывает события, травмирующие его, а потом они определяют всю его жизнь. Юнг в отличие от Фрейда считал, что глубинная психология (так он называл свое учение) должна обратиться к глубинным временам. Он говорил, что коллективное сознание – это итог жизни рода. Он приводил пример: «Наше тело есть итог эволюции всего человечества, его психика содержит и общее всему живому инстинкты».

Также психика человека содержит в себе опыт предшествующих поколений. Поэтому психология должна изучать некие общие закономерности. Поэтому под влиянием врожденных программ, универсальных образцов находятся не только наши поведенческие реакции даже наше восприятие, наше мышление, наше воображение. В постюнгеанской аналитической психологии на рубеже 60-70 гг. любили называть психологический возраст людей. Считалось, что человек по своим привычкам складывался к 14-15 годам. Американский исследователь установил психологический возраст Аристотеля 11 лет. Считается, что в его произведениях отражается психология (не мышление) этого возраста.

Юнг сравнивал свои архетипы коллективного и бессознательного с системой оси и кристалла. Когда кристаллы в распоре трансформируются, то они распределяются, как частицы вещества. И поэтому в чистом виде архетип не входит в сознание. Он всегда соединяется с какими-0то представлениями опыта, он подвергается нашей сознательной обработке. Мы не можем увидеть архетип, как он есть.

Эти образы сознания стоят в опыте сновидений и неких мистических видений, т.е. когда отсутствует сознательная обработка или очень слаба. Эти темные образы, которые воспринимаются как нечто жуткое, могут переживаться как нечто превосходящее человека, нечто божественное. В религиоведении есть термин, который был введен немецким теологом Рудольфом Отто в его книге «Священное». От латинское «номен» - Божество он произвел известное слово «номинозное» - священное не сакральное, а относящееся к Божеству, т.е. тому, что выше человека. Юнг использует это понятие Рудольфа Отто. У него номинозное – это, прежде всего, то, что может воспринять человек.

Если поставить вопрос, каково у Юнга представление о Боге? Нужно признать, что Юнг здесь нужно признать, что Юнг схож здесь с Фридрихом Ницше. Он считает, что идея Бога также является архетипом. Она присутствует в психике каждого человека, т.е. это некое психоаналитическое доказательство бытия Божия. Т.е. психика включает в себя необходимость Бога. Когда Ницше пишет о дионисийском начале, это напоминает аналогичные страницы Юнга.

Архетипические образы, считает Юнг, всегда сопровождали человека.

Они являются источником религии, мифологии, искусства. Религию он воспринимает только как нечто принадлежащее культуре и там, где эти образы из номинозного мира превращаются в символы все более прекрасные по форме и общие по содержанию. Т.е. мифология и культура - это просто способ обработки этих архетипических образов, чтобы они нормально адаптировались под нормальное человеческое восприятие. Он считает, что разрыв между сознанием человека и животной бессознательностью должен быть преодолен, и преодолевается он с помощью магии, ритуалов и мифов.

С развитием сознания попасть между сознанием и бессознательным углубляется, растет некое напряжение. Возникает проблема: человек покоряет внешний мир, но чем больше он ее покорят, тем больше растет разрыв с его внутренним миром. Если мифология только условно различает внутренне и внешнее, то наука как раз и основана на этом различении внутреннего и внешнего.

По Юнгу есть два типа мышления, которые пытаются с этим справиться:

мышление логическое и мышление интуитивное. Для логического мышления характерна направленность на освоение внешнего мира, т.е. это некий способ приспособления к реальности. Эта направленность на внешний мир требует образования, воспитания, поэтому можно сказать, что логическое мышление – это порождение культуры, инструмент культуры. С ним связана наука, техника, индустрия и т.д. Причем нельзя сказать, чтобы это мышление не было связано с архетипами, но этот опыт архетипов уже опосредованный.

Никто не будет пытаться логически осмыслить сновидения, мистический опыт. В традиционных обществах, которые сохранили разделение между сакральным и профанным, и которые пытаются связать их через практику инициаций, практику ритуалов, логическое мышление развито значительно слабее. Нельзя сказать, что оно отсутствует. Но либо это иная логика, не имеющая общего с математической логикой, либо оно в достаточно слабой форме. Он пишет: «Индийский мыслитель скорее воспринимает мысль и в этом отношении он похож на дикаря. Я не говорю, что он дикарь, но что процесс его мышления напоминает способ мыслепорождения, присущий дикарю. Рассуждение дикаря представляет собой в основном бессознательную функцию. Он лишь воспринимает результат ее работы.

Следует ожидать того же от любой цивилизации, имеющей традицию почто не прерывавшейся первобытных времен. Европа шла по пути экстравертивного логического мышления, все силы шли на покорение внешнего мира. Индия является классической цивилизацией интровертивного мышления, обращенного внутрь, ориентированного на приспособление к коллективному бессознательному». Т.е. такое мышление представляется как поток образов и не утомляет. Это самое главное для интуиции.

Человеческая психика, считает Юнг, - это некое целое, которое объединяет в себе сознательные и бессознательные процессы. Здесь идет постоянный обмен между тем и другим. Архетипические образы могут вторгнуться в сознание самой культурной, самой высоко стоящей цивилизации в самых примитивных формах. Самый первый пример – это война и национализм. Он считает, что это некий атавизм, который ведет к проявлению коллективного бессознательного, что начинается с позиции «свои - чужие».

Сам Юнг пережил подобное состояние, которое он интерпретировал как вторжение коллективного бессознательного. В 1912 г. после выхода книги «Метаморфозы и символы либидо» и разрыва с Фрейдом у него начинается психологический кризис. По его воспоминаниям его сознание «буквально захлестывали кошмарные образы;

вся Европа залита кровью, потоки которой поднимаются к Альпам, поднимаются по склонам гор;

в крови плавают обрубки человеческих тел;

кошмарные видения прекратились в августе г., когда кровавый бред стал явью». В этом пережитом опыте Юнг увидел подтверждение теории бессознательного.

Основные труды Юнга написаны между двумя мировыми войнами, т.е. в 20-30 гг. 20 в. Здесь он дает подробную классификацию психологических типов и функций, подробно разрабатывает теорию коллективного бессознательного. Причем эту теорию распространяет на все более широкий круг явлений, как и всякий ученый. Он старается все интерпретировать своей теорией. Постепенно он говорит не о глубинной психологии, а говорит об аналитической психологии. С таким названием она и остается в литературе.

Интересно его отношение к политическим силам того времени. Он говорит, что политический кризис 20-30 гг. объясняется вторжением архетипов. «Посмотрите на расовую мифологию ницистов, на коммунистический миф о реализации «золотого века» - все это детски наивно с точки зрения разума, однако эти идеи захватывают миллионы людей.

Факельное шествие, массовый экстаз, горячечные речи разного рода вождей, использование архаичной символики (та же свастика или пентаграмма) свидетельствуют о вторжении сил намного превосходят человеческий разум.

Все это коллективное безумие является закономерным следствием европейской истории, ее несомненного прогресса в овладении миром с помощью науки и техники. История Европы – это история упадка символического знания. Техническая цивилизация представляет собой итог не последних десятилетий, а многих столетий расколдования мира. Чем прекраснее, грандиознее передаваемый традицией образ, тем дальше он от индивидуального опыта номинозного».

