авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 12 |

«1 Олег Измеров Дети Империи (ироническая пародия) Инструкция для читателей. После того, как начали появляться инструкции в духе "не стирать в машине кошек" и "не кипятить ...»

-- [ Страница 7 ] --

словно по морскому дну, машинально брел он в сторону своего нового временного жилья, по улице, каждый метр которой его ноги помнили с малолетства.

На Комсомольской, возле старого доходного дома, Виктор неожиданно столкнулся с Вэллой;

при виде его она просто засияла от радости.

– Добрый вечер, Виктор Сергеевич! Поздравляю вас! Хорошо, что… ну, это… – Хорошо, что я не шпион.

– Да… Очень глупо все получилось, извините.

– Нормально, проехали. Я тебе не поломал личную жизнь?

– Нет, нисколько. Да, вам надо обязательно помириться с Зинаидой Семеновной… мне кажется, что вы ей нравитесь.

– Почему ты считаешь, что мы поссорились?

– Я ее на днях видела, случайно, возле больницы. Понимаете, она шла, и такая… такое лицо у нее было… вам обязательно надо с ней поговорить.

– Мы уже помирились, Все нормально, не волнуйся.

– Да? Знаете, наверное, это по-детски наивно, но я всегда, как себя помню, считала, что в мире должна существовать справедливость, и люди должны быть счастливы, и никогда, никогда, – она повторила эти слова два раза, – не быть одиноки. И если два человека испытывают друг к другу симпатию, то это все равно как цветок;

вот у нас в городе теперь стали сажать розы, и это, возникшее между ними, – как роза, ее надо беречь, укрывать на зиму и от ветра, поливать в жару, и, если быть неосторожными, можно уколоться и поломать, но зато какие прекрасные цветы будут на них по весне!.. Простите, я, наверное, опять глупости говорю… – Ничуть. Вэлла, ты просто поэтесса.

– Ничего, это просто так, в голову пришло… Пусть ваши розы живут, и пусть будут усыпаны благоуханными цветами… А мне пора, я побежала, мне так много еще надо успеть. Всего вам доброго! Берегите розы, берегите!..

– Спасибо! Тебе всего доброго! Удачи!

Виктор помахал ей рукой. Вэлла ответила, и вскоре ее фигурка затерялась во встречной толпе.

Он пошел по Комсомольской в сторону институтского общежития;

через пару сотен метров в его голову полезли всякие прозаические бытовые мысли. Надо было заскочить в униввермаг и обзавестись дешевым будильником с чашечкой наверху, а заодно купить хозяйственного мыла и порошка;

не зря же он белье замачивал.

В общежитии он кинул на журнальный столик папку с черновиками своей записки, разделся и принялся за стирку. Радиоточка передавала инсценировки по рассказам Чехова, читал, судя по голосу, Ильинский – один из любимых актеров Виктора. Интересно, показывают ли здесь по телевидению старые немые фильмы с его участием? Ведь это был настоящий русский Чарли Чаплин… А где тут рубашку сушиться повесить и прочее? Наверное во дворе, там столбы стоят.

Значит, надо было еще обзавестись веревками и прищепками, копеечная вещь, а вот, поди же ты, не учел. Дома-то на балконе веревки, да и складная сушилка в наличии, а тут нет. Все мудро продумали, кресло поставили, а вот сушилку – увы. А можно было из планок сделать и во встроенный шкаф убирать… Впрочем, после небольших поисков Виктор обнаружил в кухонной нише выдвигающуюся вешалку для полотенец и тряпок, а в шкафу одни из плечиков оказались отпрессованными из отходов бронестекла, и, стало быть, вполне подходили, чтобы на них повесить мокрую рубашку. Затем он развязал папку и сел за свои записки, чтобы успеть набросать еще кое-какие появившиеся мысли и соображения, но работа не шла;

Ильинский вновь пробудил у него ностальгию.

Получается, что за две недели он так и не вспомнил о семье. Письмо, конечно, отсюда не напишешь, и не позвонишь, но все-таки как-то это… Не по-человечески это, нехорошо, так вот взять и забыть. Ну, первое время надо было думать, как тут выжить а потом? Потом… потом этот мир просто взялся играть на его слабостях. Думаешь, где найти заработок? А здесь вот просто с руками разрывают, интересная работа по специальности, перспективы роста, возможность самореализации, только твори. Не хватает на ипотеку, растут цены на жилье, плата за коммуналку, как на дрожжах, за эту хрущевскую панельную хибару, ТСЖ это склочное, неизвестно, кто придумал? Какие проблемы, пожалуйста, тут сталинки на горизонте, с высоким потолком, процент посильный… сколько ловил себя на том, что думаешь, в каком районе лучше взять и какую мебель поставить. Одиночество? Какое тут одиночество, тут – то работа, то дружеская компания, а там и знойные красавицы наперебой тащат в постель, предложение, от которого невозможно отказаться… Бабник, бабник, бабник!.. Эгоист и мелкий собственник. Плывешь по течению в ритме четыре четверти.

В дверь снова постучали. Виктор решил, что это снова Зоя Осиповна, но это совершенно неожиданно оказался Никодимов, который сообщил, что его, Виктора, сегодняшнее дежурство в Осодмиле перенесено, потому что его (Никодимова) предупредили, что он (Виктор) будет занят важной работой перед командировкой. Виктор хотел предложить Никодимову чаю, благо зеленый эмалированный чайник как раз вскипел;

но тот отказался, сославшись на то, что еще должен найти на сегодня замену.

Нежданный визит повернул течение мыслей Виктора совсем в другую сторону. Оказывается, тут ради него люди бегают, за него другой человек по морозу сегодня ходить будет с повязкой, чтобы только он смог еще выдать что-то для всех их ценное. А он тут углубляется в самоанализ, и как пришел с работы, ничего еще не написал. Разве это тоже не эгоизм?

Да и то, в самом деле: а ну, как он вообще отсюда не выберется? Или выберется, а окажется, что в семье как был, так и есть он, его копия… или даже он сам здесь – копия. Как тогда?

Хорошая фраза в «Унесенных ветром» – «Я подумаю об этом завтра». Ничего еще не известно.

«Берегите розы, берегите…»

Он включил приемник, подкрутил ручку настройки;

волна, на которую он наткнулся, передавала хиты Аниты О'Дэй с оркестром Джина Крупа;

голос певицы чем-то напоминал саксофон. Ну, пусть так и будет. Он присел за столик, пододвинул к себе последний лист записки и открутил колпачок новой, выданной сегодня на работе темно-синей авторучки со стальным закрытым пером. Стало быть, высокоскоростное движение далее будет в основном развиваться на электрической тяге… 18. Два билета на ночной экспресс.

– Да, многое у вас несколько неожиданно.

Осмолов быстро перелистывал листы записки Виктора. Интересно, он так быстро читает?

Скорочтением у нас стали увлекаться где-то к 70-м.

– Странно, что при таком прогрессе турбин в авиации и судостроении вы отводите им такую скромную, или, как вы пишете, нишевую роль на железнодорожном транспорте. Посмотрите, не только наши, но и зарубежные исследователи, особенно американские в один голос пишут – у поршневых машин нет будущего, они достигли предела. Их заменят или турбины или новые двигатели, например, роторные. А вы предлагаете игнорировать авторитетных ученых, мнение лидирующих фирм и начать дорогостоящие работы по форсированию четырехтактных дизелей. Получается, что во всем мире ничего не понимают?

– Извините… – За что извиняться? Вы абсолютно правильно сделали, что написали то, что думали! То, что говорят все, это любой… любой студент напишет. Просто не укладывается в голове.

– Так там я пояснил, что… – Да. Но неужели действительно из-за этого? Из-за того, что при ведении поезда надо все время менять мощность двигателя, и турбина с ее моментом инерции не будет поспевать, и вообще плохо работает на малой мощности? А как же положительные результаты Дженерал Электрик?

– Ну вот Лебедянский сейчас доделывает турбовоз, это можно проверить. Да и как раз заполнит временно мощностной ряд до четырех тысяч сил, пока Коломна новый дизель для лодок не доведет, что у них в проекте. Или Харьков не начнет свой такой делать.

– Виктор Сергеевич… откуда вы это знаете? Про Коломну?

– Оттуда же. Это не для разговора здесь.

За окном свистнул маневровый паровоз и прогрохотал по рельсам с чем-то таким, от чего здание слегка задрожало – то ли с очередным суперпаровозом, то ли с многоосной платформой, груженой литьем для нового турбоагрегата.

– Н-да… Тут еще ушат холодной воды на электронную коммутацию. Опять-таки:

механическую коммутацию в тяговых двигателях сейчас только ленивый не хоронит, нашествие бесколлекторных двигателей пророчат с сегодня на завтра, а вы пишете, что на ионных вентилях это сделать невозможно, только на полупроводниковых, четырехслойных, с тиратронной характеристикой.

– На тиристорах.

– Вы видели эти самые тиристоры?

– Видел.

– Опытные в Дженерал Электрик?

– Отечественные. – Виктор чуть не добавил «серийные», но подумал, что это уже слишком.

– Вы считаете, что ими можно коммутировать токи в силовых цепях электровоза?

– На создание и налаживание промышленного производства уйдет где-то до пятнадцати лет.

– Плюс применение, как вы пишете интегральных схем, чтобы система управления могла модулировать фазные токи, питать двигатели синусоидой. Это вы требуете фактически создать под электронную коммутацию в СССР целую новую отрасль?

– Именно так, новую промышленность. От которой польза будет не только железным дорогам, но и энергетике и целой куче отраслей.

– А пока мы будем строить новую промышленность, заграница уйдет вперед, так?

– Наоборот. До начала семидесятых за рубежом по этому направлению ничего для широкого применения не создадут. Зато Союз, вырвавшись вперед по тиристорам и микросхемам, обеспечит рывок в семидесятые, восьмидесятые и девяностые.

Осмолов немного промолчал, а затем вдруг спросил Виктора:

– Вы в шашки не играете?

– Давно не играл. А что?

