авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 12 |

«1 Олег Измеров Дети Империи (ироническая пародия) Инструкция для читателей. После того, как начали появляться инструкции в духе "не стирать в машине кошек" и "не кипятить ...»

-- [ Страница 9 ] --

– Но ведь для этого надо телефон в каждую квартиру. Это одних проводов сколько уйдет… – АРТ! Вы совершенно забыли про АРТ! Да, их пока мало, они дороги, но я сама читала в «Науке и жизни», что скоро АРТ будет у каждого! В Брянске, – она понизила голос до полушепота, – в Брянске будут делать для них оборудование. Когда-то люди сидели при свечах. А сейчас, посмотрите: свет– у всех, динамики – у всех, а ящики? И ящики скоро будут у всех. Вы видите?

– Конечно.

– Ну вот, и АРТ, уверяю вас, будет у каждого.

«А не потому ли тут так взялись за мобильники, что… У нас их только недавно догадались использовать для влияния на массовое сознание. А если здесь уже просекли фишку…»

– Ну, мы отвлеклись от урока. Давайте еще раз проверим по тестам. Здесь на трафаретике слова, в окошки пишете на листе перевод, потом сверяем.

«Интересно, что будет здесь после всех этих инноваций в семьдесят восьмом. Неужели общество людей, которые все, меру своих способностей, отдают себя работе, берут из общего котла, умеряя свои аппетиты по размеру этого котла, и счастливы в меру гармонии между самоотдачей и аскетизмом? То-есть, проще говоря, они тут к восьмидесятому году коммунизм построят? Безо всяких лозунгов, на эндорфинах и гипнопедии? И чего еще они придумают, сменив Маркса и Энгельса на генетику и кибернетику? Может быть, это даже хорошо, что у нас эти науки некоторые встречали со скепсисом? А то кто его знает, чего наворочали бы товарищи ученые при тогдашнем политбюро с Хрущевым и программой построения светлого будущего».

Занятия с перерывами продолжались до вечера. Усталости не чувствовалось, но к концу дня масса слов стала совершенно непроизвольно носиться в мыслях Виктора, и в конце концов он непроизвольно, без всякой причины ляпнул что-то вроде «нойес бедойтунг».

– Пожалуй, надо останавливаться, – сказала Зоя Осиповна. – Такой нагрузки я еще никому не давала. Но, понимаете, мне дали так мало времени… – Вы не волнуйтесь, – ответил Виктор. – Что получится, то получится.

– Да. Что получится, – она как-то беспокойно замяла в руках тетрадку в черном коленкоровом переплете, в которой была записана программа занятий. – Я, наверное слишком форсирую, слишком… Извините… – Зоя Осиповна, – спросил Виктор, – у вас что-то случилось?

– Нет, нет, ничего. У меня ничего. Понимаете… понимаете, нацисты уничтожили десятки тысяч евреев только потому, что… потому что у них такая национальность, и все… десятки тысяч стариков, детей, женщин, людей совершенно безобидных и порой просто беспомощных… – Понятно, – сказал он, а про себя подумал: «А у нас они уничтожили миллионы евреев.

Миллионы славян, миллионы людей других национальностей… Хорошо, что она никогда не будет об этом знать»

– У нас об этом долго старались не говорить. Пока они строили нам заводы, электростанции, давали новые технологии. Нет, я понимаю, так надо было, это сохранило столько жизней во вторую финскую и японскую… – Я вас понимаю. Очень хорошо понимаю.

– Отомстите им. Я хочу, чтобы вы им отомстили… Я не знаю, что вы будете делать… что вам поручили… я не хочу знать, это мне не положено… только выполните это, пожалуйста, я вас умоляю… за них, за всех.

– Зоя Осиповна… Какого ответа вы от меня хотите?

– Ничего не отвечайте, не надо. Простите, я не выдержала и наговорила кучу лишнего.

«Ну что, что ей сказать… Нельзя даже подтвердить ее догадки. Мало ли»

– Зоя Осиповна, в моей семье есть погибшие по вине нацистов.

Зоя вскрикнула и прижала левую руку ко рту, глядя на Виктора большими круглыми черными глазами.

– Простите, еще раз… – Не надо. Я понимаю, почему надо форсировать подготовку. Будем форсировать, насколько получится. Мне больше нечего вам сказать.

5. Маэстро, музыку!

Поразмыслив, Виктор решил, что максимально интенсифицировать подготовку он сможет, максимально отвлекаясь и переключая внимание после нее. Поэтому, поужинав, он отправился на последний сеанс в «Ударник», на этот раз – в синий зал. Там шла картина под названием «Маэстро, музыку!»;

Виктору почему-то показалось, что это должна быть комедия.

Хроника перед картиной была длинной, черно-белой и в основном была посвящена приближающемуся Дню Советской Армии. По экрану двигались танки, бегали солдаты в разгрузочных жилетах – видимо, здесь до них додумались самостоятельно – взлетали в небо ракеты и взрывы уничтожали старые Т-28 и БТ. Танки эпохи Тухачевского служили делу обороны страны, побывав лишь в ограниченных военных конфликтах, а то и просто простояв в запасе до момента, когда их решили отправлять в переплавку.

Что-то тревожное было во всей этой череде рапортов о высокой боевой выучке и готовности дать отпор любому врагу. Подростки в зале восторженно шептались, когда на экране стремительные, как гарпуны, зенитные ракеты, разносили на куски самолеты-мишени («Во!

Смотри! Впервые показывают!»), а на учениях солдаты успешно укрывались в щелях и окопах, спасали боевую технику, когда на горизонте вдруг вырос настоящий гриб ядерного взрыва. Виктор понял, что часть этих солдат, да может, кто-то и из операторов, скоро умрет от лучевой болезни, потому что судьба не дала человечеству долгого срока искать пути выживания в будущей катастрофе;

кто-то должен был идти в разведку и, возможно, не вернуться. Виктору вдруг стало мучительно стыдно перед этими бойцами за то, что они сейчас жертвуют своими здоровьем и укорочением жизни за других и за него тоже, а он хотел подставить вместо себя кого-то другого, да и сейчас не сказал ни да, ни нет.

Отмолчался. Правда, события развивались по принципу: «Молчание есть знак согласия».

Галич как-то пел «Промолчи – попадешь в палачи», но это, оказывается, не всегда и не везде.

Во всяком случае, в этой реальности все вроде так же, но многое иначе.

После короткого перерыва началась художественная картина, которая оказалась черно-белой малобюджетной мелодрамой. Однако с первых же кадров фильм затянул Виктора. Сюжет был о трубаче, который потерял зрение на японской войне и работал в небольшом джазе, который играл в кинотеатре между сеансами. Кассирша рассказывала ему действие фильмов, потому что он не мог видеть, что происходит на экране. Как указывалось в анонсе на афише, лента была «о мужестве человека, которого не сломали обстоятельства, который пытался не просто выжить, а наполнить свою жизнь, сделать ее яркой, полезной, чтобы люди видели в нем не жертву, не обездоленного судьбой, а полноценную личность, вопреки всему нашедшую свое счастье».

Трубач начал сочинять музыку, и один из его блюзов победил на всесоюзном конкурсе, он стал знаменит. Когда в финале ребенок задает ему вопрос, трудно ли сочинять музыку, не видя нот, он отвечает: «Понимаешь, я все время вижу их – наших ребят под Хабаровском, тех, что никогда уже не услышат моей трубы. И тогда музыка появляется сама. « Фильм по сюжету чем-то напомнил Виктору послевоенную ленту «Сказание о земле сибирской», однако отличался строгостью и отсутствием эпоса;

скорее, эта была лента в стиле работ Юрия Германа или итальянских неореалистов. Прежде всего ему бросилась в глаза, наряду с режиссерской, операторская работа, восходящая соим стилем к эпохе немого кино;

выразительные планы, игра светотени, уелое построение композиции кадра доставляло истинное удовольствие после цветных, но безвкусно снятых современных лент. Современное телевидение убивает искусство;

оно требует все новых и новых одноразовых, как противозачаточные средства, работ, со стандартной заманухой для зрителя и дешевыми неоригинальными решениями. Показатлем работы стало умение снимать быстро и бестолково, а искомое бабло получается за счет роста валовог объема видеомусора. Более того, картина сейчас и должна быть достаточно дерьмовой, чтобы в нее без ущерба можно было всунуть логотип телеканала, рекламные паузы, наложенную рекламу и бгущие строки, то-есть все то, что в конце концов заслоняет саму «фи, и, наконец, чтобы по необходимости показа всего этого рекламного поноса ленту можно было сжимать или растягивать.

Спасением от этой волны мути, выносящей наверх плодовитых бездарностей и графоманов, подавшихся в сценаристы, может быть разве что полный запрет показов фильмов по телевидению.

Все эти грустные мысли просто сами собой лезли в голову Виктора, когда он смотрел кино без рекламы, без надуманных приемов, возбуждающих зрительский интерес на почти физиологическом уровне, и даже без поп-корна.

Но вот фильм кончился, в зале неторопливо засияла бронзовая люстра под потолком, и так же неторопливо и тихо, не спеша к выходу, расходился народ, растекаясь на улице под лучами уличных фонарей. Под ногами скрипел сухой снег и людское дыхание парило на морозном, пахнущем угольным дымком воздухе.

От «Ударника» Виктор тоже пошел не торопясь, отчасти пережевывая картину, отчасти просто желая расслабиться и наслаждаясь снежинками, кружащимися в лучах фонарей и заиндевелыми ветвями деревьев старого парка, которые при нем начнут вырубать ввиду почтенности возраста;

новые вырасти еще не успеют, да и трудно им было расти под фундаментами беспрерывно кочующих с места на место пивных шатров и иных заведений.

Практически дойдя до дверей общежития, он услышал грохот. За полтора квартала впереди, по Мало-Мининской, где над крышами одноэтажных домов светили редкие уличные фонари на деревянных столбах, одни за другим неторопливо проходили гусеничные артиллерийские тягачи, крытые брезентом. Они появлялись, как в кадре, в перспективе улицы, тянущейся отсюда до обрыва поймы Десны, отсвечивая фарами без светомаскировки, и вновь исчезали за другой границей кадра. Стоял непрерывный гул, и Виктор не мог понять, сколько же их там движется;

но вот внезапно показался бронетранспортер, замыкавший колонну, и гул стал постепенно удаляться в сторону Орловской.