Причем современную ему Европу Юнг сравнивал с античностью, когда туда уже пришло христианство, но еще не умерли старые верования. Он пишет: «Поскольку божественное открывалось греку в пластически чувственной форме, космос для него управлялся мерой, гармонией. То на закате античности порядок мира воспринимался уже как демоническая сила.

Человек оказывался во власти безличного рока. Его символом стало звездное небо, вызывавшее восторженное почитание несколькими столетиями ранее в качестве символа гармонии мира».

Если говорить о конкретных классификациях, то самое интересное у него – это объяснение человеческой психики. Самое общее деление на то, что вся психологическая энергия может быть экстравертной и интровертной, т.е.

обращенной направленной вовне и обращенной вглубь себя. В каждом человеке эти энергиями присутствуют в разном отношении. Экстравертная позиция мотивированна извне, направляется внешними объективными факторами и отношениями. Интровертная позиция направляется внутренними факторами. Проиллюстрировать это можно отношениями между ним самим и Фрейдом. Фрейд – это яркий экстраверт, т.е. он пытается все время организовать свою научную систему, ему важно внешнее признание. Юнг – это яркий интроверт, т.е. для него важнее внутреннее глубокое постижение того, о чем он говорит.

Причем эктраверсивная и интроверсивная функции обычно исключают друг друга. Одна должна превалировать в человек. Но поскольку Юнг разделяет сознательную часть человека и то, что сидит в нем. Получается, что то, что в человеке проявляется внешне, большей частью есть его сознательная установка. Человек сознательно фиксирует себя, как интроверт, хотя внутри может скрываться некий характер взрывной характер экстравертности. Если сознательная позиция становится слишком фиксированной, то импульс бессознательной установки прорвется наружу как возврат вытесненного Я. Классификация Юнга стала настолько влиятельной, что выражения экстраверт и интроверт вошли в повседневное употребление, как характеристики форм социального поведения.

Юнг считал, что для описания характера души можно использовать главных компонента, которые будут отвечать за описание всей его структуры:

1) ощущение сообщает, что что-то существует, 2) мышление сообщает, что это такое, 3) чувства сообщают хорошо это или плохо, 4) интуиция сообщает, откуда это произошло или происходит.

Мышление и чувства для Юнга это рациональные понятия, потому что они оценивают некий опыт. А ощущение и интуиция являются иррациональными, потому что они не оценивают, а целиком зависят от него.

Внутренняя сознательная установка каждого человека, считает Юнг, направлена к одной из этих 4-х позиций. Причем, памятуя, что есть сознательная и бессознательная часть, получается, что в силу закона компенсации ее противоположность обязательно будет бессознательной.

Если у внешнего человеческого Я превалирует мышление, тогда внутренне его бессознательное будет опираться на чувства или на интуицию.

Оставшиеся две функции называются у Юнга добавочными функциями. Они могут служить внешней, а могут отойти к внутренней.

У него есть замечание по поводу опасности ориентации на каждую из этих структур. Он говорит, что подавленное обязательно вернется. Возникает чувство гнева, которого не ожидаешь, или происходят алогические поступки со стороны всепрощитывающего человека. Или, наоборот, художник или поэт вдруг проявляет недюжинные способности к рациональному устройству. Юнг отмечает, видимо, соотнося эти слова с собой, что сверхразвитый мыслительный тип, а он принадлежал к такому, может быть подвержен смене настроений и разочарований больше, чем другие. Такие подавленные чувства возвращаются в форме истерии, страхах, фобиях.

Если говорить о психоанализе в целом, то в дальнейшем он претерпел странную эволюцию. Был форма, так называемого, неофрейдизма, связанная с именем Эриха Фромма. Это человек, который поразительным образом смог сочетать все 3 главные идеи 19 в., о которых мы говорили как определяющие 20 в. Я отношу психоанализ к 19 в., потому что по своей структуре и по научным разработкам, на которых основывался Фрейд, они относятся к 19 в.

Хотя обращены они к 20 в. Эрих Фромм начинал как марксист, у него есть чисто ницшеанские мотивы. И, конечно, он фрейдист и занимался психоанализом.

Жак Лакан (1901-1981) Это человек, который повлиял на французскую мысль своими семинарами в сфере фрейдизма. После него трудно представить, куда еще может уйти фрейдизм. Жак Лакан – это французский мыслитель, врач, психоаналитик и т.д. Лакан начинал как исследователь теории неврозов, возвращаясь к временам Фрейда.

В работе, написанной в 1952 г., «Вхождение в трансфер» он пишет:

«Фрейд взял на себя ответственность показать вопреки Гесиоду, вещавшему, что болезни, ниспосылаемые Зевсом, поражают людей молчанием, что есть болезни, которые сами говорят, позволяя понять говоримую истину. Анализ состоит в прослушивании говорящих болезней. Получается, что бессознательное не есть вместилище инстинктов. Оно привилегированное место для слова. Бессознательно – это глава моей истории, запачканная белым и заполненная враньем, а также глава, пошедшая цензуру. Но истину можно найти, и часто она уже записана в другом месте, т.е. в монументах в этом моем теле, историческом ядре невроза. В истерическом симптоме просыпается структура языка, дешифрованная как запись. Однажды схваченная, ее без особых потерь можно разрушить. Она в архивных документах, детских воспоминаниях, невесть откуда взявшихся». Есть говорящие болезни. И чем больше страдает, тем больше говорит. Задача психоанализа, говорит Лакан, не в том, чтобы восстановить связь субъектов с реальностью, а в том, чтобы научить субъекта понять истину бессознательного. Т.е. само бессознательное проговаривает себя. Причем Лакан считал, что эта речь бессознательного не поддается дешифровке. Т.е.

ее можно зафиксировать, но на пользу человеку ее сложно поставить. Этот момент Лакан потом зафиксирует в собственных сочинениях.

В середине 60-х-70-е гг. Лакан проводил, так называемые, семинары. Это около 10 томов. На русский переведена ничтожная часть. Он считал, что наш язык – это просто форма проговаривания бессознательного. Здесь нужно учесть еще один момент. Идеи Лакана особенно активно пришлись на 50- гг., то он не мог интерпретировать фрейдизм иначе, как в социальном ключе.

Он говорит, что язык связан, в первую очередь с идеей властвовать над кем то. Т.е. в нашем языке главное – это императивность. Он пишет: «Язык иероглифов долгое время считался потерянным языком, пока Шампольен не нашел ключ к правилам игры. Тоже проделал и Фрейд. Он искал ключ к дешифровке снов, искал причину неврозов и разных форм безумия. «Говорю не я, а оно» – говорит Фрейд. В начале было слово, а не действие. Закон человека – это закон языка, как означающего, к которому он постоянно прибегает». Т.е. Лакан ставит здесь еще одну проблему, что в человеке нужно различать несколько структур. Есть знак, который нечто означает, а есть означаемое. Т.е. некая структура. Наш язык, которым проговаривается этот невроз, связан только с означающим. Т.е. мы можем изучать только то, как описывается некий предмет, а сам предмет нам не подвластен. Здесь шаг назад даже по сравнению с Фрейдом, потому что Фрейд считал, что можно познать этот язык бессознательно.