– Здорово получается. Как будто страну в дамки проводите. Ладно, отвлеклись. По-вашему, получается, для развития железных дорог в будущем надо развивать кучу смежных отраслей… вот, например, тоже – сварка трением алюминиевых профилей, раскройка металла оптическими квантовыми генераторами, создание станков с числовым программным управлением… это не совсем железные дороги-то.

– Именно так. Этот транспорт будет зависеть от прогресса смежников. В паровозную эпоху можно было только паровозостроение само в себе развивать, а чем дальше, чем больше мы будем зависеть от тех, кто делает изоляцию для двигателей, электронику, резину… в общем понятно. И от нашей исследовательской базы.

– Вот это самое главное! – Осмолов встал, машинально похлопал себя по карманам, видимо, ища папиросы, потом махнул рукой;

видимо, тут куча народу отучалась курить. – Теперь вам надо и в Москве так же связно это все объяснять. Все это отлично ложится в концепцию товарища Косыгина по реконструкции системы управления народным хозяйством. Нельзя дальше делить экономику на епархии, на «наше ведомство» и «не наше ведомство», каждая из отраслей друг дружку развивает! Я, кстати, прикинул эффект от унификации по той части записки, которую вы вчера накидали, вот… – он порылся в листках на столе, – у нас получаются дополнительные мощности целого завода! Целый завод выгадываем без капвложений и строительства. И этот завод вы построили.

– Ну, не совсем я… Это труд очень многих людей.

Тут из банка вернулась Наталья Николаевна с командировочным авансом и Осмолов отправил Виктора со своим паспортом на станцию выкупать бронированные билеты.

Путь от первых проходных через парк до выхода у клуба ОСААФ не отнял много времени.

Памятник Пушкину стоял не на главной аллее, а на белой кирпичной пирамиде где-то у входа со стороны вечерней школы, где стояли синие деревянные ворота в виде арок и виднелась занесенная снегом спортплощадка с бревнами, турниками и кольцами. Фонарей на аллеях что-то не особо наблюдалось, так что ночью тут или влюбленные или Осодмил.

Вокруг некоторых деревьев виднелись оригинальные деревянные скамеечки, кольцом охватывающие ствол: тоже что-то из воспоминаний детства. На месте нынешней детской площадки за деревянным палисадником дремала парашютная вышка с вылинявшими плакатами «Будь готов к обороне страны!» и «Бога нет». Несколько ближе к выходной калитке в заборе со стороны фабрики-кухни виднелись сооружения старой детской площадки – видно ее только начали строить, но пару каруселек уже поставили, как и цепные качели, а еще там были совершенно не отмеченные в детской памяти Виктора гигантские шаги с большим деревянным столбом. Через это все тянулась кривая тропка в снегу.

Клуба на углу у переезда Виктор не узнал: ни дать, ни взять, купеческий особняк;

потом вспомнил, что здание это перестраивали после войны. Старый облик ему понравился больше, тем более, что домик недавно подремонтировали и покрасили. У переезда он пропустил мимо себя грузовичок, напоминавший «Колхиду», но размером поменьше, примерно с гэдееровскую «Авиа», и перешел через рельсы на сторону вокзала.

Когда Виктор уже шагал по чисто выметенной и посыпанной песочком от гололеда платформе, он почувствовал некоторый мандраж. Опять та же дверь, опять кассы.

Интересно, а если его сейчас обратно перебросит? Ладно, паспорт восстановим, лишь бы опять не в другое время… Внутри вокзала все оказалось совершенно так же, как и в первое утро появления Виктора в этом альтернативном мире. Чудес не было. Отстояв спокойную очередь из трех человек, Виктор выкупил билеты, с интересом наблюдая, как девушка созванивается по телефону со станцией, затем вытаскивает узкие твердые картонки и пробивает в них компостером узор мелких отверстий, складывающийся в цифры;

эта простая и когда-то знакомая процедура выглядела теперь таким загадочным ритуалом, что можно было заглядеться. Девушка в конце концов смутилась и спросила у Виктора:

– Товарищ, вы, наверное, что-то спросить хотели?

– А… да. Вы случайно, раньше не в артели «Прогресс» работали?

– Нет, вы обознались. Вот ваши билеты. Одиннадцатое и тринадцатое нижние.

– Спасибо… Так я же просил в одном купе.

– Они и есть в одном купе.

«Видимо, я что-то забыл…»

Виктор оглянулся назад – за ним очереди не было, видимо народу в те времена ездило немного. Он слегка отошел от кассы в сторону окна и начал рассовывать билеты и сдачу по карманам.

И тут возле его уха что-то жжикнуло и с треском ударилось в деревянный переплет окошка кассы;

одновременно сзади раздался даже не звон, а, скорее, какой-то хруст и что-то обсыпало рукав пальто. Виктор машинально оглянулся;

сбоку, в стеклах окон двойной рамы на одной линии зияли два аккуратных пулевых отверстия с расходящимися лучами.

19. Понаехали тут всякие.

Любой, даже самый захудалый герой фильма или фантастического романа, равно как и нефантастического, в этих случаях бросается на пол. Виктор же повел себя совершенно пофигистски – быстро прошел в простенок и только там начал соображать, что происходит.

Не готов он был здесь психологически к столь банальным и пошлым вещам, как покушение из пистолета с глушителем – а именно это картина происшествия ему и напомнила. Во первых, после нападения на лабораторию 6-б он ждал каких-то экзотических посягательств, и вообще – что его пытаются похитить, а не убрать. Убрать его за эту пару дней сто раз можно было. Во-вторых – а почему в этой чертовой кассе, а не на улице, в парке, в темном переулке? Как жертва нападения неизвестных? В-третьих – у спецслужб масса возможностей все сделать чистенько, контактные яды например. Намазали ручку двери в общаге – и все, тихо скончался от сердечной недостаточности. А тут прямо как в нашем сериале про криминал, или про дележку собственности, или про любовь. У нас вообще почти все сериалы – бабло, мочилово и постель, а между всем этим какой-нибудь дурак с пестиком бегает.

С другой стороны, на улице его еще найти надо, а на вокзал он несколько раз заходил, значит, его можно здесь ждать. И это тоже логично.

«Ну и что дальше будем делать?» – спросил себя Виктор, полез во внутренний карман пальто и нащупал там дерринджер. Впрочем, толку от этого девайса здесь было никакого – и патроны холостые, и, если ворвутся через дверь от платформы, даже и с боевыми уложат.

Огнестрельное оружие хорошо, когда оно в руках профессионала, имеющего навыки ведения боя, и при постоянной тренировке. Да и через окно снайпер уложит хоть с пистолетом, хоть без.

Стекла больше не бились. На лакированной раме белела свежая отметина с полуотколовшейся щепкой. Мимо Виктора, между колонн по залу в сторону выхода на Вокзальную промчалась женщина в железнодорожной форме с погонами – молодая, статная, рыжая и круглолицая. С улицы донеслись приглушенные вопли:

– Стой! Стой, бандит! Я тебя узнала! Держите его!

Спустя еще пару минут та же женщина появилась обратно, запыхавшаяся и встрепанная.

Тугая грудь ее, словно пара вагонных буферов, гордо натягивала изнутри темную форменную шинель далеко вперед и пружинно покачивалась в такт шагам;

голливудские дивы с силиконом могли удавиться от зависти.

– Вы видели? – возмущенно выпалила она Виктору, переводя дух. – Вы видели?

– Кого?

– А вот… – она что-то подняла с полу и подошла поближе. – Видали, что творят, бандиты?

На ее ладони лежала девятимиллиметровая пуля от «Макарова».

– Представляете, из рогаток ворон бьют! Во шпана выросла! А эту гадость за Десной на стрельбище выкапывают. Стекло, стекло разбили – перед самой кассой, на виду, во бандиты то, анархисты! Детприемник по ним плачет! Вот вы, образованный человек, что вы скажете?

– Да, положение с трудными подростками тревожит… Слушайте, а у вас на дороге нет энтузиастов, которые хотели бы кружок железнодорожного моделирования организовать? Не всех, но хоть кого-то быть с улицы к полезному делу увели.

– Есть! Есть у нас двое товарищей и помещение им недавно дали в Доме Пионеров, это тут, у Профинтерна, знаете? Ребят уже несколько у них занимается, но ведь пока то, да се, у нас все стекла переколотят. Что же делать-то? Теперь клейстер надо заваривать, чтобы заклеивать, пока новые не вставили, а то дует… – А у вас скотч… то-есть клейкая прозрачная лента есть?

– Есть! Вот правильно, ею залепить можно, а то прислали, а что с ней делать, пока не знаем.

Спасибо! Вот что значит образованный мужчина.

Она повернулась и пошла в сторону окошка дежурного по вокзалу;

со спины она точно так же являла собой оживший символ неукротимой силы природы и плодородия. За демографию с такими можно было не беспокоиться.

Виктор вышел на улицу вместе с потоком народа, хлынувшего из теплого зала ожидания к подошедшей мотрисе – такой же красно-желтой, как и та, что он видел на переезде у Стальзавода, с полуобтекаемыми квадратными головами, отблескивающими в косых солнечных лучах заваленными назад прямоугольниками широких лобовых стекол, с гофрами на бортах, что упирались по концам вагонов в широко раскрытые зевы автоматических дверей. В головных вагонах глухо рокотали на холостых оборотах харьковские танковые дизеля, внутри, в салонах, через окна виднелись мягкие, как в автобусах, кофейного цвета диваны, обтянутые текстовинитом. С шипением захлопнулись створки дверей, мотриса свистнула, пустила из выхлопных труб в небо два султана сизого дыма и резво покатилась в сторону Фасонки. Станция Орджоникидзеград вновь замерла в умиротворенном покое.

М-да. Тут, действительно, скорее из рогатки случайно уложат, чем киллеры. Ну что же ты со всем опытом следующего века сразу не просек, что пистолетная пуля так легко от деревяшки не отскочит, господин товарищ эксперт по самому себе? «Кто же вас лучше знает, кроме вас самих», так, кажется? Стоп-стоп. Что-то в этой фразе не так, а что – непонятно.

Виктор поднялся по узкой лестнице на переходной мостик;

свежий ветер с Болвы обдувал его лицо, посвистывал в проводах фонарей освещения.