Что это было и почему гусеничную технику гоняли по асфальту, судя по всему, откуда-то из Советского района, вместо того, чтобы пригнать на станцию и перебросить на платформах – оставалось только гадать. Виктор еще немного постоял, вслушиваясь в ночь, и пытаясь уловить в ней что-то вроде выстрелов или разрывов. Шум колонны гусеничной техники затих где-то в направлении к Стальзаводу, со станции доносились крики паровозов. Затем где-то в вышине послышался гул самолета, но самого его Виктор, как ни старался, не заметил – то ли небо было затянуто дымкой, то ли самолет летел без огней.

Стоять стало холодно. Где-то совсем рядом в общежитии была открыта форточка;

ветер доносил неразборчивые слова теледиктора и затем зазвучал свинг. Джаз добавляет эндорфинов. Музыку, маэстро… В комнате, как обычно, было очень тепло. Виктор постелил на диване, включил приемник и стал крутить ручки настройки, пытаясь среди музыкальных программ наткнуться на новости.

Наконец ему удалось сделать это;

но диктор перечислил достижения проходчиков метрополитена и металлургов, досрочно выполнивших плановые задания месяца, отметил рекорд некоего сварщика-кораблестроителя Синицына по километражу шва без единого дефекта, перечислил несколько крупных театральных премьер, дал анонс крупной художественной выставки, и после прогноза погоды станция погнала романтический блюз.

Виктор выключил приемник и лег спать, так и не почувствовав пульс международного положения.

6. Апокалипсис НАУ.

Сирены взвыли одновременно по всей Бежице, и сквозь их густое кошачье разноголосье проламывался басистый гудок Профинтерна;

на этом фоне тщетно пытались до кого-то докричаться короткими частыми возгласами паровозы на станции Орджоникидзеград и заводских дворах. Казалось, вопит о помощи весь город.

Никогда еще Виктор так быстро не одевался. Деньги, документы, мыло, бритву… и все, что есть из пайка, в портфель, в портфель. Туда же все, что есть в аптечном шкафчике… да, соль, соль, как ее мало, а она будет на вес золота… спичек, черт, спичек вообще не покупал!

Спичек! Растяпа! Электроприборы и свет – выключены… Прощай, общага.

Как много людей в коридоре. Все спешат с баулами, чемоданами, какими-то сумками… какой-то вокзал, на котором объявили срочную посадку. Из открытой двери радио: «…с собой иметь трехдневный запас питания, теплую одежду…» Лестница дрожит от топота ног.

Вахтерша: «Ключи от двенадцатой… от сорок девятой… двадцать четыре…»

Только на улице до Виктора, наконец, дошло, что оно началось. Правда, паники не было, магазинов не громили, но в высыпавшей на улицу толпе кто-то кого-то терял, кто-то кому-то пытался что-то сказать, несмотря на какофонию сирен, и многоголосие криков било по сознанию.

– Маша! Маша-а! Ты где? Маа-шааа!!!

– Мама, я боюсь, что это?

– Не надо, не надо, сейчас все уедем… – Кафедра сварки, сбор у левой стороны крыльца!

– Ма-шаа! Девочку не видели? Маа-ашаа!!

– Дульчинский где? Дульчинский где, я тебя спрашиваю? Бегом в третий корпус!

– Бомбардировщики НАУ были подняты по боевой, – бубнил кто-то в толпе прямо над самым ухом Виктора, – почему, не успел услышать, объявили тревогу… – Слышал. Слышал. Первые удары по Москве и Берлину почему-то. Наши тоже запустили в ответ. Может, нас успеют вывезти.

– А рейх? Ноты протеста… – Какие ноты? Какие, к такой-то матери, теперь ноты?

– Кафедра сварки! Кафедра сварки, здесь сбор!

Ворота корпуса открылись, и оттуда выехал институтский грузовик. «Женщины и дети!

Только женщины и дети!» – орал кто-то в жестяной рупор. Выехал еще один грузовик.

«Да, не оправдали вы надежд, товарищ эксперт по самому себе. Не обеспечили.

Человечеству теперь понадобятся совсем другие знания и совсем другой опыт, вам по жизни не знакомый. Хрен с вас толку, товарищ эксперт»

– Товарищ Еремин! Товарищ Еремин!

К Виктору протискивался милиционер с плоским прямоугольником ранцевой радиостанции за плечами.

– Сержант Лискин. Мне приказано сопроводить вас и предоставить место в эвакомашинах первой очереди.

– Место за счет кого?

– Ну, – несколько замялся Лискин, – кто-то позже поедет.

– Я не женщина и не ребенок.

– У меня приказ, – металлическим голосом произнес сержант, – военного времени.

– Вы же не будете в сотрудника МГБ стрелять? На радость противнику?

– А… а что делать? – сержант Лискин был явно не готов к такому повороту.

– Доложить обстановку и действовать по вновь поступившим указаниям.

Сержант отошел, но через полминуты вернулся, протягивая Виктору черную трубку рации.

– Старший лейтенант Хандыко, – раздалось в трубке. – Бывший гражданский эксперт Еремин! По плану военного положения вы переведены в военэксперты с присвоением звания младшего лейтенанта. Приказываю Вам немедленно следовать в пешем порядке к станции Орджоникидзеград, там сесть в эшелон с Профинтерна, направляющийся в район Ржаницы.

По прибытии к месту назначения эшелона приказываю явиться к капитану МГБ Хростовскому и поступить в его распоряжение. Исполняйте приказ!..

«Младший так младший», думал Виктор, пробираясь сквозь заполненные людьми улицы к вокзалу, «звание все равно офицерское и со снабжением, небось, получше, а то знаем мы, какое в войну снабжение. Но, с другой стороны, и ответственности больше, чем у рядового состава, наверняка жить одной жизнью с солдатами и сержантами, а спать гораздо меньше, потому что за них соображать обязан». Потом до Виктора дошло, что рассуждать, как лично лучше устраиваться по службе в условиях начала мировой ракетно-ядерной войны довольно бредово, хотя и отвлекает от сознания нарастающего глобального трандеца. Возможно, у людей в таких ситуациях осознание мирового трандеца вообще не наступает, и каждый до последнего втайне надеется, что трандец хоть и глобальный, но не настолько, чтобы коснуться его отдельно взятой шеи.

До Орджоникидзеграда идти было не так уж далеко, минут от силы пятнадцать, но на каждой улице, что тянулась вдоль рассекавшей Бежицу железной дороги на северо-запад, к выездам из города, дорогу преграждали автомобили, автобусы, грузовики, набитые людьми. На перекрестках регулировщики неохотно перекрывали движение для пропуска пешеходов.

Уличные фонари были погашены, окна домов не светились нигде, и лица людей, что в странном, неведомом Виктору порядке в это предрассветное время спешили на, очевидно, указанные им пункты сбора, озарялись только фарами машин, рвавшихся из города подальше от опасности.

Сирены вдруг перестали выть, но по улицам и дворам вдруг ожили бесчисленные громкоговорители-колокольчики, заговорили нестройным хором, странным изломанным эхом, которое повторялось и перебивало друг друга из-за каждого угла.

– Отбой воздушной тревоги… тревоги… ги… Граждане!.. раждане… раждане… В соответствии… вии… вии… Виктору некогда было вслушиваться в эту многоканальную полифонию, он уже получил приказ и его будущие действия были предрешены, но хор радиорупоров каким-то странным образом заполнял все, весь воздух, пропитанный легким морозным туманом и нырнуть куда нибудь в глубину, чтобы скрыться от их голосов, пронизывающих тело до нервных окончаний, было невозможным. Рупоры упорядочивали толпы людей и сообщали им направленное движение.

На станцию Виктор успел к самому отходу эшелона, и, пока часовые проверяли документа, старая «эшка» времен выпуска первых пятилеток, уже дала сигнал к отправлению. К счастью, состав, трогаясь, поначалу медленно полз мимо армейской платформы со стороны автостанции, и Виктор успел вскочить на одну из открытых платформ с какими-то ящиками под брезентом, где сидели какие-то рабочие. Более-менее сносные места, то-есть за ящиками, которые прикрывали от встречного ветра, не осталось, и Виктору пришлось присесть по ходу движения, надвинув на глаза шапку, подняв воротник пальто, прикрыв нос и рот шарфом и держась за правый борт платформы – хоть и однопутка, но привычка опасаться негабарита на встречном сказывалась. Портфель он зажал между коленями.

Было темно, огни везде притушены, и Виктор с трудом догадывался, где идет состав. Мимо проплывали какие-то остановочные пункты, с собравшимся подле народом, переезды со скопившимися машинами. Ехать на платформе было неудобно – встречный поток воздуха студил незакрытые части лица, паровозный дым лез в глаза и нос, платформу жестко подбивало на стыках, как деревенскую телегу, дергало и мотало. Лязгали сцепки, на каком то колесе рядом стучал напиленный ползун. Попутчики Виктора молчали.

– Коль, а Коль! – посаженным голосом решился наконец заговорить один из них, мужик в годах с усами с проседью и в ушанке с опущенными ушами, – ты че-нибудь из курева– то из дома прихватил?

– Не, Пахомыч, – откликнулся какой-то молодой парень. – Я ж бросил, и в хате ни шиша, даже махры для сада.

– Хреново. Теперь не достанешь.

– А по-моему, правильная политика была, чтобы курить бросали. Теперь и папирос не надо.

– Понимал бы ты… От курева зато жрать не хочется.

– А если ни жратвы, ни курева не будет? – подал голос кто-то из темноты, не различимый Виктору за складкой брезента.

– Тогда коры надо искать и хвои, – флегматично заметил тот, кого звали Пахомычем. – Хвоя, это чтобы цинги не было. А ее у нас в лесах вона сколько… «Черта лысого», подумал Виктор, «тут сейчас осадков будет почище, чем от Чернобыля.

Даже у нас почему-то думают, что в Хиросиме люди сразу чик – и сгорели. Хрена там.