Феноменология К 20 веку стало понятно, что философия уже не может с серьезным пафосом не может заниматься проблемами классического периода, т.е.

гносеология, онтологией и т.д. Нужно было искать схемы, которые позволяли бы больше говорить о мире и о месте человека в этом мире, чем схемы, идущие от немецкой философии, и т.д. И самым главным таким предметом стал наш человеческий язык. Тот поворот, который провозгласил Мартин Хайдеггер, был связан именно с этой точкой зрения. Зачем изучать сложные схемы чистого разума? Зачем строить сложные схемы Гегеля? Есть обычный человеческий язык. Нужно его анализировать, работать с его этимологией, и мы больше узнаем о бытии, чем неким наукообразным способом. Естественно переход к такой точке зрения не был однодневным.

Течение, которое подготовило такую языковую парадигму в 20 в. – это феноменология, связанное с именем Эдмунда Гуссерля (1859-1938). Его философия принадлежит больше к 20 в.

В 1900 г. он выпускает «Логические исследования», которые были посвящены больше не вопросам логики, а вопросам метода, методологии.

Главное для нас в этих исследованиях то, что Гуссерль выступает против распространенного психологизма. Считалось, что законы логики – это выражение психологических закономерностей, которые лежат в основе психологических законов. И к этим законам психология должна быть сведена. Гуссерль доказывал, что чистая логика идеальна. И законы чистой логики не зависят от фактического содержания мышления. Поэтому любимое занятие логики 20 в. Джорджа Мура, Рассела и вообще всей Англо американской ветви, отчасти Варшавско-львовская школа и т.д. заняты именно этим. Логика, как считает Гуссерль, и как это стало аксиомой в 20 в., должна заниматься не какими-то реально существующими силлогизмами, а именно идеальными абстракциями. Поэтому такое положение должно было поставить вопрос о закономерности логических выражений языка, т.е.

насколько адекватно высказывание, что, к примеру, нынешний король Франции лыс. Т.е. здесь нет субъекта выражения, поскольку Франция республика. Допустимы ли в логике и философии такие высказывания?

Гуссерль был первый, кто сказал, что не только допустимы, а вся философия и вся логика должны строиться на таких фактах.

После такого выступления Гуссерль развивает понятие сознания. Причем сознание не раз становилось предметом философских штудий. Но для Гуссерля важна следующая характеристика сознания – сознание всегда интенционально. Это значит, что сознание всегда о чем-то, т.е. сознание появляется только в тот момент, когда его есть к чему приложить. Гуссерль это пояснял следующей схемой. Есть некий поток сознания, длящийся во времени. Внутри этого потока происходит переживание какого-то предмета.

У нас есть предмет познания. Нам не важен его онтологичсекий статус, какое место он занимает в мире. Нам даже не важно можем ли мы его познать.

Гуссерль считает, что самое главное для нас указать на структуру нашего сознания, т.е. как этот предмет в нашем сознании присутствует. Для этого Гуссерль вводит 2 понятия:

1) ноэсис – мышление, которое охватывает предмет, который мы сознаем;

2) ноэма – мысль.

Интенциональность сознания указывает на соответствие между действиями в сознании, например, восприятии, воспоминании, любви и т.д., которые соотносятся с каким-то предметом. Ноэсис у Гуссерля – это еще акт подразумевания, мышления. А предмет, как он является в этих действиях – это ноэма. Почему такое различие? Потому что предмет может не являться в наших действиях, может не содержаться в наших воспоминаниях или содержаться какое-то время.

Как быть с самим предметом? Что это такое? Гуссерль говорит, что объект мышления – это результат синтеза, в котором разнообразные акты нашего мышления приводятся к единству сознания о предмете. А где повод для возникновения ноэсиса? Почему что-то может мыслиться? Гуссерль считает, что поводом для возникновения ноэсиса является данное ощущение, которое Гуссерль называет хюле (букв. «сознание»), но это не просто материя, а это данные сознания. Т.е. материя, которая может быть в сознании. Эти данные ощущения отвечают за то, что важную роль играет восприятие. Еще одна важная черта интенциональности – эта стремление к очевидности. Это возвращает всю феноменологию к греческой мысли. Т.е.

что-то сознавать – это, прежде всего, ясно видеть. Т.е. это не просто работа мышления. Это работа всех чувств и их преобразование в ноэсисе. Но при этом он говорит, что все наши ноэтические данные стремятся, чтобы быть данными нам в очевидности. Канту в его варианте ответа на этот вопрос пришлось разделять на вещи в себе и феноменальные вещи. Гуссерль говорит, что вещь нам дается с максимальной ясностью.

Гуссерль должен был ответить на вопрос, любое ли сознание способно воспринять эту схему. Гуссерль должен был ответить на этот вопрос, что сознание любое, но само это сознание должно быть поставлено в правильном аспекте. Т.е. нужна некая операция, которая правильно упорядочит наше сознание. Эту операцию он называл феноменологической редукцией.

Редукция – это сведение некой массы материала к чему-то упрощенному. Он говорит, что у каждого из нас есть естественная установка, которая выносит суждение о бытии предметов самих по себе, но не гарантирует их истинности. А феноменологическая установка, за которую он ратует, «воздерживается от каких-либо суждений о бытии или не бытии предметов, тем самым, делая возможным непредубежденное созерцание в рамках чистого сознания». В данном случае феноменологу безразлично существует ли в бытии данный предмет. Если они есть в сознании, значит, они доступны для анализа. Сразу возникает вопрос, насколько далеко можно уйти в данной установке? Если нас не интересует реальное бытие предметов, то это путь в область фантазии, фантазмов. Поэтому Гуссерля спрашивали, в чем состоит данная редукция? Он называл этот метод термином, который взял из терминологии античного скептицизма, эпохе – удержание от суждения.

Воздерживаясь от суждения, существуют ли эти вещи или нет, феноменолог может работать с данными сознание.

Второй момент – это эйдетическая (сущностная) редукция. Предмет эйдетической редукции – это не отдельные случайные переживания отдельных людей, а эйдетические редукции – это переживания всех людей вообще. В этом смысле феноменология – это усмотрение сущности. Здесь был выход на чисто религиозные темы. Даже сама терминология усмотрения сущности взывает к религиозной проблематике. Одна из учениц Гуссерля была даже канонизована Римо-католической Церковью как мученица, поскольку она погибла в нацистском лагере. Она была тем человеком, которая преобразовала эту терминологию в религиозную. Феноменология позволяет религиозные интерпретации, околорелигиозные и нерелигиозные как у Хайдеггера, диалектические как у Алексея Лосева, языковые как у Густава Шпельта, так как это не учение, а метод.

Гуссерлю часто задавали следующий вопрос. Мы очищаем сознание, мы убираем из сознания все, что мешает появиться ноэмам. Где же граница, чтобы нам остановиться, чтобы не стереть само сознание. К примеру, при натачивании ножа, где граница стачивания ножа? Гуссерль должен был внести коррективы в позднейший период 20-30 гг. и сказать, что таким критерием служит вступление в область узрения сущности – некая эйдология.