«Кроме вас самих». Ошибочка. Оговорился Ковальчук, правильно будет «кроме вас самого».

Или оговорился, или сказал в духе такого старорежимного чинопочитания – но это вряд ли, чего ему перед Виктором так вдруг заискивать. Конечно, оговорился.

Или проговорился?

Или нас таких тут не один? «Кроме нас самих». Интересно, интересно. Нас самих кто-то еще есть. А может и вообще нас самих понаехало тут? И у всех хотят узнать про директиву «Атилла», а потом распределяют по отраслям?

Сойдя с мостика и прошагав наискосок стоянку перед автостанцией (радиорупор хрипловато отчеканивал римейк фокстрота «Еще одну чашечку кофе», пела, похоже Тамара Таубе под оркестр Бадхена), Виктор направился в сторону проходных, назло через два парка, мимо заснеженных кустов, где можно было спрятать целую роту киллеров. Подспудное чувство опасности, таившееся в нем все эти дни, прорвало войну эйфории, ему словно хотелось показать всем своим видом: «Ну, кто тут на меня первый? Вот я, видите?». Он лишь сдержал себя, чтобы, переходя улицу, не протаранить мирно следовавшую мимо «Ударника»

колымагу, похожую на «Эмку», только на высоких больших рубчатых колесах: типа первого в мире комфортабельного внедорожника. И лишь когда он снова достиг противоположного выхода из парка возле Пушкина на кирпичной пирамиде, он устыдился этого минутного порыва и почувствовал себя Неуловимым Биллом из анекдота, которого, как известно, никто не ловит.

Его записку с некоторыми непринципиальными осмоловскими уточнениями уже перепечатали, и они с шефом остаток времени провели, выверяя текст и исправляя опечатки (текстовые редакторы все-таки великая вещь, подумал Виктор). Потом Осмолов подкинул Виктору еще несколько составленных им документов, и они вместе как-то необычно быстро даже для привыкшего ко всему Виктора кое-что уточнили, подправили и дополнили.

Поскольку читатель, наверное, уже замучен разными производственными подробностями, то подробности горячего обсуждения, ход мыслей и разные идеи, мелькнувшие у обоих во время этого процесса, были безжалостно оставлены автором за рамками этого повествования. Особенно, если читатель сам читает эту книгу в оффисе или на какой-нибудь другой работе, то напоминать ему слишком часто про работу, даже пока не пыльную, было бы просто бестактным.

Короче, прокрутим время до того момента, когда Виктор вместе с Осмоловым снова выходят из проходных Профинтерна. Вот они идут вместе до Комсомольской, вот договариваются на вокзале Брянск-1 у ночного поезда, вот Осмолов идет на остановку трамвая на Куйбышева возле районной поликлиники, а Виктор идет по Комсомольской… нет, он не сворачивает к общаге, а почему-то идет по Комсомольской в сторону Почты.

Так, теперь вот с этого места и поподробнее.

Итак, это был вторник, 18 февраля 1958 года по здешнему календарю, шестой час вечера по московскому, и где-то минус два по Цельсию. Надвигались сумерки, закатное небо было затянуто легкой дымкой и в воздухе кружились редкие снежинки.

Виктор шагал мимо книжного к Почте. Легкая морозная свежесть разливалась в воздухе.

Жизнь кружилась вокруг него веселыми турбулентными вихрями, звуча в ушах дуэтом саксофона и скрипки. Люди навстречу спешили по своим делам, как казалось Виктору, с сияющими лицами, словно у них был праздник или они все были влюблены. Шагалось легко, и даже пальто середины прошлого века, которое казалось Виктору по сравнению с современными куртками хоть и теплым, но несколько тяжелым, словно утратило свой вес и не стесняло движений. Гудки машин казались звуками тромбонов, звонки трамваев – колокольчиками, крики детворы, раскатывавшей ледяные дорожки на тротуарах, сплетались в какой-то многоголосый джазовый вокал. Он поймал себя на мысли, что ему просто хочется танцевать.

Кондитерский отдел дежурног гастронома встретил его плакатными призывами пить чай и кофе, а также перечислением несомненных достоинств бабаевского шоколада. Взгляд Виктора упал на витрину с тортами;

среди круглых и продолговатых, как полено произведений кулинарного искусства, украенных кремом, шоколадной крошкой и желе, он заметил песочный, с рисунком в и корзины, полной белых и чайных роз. «Вот это то, что надо» – подумал он, пробил чек и поспешил с картонной коробкой на остановку трамвая.

20. Успеть все.

– Здравствуй. Ой, что это? Торт? Спасибо… Проходи… Зина уже была дома, переодетая в халат;

ее волосы на бигудях были влажными, от всей ее самой веяло водой и свежестью и, похоже, она, придя с работы, сразу же приняла душ.

– Слушай, ты меня так закормишь сладким, и я стану толстая и некрасивая.

– Не успеешь. Сегодня вечером я еду в командировку в Москву. У тебя ножницы есть?

– Да, вот, держи… Это ты вечерним поездом?

– В десять.

– А ты успеешь?

– Да. Сейчас шесть, у нас еще два часа.

– Полтора. На всякий случай.

– Пусть полтора. Смотри. – И он жестом фокусника поднял крышку.

– Розы… Ты все-таки сделал… принес цветы зимой? Молодец… Виктор порывисто прижал ее к своей груди и поцеловал в манящий полуоткрытый рот. Зина сияла.

– Погоди, я сейчас чайник сниму.

– Тебе что из Москвы привезти?

– В каком смысле?

– Ну, наверняка там будет время в магазины зайти, хоть в центре, может, в ГУМ или ЦУМ, в Елисеевский… взять что-нибудь.

– Ну что там можно в этой столице купить? – на лице Зины было написано самое неподдельное удивление. – Все, что есть, можно здесь заказать по каталогам или через Посылторг, какие-то копейки сэкономишь… В Москве можно в Третьяковку сходить, в музеи, в театры, правда на хорошие спектакли или билеты дорогие или надо заранее брать… – Надо как-нибудь вместе съездить. Правда, отпуск, наверное, мне только осенью дадут.

– Так в театр летом не обязательно. Тогда лучше съездить в золотую осень. Побродить по Бульварному кольцу, Сокольникам… Ты знаешь, что в Москве сейчас Парк чудес строят?

– Читал. Как построят, туда с детьми можно будет ездить.

– Да… Красивые розы, жалко даже резать.

– Это ж не последние розы. Они вырастут на фабрике-кухне под золотыми руками фей кулинарного дела.

– Ты бы мог тут еще и журналистом работать. Да, ты же никогда Мавзолея Сталина не видел! И Дворца Советов! У вас же их нет. Вот будет время, обязательно сходи.

– Да, в Мавзолее Ленина я был, а вот Сталина… У вас ведь принято говорить, что Сталин жив?

– А как еще можно говорить?

– Ну да, верно… – промолвил Виктор, решив, что слова о смерти Сталина здесь очень строго и беспощадно караются.

– Вообще о Мавзолее Сталина просто невозможно рассказать, как там вот это все… – Зина сделала неопределенный жест руками. – Это надо просто видеть. Ты сам все увидишь и поймешь. Такого ты точно у себя там никогда не встречал.

Ну понятно, культ личности, смекнул Виктор, Сталин и его Мавзолей здесь вещи священные и вызывают религиозные чувства, потому и не описываются.

– А торт просто изумительный, – продолжала Зина, – обязательно как-нибудь сделаю песочное тесто и попробую такой сделать. Только вот из крема так сделать не получится. У них на фабрике мешки с разноцветным кремом, а у меня есть шприц для крема с насадками, но чтобы заменить цвет, это надо каждый раз его мыть и заряжать заново. Ты пей чай, а то потом торопиться будешь… – Опять какое небо ясное и звезды… Ты поедешь, а они будут светить.

– Ты будешь светить мне вдали, как путеводная звезда.

– Звезда в халате… Я сегодня почему-то так волновалась, словно первый день замужем.

Даже вскрикнула.

– А я уж подумал… – Нет, нет, все было хорошо, это только от чувств… А потом мне хотелось орать от счастья.

– Ну и орала бы.

– Вдруг кто-нибудь уже спит из соседей после смены, а я мешать буду… Ты там осторожнее… береги себя.

– Разумеется. Автомобильное движение и метро – это все знакомо.

– Не об этом… Вообще будь осторожнее. Может что-то неожиданное быть. У меня такое смутное чувство, что мы можем и не увидеться.

– Не напускай. Люди с войны возвращались, а тут… Я обязательно вернусь.

– Вернись. Вернись, слышишь! – Зина вдруг сомкнула руки кольцом у него за головой и зашептала: – Вернись, родненький, Витенька! Вернись! Хоть на час вернись оттуда!..

– Зинуля, ну что ты?.. Я обязательно… Мы обязательно с тобой… Все хорошо будет, все… – Ну вот и ладно… Теперь иди. Тебе надо идти, ты должен успеть. Мы все должны успеть.

Иди, иди… …Он вышел из «тройки» на Сквере Советском и, как ему посоветовала Зина, пересел там же на «пятерку». «Пятерка» от Советской шла немного в обратную сторону, затем сворачивала по Горького вниз, пересекала Калинина и дальше шла по недавно построенному тут ферменному мосту на тот берег Десны, где продолжала путь на месте бывшей однопутки от платформы Брянск-Город, сворачивая мимо станционных путей к вокзалу Брянск-1. Такой необычный маршрут Виктору был неведом: в его бытность к вокзалу просто пустили троллейбус по Калинина, вдоль Арсенала, а ветку потом разобрали за ненадобностью.

Вагончик неторопливо съезжал по середине еще покрытой булыжной мостовой Калинина, мимо трехэтажного Дворца Пионеров, незнакомого, с асимметричным фасадом, у одного из крыльев которого, словно колокольня, примостилась подсвечиваемая снизу прожектором высокая башня с куполом детской обсерватории наверху, миновал выемку со старыми купеческими домиками, аккуратно покрашенными и отреставрированными;

то ли этот уголок хотели сохранить для съемки фильмов, то ли просто это был такой познавательный заповедник старого Брянска. Но вот трамвай уже вынырнул к Рынку, точнее, мимо него, слева, если смотреть в сторону Десны, и проскочил между Арсеналом и собором в строительных лесах. Собор, видимо, реставрировали, но ночью стройка освещена не была, и Виктор заметил из окна только что-то большое, неясных форм, выступающее на вершине холма из-за деревянного временного забора на фоне подсвеченного городской иллюминацией неба.