Большая часть долго умирала – от ран, под завалами, от ожогов, от лучевой. И здесь – фармацевтические заводы уничтожат, природная среда заражена, будут дохнуть от болезней и накопления радионуклидов. Даже ядерной зимы не надо. Гады, как все точно рассчитали…»

– Послушайте! Послушайте! – внезапно и чрезвычайно взволнованно заговорил худощавый человек, сидевший напротив Виктора, похоже, что инженер. – Брянск – я все просчитал – Брянск расположен очень удачно для ядерного нападения. Четыре района разнесены на площади, равной Ленинграду. В центре – представляете, товарищи, в центре у нас болото. И атомную бомбу будут кидать куда? Правильно, в центр. То-есть бомба упадет в болото. Это очень хорошо, что Брянск так построен! Это хорошо!

Частые гудки паровоза перебили его слова. Состав не остановился, а добавил ход, пытаясь уйти от опасного соседства с городом. Платформу стало мотать сильнее, и Виктор испугался, как бы она не сошла с рельс.

Вдруг перед его глазами словно сработала фотовспышка, все залил белый ослепительный свет, который не могли ослабить даже прищуренные от ветра глаза. Спину опалил жар, как будто сзади было раскаленное жерло домны. Рядом кто-то пронзительно закричал, то ли от боли, то ли от испуга. Виктор бросился вперед, на занозистые доски настила, прикрыв, как учили когда-то, голову руками. «Сейчас долбанет» – подумал он и открыл рот.

И тут до него дошло, что это, возможно, его последняя в этой жизни мысль.

7. На следующий день.

Ночь рассыпала на ярком бархате неба яркую россыпь звезд. Стояла тишина – а может, это только так казалось.

«Да, перегнули вчета с гипнопедией» – подумал Виктор, лежа на диване и глядя в окно. В своей жизни он иногда видел сны про войну, но такой яркий и отчетливый – впервые. Прямо хоть кино снимай.

А может, они ему попутно с немецким агитацию против ядерного безумия подкинули? Для большего стимула, так сказать. Хотя зачем? Наоборот – это мы им можем показать «Письма мертвого человека». Или, еще лучше, музей жертв Хиросимы.

Скорее всего, это он сам себя накрутил. После кинохроники и оттого, что тягачи прошли.

Мало ли чего они прошли. «Шла с ученья третья рота…»

Кинохроника, точнее, показ учений с применением настоящего ядерного оружия, несколько смазало для Виктора благоприятные впечатления от нынешнего СССР. Вот взяли и сунули пацанов хватать рентгены, причем по приказу и отказаться нельзя.

А, с другой стороны, кто этого не делал во времена угрозы ядерной войны? У нас в перестройку рассказывали сенсации про ядерные учения на Тоцком полигоне 1954 года.

Дескать, как коммуняки своего народа не жалели. Только вот немногим более десятка таких учений только два были в СССР – тоцкое и семипалатинское, а восемь – в США. Оплот демократии, е-мое. И еще Виктор натыкался в Инете, что такие учения проводили Англия и Китай. В общем, кто не имел бомбы, тот и оказался в гуманистах. Не был, не состоял, не участвовал.

Виктор перевернулся на спину и уставился в тени деревьев на потолке, положив руки за голову. Спать уже не хотелось. Не то, чтобы он боялся увидеть вторую серию, просто сон ушел.

«А не сон ли и этот план «Атилла»?» – подумал он. «Ну какой идиот додумается уничтожить в ядерной войне все человечество в расчете на то, что останется миллиард людей его нации?»

И тут Виктор вспомнил, что где-то раньше насчет этого миллиарда уже слышал, причем в своей реальности. Видимо, гипнопедия стимулировала не только зазубривание, а и память вообще. Что-то знакомое ему попадалось месяца два-три назад. «Ну же, ну что это было…»

И тут внезапно цитата сама всплыла в его мозгу, как веб-страница в браузере.

«Можно ли предположить, какое количество людских жертв может вызвать будущая война?

Возможно будет одна треть из 2700 миллионов населения всего мира, то есть лишь миллионов человек. Я считаю, это еще мало, если действительно будут сброшены атомные бомбы. Конечно, это очень страшно. Но не так плохо было бы и половину… Если половина человечества будет уничтожена, то еще останется половина, зато империализм будет полностью уничтожен и во всем мире будет лишь социализм, а за полвека или целый век население опять вырастет, даже больше чем наполовину…»

Это сказал Мао-Цзе-Дун. В 1957 году, на Московском Совещании представителей коммунистических и рабочих партий. Ввиду позорности и бредовости изречения великого кормчего, в СССР его постарались замолчать, и вспомнили лишь тогда, когда отношения с Китаем окончательно испортились.

«Ну, и кем после этого надо считать председателя Мао?» – подумал Виктор. «Нет, идиотом его не назовешь. Простой идиот бы так не обдурил наших политиков. Безграмотным, но необычайно хитролобым невеждой, дорвавшимся до власти – это да. Ну да, все понятно – погибнет миллиард, полтора миллиарда, даже два, остальные быстро народятся. И это ясно, за счет кого народятся – за счет Китая. И на планете будет доминировать одна нация с одним вождем, а вопрос с остальными – дело времени. Одним подсунуть Пол Пота, чтобы сами себя мотыгами забили, других массой задавить, и вот оно, то самое мировое господство.

Руками великих ядерных держав.»

От этого неожиданного вывода Виктор даже соскочил с дивана и стал быстро ходить взад и вперед по комнате. Оказывается, история параллельных миров не так уж фатально расходилась и стремилась возвращаться на круги своя. Все примерно в одно и то же время. У нас додумался Мао-Цзе-Дун, но – бодливой корове бог рогов не дает. Здесь Мао пал жертвой японских империалистов и светлая память его навечно будет сохранена китайским народом, как великомученика и борца за народное счастье. Идея, поносившись в воздухе, нашла другого исполнителя. Исполнитель должен быть достаточно безграмотным. Так, а как у нас в этом плане Адольф Алоисович? Что с его биографией? Четыре класса образования, хорошие оценки только по рисованию, в шестнадцать лет учебу бросает. Несколько раз проваливается в Венскую художественную академию. Бомжует и торгует акварелями. Ну, потом фронт, рейхсвер, политическая деятельность… и все?

У, так он же темный… Вон взять для сравнения Берию: реальное с отличием окончил, затем среднее механико-строительное, затем три курса строительного факультета Бакинского политехнического института… Доучиться ему, правда, не дали, но он пытался наверстывать сам, по воспоминаниям сына, самостоятельно выучил английский, французский и немецкий языки. А фюрер? Вольфшанце, первого марта сорок второго: «Если у кого-то проявляется в какой-либо области ярко выраженный талант, зачем требовать от него еще каких-то знаний?

Пусть дальше работает по своей специальности!… Я в основном учил лишь 10 процентов того, что учили другие. Я очень быстро расправлялся с уроками. И все же я довольно легко разобрался в истории…» Господи, да это же просто манифест невежества и самодурства… Причем манифест невежества и самодурства многих из нашего нового господствующего класса, что выскочили наверх из ниоткуда за время реформы. Учить 10 процентов от того, что учат, как они считают, «совки», и легко разобраться в истории.

Ладно, сейчас не до нашего нового класса. Факт тот, что в извилинах фюрера, который считает, что можно ни черта не знать и мнить себя гением, вполне может угнездиться та же мысль, что и у Мао: все помрут, а наши расплодятся. И если Мао спокойно все это нес с трибуны в Москве, то фюреру в этой реальности никто и ничто не мешает перейти от слов к делу.

Это – раз.

Второе: Гиммлер, видимо, понимает, что научно доказывать таким абсолютно бесполезно.

Им нужно показывать чудо. А чудо – это он, Виктор. В смысле, конечно, что его можно выдать за чудо. Которому фюрер просто по-ве-рит, сразу, без логических размышлений и эрудиции.

И тут Виктору подумалось, что это все немного странно. Цитаты к месту сами всплывают, нужные факты, как в поисковике… «Так может, это и есть то самое озарение, которого тут все добивались? Но почему только сейчас всплыло? После второго пришествия? Неужели Ковальчук на детской площадке в подсознание мне информацию передать заложил? А может, вообще здесь два Ковальчука? Один тут, другой в нашем мире работает? Я же не видел, как он перешел….Черт, как все запутано.»

Несмотря на не слишком спокойную ночь, голова была на удивление ясной. Надвигалось утро и по всей общаге на разные голоса запели будильники. Виктор ощутил порыв к действию, врубил приемник и, сделав небольшую зарядку под тонизирующие звуки «Massachusets», поставил чайник и побежал мыться.

После завтрака в дверь его постучали. Зашел майор Ковальчук с худощавым парнем среднего роста и позднего комсомольского возраста;

как оказалось, это и есть старший лейтенант Хандыко. Виктор вырубил несущийся из приемника блюз с двусмысленным для текущего момента названием «The walls keep talking» и доложил о прозрении.

– Да, это, конечно, не то, что нам бы хотелось, – несколько разочарованно произнес майор, – но все кое-что. Про Мао-Цзе-Дуна мы не знали. С этой вашей второй реальностью действительно не знаешь, где найдешь, а где… Остальное в общем известно. Так что при встрече с фюрером старайтесь не умничать и не показывать эрудицию. Держитесь проще и искренней. Вообще это только у нас в Союзе сейчас правило хорошего тона – литературная речь и разговоры об успехах науки и техники, даже с девушками, а в рейхе любят незатейливых открытых парней с чистым взором и здоровыми природными инстинктами. К счастью, вряд ли у вас там будет большой круг общения.

Он взглянул на часы.

– Ну вот, мне уже пора, в остальном вас в курс дела введет Георгий Иваныч.

8. Окно в Европу.

Было двадцать третье февраля. День Советской Армии. Правда, еще не выходной. «Старт-В»

салатового цвета мчал Виктора в сторону западных рубежей СССР.

Виктор поначалу был уверен, что ему, как гражданину, временно выезжающему из СССР за кордон, дадут кучу указаний и наставлений, что и как надлежит и не надлежит делать, и, возможно, спросят о том, кто является лидерами освободительного движения в Сомали. Ну и наверняка дадут какую-то специальную подготовку или хотя бы скажут, на кого в случае чего надлежит выйти.