Понятие Гуссерля лебенсвелте – «жизненного мира» возвращает нас к теме Декарта. Когда о Декарте, мы обсуждали вопрос, как ему приходилось доказывать существование других сознаний. С моим сознанием понятно: «Я бытийствую» и т.д. Так я доказал свое существование. Декарт говорил, что мое сознание укоренено в Боге. Поскольку Бог не является обманщиком, значит, он является гарантом всех других сознаний. Гуссерль – это человек, который не принадлежал к христианской традиции и жил в секулярном мире.

Поэтому таким выходом пользоваться не мог. Он решал этот вопрос следующим образом. Он говорил, что любое сознание действует в пространстве, имеет причинность. А третье качество – это интерсубъективность. Поэтому особую значимость в 30-е гг. для Гуссерля приобретает проблема общения одного Я с другим Я. Причем Я не надо понимать в плане Фихте или просто Эго. Это то Я, которое соотнесено с переживаниями, это переживающее Я. Т.е. для Гуссерля должен быть решен вопрос, как достижима объективность как акты сознания могут быть значимы для множества субъектов, а не только для одного. Это есть проблема интерсубъективности. Эту проблему он решает в статье 1946 г.

«Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология». Вторая работа «Философия как наука». Весь пафос феноменологии выражен в названии это статьи – поставить философию не как отдельное учение, связанное с мировоззрением, а философию как строгую науку, т.е. имеющей все характеристики прочих наук.

Решая проблему интерсубъективности, Гуссерль вводит понятие жизненного мира и определяет его так. Лебенсвельт - это целостность возможного горизонта опыта. Т.е. история культуры, говорит Гуссерль, – это череда неких базовых начал. И в этих началах сознание культурного сообщества претендует на все новую предметность. По поводу объективности он говорит, что источник нашей объективной науки в жизненном мире, которому эта наука принадлежит. Т.е. нельзя игнорировать реальный жизненный мир. Если естествознание возможно (формулы Ньютона и т.д.), это возможно, потому что есть наблюдения над реальным физическим миром. И феноменология должна установить смысловую связь между абстрактными обозначениями науки и реальным жизненным миром, окружающем нас. Здесь Гуссерль сильно смягчает позицию, с которой он начинал в логических исследованиях. Т.е. неким понятиям должно соответствовать нечто реальное в нашем мире.

Само течение феноменологии было очень популярно в России. До 1-й мировой войны многие ездили учиться к Гуссерлю, переписывались с ним (Густав). На Западе прямые феноменологии Макс Шелер, который ушел в аксиологию (учение о ценностях) с феноменологической установкой. Из поздних – Мерло Понти, отчасти французский экзистенциализм начинался под влиянием Гуссерля.

Мартин Хайдеггер (1889-1976) Человек, который стоит рядом с именем Гуссерля – это Мартин Хайдеггер. Это человек, который стоит вне рамок любого направления. К кому его только не причисляли: и к феноменологам, и к экзистенциалистам.

Он постоянно от этого открещивался. У него даже по этому поводу есть работа «Мой путь в феноменологию».

Для него характерен особый язык. Он пользуется новыми значениями слов. Более того, можно сказать, что это человек, который придумал новый философский немецкий язык, потому что вся его философия – это попытка выявить вторичный смысл известных слов. Поэтому он так внимателен к философии языка. Самое знаменитое его понятие das Sein нельзя сказать, что существовало ранее в немецком языке.

Главный философский труд Хайдеггера, который вышел в журнале, редактируемом Гуссерлем «Бытие и время» (1927). Предисловие написал Гуссерль, который потом признался, что мало, что понял в этом произведении. Именно по этой причине ему не было понятно, насколько серьезно Хайдеггер отходил от феноменологической установки. Сам Хайдеггер закончил иезуитскую коллегию, а потом отошел от Церкви. Но, скорее, Хайдеггер – это непрактикующий христианин, но назвать атеистом его тоже нельзя. Хайдеггер защищал докторскую диссертацию по одной из работ Дунса Скотта, построил теорию, выводы для всей схоластик. А потом через 10 лет доказал, что эта работа Скотту не принадлежит. Тем не менее, работа Хайдеггера – это вполне достойный философский труд. У Ницше есть замечательная работа «О пользе и вреде истории для жизни», где он пишет о большем вреде истории для жизни.

Период написания работы «Бытие и время» - это период, когда Хайдеггер занимает достаточно прочное место среди феноменологов. И он притязает, как сам говорит, на создание фундаментальной онтологии. В чем разница между его онтологической системе и онтологическими системами, бывшими до него? В том, что отправной пункт у Хайдеггера – это человек, у которого есть важная характеристика, которую он выражает словом das Sein – это местоимение, которому Хайдеггер дал артикль и повысил до уровня существительного. По-русски его переводили «вот бытие», «тут бытие», но это скорее не перевод, а объясняющие понятия. Единственный вариант, который, как кажется, удачно предложил Анатолий В. Ахутин – это «бытиё», т.е. это не бытие вообще, а именно то, что присутствует в данный момент в данной точке. У Баратынского в стихотворениях есть именно такое произношение. Вообще, перевод Хайдеггера – это очень тяжелая работа. В переводе Хайдеггера на французский часто используются различные ассоциативные ряды.

Главное качество человека – «тут бытие». Т.е. его бытие, соотносясь с бытием, как таковым само отличается пониманием бытия. Хайдеггер об этом пишет так: «Das Sein есть в качестве понимающей способности к бытию, для которой в таком речь идет о нем как о собственном. Главное, через что это можно передать – это экзистенциалы». Т.е. это именно характеристики «бытия вот»:

1) Бытие в мире, т.е. человек – это не отдельное создание, живущее в мире.

2) Заброшенность, т.е. человек – это существо, которое заброшено в этот мир.

3) Забота, т.е. человек тот, кто нагружен заботой. По отношению к другому – это со-бытие, что человек принимает.

4) Есть еще одна чисто хайдеггеровская характеристика – das Mann – это буквально кто-тость, обезличивание человека. Если в официальном релизе говорится, что присутствовали Иванов Петров и др. «Др.» - это кто-тость для Хайдеггера, один из самых главных экзистенциалов человека в мире. Т.е.

человек для другого – кто-то, а не он сам. Это описание человека после грехопадения. Это потеря связи с другими людьми, отсутствие связи с миром. Поэтому его часто причисляют к атеистическим материалистам.

После написания «Бытия и времени» с ним происходит в 30-е гг. поворот.

Поворот по-немецки Kurve – типичное швабское словечко, которое означает поворот дороги серпантина, когда она поворачивает от цели, но в то же время с поворотом мы приближаемся к цели. Хайдеггер этим словом обозначал свое отношение к бытию. Его отныне не интересует, по крайней мере, в прямой форме сознание, как оно есть, как оно было у Гуссерля. Он порывает практически полностью с феноменологией и занимается тем, что нам дано напрямую – нашей речью, нашим языком. Чтобы он не обсуждал, для него все сводится к языку. А в языке у него все сводится к понятию истины. И слово alette – то, что не сокрыто, т.е. истина как некий просвет бытия. Это роднит его с высказываниями Гераклита. Хайдеггер очень близок к досократовской мысли, хотя это и хронологически и терминологически не совсем верно.