Затем вагон нырнул в грохочущую решетчатую коробку того самого двухпутного моста, который в реальности Виктора вообще не появился;

за окном замелькали стальные раскосы и слегка освещенное фонарями с моста бледное застывшее полотно реки с кудрями прибрежных деревьев на обоих берегах, одиноким фонарем впавшей до весны в спячку лодочной станции и, чуть подальше – тусклыми огоньками в окнах домов укладывающейся на ночлег Радицы. На другом берегу трамвай на минуту остановился, погруженный в тишину ночи, возле деревянного павильона переделанной в магазин станции Брянск-город, чтобы подобрать пару радицких пассажиров, следующих в сторону Урицкого, и продолжил движение во тьме. Справа темнела стена невысокого пойменного леса, а слева, в противоположных окнах, за укутанными в одеяло ночной синевы полями и заснеженными кустами, далеким миражом виднелась россыпь золотых огней Арсенала и нагорной части Советского района.

Вблизи станции пейзаж оживился;

лес отступил, снег осветился лучами прожекторов, сквозь стекла донеслись паровозные гудки и шум где-то рядом проходящего товарняка. Трамвай проскочил бочком вдоль стоящих на путях каких-то вагонов и платформ, нырнул под незаконченный пролет строящегося путепровода, где горели фонари, сновали маленькие фигурки людей и в разных местах мерцали и сыпали искры бенгальские огни электросварки, и, наконец, подкатил прямо к вокзалу.

Вокзала Виктор не узнал совсем. На месте привычного здания с портиком стояло что-то более скромное явно дореволюционное, из красного кирпича, по архитектуре напоминавшее цеха Профинтерна возле Первых Проходных или Винный Замок на площади Маркса. Но зато рядом выросло нечто такое, что сделало бы честь любой столице – огромное здание, причудливым образом соединившее элементы классицизма и готики. По краям его, словно минареты, взметнулись к небу высокие башни;

на одной из них красовались наверху башенные часы, на другой – четыре круглых мозаичных медальона, по одному с кажой стороны, изображающие паровоз, пароход, автомобиль и самолет. Посередине, над ступенями крыльца, тянулась высокая белая коллонада, скрывавшая входные двери и увенчанная портиком, над которым, имитируя пристройку, возвышались еще два этажа.

Фасад, как и некоторые дома на Сталинском проспекте, украшали скульптуры;

Виктор узнал машиниста, путевого обходчика… – Ну что смотришь-то? Тоже, небось, приехал откуда-то?

Виктор обернулся и увидел невысокого худощавого мужичка с обветренным лицом в морщинах и в ушанке.

– Вот, слышь, все, кто приезжает теперь к нам в Брянск, – продолжал мужичок, – здесь останавливаются и смотрят, красотой пораженные. Издалека небось, будешь?

– Да я сам родом отсюда, – ответил Виктор, – вот только давно не был.

– Вот. А теперь в нашей жизни чудес столько, что жизнь к концу подойдет, а и помирать-то жалко! интересно, что дальше будет!

Виктор кивнул. Разговаривать с незнакомым человеком его полюбому не слишком тянуло.

– Вокзал этот, мил товарищ, к приезду самого товарища Сталина готовили. Чтобы как приехал, посмотрел на вокзал, и сразу понял, что за чудо-народ в нашем городе обитает.

Торопились, всего только несколько месяцев не успели. Потом уже заканчивали.

– Да… Память навечно осталась. – промолвил Виктор, желая обойти впрос с неясным ему статусом вождя народов.

– Еще какая память! Вот я, смотри, вон там кладку делал, стены левей той колонны… Кирпичик к кирпичику, как помню. Да… Вот недавно на пенсию пошел, так иногда загляну, посмотрю, как они там лежат? Все на месте… Ладно, бывай, товарищ, и чтобы у тебя тоже где-то кирпичики ладно лежали, чтобы посмотреть где было! – и исчез, будто растворился в безлунной ночи.

Виктор поднялся по гранитным ступеням и взглянул наверх. Огромное здание нависало над ним, словно парило в небе. В соседстве с дореволюционным теремком оно было словно столбик диаграммы на плакате, показывающий рост экономической мощи страны в сравнении с 1913 годом. Клетчатые ленты окон и застекленные двери излучали золотистый свет. Виктор потянул на себя бронзовую ручку.

Внутреннее убранство вокзала было под стать наружному. Огромный купол центрального зала был расписан панорамной картиной будущего, на котором нетрудно было узнать вид из за Десны на нагорную часть Брянска в центре, видимо, в мае месяце. Место рынка, естественно, занимала набережная с парком, где в зелени деревьев частично виднелся купол будущего цирка, хотя, с другой стороны, также виднелся и собор, как-то включенный в планы перспективной счастливой жизни;

передний план занимали фигуры радостных людей, а на заднем… Если картина точно повторяла панораму города, то на Покровской горе, над обрывом где-то в районе нынешнего памятника-ансамбля в честь тысячелетия Брянска, таяла в небе с розовыми облаками сталинская высотка, от которой с холма к набережной спускалась широкая лестница. Это что же, такую здесь хотели построить? Или будут строить? А может, Пересвета с Бояном как раз к ней же и хотят? И пушки Арсенала?

Виктор с некоторым ужасом понял, что конный Пересвет с Бояном даже очень хорошо будут смотреться на фоне высотки. Тут в репродукторах щелкнуло, и девушка объявила посадку на его поезд.

Выход к платформам тоже был через тоннели, что совсем не удивляло. Однако, когда Виктор выходил из дверей вестибюля перехода, глазам его открылось великолепное зрелище стройного, словно гончая, пассажирского паровоза, который выпускал столбы дыма и пара в ночную темноту и пронзал пространство лучом мощного прожектора. Огромные красные колеса с лоснящимися от смазки, словно от пота, дышлами, которые казалось, напряглись в мускулах перед дальним забегом, высокие щиты дымоотбойников, что плавными линиями сходили на нет к будке машиниста, котел, на котором, словно жилы, вздулись тонкие линии труб – все это создавало впечатление какого-то невероятно сильного и умного существа, созданного и укрощенного человеческой рукой. Картина была незабываемой, и она одна уже стоила того, чтобы хотя бы на пару минут сбежать в прошлое.

Взятые им билеты были в купейный. Виктор без труда нашел свой вагон – он, как и все другие в этом составе были окрашены в ярко-синий цвет с белой полосой по окнам – предъявил билет юной проводнице в форме с необычными, похожими на ложку, погонами, и сел в поезд. На сегодня спешить уже было некогда.

21. Блюз четвертого купе.

В коридоре вагона было тепло и привычно пахло углем из титана и чаем. Виктор нашел свои места – они оказались в четвертом купе, нижние. Он дернул в сторону ручку отделанной синим линкрустом двери: внутри царил полумрак, нарушаемый лишь светом окон вагона на соседних путях, Осмолова еще не было. Виктор щелкнул выключателем;

две ярких лампы в квадратном плафоне над окном озарили помещение.

Их купе соответствовало классу мягких вагонов. На полках были пружинные матрацы, а нижние полки, к тому же, имели мягкие спинки, которые можно было на время сна опускать вниз, а при необходимости и поворачивать горизонтально, делая из них третий ряд мест.

Помимо массивных алюминиевых бра на торцовой стенке у каждого места для местного освещения, на столе, покрытом свежей крахмальной салфеткой, украшенной паровозами и синими надписями «МПС», стояла небольшая настольная лампа с матерчатым абажюром.

Ниши над коридором были закрыты лакированными дверцами, которые Виктор, впрочем, счел совершенно излишними. Он сунул свой холщовый командировочный портфель в сундук под полкой, привычно выложил на столик свой билет и деньги, заготовленные за постель и чай, и, присев на свое место, стал ждать развития событий.

Освещенное здание нового вокзала, что виднелось через окна коридора, вернуло его к мысли о сталинской высотке на Покровской Горе. Интересно, какой смысл ее городить в этом месте? Вид, конечно, фантастический, но здание выходит на отшибе, да и до Набережной будет тяжело спускаться. Со строгой римско-петербургской классикой Сталинского Проспекта этот гибрид Эмпайр Стейт Билдинг и сельской шатровой церкви тоже мало вязался.

Видимо все дело в подражании, подумал Виктор. Вот, скажем, восстановили в Москве на волне перестройки и демократии храм Христа Спасителя. Потом и в некоторых других городах захотели поиметь свои мегакультовые сооружения, чтобы по статусу быть похожими на столицу. Ну, может поменьше и поскромнее. И дошло до того, что теперь сколь-нибудь крупному городу просто неприлично не отдать последнее, чтобы только возвести свое статусное здание на видном месте. Видать, так же и здесь: вынь да положь областному центру небольшую копию университета на Ленинских горах или, на худой конец, гостиницы «Украина». «Может, под новый корпус лесотехнического отдать собирались?» Он придвинулся к окну и крутнул коричневую рукоятку волюмконтроля. Из щелей пластмассовой решетки динамика послышался романтический блюз, незнакомый Виктору.

В дверях показался Осмолов с большим командировочным портфелем о двух застежках из желтой кожи. Вечный портфель, подумал Виктор, надо будет когда-нибудь когда-нибудь себе такой завести.

– Ну вот успел. А вы из Бежицы на трамвае? Интересно, когда объездную через Болву закончат? Тогда можно будет маломерные автобусы прямо до вокзала пустить. А мы что, на этот раз никак одни едем?

Не успел Осмолов это сказать, как в купе появились две молодые женщины, одна в красном, другая в черном пальто, раскрасневшиеся и запыхавшиеся от бега. В руках у каждой было по небольшой авоське и ридикюлю.

– Здравствуйте. А здесь места двенадцатое и четырнадцатое?