Ничего этого не было. Более того, до отъезда Виктор не заполнял никаких бумаг, нигде не расписывался и ему даже не делали прививок, что выглядело весьма странным. Вместо этого ему дня полтора накачивали словарный запас, дали отдохнуть и выспаться, среди ночи выдали вещи из его реальности и в сопровождении Хандыко отвезли на аэродром, где его уже ждал небольшой двухмоторный пассажирский самолет. В самолете Виктор тоже заснул.

Он предполагал, что они летят в Брест, но самолет сел на какой-то военной базе подо Львовом, где они с Хандыко позавтракали в столовой и пересели на «Старт-В», то-есть внедорожник с кузовом от «Старта» и вездеходном шасси. В машине Хандыко дал Виктору пачку рейхсмарок купюрами разного достоинства и немного алюминиевой разменной монеты.

– Распишитесь в ведомости в получении, – сказал он. – А то еще чего доброго, опять побежите часы продавать, а на них еще фюреру глазеть.

– Нет, часы продавать не буду, – ответил Виктор, машинально думая, у кого бы там посмотреть курс обмена. – Да, Георгий Иванович! А вы вот так меня без инструктажа направляете?

– А какой инструктаж? Там вы сами по себе бродить не будете.

– Ну… как с кем обращаться, уживаться. Они же нацисты все-таки.

– Виктор Сергеевич, а в вашем мире как вы с нацистами уживаетесь? В бывшем СССР? В Прибалтике у вас нацисты, ветераны СС парады проводят, на Украине тоже есть нацисты, и даже у вас в России есть нацисты… – Так у нас же не все нацисты.

– И там не все.

– Ну а насчет того, как себя вести, чтобы не уронить престиж нашей страны?

– Вы же взрослый человек. Вы уронили престиж Российской Федерации за время своего пребывания в СССР?

– Вроде нет… не знаю. А если они меня начнут провоцировать, склонять к сотрудничеству?

– Тяните время, насколько они вам это позволят. Когда прижмут – соглашайтесь, но торгуйтесь, выдвигайте свои условия, требуйте гарантий. Подписывать можете что угодно. В двадцать первом веке, как вы понимаете, это всерьез никто не примет. Активных действий не предпринимайте, но держитесь наготове. Не раскисайте, не теряйте самообладания, не впадайте в панику.

– Это и так понятно.

– Поэтому это вам и не разъясняют. Что вам еще сказать? «Помните, что от выполнения вашей задачи зависит судьба человечества»? Вы это и так помните.

– Да, конечно… Ну, а если они захотят меня кровью повязать?

– Маловероятно. Палачей или террористов у них и так хватает. Сделать такие дикие ставки, чтобы так бездарно использовать – вряд ли. Вот как аналитик, который прекрасно знает слабые точки советской системы и наблюдал в действии технологию ее развала – в этом качестве вы для нас действительно можете быть опасны. Так что Гиммлер, скорее всего, захочет сделать из вас убежденного нациста.

– Из меня – нациста? У меня дед погиб на войне!

– Нацизм хорошо приспосабливается. Впрочем, увидите сами.

Дорога уперлась в лесной ручей, через который был переброшен небольшой пешеходный мостик. На другой стороне мостика стоял мужчина лет сорока в темно-коричневом фасонистом однобортном пальто и шляпе с узкими полями. Его худощавое лицо с итальянскими усиками озарила широкая улыбка, и он приветливо помахал рукой. Чуть подальше виднелся красный двухместный спорткар с откидным черным кожаным верхом, похожий на большую рыбу с большими выступающими глазами-фарами и блистающей хромом решеткой радиатора в виде двух овалов, напоминающей то ли раскрытую пасть, то ли воздухозаборники реактивного истребителя.

– Ну вот, уже приехали. Перейдете на ту сторону, и там вам скажут, что делать. Не теряйтесь. Главное, не теряйтесь.

– А где же контрольно-следовая полоса, столбы и прочее?

– Вам они здесь нужны? Тогда, пожалуйста, не задавайте лишних вопросов. Ну, ни пуха!

– К черту… Под промоинами в снегу предательски журчала вода. Перила на мостике были с одной стороны, и Виктор все время смотрел под ноги, чтобы не поскользнуться на бревнах. Как только он ступил на другую сторону, мужчина с усиками подал Виктору руку и вежливо приподнял шляпу.

– Виктор Сергеевич? Меня зовут Дитрих Альтеншлоссер, мне поручено быть вашим проводником на территории рейха. Прошу вас, – и он указал рукой в коричневой кожаной перчатке в сторону машины. По-русски он говорил без малейшего акцента.

– Альтеншлоссер? Интересная фамилия. Австрийская? – Виктор попытался уменьшить дефицит информации.

– Теперь нет Австрии. Как нет Франции, Польши… Есть рейх, вечный рейх, – уклончиво ответил Альтеншлоссер.

– А вы гражданское лицо или военный?

– Только не пугайтесь. Мое звание – штандартенфюрер СС.

– А чего пугаться-то? Прямо, как у Штирлица.

Альтеншлоссер сделал слегка удивленную гримасу.

– Среди всех известных мне Штирлицев нет ни одного штандартенфюрера. Или бывшего штандартенфюрера. Не опишете подробней?

«Контактер не знал «Семнадцать мгновения весны»? Или этот Альтеншлоссер темнит?»

– Истинный ариец, характер нордический, выдержанный. С товарищами по работе поддерживает хорошие отношения. Безукоризненно выполняет служебный долг. Беспощаден к врагам рейха. В связях, порочащих его, замечен не был.

Альтеншлоссер громко расхохотался.

– Ценю ваше чувство юмора. Чувствуется, нас с вами ждет просто триумфальный успех.

Зовите меня просто Дитрих. Мне можно звать вас тоже просто Виктором? Виктор, «фау» (он изобразил из пальцев букву V) – победа.

– Да пожалуйста.

– Как на взгляд человека из будущего? – спросил Дитрих, указывая на машину.

«Перехватывает инициативу в разговоре…»

– Стильно. И сочетание цветов символично: красное, белое, черное.

– Намекаете на партийное знамя? Просто итальянцы последнее время делают неплохие машины. Заводы итальянской, французской, чешской провинций сейчас в основном выпускают народные автомобили, а машины среднего и большого класса делают в Германии. Каждый житель рейха в будущем должен иметь свою машину. Прошу вас… Впечатление от внешней элегантности машины несколько портила некоторая теснота;

чтобы залезть внутрь, приходилось поворачивать кресло, отделанное черной и красной кожей.

В салоне Дитрих передал Виктору документ, похожий на паспорт или удостоверение, в черной непромокаемой обложке.

– Это ваш пропуск. Гостевой пропуск. Вы – тибетец из Лхасы, гость самого рейхсфюрера.

Это сразу снимает вопросы с полицией и иными официальными лицами.

– Но я же не знаю по-тибетски. Что за тибетец, который говорит по-русски?

– Мой дорогой Виктор, если в пропуске написано, что вы – тибетец, то для всех вы тибетец, даже если будете говорить на иврите. У нас такая система. Полиция в любой точке рейха легко может связаться по видеотелефону с центральным банком информации, где лежит ваше электронное досье, и верить будут данным досье, а не вам. Это очень эффективно против партизан и шпионов.

– Понятно. «Если на клетке слона написано «буйвол», не верь глазам своим».

– Должны ли мы верить своим глазам, если видим волка в овечьей шкуре?

Виктор развел руками.

– Вам виднее.

– Это подтверждено огромным опытом. Но! Не у каждого есть видеотелефон к банку информации, только у полиции. Во избежание инцидентов всегда ходите с сопровождающим. Сейчас, к сожалению, между нашими империями плохие отношения и вы может столкнуться с непониманием. Если же все-таки окажетесь одни – ищите официальных лиц, хотя бы трамвайных кондукторов, они все осведомители. Еще вам необходимо носить на одежде вот это, – Дитрих достал две красные картонки с булавкой, на которой был изображен орел со свастикой и написано готикой «Ehrengast», – как это у вас называют по русски?

– По-русски это вообще не называют, это бейдж.

– Бейдж почетного гостя великого рейха. Чтобы не показывать пропуск каждому встречному. Статус почетного гостя дает вам право говорить не на немецком языке, не приветствовать членов партии и не отвечать на партийное приветствие. И вообще вести себя как иностранцу.

– Можно даже «ку» не делать?

– Я не знаю, что такое «делать ку». Видимо, в МГБ что-то напутали при вашем инструктаже.

«Значит, контактер не знает про «Кин-Дза-Дза!», или этот немец опять темнит».

– А у меня вообще не было инструктажа. Сказали, что у вас все расскажут.

«Пусть побольше объяснит. Может, что и выловится.»

– Конечно, расскажут. Да, и еще на случай, если потеряетесь, и на разные мелкие расходы, – и Дитрих протянул Виктору пачку рейхсмарок.

– Спасибо, у меня есть.

– Виктор, вы аскетичны, как герой Древней Спарты, но в рейхе личных денег не бывает слишком много. Это не СССР. Берите, берите.

– Спасибо. Где расписываться?

– К чему эти мелкие торгашеские расчеты? У нас с вами отношения на доверии.

И Альтеншлоссер повернул ключ зажигания. В этот момент Виктор понял, что путь обратно уже отрезан – по крайней мере, до выполнения задания.

9. На крыше мира.

Красный «Фиат» легко вилял по изгибам асфальтированной лесной дороги. «И тут они все таки по автодорогам обгоняют» – подумал Виктор.

Возле приемника торчало какой-то устройство с широкой щелью. Дитрих, н отрываясь взглядом от дороги, порылся правой рукой в бардачке, вытащил оттуда квадратную кассету толщиной с бутерброд и сунул в щель. Послышались звуки фокстрота с длинным названием «Auf dem dach der welt da steht ein Storchennest» – Виктор вспомнил, что похожая музыка звучала в фильме «Смелые люди», в сцене со связной-цветочницей возле кинотеатра.