Тут нужно вспомнить его политическую карьеру. Хайдеггер долгое время оставался персоной non grata, потому что в 1934 г. он был ректором Фрайбургского университета, для чего должен был состоять в национал социалистической партии. И действительно он в ней состоял, хотя его ректорство продолжалось меньше года. Он не позволил вывесить антиеврейский листок в университете. Поскольку немецкий порядок тогда еще действовал, в обход ректора действовать не решились. Он не увольнял своих коллег евреев. Но факт пребывания в национал-социалистической партии ему припомнили после войны, и запретили преподавание.

Единственное место, где он мог публично высказываться – это бенедиктинский монастырь на западе Германии, где он родился. Есть масса литературы, которая посвящена этому периоду в жизни Хайдеггера. На русском языке все эти вопросы освящены в классической его биографии, которая вышла в серии ЖЗЛ.

Нельзя сказать, что Хайдеггер был чужд интеллектуальному контексту, интеллектуальному веянию нацизма – то, о чем мы говорили в связи с Ницше – это отрицание буржуазной Европы, отрицание мещанства плюс некий акцент на решимости. Хайдеггер был близок к консервативному направлению. Если говорить политически, то он никогда не симпатизировал нацизму. Более того, в течение войны он был присмотром гестапо. Ему было запрещено печатать свои произведения, а мог только читать свои лекции.

Хайдеггер попал во французскую зону оккупации, и французы снисходительно отнеслись к нему и сняли с него после войны запрет на публикации. Есть масса текстов, оставшихся от курсов Хайдеггера, которые он читал во время 2-й мировой войны. И все эти тексты посвящены или доскоратикам или Ницше, отдельные семинары по Гераклиту и Пармениду.

…… Людвиг Витгенштейн (1889-1951) Он родился в Вене. Происходил из обеспеченной семьи. Витгенштейны в Австро-Венгрии конца 19 в. – это аналог Крупов в Англии в Германии. Они занимались литейной промышленностью. Как все крупные магнаты не были чужды меценатства. Австро-венгерская культура – это отдельная тема. Из Вены вышли начала 20 в. вышли все главные течения философии, музыки, психиатрии и т.д. это был конгломерат под названием австрийского ренессанса. Витгенштейн впоследствии утверждал, что в их доме было роялей. В доме отца бывали Густав Малер, Иоганн Брамс. Когда младший брат Людвига во время войны был ранен, и ему оторвало руку, Морис Ровель – автор знаменитого «Болеро» - специально для него написал знаменитый оркестр фортепиано с оркестром для левой руки Пауля. Участь троих его братьев печальна – все они покончили с собой. Сам Витгенштейн был неоднократно на волосок от смерти. Сам вообще обладал шизофреническим дискурсом. У него были постоянные депрессии. Это постоянно отравляло его жизнь и жизнь окружавших людей.

Он учился в школе в Линце. Причем с его жизнью связано много легенд.

В частности, один из австралийских историков выдвинул предположение, что, поскольку Гитлер также учился в школе в Линце в те же годы, якобы они с Витгенштейном были одноклассниками. Закончив школу, Витгенштейн, чтобы иметь возможность поступить в университет, прочился в школе в Шарлотенбёрге под Берлином. Оттуда он выехал в высшую техническую школу в Манчестер. И начинал он как техник, инженер. В частности ему принадлежат конструкции самолетного пропеллера и самолетного двигателя. Поскольку Витгенштейн увлекался математикой, он отправился в Кембридж и решил познакомиться с человеком, который был самым крупным математиком теоретиком того времени. Как вспоминает сам Бертран Рассел: «18 октября 1911 г. я пил чай у себя в квартире в Кембридже, как вдруг неожиданно появился какой-то неизвестный немец, очень плохо говорящий по-английски, но отказывающийся говорить по-немецки. Он представился как человек, изучавший инженерное дело в Шарлотенбурге, но на протяжении своего обучения почувствовавший влечение к философии и математике. И вот он теперь приехал в Кембридж исключительно с целью слушать мои лекции». Причем Рассел поначалу отнесся к приезжему чрезвычайно легкомысленно. Известны его ежедневные письма – некие дневники, которые он отсылал из Кембриджа в Лондон. Там видна динамика его отношения к Витгенштейну, которые со временем стали гораздо теплее.

Рассел разгадал главное в философии Витгенштейна уже тогда – ему не интересен анализ, хотя его философия будет называться потом аналитической философией или анализом языка. Ему важно обнаружить, как выглядит вещь на самом деле. Когда в Кембридж его приехала навестить сестра, Рассел произнес ей известную фразу: «Мы ожидаем, что следующий значительный шаг в философии будет сделан вашим братом».

В конце августа 1913 г. Витгенштейн едет в Норвегию, остается там некоторое время и готовит там записи, которые составили самое первое и, наверное, самое значительное гое сочинение «Логико-философский трактат».

Витгенштейн отличался неуживчивым характером. С другой стороны, он пишет своему другу, что философ, который не вступает в дискуссию все равно, что философов, который не выходит на ринг. Тогда он вспоминает о другом преподавателе Кембриджа знаменитом Джордже Муре. Джордж Мур тоже занимался математикой, известны его принципы этики. Витгенштейн подбил Мура, который никогда ни с кем не спорил, что Витгенштейну и было надо, чтобы приехать к нему в Норвегию, чтобы обсудить логико философские проблемы, поскольку, как он пишет, только Мур остался на белом свете, кто способен понять Витгенштейна. В намерения Витгенштейна входило написать работу Муру и передать ее с последующим утверждением на степень бакалавра. Мур сначала отнекивался, но Витгенштейн был неумолим.

В апреле 1914 г. Витгенштейн начал диктовать Муру работу под названием «Логика». В литературе она известна под названием «Заметки, продиктованные Муру». Вернувшись в Кембридж Мур, проинструктированный Витгенштейном, представил «Логику» на соискание ученой степени бакалавра. Но научное сообщество Англии консервативно, а, тем более, научное сообщество Тринити-колледжа в Кемридже, и оно отказалось признать работу диссертабильной на том основании, что к работе не были приложены обычные формальные требования (список литературы, обзор, предисловия и т.д.). Муру пришлось в письме объяснить ситуацию Витгенштейну. Тот, конечно, взбесился и написал ему такое послание:

«Дорогой Мур, ваше письмо раздражило меня. Когда я писал логику, я не сообразовывался с кембриджскими циркулярами, поэтому я полагаю, что было бы справедливо, если бы вы присудили мне мою степень без всех этих бюрократических соответствий с циркулярами вроде предисловий и примечаний. Если я не могу рассчитывать, чтобы для меня сделали исключения даже в таких идиотских деталях, то я вообще могу отправляться _. Если же я могу рассчитывать на это, а вы это не сделаете, то вы сами можете отправляться туда же». Через 2 месяца Витгенштейн опомнился, написал Муру более спокойное письмо, просил извинения. Но на долгие лет Витгенштейн потерял охоту заниматься научной деятельностью.