– Придется, наверное, уступить дамам нижние места, – сказал Асмолов, взглянув на Виктора;

тот кивнул.

– Ну что вы, не надо, неудобно даже… – замялась та, что была в черном пальто немного пониже, с ямочками на щеках и каштановыми волосами.

– Все нормально, – ответил Виктор. – Я всю жизнь привык спать на верхних. – А вы в Москву тоже в командировку?

– Нет. Мы монтажницы с «восьмерки», меня зовут Таня, а это моя подруга Света.

– Света, – подтвердила та, что была в красном пальто, высокая брюнетка с тонкими подведенными бровями.

– Очень приятно. Виктор.

– А по отчеству?

– Андреевич.

– А меня Геннадий Николаевич. А вас по отчеству?

– Татьяна Викторовна и Светлана Николаевна… да зовите просто по имени, а то как-то уж очень официально получается. Будто мы на дипломатическом приеме.

– А вы в Москву на дипломатический прием?

– Ну что вы… Я говорю, мы монтажницы с восьмерки, по итогам прошлого года лучшие по заводу. Нас от дирекции наградили трехдневным отпуском, билетами в Большой Театр и оплатой проезда в оба конца.

– Случайно не на «Лебединое озеро»? – поинтересовался Виктор.

– Нет, «Лебединое» мы по ящику видели, мы на «Щелкунчик»… Не поможете пальто повесить, а то я никак не дотянусь?

Музыка прервалась и женский голос по трансляции объявил об отправлении поезда и попросил провожающих освободить вагоны.

– А постель у проводника брать надо? – спросила Света, которая, видимо, реже ездила в поездах дальнего следования.

– Не надо, здесь принесут. Это в шестиместном самим ходить надо, а это четырехместное, для них разносят.

Вагон скрипнул тормозами, поезд дернулся, словно под электровозом постоянного тока и соседний состав за окном медленно поплыл назад.

Дальнейшие дежурные хлопоты мало чем отличались от того, что обычно сопровождало пассажира в нашей реальности в экспрессе «Десна», недавно переименованного в «Паристый», за исключением, разве что, того, что здесь и на ночь подавали чай, на случай, если севшие в поезд пассажиры успели замерзнуть по дороге на вокзал. Радиотрансляция в поезде была местной и передавала почти исключительно песни о романтике путешествий в поездах и железнодорожниках разных профессий, прежде всего, конечно, о машинистах. К одиннадцати вагон затих и улегся спать. Виктор вышел в коридор, где горело неяркое ночное освещение, и смотрел в окно;

ему хотелось увидеть, как же в этой реальности изменилась страна. Но мир прятался во тьме, мимо окон мелькали стены леса, прерываемые короткими проплешинами болот или широкими паузами на пойменные луга какой-нибудь речушки с небольшими холмами и разбросанными в неизвестном порядке, словно фантазией неизвестного художника, островками кустарника. Иногда, ближе или дальше, виднелись неяркие огни окон деревенских домов, с редкими звездами фонарей на столбах, поставленных кое-где на сельской улице. В деревне в это время уже сидели по домам – разве что за исключением молодежи, но сезон и погода особо гулять не располагали.

Встречавшиеся в изобилии по пути деревянные и каменные станции тоже как-то мало отличались от тех, что либо сохранились во времени Виктора, либо были снесены, но остались в его памяти. Семафоров на этом ходу уже не было и, если бы не встречавшиеся на станционных путях паровозы и старые вагоны, да диковинные машины на переездах, можно было подумать, что он снова попал в свое время.

За спиной дверь в их купе тихо щелкнула и отъехала. Виктор оглянулся;

из темноты появилась Таня. На ней были вязаные жакет и юбка, со вкусом подобранные по цвету и фасону, которые вместе составляли ансамбль, достаточно нарядный, чтобы пойти в нем в театр, и вместе с тем его можно было не бояться случайно помять в дороге. Удобнее в этом плане могли быть только джинсы, но здесь они еще не вошли в моду настолько, чтобы в них можно было отравиться в Большой театр.

– Тоже не спите? Мне обычно на новом месте тоже вначале никак не заснуть, а потом привыкаю. Говорят, если чаще ездить в поездах, то привыкаешь. Но монтажниц в командировки редко отправляют. Разве что в прошлом году на «Искру» посылали, обучали паять под микроскопом.

– Да, если постоянно ездишь, то, наоборот, в поезде быстро засыпаешь. Я просто решил знакомые места посмотреть.

– А сейчас ничего не увидите: ночь. Да, вот мы с подругами решили на это лето накопить на круиз на поезде. Теперь ездят такие специальные туристские поезда, у них у вагонов два этажа. На нижнем этаже купе с полками, это вроде спальни, а днем люди едут на верхнем этаже, там кресла и вместо крыши большой стеклянный купол, чтобы все видеть.

– Понятно. Это как в американских вагонах фирмы Бадд.

– Ну вот, а это наши такие, и, чтобы стеклянная крыша не коптилась от паровоза, вместо него в крайних вагонах пассажиров нет, а там дизеля стоят и багажные отделения. Когда обед или ужин, останавливаются на определенной станции, туристам в вагоны все в судках приносят. Приезжают в большой город, им к вокзалу автобусы подают для экскурсии по городу, они там все интересное смотрят, в музеи, в театры ходят, а вечером спят в вагонах и их в другой город везут. Представляете, сколько интересного за такой круиз можно увидеть?

– Еще бы! – подтвердил Виктор, догадавшись, что туризм, как и культурный досуг, здесь развивают в целях воспитания трезвости в обществе. – Главное, чтобы обслуживание было нормальное.

– Обслуживание отличное, мне уже рассказывали, кто ездил. А вы тоже в таких путешествовали?

– Нет, в туристских поездах не ездил, только на туристском речном теплоходе по Волге.

Давно это было.

– Ну да, это, небось, еще в начале тридцатых, тогда турпоездов не было. А теплоходы в нашей стране еще до революции начали строить, я по ящику видела в передаче «Удивительное – рядом». А у вас дома какой ящик стоит?

– А у меня пока нет ящика. У меня комната в общежитии, там только казенный приемник.

Правда, хороший.

Слово «общежитие» подействовало на попутчицу Виктора, как голос Лемешева;

глаза ее радостно расширились, несколько большой, но симпатичный и гармонировавший с остальными частями лица рот превратился в загадочную улыбку, и даже тело ее под вязаными жакетом и юбкой моментально стало принимать какие-то соблазнительные очертания. Если попытаться перевести произошедшие с ней перемены в музыку, то это должна была быть какая-то блюзовая композиция.

– А мы со Светой тоже живем в общежитии, – медовым голосом джазовой солистки пропела она. – Так что вы заходите к нам, у нас много разных девчат живет, познакомитесь… – А почему вы взяли, что мне обязательно с кем-нибудь у вас надо познакомиться? – полушутя в тон ей ответил Виктор.

– Ну, как же! Вы же в общежитии живете! – с абсолютной уверенностью продолжила Таня джазовое соло. – А у нас недавно построили возле «восьмерки» женское общежитие, а других общежитий и домов нет… вот парни со смены и идут мимо наших окон на станцию в город.

Произнеся эти слова, она вздохнула.

– Так вот и завянет цветочек несорванный… – Ну, разве можно дать такому цветочку завять? – спросил Виктор и положил руку на талию Тани;

она легко отвела его руку и прошептала: – Не здесь… Приходите в общежитие, я сейчас запишу адрес.

Она скользнула в дверь и через мгновение вернулась со своим ридикюлем, из которого вытащила листок из блокнота и карандаш.

– Вот. Это, значит, идете по Ново-Советской – знаете, где это, да? – за переездом, идете в сторону Бордович, там дальше дорога идет, вот по дороге и там, за заводом, у соснового леса, крупноблочное здание – это вот и есть.

Виктор вдруг понял, что это как раз примерно там, где он тогда пригласил к себе Лену.

Правда, было там еще и мужское общежитие, и жилые дома, но все это построили гораздо позже. Да и работал он в это время на заводе, что стоял примерно там же, где, судя по всему, находится их «восьмерка». Это что же, можно всю историю по второму кругу прокрутить?

– Обязательно загляну, – он все еще подозревал, что приглашение – розыгрыш и старался придать разговору характер шутки, – не посоветуете, где у нас в Брянске можно волосы покрасить, чтобы помоложе выглядеть?

– Зачем красить? Сейчас у многих седые. Вон, недавно Нонку из гальваники замуж выдали, так у нее парень еще сразу как с японской вернулся, весь седой был. Весь-весь, начисто, хоть и молодой совсем. Война, она быстро года набавляет. Они там какую-то высоту держали до подхода наших, у них из роты всего двое осталось. Второй тоже брянский, у нас одно время устроился, кладовщиком, он на инвалидности был. Но проработал немного, болел потом, а прошлую весну похоронили. Не красьте, вам так идет. Правда.

– Ну, идет, так идет, – согласился Виктор. – Раз даме нравится, пусть так оно и будет.

– Да, а вы, кстати, по профессии кем будете?

– Инженер-механик. Но доводилось и в радиопромышленности работать, счетно-решающую технику обслуживать. На «Искре» вашей как-то был.

– Серьезно? – воскликнула Таня так, что Виктор уже всерьез заподозрил, не поет ли она в заводском джазе. – Так нам даже очень сейчас инженеры нужны, только возьмут не каждого.

Это я могу переговорить с Алиной Павловной, а она переговорит с Семибратовым, а он потом… Ну вот еще один вариант трудоустройства, констатировал Виктор. Правда, изначально без документов туда соваться смысла не было, а потом как-то само в свою сторону закрутилось… Интересно, а у них в общаге все такие молодые, бойкие и красивые, как эта Таня? И действительно все так страстно горят знакомиться?

-…Но зато какие льготы по квартирным кредитам! Такого нигде не найдете. И садик новый будут строить, и заводскую поликлинику, и даже санаторий свой под Жуковкой в плане соцразвития стоит! И за это вкалывать стоит.

– Ну, вкалывать нам не привыкать. Сколько себя помню – «Мы там, где ребята толковые, мы там, где плакаты «Вперед!», где песни рабочие, новые, страна трудовая поет…»

– Здорово! Это Маяковский, верно?