– Люблю музыку моей молодости, – признался Дитрих. – А вы, Виктор?

– Я тоже. «Этот День Победы порохом пропах…»

– Да… Во сколько жертв обошелся нашим народам этот День Победы в вашей реальности?

Как видите, могло быть иначе. В сорок первом осенью меня призвали. Прослужил в танковых во Франции. Осваивали матчасть трофейных «Сомуа». Виноградники на склонах, изумительные вина, горячие упругие подружки. Потом прокатились на юг. Никаких жертв, никто из местных там уже не хотел воевать. По-мальчишески завидовали тем, кто дерется в полках Роммеля. Познакомился с одной местной девчонкой, повеселились мы с ней, а потом она возьми и предложи мне подсыпать яд в офицерскую кухню. Сыграл я перед ней такого простачка, а через нее удалось выйти на террористическую группу. Тут мне и предложили служить по другому ведомству. А вы не меняли круто судьбу из-за женщины?

– Нет. А что с ней потом было?

– С кем?

– Ну, что подсыпать яд предлагала?

– А что в Союзе делают за попытку массового отравления в условиях военного времени?

Фюрер как-то признался, что ненавидит шпионок за то, что они ложатся в постель ради задания и губят мужчин.

– Надеюсь, он сказал это не на основе личного опыта?

Дитрих зыркнул на него глазами через зеркало в салоне;

Виктор ответил ему незамутненным невинным взглядом солдата Швейка.

– Разумеется, нет. Иначе ваши историки ухватились бы за такие факты. В обоих реальностях.

К сожалению, нас все время стравливают американцы и англичане, их цель – владеть Азией.

А наша с вами цель – сохранить мир. Вы за мир, Виктор?

– Спрашиваете. А что я должен делать? Что говорить, вообще, как это все будет?

– Не торопитесь. Ваша роль будет простой и кульминационной в мировой истории. Вам все расскажут и покажут за пять минут. А до этого вы должны отдыхать и наслаждаться жизнью.

– Идеал бездельника. Или быка, откармливаемого на убой. Я как-то привык работать.

Машина вырулила на широкое шоссе, Дитрих добавил газу, так, что стрелка спидометра запрыгнула за 130. Двигатель плотоядно урчал. Кассетник, перебиравший по очереди фокстроты, вальсы и танго, затянул «Was kann so schon sein wie deine Liebe» в исполнении Гитты Алпар. Дитрих добавил громкость.

– Одна из моих любимых, – признался он. – Из немцев моего поколения так и не выветрилась сентиментальность.

«Ваша записка в несколько строчек…» – подпел Виктор в тон мелодии. – У нас Шульженко пела.

– Вот видите, наши народы любят одни и те же песни. В годы становления партии рабочие переделывали много советских шлягеров. «Und hoher und hoher und hoher..» Узнаете? «Все выше, и выше…»

– Почему рабочие?

– Вы думаете, в партию шли лавочники? Шли рабочие, революционный пролетариат с революционными песнями, которым они придумывали новые слова. Кстати ваш марш – «Пам-парам-парарам, пам-парам-пам-пам…» – очень неплохо. Он мог бы звучать на наших парадах. Кто автор музыки?

– Давид Тухманов.

– Жаль… доктору Геббельсу будет сложно объяснить.

– А то, что вы напели, сочинил Хайт.

– Сейчас это не исполняют… Да, о рабочих. Знаете, я тоже из рабочей семьи и тоже привык работать. Из вас, Виктор мог бы выйти добропорядочный немец. Гражданин.

– Почему именно немец?

– Потом объясню. Скоро вокзал.

– А разве мы летим в Берлин не самолетом?

– Мы летим поездом. Экспресс «Летучий Баварец».

Вскоре они влетели на улицу польского городка, обозначенном на дорожном указателе, как «Рейхшоф», с аккуратными малоэтажными домиками под красными черепичными и зелеными железными крышами;

белые, желтые, розовые, красно-кирпичные, они казались созданными из пряничной глазури и крема, словно весь город был огромным красивым тортом. Всюду виднелись надписи на немецком, готическим шрифтом – из-за скорости Виктор не успевал их прочитать. Встречные полицейские отдавали машине честь;

Виктор заметил, что стражи порядка вооружены короткими автоматами, ну очень похожими на чешские «Скорпионы», только с прямыми длинными магазинами патронов на тридцать, а на колясках полицейских мотоциклов стоят МГ-42. В его реальности «Скорпионы» стали выпускать года на три позже. Видимо, чехи со «Збройовки» здесь раньше подсуетились составить конкуренцию столь любимому нашими киношниками творению фирмы «Эрфуртер машиненфабрик».

– Похоже, здесь вас хорошо знают.

– Их просто предупредили по радио. Вы любите пиво?

– Так себе. Не хочу полнеть.

– Здесь варят прекрасное пиво. К сожалению, в польских провинциях рейха после обострения отношений русских ненавидят гораздо больше, чем в Германии. Поэтому сейчас едем к Немецкому Центру, оттуда по переходу идем на вокзал.

«Фиат» вырвался из уличной тесноты на асфальтированную площадь, вытянутую вдоль огромного здания в виде пяти многоэтажных блоков, объединенных понизу большим вестибюлем в два и четыре этажа. Центральный блок был этажей в двадцать пять и напоминал уступчатую верхушку американского небоскреба, отличаясь от сталинских высоток грузностью и массивностью. Каждая из ступеней была украшена фальшивыми колоннами, облицованными гранитом, так, как будто бы они были сложены из больших прямоугольных камней;

блок был увенчан ребристым стеклянным куполом, что навевало некоторые ассоциации с рейхстагом, а на самой вершине его примостился круглый купол обсерватории. С центральным блоком арочными мостами соединялись расположенные по углам четыре блока этажей в семнадцать или восемнадцать. Над главным входом в виде тяжелой романской арки, как и следовало ожидать, красовалась свастика в круглом лавровом венке, а на фасаде повыше висел огромный портрет Гитлера. Все это вместе чем-то напоминало рыцарский замок, разукрашенный бронзовыми скульптурами.

Дитрих лихо запарковался у входа. Виктор поспешил нацепить на куртку гостевой бейджик.

В само здание они не пошли, а спустились в какой – то длинный подземный переход, у входа в который стояло двое полицейских и висела табличка «Breitspurbahnhof». «Станция «Большая дорога» или что-то в этом роде, что ли?» – подумал Виктор. Тоннель был обложен желтоватыми плитками и красным гранитом. Народу было не слишком много, какого-то страха и зашуганнности в лицах встречных прохожих Виктор не заметил. Обычные пассажиры, идущие с поезда или электрички. В одежде как-то побольше элегантности и изыска, особенно у дам, в пальто которых подчеркивались талии. Дамы рейха также выделялись профессионально сделанными прическами и более ярко накрашенными, чем в СССР здешней реальности, губами. Неясно, были ли это немцы или онемеченные поляки, однако, судя по внешнему виду, жизнь в рейхе эту публику вполне устраивала. На гостевой бейджик никто не пялился, и Виктор решил продолжить расспросы.

– А для чего Немецкий Центр?

– Для укрепления и формирования нации. Например, для того, чтобы дать каждому возможность приобщится к нашей великой культуре.

– Вы считаете, что у немцев самая великая культура?

– Зачем так упрощать? Но, согласитесь, государства не везде поощряют развитие культуры и не везде заботятся о том, чтобы она не деградировала. Я имею в виду не только богему, и даже вообще не богему, а, например, культуру для самых широких масс, для каждого рабочего.

– Массовую культуру? – спросил Виктор, поглядывая на украшавшие тоннель мозаики с идиллическими пейзажами.

– Можно и так сказать. Взгляните на то, что творится в НАУ. Вместо великих идеалов в их массовой культуре господствует культ теле– кино– и эстрадных звезд, погоня за сенсациями, за всем, что на рефлекторном, животном уровне привлекает внимание обывателя. Ради денег обывателей потчуют такими отвратительными зрелищами, как женский бокс, борьба в грязи, публичная демонстрация уродов. Шедевры их журналистики – выставлять напоказ родственников тех, кто совершил наиболее зверские преступления. Разве это – массовая культура? Массовая культура должна возвышать человека над животными инстинктами… «Ну вот и нацистская пропаганда началась» – подумал Виктор, но тут же вспомнил, что издатели желтых журналов своим содержаниям как будто взялись подтверждать эту агитку Альтшлоссера. Культ звезд, грязные сплетни… Может, закрыть эти издания по законам о борьбе с экстремизмом?

– А деловая культура? Учебники, издаваемые в НАУ, до сих пор сводят экономику к законам спроса и предложения, хотя правительство вынуждено вмешиваться в экономику. Но вспомните деловую культуру Ганзы. Честность и порядочность! Вот то, что было несущим каркасом нашего ремесла и торговли – честность и порядочность! Плута пекаря, завышавшего качество своей муки, неоднократно окунали в чан с водой, да так, что еще немного, и он бы задохнулся или захлебнулся. Цены на хлеб не менялись четыреста лет! А представьте себе систему, где дела ведут только по закону спроса и предложения? Заводы начнут всучивать брак, делясь с управленцами торговых сетей долей выгоды, расцветет спекуляция, фиктивное предпринимательство, не приносящее обществу никакой выгоды, наконец – взятки.

«Да, пожалуй и часть нашего бизнеса надо привлечь за пропаганду экстремизма своей практической деятельностью…»

– У вас окунают бизнесменов в чан с водой?

– Везде окунают, если выражаться образно. То-есть законы против обмана и у вас есть, и в НАУ, и в Японской империи. Но у нас, в отличие от НАУ, экономике учат, начиная не с закона спроса и предложения, а с законов честности и порядочности. Немецкая культура – вот столп, на котором держится все в рейхе. Поэтому в Немецких Центрах немецкую культуру не просто развивают – ею в них управляют. Культура, как показывает античный мир, может развиваться только в условиях строгой дисциплины и государственной организации.

– А обсерватория – чтобы в телескоп наблюдать за культурой?

– Вы большой шутник. Фюрер приказал везде строить обсерватории, чтобы снизить число умственных расстройств. Прошу вас… Дитрих указал на лестницу, которая поднималась вверх из тоннеля на улицу.