Он совершает один из многих своих жизненных поступков. Витгенштейн интересен тем, что стремился не делать зазора между практикой и своими убеждениями, которые он выражает в философии. После серьезных занятий норвежского периода он возвращается в Вену. Поводом была смерть отца Карла Витгенштейна. И Людвиг неожиданно для себя стал наследником огромного состояния и распорядился им так, как мог распорядиться только Витгенштейн. Он раздал его деятелям австрийской культуры. Причем он написал известному издателю журнала «Der Branner» Людвигу фон Фикеру письмо с предложением послать ему 100 тыс. крон, чтобы тот разделил их между нуждающимися литераторами. Фикер в своем ответе поинтересовался, не шутка ли это предложение, так как это были огромные деньги. В ответ Витгенштейн послал эту сумму. Премированы знаменитый поэт Лильке, поэт Георг Тракль, с которым Витгенштейн хотел встретиться Витгенштейн, но не успел, т.к. Тракль скончался в госпитале от последствий невроза после битвы в Галиции. Оставшиеся 30 тыс. крон были поделены между 9 литераторами и художниками. Из них известность получил только экспрессионист Оспер Кукушка. Через несколько месяцев после получения наследства у Витгенштейна не было денег, чтобы переехать в другой город.

Пока Витгенштейн занимался благотворительностью, в Европе разражается война. Людвиг идет на эту войну добровольцем. Причем он вспоминал о постоянных своих депрессиях и желал себе смерти. Поскольку на войне это было сделать проще и почетнее, он пишет перед своим боем в 1916 г.: «Теперь у меня есть шанс стать приличным человеком». Он был отправлен на восточный фронт, воевал в окрестностях Львова. В феврале 1918 г. переводится в Италию, поскольку Россия выбывает из войны. И там попадает в плен. В плену он готовит издание «Логико-философского трактата».

Когда трактат был закончен, Витгенштейн опять не знал, куда себя деть. И когда 1-е издание восторженным предисловием Рассела вышло в Англии, Витгенштейн пошел работать школьным учителем в глухую деревушку в Альпах к сугубо крестьянским детям. Сам он говорил, что нуждался в новом психологическом испытании. Он постоянно отмечает в письмах «пошлость крестьян, подлость учителей коллег, ничтожество всего человеческого рода в целом». При этом дети к нему относились достаточно хорошо. Он постоянно устраивал вылазки в Вену. Но, наскучившись этой деятельностью, Витгенштейн уезжает в Вену, поселяется у своей сестры Греттель и занимается архитектурой – строит ей дом. Причем дом, построенный философом, а не архитектором предполагает некие изъяны. Причем он сразу сказал, что будет строить этот дом, чтобы его линии отражали логико философские ходы «Логико-философского трактата». Сейчас там болгарское представительство при посольстве Болгарии. Обычный конструктивизм. Но для Вены 1926 г. это был эксцентричный шаг.


Следующий шаг Витгенштейна – стать монахом. Но настоятель монастыря, к которому он обратился, был достаточно умен, чтобы отговорить его от этого шага. В течение нескольких лет он просто работал садовником в этом монастыре и неожиданно обнаружил, что опять может заниматься философией. Надо сказать, что после выхода в 1921 г. «Логико философского трактат» развивается огромная популярность Витгенштейна.

Создается венский кружок по изучению его идей. Витгенштейн сидит в Альпах, учит людей, строит дом для сестры, работает садовником и, вообще, вне этой шумихи.

Известен единственный случай, что с помощью основателя этого венского кружка Морис Шлиг попытался встретиться с Витгенштейном. Но поскольку у Людвига эту, то эти встречи ни к чему не привели. Сейчас на русский перевели описание 3-хминутной встречи между Витгенштейном и Карлом Поппером – будущим знаменитым логиком, представителем венского кружка. Когда Поппер пришел к Витгенштейну, затеял дискуссию о высказываниях по позиции, в припадке ярости, что Поппер не хочет его понять, Витгенштейн схватил кочергу и на него замахнулся. Поскольку там шел спор о том, есть ли нормативные высказывания, соответствующие моральным истинам, он сказал, что одно из таких высказываний, что оппонент не должен угрожать другому кочергой. После этого Поппер ушел в другую область.

В 1929 г. он возвращается в Кембридж. Причем становится уже культовой фигурой. Его здесь уже ждали. Почти 2 месяца он числился, так называемым, продвинутым студентом, который пишет диссертацию на степень доктора философии. Научным руководителем ему назначили впоследствии так называемого кембриджского платоника Френсиса Рамзея, который был на лет его младше своего подопечного. Экзаменаторами были назначены Рассел и Мур, т.е. те люди, с которыми Витгенштейн общался с начала 20 в. Защита состоялась 18 июня 1929 г. По воспоминаниям Джорджа Мура: «Когда Рассел вошел в экзаменационную комнату вместе с Муром, Витгенштейн улыбнулся и сказал: «Никогда в моей жизни не было ничего более абсурдного». Экзамен начался беседой между старыми друзьями. Затем Рассел, смакуя абсурдность ситуации, сказал Муру: «Продолжай, ты должен задать ему какие-то вопросы, ты же профессор». Затем последовала короткая дискуссия между Расселом и Витгенштейном по поводу витгенштейновской теории невыразимости логической формы. Разумеется, Рассел не убедил Витгенштейна ни в чем. Кончилась это сугубо торжественное заседание тем, что Витгенштейн поднялся, похлопал каждого экзаменатора по плечу и покровительственно заметил: «Да не волнуйтесь вы;

я знаю, что вы этого никогда не поймете»». После этого ему была присуждена докторская степень.

И после этого он в общей сложности с некоторыми перерывами на протяжении 20 лет. И Витгенштейн, который ассоциируется с этим именем, это Витгенштейн, начиная с 1930 г. Манера, с которой Витгенштейн читал свои лекции, описывалась много раз. Говорили, что Витгенштейн лежал на полу, бормотал что-то невнятное. Причем слушатели готовы были принять на веру, потому что от него всего можно было ожидать. Воспоминание его ученика Норманна Малькольма: «Читая лекцию или же просто беседуя с кем то, Витгенштейн всегда говорил отчетливо и очень выразительно. Он говорил на отличном английском языке, как говорят образованные англичане, но с вкраплением отдельных германизмов. Витгенштейн сидел на простом деревянном стуле в центре комнате. Он часто чувствовал, что зашел в тупик. Нередко у него вырывались такие выражения, как «я дурак», «у вас ужасный учитель», «сегодня я ужасно глуп». Иногда он выражал сомнение, что сможет продолжать лекцию. Он был очень нетерпелив и быстро раздражался. Если кто-то чувствовал несогласие с тем, что он говорит, Витгенштейн настойчиво требовал от оппонента, чтобы тот четко сформулировал свое возражение. Однажды, когда Йорик Смидис, старый друг Витгенштейна, не смог облечь свои возражения в слова, Витгенштейн грубо сказал ему: «С таким же успехом я мог говорить с этой печью».