– Не помню… может быть.

– Вы знаете, у нас же задание в этом году срочно ширпотреб осваивать, АРТы.

– Это те, которые… – и Виктор сделал жест, словно прикладывал мобильник к уху.

– Именно, и вот под них людей будут много набирать. Правда, выпускать будем не сами, которые… – Таня повторила жест Виктора, – а атээры, автоматические станции к ним. Вы же наверное читали, наши выкупили у американцев за картины патент на целлуларную схему расположения автоматических станций;


вот их на местности поставить, как будто сотами, и где бы человек ни был, его АРТ найдет ближайшую и соединится. Американцы еще смеялись, дескать, АРТы будущего не имеют, и они потому разрабатывают видеотелефоны в автомобилях. А я считаю – американцам что, там ведь каждый на своей машине ездит, а у нас и пешком ходят и в трамвае – надо маленький телефончик, чтобы в кармане носить.

Пусть даже без видео… «Ба, да это случайно не на Нинину абстрактную живопись патент фирмы Белл купили? Ну, Нинон! Ну, сексуальный символ Брянска и всего советского народа! Ну, молодец, баба. И пойдет из Брянска по всей планете сотовая связь.»

– Отличная идея. Надо подумать, не попроситься ли к вам. Чтобы сделать специально дамский телефончик, вот таких размеров, – Виктор показал пальцами, – и чтобы раскладывался, как пудреница.

– Ой, шутник! – Таня взвизгнула от смеха и на миг ухватила Виктора за рукав. – Но время уже позднее, я спать иду. А насчет остального не забудьте. – И, подмигнув, она ускользнула за дверь купе.

22. Третий Рим в одиннадцать часов.

– Да, теперь все, кто хочет выдвинуться, из Москвы на периферию едут, – рассказывал Осмолов, прихлебывая стакан с горячим утренним чаем. – Ну разве что в искусстве только – крупные театры, художественные школы, студии, консерватории – это в столице. Но это тоже ненадолго.

Они уже сдали постели. За окном плыли окна многоэтажных домов и проносились встречные электрички. Радио пиликало веселые песни про столицу. Только что умывшиеся подружки с «восьмерки» завтракали напротив, наполняя купе свежестью взоров. Все вокруг дышало каким-то предвкушением радостной встречи с чем-то неизвестным, но очень приятным.

В купе зашла проводница в хорошо подогнанном по фигуре прикиде. Белый торжественный китель со все теми же ложками-погончиками подчеркивал стройность стана, бедра облегала юбка миди цвета морской волны, чем-то похожая на ту, что носили когда-то стюардессы, слегка прикрывавшая икры в чулках того же цвета;

туфли из соображений практичности все же были на низком каблуке. Она вернула командировочным их билеты, и спросила, не нужно ли еще чаю, «а то уже скоро подъезжаем».

– Хорошо, что в пятьдесят первом железнодорожникам новую форму ввели, – заметил Осмолов, когда она вышла, – эта гораздо лучше смотрится, чем раньше. Особенно когда парадная.

– Слушай, Тань, а пора нам всем цехом коллективное письмо в Кремль писать, чтобы и для нас какую-нибудь форму придумали, – толкнула в бок подругу Света. – Заметила? Как только женщина в форме, на нее сразу же глаз кладут.

– Ну, на вас и так нельзя не обратить внимание, – смягчил ситуацию Виктор. – И вообще наши брянские девчата красивее всех.

– А еще вернее и надежнее, – подтвердила Таня. – Так что на всяких столичных штучек не особо там смотрите… Мимо окон плавно поплыли фермы дебаркадера Казанского вокзала, и поезд, застонав тормозами, стал. Они попрощались с попутчицами, поблагодарили проводницу, пожелав ей счастливого пути и вышли на перрон.

Киевский вокзал – любимый вокзал киношников. Куда бы и откуда ни ехали герои, большей частью на экране они отправляются или прибывают на Киевский, под огромные паутинно ажурные стальные параболы ферм, на которых покоится стеклянное покрытие длиной, равной высоте Эйфелевой башни. Чудо это было создано еще до революции, инженером Шуховым, но оно не переставало удивлять Виктора каждый раз, когда он приезжал в столицу.

В Минтяжмаш они поехали на метро, вход в которое, как и в знакомой нам реальности, был прямо с платформы вокзала, так что площадь Виктору увидеть не удалось. Арбатско Покровская линия прекрасно существовала и здесь, и, что самое интересное, Виктор не заметил существенных отличий в облике станций, открытых в 1953 году;

то ли творческий замысел родился гораздо раньше, то ли мысль шла тем же путем. Хотя, возможно, отличия и были, но он по дороге просто не обратил на них внимания, пораженный одной, несомненно новой, деталью.

На станциях метро росли цветы!

На Киевской, в конце платформы, вместо знакомого Виктору мозаичного панно в толщу стены уходила ниша, а в ней, под лучами батарей ламп дневного света, на каменных уступах, венчая длинные, извивающиеся стебли, распускались крупные красные, желтые, фиолетовые, белые бутоны неизвестных Виктору растений. Журчала вода в небольших декоративных водопадиках, и внизу, в мраморной чаше с гранитными островками, росли белые и желтые лилии.

– Это киевские биологи подарили, – подсказал Осмолов, – в честь нерушимой дружбы русского и украинского народов. Говорят, что дружба кончится, когда все цветы повянут, а они у них никогда не вянут: одни осыпаются, а на их месте тут же распускаются другие.

– Красиво… – только и смог произнести Виктор, а сам подумал «Да, это, пожалуй, знак дружбы покруче, чем панно».

– На Арбатской и Смоленской тоже так сделали. А вот на Площади Революции сейчас обсуждают, надо ли или так оставить. Или же просто клумбу где-то сделать. Они ведь еще и воздух очищают.

Тут только Виктор заметил, что на станции, собственно, нет памятной ему суеты и ошалевших толп приезжающих-отъезжающих, перемешавшихся со столь же ошалевшими от толкотни жителями белокаменной. Станция дышала свободой и простором, а от цветника шел мягкий аромат, чем-то напомнивший ему Сочинский дендрарий.

«Вот это дезодорант! Ну уж не думал, что и эта Москва удивит меня своим метро…»

Подошел сине-голубой поезд, из числа тех, что еще помнил Виктор;

внутри вагона тоже ничего не изменилось. Они вышли на Площади Революции, со все той же чередой бронзовых скульптур под арками, но перед выходом свернули в какой-то боковой туннель, где стали на движущийся тротуар.

– Так прямо до Минтяжмаша и доедем, – пояснил Осмолов. – Ах да, вы же, наверное, давно Москвы не видели, а я вас все под землей таскаю? Ладно, сейчас будет переход и перед Минтяжмашем выйдем, хоть Красную Площадь увидите.

Действительно, вскоре травтолатор прервался в месте, где в боковом туннеле отходила вверх еще одна лестница. Выход здесь не имел роскошного вестибюля и был совмещен с подземным переходом.

Первое, что Виктор увидел перед собой при появлении на поверхности – это знакомый лес куполов храма Василия Блаженного. По правую сторону тянулись не менее знакомые стены и башни Кремля. А вот по левую… В Зарядье, где в реальности Виктора до 2006 года стоял прямоугольник гостиницы «Россия», теперь вздымалась к небу огромная островерхая башня, восьмая сталинская высотка, которая стала бы теперь самой большой и величественной, если бы только в новой реальности не был построен еще и Дворец Советов. Виктор с тревогой оглянулся назад;

к счастью, от планов расширения Красной площади отказались, и ГУМ оставался там же, где и положено было ему стоять.

– Нет, ГУМ решили не трогать, – подтвердил Осмолов. – А все, что имело архитектурную ценность в Зарядье, теперь стоит в сквере-заповеднике.

«Ну и то хорошо, хоть что-то сохранили».

Здание Минтяжмаша по основанию было как раз примерно с «Россию», но высотой метров под триста, и, несмотря на циклопические размеры, не так контрастировало с ансамблем Кремля;

в ее пропорциях угадывалось даже что-то от Спасской башни. На самой нижней, всего в пять этажей, ступени, над широкой колоннадой входа красовался герб СССР;

за ним виднелась вторая ступень, уже в восемь этажей;

число этажей третьей ступени, поднимавшейся далее косым крестом и украшенной скульптурами, Виктор уже затруднился сосчитать, а из середины ее уже вырастал к небу небоскреб ступени четвертой, углы которой были увенчаны небольшими башенками со скульптурами. На середине крыши этого небоскреба стояла пятая ступень всего этажей в пять и тоже со статуями по углам, из которой вонзался в небо золотой конус шпиля на небольшом барабане. На острие этого конуса сияла пятиконечная звезда в лавровом венке. Судя по размерам, всего этажей должно было быть около полусотни;

сооружение, вполне достойное Третьего Рима. Виктору пришло в голову, что название Эмпайр Стейт Билдинг – Имперское Государственное Здание подходило к этому колоссу гораздо больше, чем к известному американскому небоскребу.

Они прошли к входу по широкой, чисто выметенной от снега дворниками лестнице мимо ряда то ли колонн, то ли столбов в античном стиле, несущих на себе гроздья уличных светильников.

– Заседание назначено на одиннадцать, – сообщил Осмолов. – Сейчас можно позавтракать в столовой, она в восточном дворе.

Виктору доводилось хоть и редко, но бывать в высотках, поэтому само по себе внутреннее убранство здания не явилось для него чем-то необычным;

поражали только размеры.

Колоннада входа сначала вела в открытый шестиугольный дворик, где заснеженные деревья переливались под осветительными фонарями;

чтобы войти в здание, надо было пройти этот дворик до основания центральной башни. Возле дверей Виктор поднял голову и почувствовал себя актрисой в лапах Кинг-Конга: огромные крылья здания, как руки, охватывали его со всех сторон, а над ним нависал центральный колосс, казалось, уходящий куда-то в бесконечность.

За дверями их ждал мегавестибюль с мегагардеробом и десятками лифтов.

– Сколько же здесь народу работает? – поинтересовался Виктор.