«Вокзал, наверное. Посмотрим, что это за «Большая дорога» такая…»

10. Летучий корабль.

В этой реальности Виктор уже начинал привыкать к тому, что его время от времени возьмут, да и ошарашат чем-нибудь грандиозным, очередной шалостью человечества, возведенной ради того, чтобы показать остальным: «А не слабо нам и такое сваять!» Однако он не догадывался, что Немецкий Центр – это только начало.

На перроне, куда они вышли из туннеля, Виктор почуствовал себя лиллипутом. Перед ним на рельсах стояло что-то скорее напомигающее вытянутый в зеленую колбасу пароход, чем то, что по размерам все мы привыкли считать поездом. Высота вагона была где-то раза в полтора больше, чем советского, однако, отчасти из-за того, что габарит был квадратный, отчасти из-за двух рядов прямоугольных, вытянутых в длину окон зрительно с платформы поезд смотрелся едва ли не вдвое выше. На платформе не было видно снега или сырости – такое впечатление, что она подогревалась. Где-то впереди состав заканчивался большим красным газотурбовозом.


– Скажите, Виктор, у вас в России сейчас есть такие большие поезда?

– Нет. И во всем мире нет. Это невыгодно.

– Вот видите. А мы в рейхе можем себе позволить некоторые маленькие большие капризы, – произнеся это Дитрих коротко рассмеялся. – это и есть «Летучий баварец».

– Скоростной? Я слышал, у вас теперь есть скоростные линии.

– Да, двести пятьдесят километров в час. Больше не надо, потому что он не столько скоростной, сколько комфортабельный. Большие скорости мешают насладиться поездкой.

Прошу вас.

Проводник, похожий на швейцара в форме с золотым шитьем, осмотрел их документы и пропустил в вагон через широкие автоматические двери.

Внутри вагона Виктор испытал ощущение, словно он попал на «Титаник». Коридор и ведущие на второй этаж лестницы были отделаны деревянными панелями. Разбираться в стрелках и надписях указателей не пришлось – Дитрих сразу повел его на второй этаж, в коридор, по обеим сторонам которого виднелись двери купе.

– Ширина вагона – шесть метров. Благодаря этому купе размещаются с обоих сторон. Вот наши.

У Виктора с Альтеншлоссером оказалось два одноместных купе, объединенных общим санузлом, как в спальных вагонах, только интерьер был немного побогаче – деревянные панели и кожаная обивка стенки над диваном. В купе также размещались столик, кресло, шкаф для одежды и туалетный столик с зеркалом.

– Ну вот. Вешаете сюда верхнюю одежду, цепляйте второй бейдж, умываемся, можете побриться, здесь в столике для мужчин одноразовые стерильные бритвы и кисточка, а также одеколон. Затем идем на первый этаж… как у вас в гостиницах называют комнату для завтрака?

– Ресторан или кафе.

– Можно и так. Идем завтракать в ресторан или кафе.

– А таких дорог в рейхе много?

– Пока шесть. Они очень дорогие. Даже до Италии и Испании нет, хотя там курорты для наших рабочих. Огромные пансионаты под солнцем вдоль побережья. Хотите туда съездить?

– А куда делся первый контактер?

– Хороший вопрос. У вас поручение это выяснить?

– Вы считаете, что меня это интересовать не может?

– Разумно. Но мой ответ вас удивит. Он сбежал. Спросите меня, куда?

– Ну, если вы знаете куда, то куда?

– В том-то и дело, что не знаем. Пошел в химический туалет и исчез. В химический, Виктор.

Он даже через трубу не мог сбежать. Некоторые у нас полагают, что ваше ФСБ может похищать людей из нашего мира. Это правда?

– Никогда не слышал об этом.

– Ну, если оно может, оно не будет вам докладывать. Да, можете в купе без свидетелей говорить свободно. Все, что здесь будет сказано, попадет в гестапо, а из гестапо – обратно мне.

– Тотальная прослушка?

– Зато можете быть уверенными, что какой-нибудь четник не взорвет бомбу в вагоне.

Терроризм в рейхе не выживает. И ваш собеседник не напишет на вас ложный донос, потому что ответит за клевету. Впрочем, последнее вам и так не грозит. Так что пора думать о завтраке.

Где-то за стеклами прозвучал басистый многоголосый гудок, и поезд плавно тронулся, набирая скорость. Виктор совершил утренний туалет, и вскоре они с Альтеншлоссером спустились в зал, занимавший всю ширину вагона, с золотистой отделкой, и сели на диван за одним из столиков.

– Можете не стеснять себя с заказом, Виктор. Все это пойдет в счет расходов охранных войск. Можете любые деликатесы, вино, пиво, сигареты… – Я не курю, и спиртное как-то с утра… – Как пожелаете. А я, пожалуй, закажу охлажденное божоле.

«Значит, меня решили соблазнить бесплатным сыром. Ладно, позавтракаем на халяву, но особо разбегаться не будем, а то подумает, что в Союзе не кормят. Разберемся с меню.

Eintopf – это у них вроде суп-пюре. Сосиски… а вдруг сильно перченые? Не будем рисковать. Бифштекс с картошкой вроде никаких сюрпризов не несет… салат из моркови– надо, витамины, свекла с творогом, диетическое, гут… потом кофе-глясе, это стало быть, с мороженым, идет. Вроде от этого не должно пронести. «.

Дитрих тоже особо много не набрал, но предпочел более плотную и сытную пищу, заказав салат с колбасой, свиные ножки с кислой капустой, яичницу и морковный торт. Похоже, что в еде он был чужд особых изысков.

Возле столика возник стюард, казалось, материализовавшись прямо из воздуха, и принял заказы. На небольшой эстраде в конце зала квартет исполнял приятные мелодии живым звуком. Виктор почему-то предполагал, что среди инструментов обязательно будет аккордеон, но состав был ближе к джазовому. Тут стюард снова материализовался из воздуха, а на столе возникли блюда. Решив, что в нынешнем рейхе даже в условиях культа простых деревенских рубах-парней разговаривать за едой невежливо, Виктор углубился в тщательное пережевывание пищи, поглядывая в окно. Поезд уже набрал скорость и почти весь пейзаж закрывало мелькание зеленой массы лесопосадок.

По идее, в столиках вагонного кафе тоже должны были быть микрофоны, но это не мешало остальным пассажирам держаться непринужденно. За столиком с другой стороны вагона две дамы не столько ели, столько разговаривали. Чуть подальше молодой человек, которого Виктор почему-то счел коммивояжером, увлеченно о чем-то рассказывал своей очаровательной спутнице. Сзади, где весь столик занимали военные в полевой форме, громко расхохотались над чьей-то остротой. Видимо, народ привык.

После завтрака Дитрих расплатился чеком и они вернулись в купе.

– Через полчаса в вагоне – кинотеатре начнется фильм «Стражи неба». По роману Гейнлейна. Не читали? Он должен быть у вас очень известен.

– Не слышал. Наверное, я что-то пропустил.

– Может быть. Это фантастика, сражения в космосе, пуф-пуф. Как вы смотрите на то, чтобы скоротать время?

– Положительно. Тем более, что я еще не видел великого немецкого кино.

– Не разочаруетесь. У нас пока есть время. Вы не против, если я кратко введу вас в курс нашей общественной системы? А то у вас сложилось представление о нас по кровавой тотальной войне, а ваши кураторы из МГБ, видимо, не сочли нужным его разрушать. Во времена вашего детства был голод и массовые репрессии?

– Нет. У нас была оттепель.

– И у нас – оттепель. Вам говорили, что фюрер теперь – выборная должность? А рейх, юридически, – республика?

– Нет… Я не спрашивал.

– Правда, фюрера выбирают у нас не всеобщим голосованием. Фюрера выбирает сенат. Это позволяет не пустить к вершине власти демагогов, или людей, подкупленных экономическими структурами, не позволяет развиться кумовству. Сенаторами становятся люди, которые не просто занимают высшие государственные должности, а сознают, что фюрером надлежит избрать лучшего из них. Примерно, как выбирают римского папу или главу православной церкви. Кто выбирает? Знать! И сколько лет эта система держится. Все равно ведь всеобщие выборы – это ширма, декорация, с помощью которых, манипулируя сознанием масс, проводит нужного кандидата или своя национальная элита, или чужая держава. Так к чему тогда этот балаган? Я понятно рассказываю?

– В общем, да.

– Кроме сената, есть еще народное представительство. Чтобы не загружать вас сложными вещами, скажу так: народное представительство оказывает поддержку фюреру и может по необходимости вмешиваться в государственные дела. Как бы это объяснить… это похоже на народных депутатов СССР. Государство у нас правовое, все должны соблюдать закон, даже фюрер. Только фюрер может и издавать законы, и если он считает необходимым поступить не в соответствии с каким-то законом, он должен его отменить, для всех, а не только для себя или попытаться его обойти. Остальная законодательная и исполнительная власть разделены.

Никакой власти партии, никаких решений партии, напрямую обязательных для исполнения.

Все только на основании закона и только закона.

Красиво излагает, однако, подумал Виктор. Все они умеют красиво излагать. Насчет балагана – это он, конечно, едко подметил, но когда вождя выбирает знать… знаем мы эту знать… – Очень заманчиво, Дитрих. Очень заманчиво выглядит. Но разве это не ведет к подавлению личности? Допустим даже, эта, как вы говорите, знать, разберется в делах рейха лучше, не допустит казнокрадства, коррупции, дураков к власти, но ведь конкретный человек-то все равно остается – без бумажки букашка? Захочет знать – посадит эту букашку в блюдо с сиропом, захочет – ногой наступит. Ну, не по глупости, из каких-то высших своих интересов.

Нет у нее свободы, у этой букашки.

– Формально вы правильно рассуждаете, Виктор. Личная свобода – это хорошо, это чертовски заманчиво… Как она привлекательна для всех, во все времена, эта личная свобода.

И поэтому, Виктор, политики всегда смогут обманывать народ, обещая каждому личную свободу. Но хоть кто-нибудь из них ее дал? Каждый из них говорит: «Верьте в меня, идите за мной, я дам вам свободу». Люди верят, идут, и что? Тот же произвол, та же невозможность что-то поменять в обществе, то же бессилие маленького человека перед сильными мира сего.