Жестокость Витгенштейна, как мне кажется, была связана с его любовью к истине».

Самым его эксцентрическим поступком была поездка в советскую Россию в 1934 г. Он приехал в Ленинград. Там он собирался обратиться в институт народов севера и отправиться в экспедицию к этим народам. Причем к этому он подошел достаточно серьезно, он выучил русский, читал в подлиннике Толстого и Достоевского. В Москве ему очень понравился музей. Он как профессионал хвалил архитектуру этого сооружения. Причем он прибыл в Ленинград в сентябре 1935 г., посетил институт севера, отдал визит университетскому профессору философии Татьяне Горнштейн. В университет ему предложили читать курс философии. В Москве у него состоялась встреча с профессором математической логике Софьей Яновской.

У нее есть воспоминания на эту тему. После беседы Яновская поняла, что он не обратим в марксизм, и посоветовала ему побольше читать Гегеля. По одной из версий ему предложили кафедру в Казанской университете, куда он ездил, чтобы побывать в городе, где учился Толстой. Витгенштейн, бежавший от преподавания, воспринял это, как оскорбление, и не соглашался, говоря «ему бы что-нибудь попроще – бы землицу в костромской или фрезерный станок на заводе Лихачева, но русские товарищи дали ему понять, что в качестве рабочего или колхозницы в России он не нужен – своих девать некуда. И если не хочет кафедру в Казани, пусть едет обратно в Тринити колледж к английским товарищам». После возвращения в Англию он уже не обсуждал свою поездку в Россию, Во время 2-й мировой войны Витгенштейн по возрасту на фронт отправиться не мог, хотя порывался. Он работает санитаром в одном из госпиталей. Как пишет один его ученик: «Он полагал бессмысленным и позорным преподавать философию, когда Лондон бомбили немцы. После того, как немцы захватили Австрию, Витгенштейн принял английское подданство… Работая санитаром, Витгенштейн продолжал оставаться философом. Он разносил лекарства по палатам, а потом советовал пациентам не принимать их. Когда руководителя Витгенштейна по аптечным делам, через много лет спросили, помнит ли он Витгенштейна, он сказал: «Конечно, отлично помню. Он пришел к нам работать и, проработав 3 недели, подошел ко мне и объяснил, как лучше организовать место. Видите ли, это был человек, который привык думать».

После войны Витгенштейн уходит со своего поста в Тринити колледже на пенсию и всю свою энергию посвятил второму своему значительному труду «Философские исследования». Два главных его труда «Логико-философский трактат» и «Философские исследования» аккумулируют все его идеи, потому что за 20 лет преподавания в Кембридже Витгенштейн много написал, но ничего не опубликовал. После смерти его душеприказчики до сих пор издают его записи. В 1950 г. врачи поставили ему диагноз – рак. Последние месяцы жизни своей жизни он жил в доме своего врача доктора Бивена. По воспоминаниям жены Бивена: «Когда ему объявили, что у него рак, Витгенштейн ужаснулся не тому, что у него рак, а тому, что ему придется умирать в больнице. Тогда мой муж сказал, что Витгенштейн может перед смертью поселиться у него. В последние 5 недель перед смертью у Витгенштейна наступило просветление. У него была ясная голова, и он очень много работал. В пятницу 27 апреля после обеда он гулял. Ночью ему стало очень плохо. Он был в сознании, когда доктор сказал ему, что он может прожить только несколько дней. Он воскликнул: «О, Боже». Пред тем, как он потерял сознание, он сказал миссис Бивен, которая оставалась всю ночь у его постели: «Предай им, что у меня была прекрасная жизнь». 29 апреля 1951 г.

Витгенштейн умер. Прибывшие к его одру друзья Смидис и Друли похоронили его по католическому обряду».

Витгенштейн свое самое знаменитое определение «Логико-философского трактата» строит по принципу 7 теорем:

1) Мир есть все, что есть. (Мир – то, что нам дано).

2) То, что есть – есть факт.

3) Логическое изображение факта – это мысль.

С 4 по 6 пункты – это чисто математические выкладки.

4) Через восприятие ощущения мысли формируется предложение 5) Мысль – это предложение, заполненное смыслом.

6) Формула истины – есть функция.

7) О чем невозможно говорить, о том следует молчать. Есть масса теологических толкований этого принципа. Здесь находят чуть ли не апофатику.

Что хотел сказать Витгенштейн? Получается, что наш язык – это не только словесное, вербальное выражение нашего мышления. Человеческое сознание и язык – это для Витгенштейна одно и тоже. Т.е. философии нужно изучать не сознание, как это говорит феноменология (Хайдеггер), а язык, который одновременно и есть митр. Поэтому философская рефлексия должна заниматься не представлениями, а предложениями. Т.е. место философствующего субъекта занимает некий компетентный оратор.

Получается, что философии можно придать статус науки. Исчезает различие внешнего и внутреннего, т.е. мира и языка. Если мы что-то высказываем – это может быть высказано ясно. Отсюда этот последний принцип. А высказано ясно может быть то, что есть в нашем мире, - это первый принцип.

Таким образом, весь трактат замыкается на этих двух идеях. Получается некий изоморфизм между нашим миром и языком.

Мир, который нам дан, расположен в логическом пространстве. Сам мир разбивается на факты (другие переводы: положения вещей, атомарные факты). Факты состоят в существовании или не существовании ситуации.

Т.е. факт – это ситуации, которая существует или не существует. Если она существует, то о ней можно что-то сказать. Если она не существует, то о ней сказать ничего нельзя. Что есть ситуация? Ситуация – это некая комбинация объектов. Главная особенность объектов – то, что он прост. Отсюда название атомарный факт. Т.е. то, что делить дальше невозможно. Объекты образуют субстанцию. Это получается если попытаться вычленить логическую структуру «Логико-философского трактата».

Если попытаться определить контекст этого трактата, то Витгенштейн исходил из очень простой мысли о том, что все философские проблемы от неправильного словоупотребления. Если мы придем к некоему идеальному языку, то все философские проблемы должны быть разрешены – проблемы сознания, онтологии, гносеологии и т.д. Если всю философию построить как некий метаязык на основании этих субстанций и атомарных фактов, то минимальное положение вещей в мире должно нам все объяснить, и наступит всеобщее счастье.

Витгенштейн очень скоро разочаровывается в этой идее. Он говорил так:

«Как нельзя ходить по идеально гладкому люду, точно также нельзя пользоваться таким идеально гладким языком, поскольку невозможно сделать движение». В послевоенном сочинении он расстается с этой программой искусственного идеального языка и предпочитает работать с нашими предметами и словами. Главное, на что он обращает внимание, – это контекст. К примеру, фраза «он уже пришел» в разных ситуациях может иметь разный контекст – убийца, поджидающий жертву, друзья за застольем.

В «Философских исследованиях» он говорит, что в разных фразах контекст будет определять ее смысл. Отсюда все его исследования будут направлены именно в эту сторону.

Если для «Логико-философского трактата» главное понятие – это понятие атомарного факта, то для «Философского исследования» - это языковая игра.