– Кабинетов две тысячи, – ответил Асмолов, – а сколько народу в них сидит, наверное, один ВЦ знает. Счетные машины у них где-то в цоколе.

В столовой подавали официантки. Виктор сразу же заинтересовался меню, пытаясь узнать, что же такого необычного здесь потребляет номенклатура.

Меню было многостраничным и разбито на несколько частей разного цвета, начиная с белой.

К своему удивлению, в белом разделе Виктор обнаружил примерно то же, что было в диетической кафе-столовой на Куйбышева и по тем же ценам. В желтом разделе уже оказались блюда, которые можно было отнести к меню приличного советского ресторана, а в зеленом уже шли откровенные деликатесы;


однако цены при переходе от раздела к разделу вырастали в разы. То-есть, здесь можно было взять то, что не видел простой советский труженик, но и заплатить при этом надо было столько, сколько этот труженик не платил. В итоге, полистав меню, Виктор пришел к выводу, что, если он просто пришел сюда есть, то надо заказывать из белого раздела;

при этом ему мелькнула мысль кое-что проверить.

– А мне, пожалуйста, один стакан чаю, – сказал он подошедшей официантке, – только, пожалуйста, без варенья. И без сахара.

– Один чай без варенья и без сахара, – невозмутимо приняла заказ девушка. – Это все?

– Да, все.

– Поднести сейчас или чуть попозже?

– А можно и чуть попозже?

– Конечно, – ответила официантка, продолжая изучать радушие и гостеприимство.

– Ну, раз тут такой прекрасный сервис, то можно тогда подправить на чай с вареньем и сахаром? И еще отварную рыбу с рисом и капустой, салат из капусты, стакан сметаны, два хлеба и пирожок с вязигой. А принести можно сейчас.

– Конечно, – девушка быстро записала в блокнот и моментально вернулась с подносом, на котором стояло все заказанное.

– Здесь разные люди бывают, – пояснил Виктору Осмолов, который, кстати, заказал себе гуляш с гречкой. – Иные действительно только чай без сахара закажут, так что тут ничему не удивляются.

До одиннадцати Осмолов еще бегал с Виктором по разным кабинетам, согласовывая и подписывая какие-то бумаги филиала и оставляя обычно Виктора в приемной;

время проходило в мелькании этажей за окнами лифта и дверей в бесконечных коридорах на разных этажах, так что Виктор начал чувствовать то же, что и гриновский Сэнди из «Золотой цепи», попавший в лабиринт синематографического дома. Масштабы здания начинали его скорее утомлять, нежели восхищать. Поэтому он совершенно искренне обрадовался, когда их вместе пригласили в один из больших кабинетов за длинный стол для совещаний.

23. «А из нашего окна…»

В кабинете Виктор прежде всего обратил внимание на микрофоны, стоявшие возле каждого места. Усиления звука в таком помещении явно не требовалось.

– А это что, селекторные совещания здесь устраивают?

– Нет, в основном это для протокольного бюро. Там всю информацию на диски пишут.

– На что?

– Ну, там аппараты, стоят, похожие на патефоны, на них ставят целлулоидные диски с магнитным слоем, и головка на них записывает, кольцевыми дорожками. Дошла до конца круга, срабатывает шаговый двигатель, перемещается на следующую. Машинисткам так удобно печатать по отдельным фразам и находить необходимое место записи.

– Так это для вычислительных машин хорошо. А шаговый двигатель пусть управляется самой машиной.

– Ну так для них вначале и делали… Ход совещания также был не совсем обычным. Практически не было ни вступительного слова, ни доклада, ни презентаций. Доклад заранее был разослан участником фототелеграфом, да и на столе перед каждым на всякий случай уже лежали его отэренные копии в прозрачном целлулоидном файле. В том же файле были сложены материалы уже присланных вопросов и замечаний и проекты решений – основным было создание рабочей группы по подготовке проекта программы унификации выпускаемой железнодорожной техники и оптимизации загрузки заводов.

Совещание продлилось минут сорок и вмешательства Виктора не потребовало. Осмолов ответил на вопросы, в перекрестном обсуждении быстро выявили места, где требовалась дополнительная информация и сопровождающие исследования – в основном там, где развитие технологической базы СССР отличалось от того, что было знакомо Виктору по истории на период 1958 года. Например, для аппаратного регулирования электропередач можно было использовать любую элементную базу Минрадиоэлектронпрома, что не учел Виктор, полагая наличие ограничений для гражданской техники… впрочем, это уже технические детали, которые более интересны участникам совещания.

Важно то, что на совещании не прозвучало ни самоотчетов, ни чисто ведомственных препирательств, ни попыток отфутболивать вопросы. В общем, ничего сверхъестественного в административной технике здесь не было, но значительно отличалось не только от советской бюрократии, с ее вечными ведомственными барьерами, но и постсоветской с ее махровой показухой, очковтирательством и откровенным невежеством, которое сменило собой бытовавшее ранее невежество стыдливое и тщательно скрываемое за правильными общими словами. Чинопочитания также не чувствовалось, в связи с чем у Виктора постоянно возникало ощущение, будто он не в Москве, и только видневшаяся в окно циклопическая колонна Дворца Советов напоминала ему о его местонахождении. По-видимому, Осмолов, говоря, что карьеру теперь делают не в столице, ничуть не преувеличивал.

Интересное дело, подумал Виктор, глядя на ход совещания. Судя по всему, здесь не стали бороться с привилегиями. Бороться с привилегиями, как таковыми, глупо и бессмысленно, потому что общество без привилегий для элиты – это общество вообще без элиты, а такого за всю истоию человечества еще не было. Здесь решили по иному – привели к балансу привилегии и обременения. Например, можно выбраться в Москву, поближе к телу большого начальства, а вот использовать эту близость для собственного продвижения – это уже фигушки, это надо ехать на периферию, подальше от тела начальства и там себя показать. И так, видимо, во всем, до мелочей, включая блюда в столовой.

Тут только Виктор вспомнил, что не обратил внимания на фамилию хозяина кабинета на дверной табличке. Из присутствующих в лицо он узнал только коломенского конструктора Лебедянского, который, кстати, неожиданно для Виктора поддержал программу унификации даже в ущерб собственной опытной машине. Чтобы для конструктора пойти поперек своего детища… Надо будет после совещания с ним пообщаться, живая история все-таки.

– У меня вопрос к товарищу Еремину… «М-да, кажется, я рано расслабился. Кто же этот молодой человек в полосатом галстуке?»

– Машковский, Константин Иванович. Вопрос такой: если учесть, что при решении задачи экономической оптимизации сложных систем выполняется принцип динамического равновесия Ле-Шателье, то, например, вот этот тип промышленного тепловоза получается лишним. Если конкретно, то да, мы на его конструкции экономим металл, но в эксплуатации, учитывая тенденцию к росту весов обрабатываемых составов, его все равно будут добалластировать, то-есть грузить тем же металлом. Насколько учитывался этот принцип при составлении типажа?

«Приплыли. Это чего-то новое…»

Виктор мысленно перелистал в голове все вузовские учебники. Про Ле-Шателье, французского ученого конца 19 века, в них, конечно, было. Только он был химиком и и его этот самый «принцип динамического равновесия» – это про химические реакции и технологические процессы, что связаны. Неужели они здесь в практическую экономику сумели его перенести? А у нас прошляпили? Или кто-то что-то написал, но не обратили внимание и забыли? Вот тебе и продвинутая личность двадцать первого века. Приехал тут, как прогрессор, учить отсталых предков. Мак Сим Брянского уезда. Нет, надо срочно самому учиться. Хотя бы самообразованием.

– Константин Иванович… Дело в том, что по ряду причин ранее мне не довелось ознакомиться с этим методом оптимизации, надеюсь в ближайшее время восполнить этот пробел в своих знаниях и тогда смогу дать достаточно полный ответ.

– Пишем в вопросы для рабочей группы… Сразу после совещания к нему подошел Машковский и отвел в сторону в коридоре.

– Виктор Сергеевич, извините. Вы ведь, наверное, в лагере или осбюро сидели, а я тут с такими вопросами.

– Нет, я, ммм… всегда был в вольнонаемном составе. Вы правильно задали вопрос, по делу, просто как-то с этими работами я случайно разминулся. Не подскажете, с чего начать знакомство с ними?

– Пожалуйста, – Машковский вытащил блокнот, написал на нем три названия, вырвал лист и отдал Виктору. – Вот лучше с этого начать, он понятней всего объясняет. Знаете, у нас тоже вот пришло несколько товарищей, из лагерей, что за вредительство отсидели, вот сразу и подумалось… Какой-то у него вид совершенно непринужденный, отметил Виктор, и очень легко про ГУЛАГ рассуждает, без всяких недоговорок и намеков. Даже не как в перестройку, а как объяснить-то… Ну, как будто это все абсолютно естественное явление, как для автолюбителя штраф ГИБДД. С такими здесь говорить не опасно? И что по службе должен делать в таких случаях эксперт МГБ? Хотя у него, как у эксперта, профиль весьма специфический.

– Виктор Сергеевич! – отозвал его Осмолов. Виктор поблагодарил Машковского за… (чуть не сказал – ссылки) за названия работ, попрощался с ним и отошел.

– Рабочая группа, значит, собирается в час. Вы как смотрите на то, чтобы пообедать?

– Только позитивно… Они шли по диагональному коридору в сторону лифтов. Коридор был без окон, с дверями по обоим сторонам, и замкнутость пространства разбавляли только высокие потолки и декоративные колонны по стенам.

– Геннадий Николаевич, тут такое дело… Так получилось, что у нас, где я раньше работал, газеты особо некогда читать было, по трансляции в основном служебные сообщения, а приемник или телевизор из-за помех не послушаешь. Вопрос такой: а насколько сейчас можно свободно про лагеря говорить?

– Какие лагеря? Пионерские, военные, исправительные?

– Исправительные.

– Так про исправительные, или там про репрессии врагов народа, всегда можно было свободно говорить и в газетах писать. А что, на этот счет какое-то новое указание вышло?

– Нет, новых указаний не слышал.