Даже пожаловаться некому. Все лгут, все скрывают горькую правду: личной свободы нет.

Вся жизнь – это не борьба за свободу, это добровольный отказ от личной свободы. Чем выше человек поднялся в обществе, тем легче он от нее отказывается, потому что чем выше он в обществе, тем меньше может свершить в одиночку, тем больше нуждается в сотрудничестве с другими. Лифтер может нажимать кнопки в одиночку, а директор фабрики должен сотрудничать с массой людей. А сотрудничество, как вы понимаете Виктор, требует организации, то-есть принуждения, подавления личности – либо самопринуждения, либо принуждения со стороны. И победить угнетение со стороны можно только выработав в человеке способность сознательно следовать организации, порядку. Чтобы свергнуть угнетателей, надо просто уничтожить в себе эгоизм.


– И как же его уничтожают?

– Для этого нужен порядок.

– Новый порядок?

– Для кого-то новый, для кого-то… Видите ли, Виктор, под порядком у нас понимают не только внешний порядок, когда все аккуратно расставлено по местам, улицы выметены, дымовые трубы прочищены и тому подобное. Порядок – это устой, принятый за норму образ действий, поведения, мышления. Например, порядок в экономике – это когда цена на товар установилась обоюдовыгодно для потребителя и покупателя и никто не пытается ее менять для сиюминутной односторонней выгоды, не злоупотребляет обстоятельствами, не спекулирует. Порядок требует либо всеобщей веры в этот порядок, либо принуждения. Я понятно выражаюсь?

– Честно говоря – не совсем.

– Тогда расскажу пример, как я принуждал к порядку. Вы, наверное, решили по рассказу о Франции, что я жестокий и безжалостный по натуре человек? Отнюдь. Однажды мне довелось заниматься делом трех университетских ученых, на них написали доносы их коллеги, семеро уважаемых, авторитетных людей. Нет, я не разбирался в научных трудах. Но в беседе с обвиняемыми я быстро понял, что этим независимым, прямолинейным людям должны завидовать те, кто прячет свое невежество за близкие отношения с корифеями. Я определил наиболее малодушного из доносчиков, надавил на него, и он признался в том, что своим доносом хотел дезорганизовать важные научные исследования и нанести вред рейху.

С испугу он быстро оговорил остальных: если он сумел оклеветать троих сам, то под нажимом может и семерых. Те тоже быстро раскололись и написали признания в заговоре и попытке нанести ущерб рейху. Затем я сделал вид, что их чистосердечное раскаяние меня тронуло, и предложил им всем написать признания, что они написали доносы из зависти – предупредив, конечно, что их показания у меня останутся и при повторном проступке я дам им ход. В итоге, заметьте, никто не попал в концлагерь, а клеветники больше не смогут травить честных людей: разве это не гуманно?

– Ну… жестокостью это не назовешь.

– Знаете, что в этом деле было самым трудным? Уговорить тех самых трех честных ученых, чтобы они отказались от признаний, которые уже написали до того, как я принял дело. Ох уж эта интеллигенция с комплексами вины… – Он взглянул на часы. – Нам уже пора в кинозал.

11. Стражи неба.

Кинозал находился через два вагона от того, где ехали Виктор с Альтеншлоссером. Это был длинный зал с высотой в оба этажа вагона, стены и потолок которого были также отделаны деревянными панелями. Кресла были мягкими и обиты бархатом, с обеих сторон шли два прохода, отделенные рядами тонких колонн, а поверху у потолка тянулся ряд окон, закрываемых механическими шторами. Погас свет и сразу же, без выпуска кинохроники, начался фильм.

С первых минут Виктор понял, что «Стражи неба» по сюжету почти то же самое, что и «Звездный десант» в его реальности. Творение киностудии UFA пронизывал культ милитаризма. Человечество будущего было превращено в большой военный лагерь и управлялось военными. Герои произносили высокопарные слова о том, что такое гражданин и гражданство, из них делали солдат и они ожесточенно сражались с гигантскими омерзительными жуками на какой-то планете, рельеф и природа которой напоминала Ближний Восток. Правда, вместо компьютерных анимаций была кукольная мультипликация и механические куклы, земные здания были не футуристического стиля, а какая-то смесь барокко с конструктивизмом, а прикид героев был слизан с формы СС. До Виктора дошло, что загадочный знаменитый Гейнлейн – это не кто иной, как Роберт Хайнлайн, каким-то образом оказавшийся популярным в рейхе.

Масштабность съемок потрясала ничуть не меньше, чем в современной версии. Были воспроизведены практически все спецэффекты, различаясь в основном в мелочах. Например, боевые корабли землян были сделаны в виде летающих тарелок, причем показаны явно не комбинированными съемками. Виктор вспомнил, что в его реальности книга Хайнлайна вышла в 1959 году – здесь, очевидно, творческий замысел созрел намного раньше.

Несмотря на захватывающую напряженность действия, мозг на этой картине отдыхал, и Виктор, гдядя на страшные членистые конечности, раздирающие бедных героев, выжившие из которых, в свою очередь, жгли и разносили монстров (о, эти любимые компьютерные стрелялки!) попытался проанализировать то, что ему рассказал Альтеншлоссер.

А не сказал он, по сути, ничего нового. Рейх был роскошной казармой, где ничтожное положение обывателя компенсировалось потребительскими цацками. Автомобиль каждому, клевые прикиды, парикмахерши и косметика бабам, чтоб нравится мужикам, работягам курорты на море – все это как-то сглаживает.

Ну и чем это отличается от социализма, который строит Берия? Пожалуй, по крайней мере одним – в бериевском СССР для Виктора был просто фантастический простор для творчества и реализации идей, но в материальном плане он мог рассчитывать на жизнь хоть и комфортную, но без излишеств, а здесь перед ним развертывался рай для халявщика, но только если не высовываться. Короче, на выбор – блистать умом или блистать шмутками. Ну и рейх создали сравнительно недавно по сравнению с существованием Российской Империи, так что разные народы еще пока новой исторической общности не образовали. Как же они их интегрируют? От тотального истребления вроде как отказались;

история, оказывается не идет по экстраполяционным сценариям, которые так любят авторы антиутопий. Ладно, Дитрих расскажет, он сам в агитпропы набивается.

На экране продолжались героические разборки с тараканами, которые перли изо всех щелей несчастной планеты. Ага, мозг захватили в виде слизняка… ну, точно Хайнлайн. Пацаны в предыдущем ряду через пару кресел просто пожирали глазами экран. Женщины, конечно, с белокурыми локонами и безукоризненной красоты.

«Ну ладно, с фильмом все ясно. Посмотрим, что у нас с Альтеншлоссером. Дитрих играет такого рубаху-парня, который в школе млел от ножек Марики Рекк в «Халло, Жанин», и которого потом забрали в панцерваффе совмещать приятное с полезным. А потом этот парень нечаянно раскрыл коварный заговор, и с тех пор в СС. По-моему, он переигрывает.

Хотя перед кем тут играть? Я для него лох, профессор Плейшнер, только без лысины. Вот и ладненько, не будем разубеждать».

Кино завершилось сценой грандиозного парада звездных эсесовцев перед фюрером (вставка кинохроники), с эффектным пролетом над трибунами летающих тарелок. Тарелки были снова натуральными, причем сняты, похоже, на натуральном параде, хотя из всего увиденного и услышанного здесь можно было предположить, что дальше парадов они не пошли. Зажегся свет. Виктор с Альтеншлоссером направились в свое купе.

– Ну, как впечатления?

– Американцы последние годы снимали нечто похожее, но для пятидесятых, конечно, потрясающая техника съемок. Кстати, о технике: билеты на этот гигантский поезд очень дорогие? Простой рабочий может ездить на такой роскоши?

– Да. Государство компенсирует большую часть стоимости билетов, чтобы сверхпоезд был доступен простым рабочим. Правда, это делается для более скромных, двухместных купе. Но каждый немец должен иметь возможность, проехав в этом поезде, ощутить величие нации.

– Такая гигантская дорога – для пропаганды величия нации? – удивился Виктор, подозревая, что после титанического здания конторы по надзору за культурой и обсерватории, которая должна сокращать число помешанных, это уже вопрос риторический.

Дитрих снисходительно улыбнулся.

– Об этом на ходу не расскажешь. Как вы смотрите, Виктор, если мы сейчас закажем в купе, как у вас говорят, «по пивку», и обсудим спокойно этот вопрос, а потом пойдем обедать?

Небольшое нарушение диеты в такой командировке не повредит.

В купе Виктора Дитрих пощелкал переключателем поездной трансляции, выбирая подходящую программу и настроил кондиционер-вентилятор, чтобы он подавал свежий воздух снаружи. Из динамика весело зачирикала Розита Серрано в магнитозаписи. За окном пролетали пейзажи нарождающейся весны. В дверь постучали;

стюард занес на подносе бокалы с темным пивом. В воздухе витала атмосфера легкой беспечности.

– Это из Западной Богемии, Пилзен.

– Да. Действительно, неплохо.

– Теперь можно и о роли величия нации, так?

– Да, под пиво философия идет лучше.

– Философия философии рознь. Маркс сказал, что бытие определяет сознание – брезгливо произнес Альтеншлоссер. – Это еврейская философия, мышление ростовщиков, коррупционеров, жалких угодливых ничтожеств. Мы провозгласили новую философию:

сознание определяет бытие. Сознание нации определяет бытие нации. Нация, которая осознала свое высокое предначертание и исполненная достоинства, возвысится над миром.

Нации, которые упиваются перемыванием собственных пороков, которые наслаждаются чувством собственной беспомощности, будут влачить жалкое существование, вымрут и станут удобрением тучных полей высокой нации. Тот же закон действует и для каждого индивида.

– Селекция по форме черепа?