В «Философских исследованиях» Витгенштейн приводит знаменитое сравнение языка с городом. Он пишет: «Наш язык можно рассматривать как старинный город: лабиринт маленьких улочек и площадей, старых и новых домов, домов с пристройками разных эпох;

и все это окружено множеством новых районов с прямыми улицами регулярной планировки и стандартными домами… Представить же себе какой-нибудь язык значит представить некоторую форму жизни». Поэтому термин «языковая игра» призван подчеркнуть, что говорить на языке – это и есть форма жизни. Т.е. язык не существует, как некий идеальный отдельный элемент.

Причем Витгенштейн считает, что «языковые игры» - это формы самой жизни. Не только язык, а сама реальность, которую мы воспринимаем только через язык, является совокупностью языковых игр. Он приводит пример:

«Человек встает утром по звонку будильника, кипятит воду, ест определенную пищу из определенной посуды, пишет себе задание на день, слушает радио или смотрит телевизор, читает газету, гладит собаку, играет с ней, ругает правительство, опаздывает на работу – все это языковые игры.

Вся человеческая жизнь – это совокупность языковых игр». Т.е. само понятие реальности не применимо ко всей си семе языка в целом, т.е. все решает контекст предложения.

Здесь Витгенштейн смыкается со 2-м лингвистическим направлением в. – семиотикой. Семиотика должна была заниматься тем, как в культуре и языке эти языковые игры проявляются. Нельзя считать Витгенштейна напрямую ответственным за семиотические исследования, но во многом исследования Витгенштейна оказали влияние на семиотику.

Семиотика Семиотика – это наука о знаковых системах. В основе семиотики лежит понятие знака как минимальной единицы знаковой системы. Под знаковой системой здесь понимается язык, несущий информацию. Основы принципы семиотики сформулировал еще в 19 в. американский философ Чарльз Пирс.

А в 20 в. семиотика приняла лингвистический уклон под влиянием основателя структурной лингвистики Фердинанда де Соссюра. В 60-70 гг.

семиотика стала, наверное, самым популярным движением не только в Европе, но и в Союзе. Была французская семиотика во главе с Левистроссом и Роланом Бартом, американская связанная больше с лингвистикой, так называемая, тартуско-московская, связанная с именами Юрия Лотмана, Вячеслава Иванова, Бориса Успенского и т.д.

В качестве простейшей системы обычно приводят системы дорожной сигнализации – светофор. Т.е. язык, который имеет всего 3 знака: «красный»

- остановиться, «желтый» - приготовиться к движению или остановке, «зеленый» - можно двигаться. Один из американских последователей Чарльза Пирса Моррис выделил 3 раздела семиотики, когда изучаются либо отношения знаков друг с другом – синтаксис, либо отношение между знаком и его смыслом – семантика, либо отношение знака с его отправителем – прагматика.

Чарльз Пирс предложил такое определение знака. Знак – это минимальный носитель языковой информации. И он представляет собой двустороннюю сущность. С одной стороны, он имеет план выражения. С другой стороны является носителем чего-то нематериального – смысла. Т.е. плана у знака – выражение и содержание. Структуру знака удобно представить с помощью, так называемого, треугольника Фреди (по имени немецкого логика). Треугольник Фреди выражает эти 3 стороны: есть знак, есть смысл (нематериальное содержание) и есть денотат (выражение, т.е.

конкретный символ на бумаге). Семиотика занимается изучением отношением между этими 3-мя вершинами семиотического треугольника Фреди. К примеру, у слова дом смыслом будет само понятие дом, а денотат – это некоторый конкретный дом, а знак – это сочетание букв «д», «о», «м».

Вторая главная категория семиотика – это смысл. Смысл определяется тем же Фреди как способ представления денотат в знаке. Т.е. у знака может быть несколько смыслов при одном денотате. Например, имя Аристотель – конкретный денотат – может иметь несколько смыслов: ученик Платона, учитель Александра Македонского. Самый популярный пример о Венере – вечерняя и утренняя звезда – два разных смысла, а речь идет об одной планете.

С другой стороны смысл есть не только у слова, но и у предложения. Им является содержание предложения. Но бывают предложения, у которых есть смысл, но нет денотата. Классический пример приводит Бертран Рассел:

нынешний король Франции лысый. Смысл есть, но нет денотата, т.к. сейчас нет короля Франции. Или, например, бывают предложения, у которых есть смысл, но нет не только денотата, но и знака. Самый знаменитое предложение то, которое сконструировал лингвист академик Щерба: «Глокая куздра бодлонула бокра и кудрячит бокренка». Т.е. подлежащее и сказуемое есть, но нет смысла, потому что нет в природе таких понятий как «глокая куздра» и др. Хотя осмысленное действие здесь содержится. Поэтому мы и говорим, что может быть смысл, но нет денотата. А может быть смысл, но нет знака. Другой пример приводил лингвист Ноам Чомский: «Бесцветные зеленые идеи яростно спят». Т.е. смысл есть, но при этом нет значения, нет денотата. Хотя потом лингвист Роман Якобсон доказал, что ему можно придать смысл, поскольку бесцветные идеи – это вполне осмысленное словосочетание. Собственно, вся поэзия 20 в. – это пример на нашу тему. К примеру, взять поэзию Хлебникова, А Крученых. Это поэзия, в которой есть смысл, но нет денотата. «Абсурдная стихия» из «Алисы в стране чудес»

наполнена этой проблематикой.

Пирс разделил все знаки на 3 категории:

1) Иконический знаки (переводить их как иконы не корректно). В основе иконичности лежит отношение подобия между знаком и обозначаемым им объектом. Сюда относятся все схемы, диаграммы. К примеру, карта мира.

2) Знаки-индексы. В основе индексальности лежит реальная физическая связь между знаком и обозначаемым им объектом. Например, дорожный указатель, дым как знак огня, следы на снегу, шрам на лице. Но при этом – это не связь иконичная, хотя сам Пирс признавал, что индексы и иконичные знаки могут совпадать. К примеру, схематичное изображение на указателе человека. С одной стороны – это индекс, с другой стороны – это можно считать иконичным знаком.

3) Символические знаки. В их основе чисто произвольная связь между знаком и объектом. Символами Пирс считал слова нашего языка кроме может быть сугубо звукоподражательных, и являющихся поэтому иконическими. В диалоге «Кратил» Платон обсуждает эту проблему. Для Пирса в роли центрального понятия выступает знак, который является в его семиотике исходным и элементарным. Знак – это объект, замещающий другой объект.

В 60-е гг. 20 в. семиотика от простой игры со знаками обратилась к более сложным предметам. В частности, Умбарта Экко посчитал, что семиотика должна работать не просто со знаками как таковыми, а с системами знаков, т.е. с текстами. Поэтому вся философия семиотики есть философия текста.

Здесь уже рождается определенная проблема, потому что, если так понимать тексты, то текстом является любое человеческое действие, текстом является архитектура, театральное действие. Есть масса попыток представить литургику в виде семиотической практики, хотя, скорее всего, это некорректно. Если почитать с этой точки зрения «Мистагогию» прп.

Максима Исповедника, там он четко проводит различие между знаками и символами. Например, чтение и закрытие Евангелия одновременно символизирует свершение времен и означает Литургии оглашенных.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.