– Насколько помню, всегда все открыто писали. Даже вон дома где-то валяется «Техника молодежи» старая, вроде последний номер за тридцать шестой, там много статей про заключенных на стройке канала «Москва-Волга», как они там работают, про ударников, даже поэма про них была, фотки… Могу поискать, если интересует.

– Спасибо, не стоит, сейчас некогда.

– Там только приукрашивали много. При бытовые условия, про отношения, лакировка действительности была. Только сейчас эта тема уже неактуальна: социальной базы для массового саботажа, заговоров и вредительства давно нет, соответственно и необходимость в массовых репрессиях, как средстве социальной защиты, отпала. А так насчет каких-то запретов ничего не слышал.

Подошел лифт. Они вошли в кабину и мягко провалились вниз сквозь этажи.

Ну очень интересно, подумал Виктор. В эпоху гласности, оказывается, разоблачать будет особо нечего. Ну да, конечно, привирали, лакировали… это можно поругать, но в принципе то чего-то особо нового уже не скажут. Нет Запретной Темы. Типа – было когда-то, сколько раз уже об этом говорили… А сейчас социальной базы для массовых репрессий нет, так что обыватель может быть спокоен, как слон.

А интересно, у нас база для массовых репрессий есть? Вот если просто подсчитать всех, кто за девяностые и позже нанес обществу вред? Присвоил государственное, «оптимизировал»

налоги, взял откат, развалил предприятие, использовал свое положение для перекроя бюджетных или корпоративных финансов в свой карман? Это же сколько у нас за вредительство сажать надо? И как же они будут трястись, чтобы это не произошло? А ведь трусы, как известно, существа жестокие и безжалостные к тем, кого считают себя слабее. И им как раз из страха ничего не стоит пойти на массовые репрессии, если вдруг расплату почуют.

Это что же получается? Угроза репрессий у нас на самом деле ничуть не меньше чем здесь, вот в этом другом Союзе, со сталинскими высотками и Берией во главе? Здесь запросто могут, но им нафиг не надо, у нас вроде как прав на это нет, но есть целый слой, который, если что, со страху готов пойти на что угодно, да и на то, что прав нет, этот слой никогда не смотрел? Тьфу, какая опять неприятная тема какая пошла… ладно, вот и столовая, посмотрим, что там в белом меню.

…В работе время летит незаметно.

К пяти Виктор забыл обо всем, кроме машин будущего. Конечно, жалко, что под рукой ноута нет, а есть только логарифмическая линейка – но хорошая, двусторонняя, двадцатишкальная, и как много, оказывается, с ней можно сделать! А незнакомый ему конструктор Аноприев из Харькова так блестяще владел карандашом, что «отрендерил» в разных ракурсах носовую часть скоростного электропоезда не хуже Автокада. Виктор не удержался и чуть подправил ее, чтобы было похоже на французский TGV, что установил рекорд скорости в четыреста километров в час.

Солнце заходило, превращая столицу в огромный торт с бледно-коричневатым кремом и карамельными фигурками зданий. Циклопическое здание выпустило их из пасти своих дверей. Щеки охватил пощипывающий кожу ветер: к ночи немного подмораживало.

Осмолов просто по-мальчишески сиял: его захватил масштаб свершенных за день дел.

– Ну, что вам в столице показать? – спросил он Виктора.

– Если вас не затруднит – две вещи: Дворец Советов и Мавзолей Сталина. Честно, никогда не видел за всю свою жизнь.

– Не проблема, как говорят в НАУ. Это рядом. Неужели никогда не доводилось видеть?

– Ну… вот так получилось. Многое в Москве видел, а вот усыпальницу такой великой исторической личности… – Так это не усыпальница. Сталин жив.

24. Оберег.

То, что Виктор услышал от Осмолова, одновременно потрясало и ставило все на свои места.

– Собственно, это явление было обнаружено Левенгуком. Тем самым, который микроскопы изобретал, – пояснял Осмолов, когда они ехали на движущемся тротуаре в тоннеле к станции метро. – Так вот он обнаружил, что некоторых микроскопических червей после высушивания можно оживить. В начале нашего века наш отечественный ученый Порфирий Бахметьев теоретически доказал, что можно найти условия, при которых тело человека можно охладить и потом вернуть к жизни через много лет. Однако простым замораживанием это сделать нельзя, потому что вода в клетках превращается в лед и разрушает их. Поэтому при обморожениях поражаются ткани организма.

Они повернули в переход, ведущий к станции, которая называлась «Охотный ряд»;

в реальности Виктора эту станцию должны были в прошлом году переименовать в «имени Кагановича», в этом – обратно в «Охотный ряд», затем ей было суждено долго быть «Проспектом Маркса», после чего в начале 90-х снова стать «Охотным рядом». Для перемещающихся во времени такая чехарда была очень неудобна.

– В двадцатых Лидфорс и Максимов обнаружили, что есть вещества, которые играют роль криопротекторов, то-есть препятствуют образований кристаллов льда и повреждений тканей.

Например, для опытов с небольшими фрагментами живых тканей оказался пригодным обыкновенный глицерин, но с полностью живыми организмами млекопитающих долго ничего не выходило. В СССР была создана лаборатория, которая занималась технологией криопротекции, и курировал ее лично Берия. Говорят, что идея заняться поддержкой таких исследований возникла у него в двадцать девятом после комедии Маяковского «Клоп», где Присыпкин замораживается и его оживляют в социалистическом будущем.

– Неужели Берия удалось получить эффективный криопротектор?

– Представьте, да. Только стоимость получения оказалась так велика, а процесс синтеза настолько долгим, что пока для одного человека производство этого вещества должно работать десять лет. А к началу пятидесятых открытия в области молекулярной биологии подтвердили возможность восстановимой консервации обреченных на смерть пациентов, да и технологии позволили создавать криоустановки требуемой мощности… Так вот почему Берия, подумал Виктор. Вот почемупродолжателем был избран человек, который не умел играть на публику, как Хрущев, не расколотил графина в телемосте и не имел видимой харизматичности. В бытность Виктора Берия занимался ракетами и ядерным оружием, то есть тем, чем спасают страну. Но тех, кто спасают страну, могут и не заметить.

А вот если сделаешь кому-то чего-то лично… Здесь Берия, помимо всего прочего, получил в руки технологию, которая была нужна лично. Никто из элиты не мог дать Сталину того, что мог дать он – продления жизни. Или, хотя бы, убедить, что он способен это дать. Бомбу он дал? Дал. Почему бы не это тоже?

Платформа довоенного «Охотного ряда» почти не изменилась, разве что вместо круглых шаров ламп, свисающих с потолка, здесь все еще стояли металлические торшеры, как на «Новокузнецкой». Господство относительного аскетизма и белого мрамора. Столь же строгим было и оформление станции, на которой они вышли, через одну: она так и называлась «Дворец Советов», хотя Виктору всегда помнилась как «Кропоткинская».

– Практически приехали. А остальное уже достаточно просто. Ученые заранее заказали требуемое оборудование, и в момент, когда стало ясно, что состояние товарища Сталина безнадежно, на основании его собственной воли был произведен биостаз. Согласно завещанию товарища Сталина, его репарация должна быть произведена, когда, во-первых, наука достаточно хорошо освоит технологию этой процедуры, и, во-вторых, это должно быть произведено в критический для страны момент. – Осмолов, видимо, цитировал какую то брошюру или путеводитель.

Они вышли из небольшого двойного вестибюля станции, объединенного, как подковой, полукруглой арочкой, покрытой клеткой толстых стекол.

Виктор раньше видел изображения Дворца Советов на картинках, и не далее как сегодня, видел его за Кремлем вживую из окна восьмой высотки. Но все же он не ожидал, что здание окажется таким громадным. Величественная махина высотой приближалась к Останкинской телебашне, но у основания была почти такой же и по ширине. Этажи верхнего яруса поднимались над Москвой намного выше, чем знаменитый ресторан «Седьмое небо».

Пожалуй, даже в двадцать первом столетии Дворец соперничал бы по размерам с величайшими сооружениями планеты, включая павший от рук террористов МТЦ. Впрочем, на Дворец, предусмотрительно расширявшийся книзу уступами, подобно легендарной Вавилонской башне, «Боингов» явно бы не хватило.

«Человечество все-таки построило башню до неба…» – мелькнуло в голове у Виктора.

И тут его ждало еще одно потрясение. Скульптура высотою метров этак в семьдесять, стоящая на вершине здания, как на постаменте, вовсе не была фигурой Ленина!

На всех рисунках, что попадались Виктору ранее, на вершине Дворца Советов должен был стоять Ленин с поднятой рукой. И сегодня днем, увидев Дворец из окна Минтяжмаша, он тоже по привычке подумал, что это Ленин и не стал присматриваться.

Скульптура на вершине тоже стояла с поднятой рукой. Но это была фигура женщины.

Это не был какой-то привычный для тридцатых годов аллегорический символ, вроде колхозницы в знаменитой статуе Мухиной или женщины какой-то иной профессии, скульптуры которых украшали небоскребы высоток или тех же зданий на Сталинском проспекте. Здесь был заложен какой-то другой, особенный смысл. Виктор вдруг почувствовал, что женщина напоминает ему два знакомых образа – плакат «Родина-мать зовет!» и скульптуру на Мамаевом кургане, только без меча.

До него внезапно дошло, что вместо Ленина на гигантское, в сотни метров, здание, которое было видно из каждого уголка Москвы, как на постамент, была водружена фигура Родины, простершей руку над своими сыновьями, чтобы оберечь их от зла. Это был оберег, оберег для всей страны, всего народа.

– Ну как?

– Да… слов нет. Только раньше вроде везде на картинках другая статуя была. Или я что-то путаю?

– Нет, насколько помню, в сорок первом, после майской встречи, Сталин внес изменения в проект. На основании того, что самый главный памятник Ленину в Москве – это Мавзолей.

«После майской встречи… Дипломатия? Хотел продемонстрировать фюреру акт деидеологизации… или вообще отказа от экспансии мировой революции? А может, просто потому, что потенциальная война имела бы не классовый, а межнациональный характер, и для нее нужен был другой символ Победы?»



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.