– Я понимаю, Виктор, что вы помните тот грубый расизм, который захлестывал наше движение. Но кто не прошел через болезни экстремизма? Большевики расстреливали буржуев, католики вырезали гугенотов, во время крещения Руси уничтожались языческие храмы, в США было расовое рабство и полный геноцид индейцев. У нас сейчас UFA снимает свои вестерны, где индейцев показывают гордой нацией, уничтожаемой торгашами. Так вот, Виктор, грубый расизм у нас осужден фюрером. Мы сами признали эту ошибку и публично осудили ее.

Виктору показалось, что он слышит в этих тезисах что-то знакомое. Ах да, фильмы с положительными индейцами снимала DEFA, которая, собственно, во времена рейха и была UFA.

– Так вот, – продолжал Альтеншлоссер, – поскольку сознание определяет бытие, то теперь мы делим всех людей не по материальным признакам, а по их взглядам на цель жизни. И это совсем не сложно. Первый класс людей – это люди, которые используют данную им природой в процессе эволюции способность подавлять животные инстинкты. Люди, которые служат великой идее, нации, рейху, фюреру, ради которых они готовы жить и умереть. Их мы называем – граждане. Второй класс – обыватели, и их цель та же, что у всех животных – воспроизводство рода. У них нет собственных великих целей и они всегда находятся под внешним влиянием. Закон обывателя – быть, как все! И если все подавляют свои животные инстинкты, то и они на это идут. Если все служат великой идее, нации, рейху, фюреру, то и обыватель способен служить великой идее, нации, рейху, фюреру. Таких мы называем – полуграждане, те, кто способны быть гражданами только в едином строю. И, наконец, третий класс – неграждане. Цель жизни неграждан – удовлетворение животных инстинктов. И если животные удовлетворяют свои инстинкты настолько, насколько это требует выживание вида, то неграждане удовлетворяют инстинкты ради самого процесса удовлетворения. Они спариваются ради спаривания, а не чтобы иметь детей. Они обогащаются ради обогащения.

Им важно отхватить больше от общего пирога, даже если остальные умрут с голоду.

Честный труд они ненавидят и презирают;

высшее их счастье – нажиться за счет других.

Ради своей жизни они готовы убить кого угодно. Раньше все свойства неграждан приписывались евреям и еврейскому влиянию. Но сегодня мы отвергаем эту расовую зашоренность. Гражданином может быть каждый, если выберет достойную цель жизни.

Теперь, Виктор, вы понимаете великий смысл «Стражей неба»?

Да уж, сказал себе Виктор. Нацизм мутирует покруче вируса гриппа и каждый год требует все новой вакцины. Изменился в этой реальности СССР, избавился, по крайней мере, от части глупостей, что натворили в этот период нашей истории – и нацизм тут же бросился по его следам подкрашиваться и приспосабливаться. Содрали у СССР все. Красное знамя сперли и налепили на него свастику. Раскрученный бренд «социализм» содрали, прилепили к своему, как к дешевой китайской подделке под известную фирму. Песни революционные сперли и приделали свои слова. И эту идею насчет трех социальных типов тоже небось сперли у кого-то, кто мечтал о великом братстве людей, преодолевших низменные инстинкты. Сперли, вывернули наизнанку, заточили под нужды верности вождям и оболвания доверчивых буратин, выстроенных в шеренги и колонны.

Вообще, громить тех, кто стремиться паразитировать – какая прекрасная идея! И как легко ее обернуть для защиты тех, кто паразитирует! Как легко магнатам, тратящим астрономические доходы на виллы, выставить виновниками всеобщей бедности каких-нибудь Акакий Акакиевичей в драных шинелках, или ученых, или конструкторов. С чего началась реформа?

С той же самой идеи рейха, с борьбы с номенклатурной роскошью. А кончилась в девяностых разгулом просто непристойной роскоши на фоне тотальной бедности большинства.

– Интересно, Дитрих, а меня вы в какой класс запишете?

– Вы? Вы, Виктор, потенциальный гражданин, из которого ваше общество будущего всеми силами постаралось сделать обывателя. По счастью, не окончательно. А теперь, полагаю, неплохо и пообедать.

12. Воплощение немецкой мечты.

Обедать на этот раз они пошли не в кафе на первом этаже, а посидели в специальном вагоне ресторане, с потолками во всю высот вагона, где играл более многочисленный оркестр и певица развлекала пассажиров живым звуком. На сей раз Дитрих не заказывал спиртного, сославшись на то, что по приезду поезда ему придется быть за рулем. Виктор предположил, что всей этой халявой его, возможно, прощупывали, к какому классу отнести, чтобы соответственно подбирать ключики. Дитрих, насколько он понял, постарался построить поездку так, чтобы все время не выпускать его из вида, несмотря на раздельные купе.

Во время послеобеденного отдыха поездное радио передало прогноз погоды. В Берлине обещали легкий мороз, минус два, днем с потеплением до нуля.

– Вы привезли русскую зиму в Германию, – шутя пожаловался Дитрих. – Декаду назад было до плюс десяти и природа оживала. В Берлине на деревьях появилась зеленая листва!

По ностальгическому каналу поездного вещания, попеременно сменяя друг друга, романтически ворковал Руди Шурике и заливисто насвистывала Ильзе Вернер.

– А у вас в поезде патриотический канал есть? Марши, торжественные песни и тому подобное? – поинтересовался Виктор.

– Есть. Но разве вам он интересен?

– Вообще-то нет.

– Мне тоже. Разве мы едем на войну? Никакого самопожертвования от вас не потребуется.

Расслабьтесь и отдыхайте.

Они сошли с поезда на новом берлинском вокзале, построенном специально под суперпоезда. Когда они ступили на платформу, у Виктора создалось впечатление, что у него тихо едет крыша.

Представьте себе Киевский вокзал, возведенный в куб. А может, даже и в четвертую степень.

Берлинское пристанище чудо-поездов представляло собой круглый зал под огромнейшим синеватым стеклянным куполом, вершину которого венчал цилиндрический фонарь, диаметром, как показалось Виктору, больше длины вагона;

этот купол словно парил в невесомости над плоскостью перрона, похожей на лунный кратер.

В зал сходились пути с нескольких сторон, как будто именно здесь находился центр Вселенной. На перроне кипел обычный для вокзалов людской муравейник, бесшумно мелькали носильщики с тележками на дутых шинах, пассажиры сидели в ожидании поездов на диванах, сновали разносчики газет и агенты по встрече и посадке с табличками. В глазах рябило от табличек и указателей, в громкоговорителе приятный женский голос непрерывно извещал о прибывавших поездах, разъяснял, куда в какую сторону идти, какие услуги можно найти на вокзали и передавал разные объявления.

– Не потеряйтесь здесь, – предупредил Дитрих. – Прошу вас вот в ту сторону.

Привокзальная площадь встретила обоих спутников гулом и гудками машин. Здесь действительно чувствовался морозец, но, вместе с тем, в воздухе разливался какой-то тонкий, неуловимый аромат весны. На газонах солнечные лучи обращали в росу иней, осевший на уже проклюнувшейся невысокой зеленой траве.

– Чувствуете, Виктор? Это ветер доносит с канала Ландвер запах тающих льдов. Он все еще ощущается здесь сквозь железо и бензин.

На ступенях гранитной лестницы бродили голуби. Какая-то старушка бросала им прикорм.

Лица прохожих выглядели веселыми и беззаботными, улыбки, похоже, были вполне искреними, а не дежурными. Вопреки ожиданиям Виктора, нацистская символика, знамена и портреты фюрера здесь в глаза не бросались. «Надеюсь, их не попрятали к моему приезду» – подумал он.

– Итак, мы находимся в центре рейха, где у нас большие дома, роскошные женщины и красивые автомобили. Немецкий автомобиль, Виктор, далеко опережает итальянский, и вы в этом сейчас убедитесь… Можно было уверенно сказать, что слабостью Альтеншлоссера были спорткары. Казалось, что у бордюра был запаркован не черный двухместный «Мерседес», а реактивный истребитель. Низкая, стремительная, как гоночный болид, машина сияла безукоризненной отраской и хромированными деталями. Сходство с истребителем усиливали овальная форма салона, похожего на остекление кабины, окна для выхода охлаждающего воздуха позади колесных ниш, пересеченные двумя хромированными стрелами, узкие вытянутые выштамповки над колесами и узкий овальный воздухозаборник впереди, на котором вместо решетки молдинга красовалась только трехлучевая звезда на поперечном брусе.

– В этой машине воплощена немецкая техническая мечта. Алюминиевый кузов позволил сэкономить десятки килограммов веса. Ее приводит в движение мотор объемом в три литра с непосредственным впрыском топлива – впервые в мире! Благодаря этому изобретению он может разгонять машину до двухсот шестидесяти километров в час – даже чуть побольше, чем у поезда, на котором мы только что ехали. На этой машине можно устраивать гонки, Виктор! Каждый раз, когда я сажусь за руль, я испытываю гордость за немецких рабочих.

Он открыл дверцу, которая поворачивалась не вперед, как у большинства машин, а вверх, как фонарь самолетной кабины.

– Прошу вас.

Виктор погрузился в гнездо, отделанное приятной коричневой кожей. Дитрих прихлопнул сверху дверцу, залез с другой стороны, повернул ключ зажигания и дал мотору прогреться.

– Мы едем в рейхсканцелярию?

– Нет, мы едем в одно уютное место, где вы будете дожидаться аудиенции. Когда у фюрера появится удобное время и подходящее расположение духа для разговора, не всегда может предсказать даже рейхсфюрер. Да, в таких машинах положено пристегиваться шведским ремнем. Тоже новинка. Разберетесь?

«Мерседес» взял с места прямо как в фильме «Такси» Люка Бессона, подтвердив свою репутацию гоночной машины. Дома замелькали, так что Виктор, собственно, и не успел особенно рассмотреть Берлина. Запомнились ему, главным образом, две вещи. Во-первых, это выглядывающий периодически из-за других зданий гороподобный кпол Народного Дома высотой в четверть километра, возле которого они та и не проехали, заметно уступавший Дворцу Советов по высоте, но, пожалуй, превосходивший его по объему здания. Во-вторых, он заметил, что в Берлине принципиально ысоток не строят, а увлекаются монументальным зданиями прямоугольных форм, в которых есть что-то от древнеримских дворцов.



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.