авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«Поэзия Московского университета: от Ломоносова и до… Книга 6 от Арсения Альвинга до Владислава Ходасевича включая Глеба Анфилова ...»

-- [ Страница 4 ] --

Шли бои с немцами близ деревни Паровица Ковенской губернии. 10 августа Все же основная цель поездки была — познакомиться с тем, как в Европе 1915 г. А. Виноградов под сильнейшим обстрелом артиллерии оказывал помощь ведется музейное и библиотечное дело.

раненым – перевязывал раны, вывозил их на санитарных двуколках из-под огня, По приезде из-за границы он представил в Совет музея докладную запи при этом «выказывая самоотвержение и храбрость», — об этом говорится в ску25. В ней рассказывалось о наиболее передовых, современных формах библи приказе о награждении его Георгиевским крестом.

отечной работы, говорилось о необходимости реформы музея. Ведь библиотека В том же бою он был контужен осколками разорвавшегося снаряда. Опухли растет, пополняемая обязательной присылкой экземпляров всех книг, печата шея и спина, начались головокружения.

ющихся на территории Империи, а ее теснят другие отделы музея — отделы Не успел уполномоченный (так назывался командир санитарного отряда) искусства, этнографии, древностей… оправиться от контузии, как 28 августа совершил еще один воинский подвиг — Записка была принята более чем холодно. Реформу не поддержали, она доставил на мызу Пикстерн медикаменты по совершенно разбитой артиллерий ставила под сомнение саму традиционную идею перспективы Румянцевского ским обстрелом дороге и вывез из горящей мызы всех оставшихся там раненых, музея — идею создания в будущем всеобъемлющего национального музея, несмотря на ружейный и пулеметный огонь, направленный исключительно на памятника державной мощи России. Старинный этот проект, принадлежащий него. Чудом не разделил Виноградов судьбы казака-фельдшера, который за не еще библиотекарям графа Румянцева, Аделунгу и Вихману, давно изжил себя.

сколько минут до того был послан с тем же поручением и погиб.

Энциклопедизм века ХVIII остался в веке ХVIII.

Факты эти, взятые из приказов о георгиевских награждениях по 5-й армии, говорят о храбрости, о бесстрашии Анатолия Виноградова.

Архив РГБ, оп. 17, д. 166, л. 47.

150 АНАТОЛИЙ ВИНОГРАДОВ АНАТОЛИЙ ВИНОГРАДОВ — «Много. Человек по 500... Лошадей очень жаль, невозможно смотреть В 1916 г. он был в отпуске на три недели в Москве и заходил к А. И. Цвета на раненых. Эти глаза, и они так тяжело дышат...»

евой, которой писал с фронта. Давние чувства еще не угасли. И раньше, когда — «А людей жаль?»

Анастасия Ивановна только что вернулась из свадебного путешествия, она встре — «Меньше».

тила Анатолия на вечере у сестры Марины — он читал стихи, посвященные «на — «Да, я тоже думаю, что меньше. А Вы, все-таки, очень добры?»

писавшей ему из Италии»;

имя прямо не называлось, но все понимали, к кому — «Я? Думаю, что нет». Пауза.

обращены слова «Покуда в родные сени не придешь». «Дерзостно читает он – — «А вот еще раз мне пришлось с одним офицером скакать ночью...»

читает он свою любовь мне в лицо, видя рядом моего молодого мужа», — пишет — «Ах», — говорю я, прослушав, — «зачем Вы едете снова? Вдруг бу А. И. Цветаева в очерке «Маринин дом» [Цветаева А. 1981, с. 154]. дете убиты?»

В книге Анастасии Цветаевой «Дым, дым и дым» (1916) есть страницы, на — «Все возможно».

которых собеседник героини зашифрован литерой «Т». На экземпляре «Дыма, — «Не жаль?»

— «Да как Вам сказать?» — иронически — «жаль — немножечко...»

дыма и дыма», принадлежащем автору этих строк, Анастасия Ивановна сделала — «Мне тоже — немножечко жаль...» (он кланяется).

надпись на странице 50-й: «об Анатолии Виноградове» и подписалась.

— «Нет, интересно! Сейчас бы трудно не ехать туда!»

Вот какова разгадка литеры «Т».

— «Да, конечно!» С внезапным подъемом восклицаю я: «Ах...»

Страницы «Дыма…» — откровенны, лирически-грустны. Они дышат — — Но тут главное во всем этом то, чего никак не сказать. Вот солнце порой — аристократизмом, всегда — чувством безнадежности: жизнь — дым, узким лучиком упало ему на плечо, и меня что-то остро схватило за сер жизнь — игра, изящная и глубокая. Анастасия Ивановна считает, что кредо дце... Вальс смолк, и мы оба стоим, замолчав, и я опустила глаза под его книги — «Только утро любви хорошо» (внутренняя цитата из И. Тургенева). взглядом, который не подходит к тому разговору, что мы ведем. Вот я курю, Леонид Андреев иначе понял книгу и написал о ней статью, которая называлась он стоит напротив меня, большой и высокий, я точно девочка перед ним, я «Кто-то погибает». что-то шучу, говорим о смерти, кощунство и изящество таких разговоров мне бросилось в голову как вино — я смотрю на яркий цвет его погон, на Разговоры с Анатолием Виноградовым из «Дыма, дыма и дыма» достоверно бобрик русых волос, вспоминаю, как мне было 13 лет, ему — 20, как я часто и проникновенно передают атмосферу тех невозвратных дней, когда под свет бывала в его семье, летом, в розовом платье, он мне срезывал можжевеловые ской легкостью, обманчивой непринужденностью разговора скрывались серьез палочки, давал книги...

ные вопросы, беспокойство, печаль, но и — его захваченность войною, опасной И вдруг — ах, вместе с ним, без ответственности, без будущего, так, острой жизнью, да и многое, многое другое [Цветаева А. 1916, с. 50].

ради вечера, кинуться в самую бешеную жизнь, — о свобода!

И он и я твердо знаем: что все неважно, что все возможно, что все прой...Я остановилась перед ним, опустив руку с папиросой, чуть наклонив набок дет!..

голову, и гляжу ему в лицо. Он выше меня на целую голову, в офицерском — Ах, мы твердо, должно быть, помним, что мы «из хороших семей»!..

мундире, волосы и бородка коротко острижены, голубые глаза длинного и холодного разреза, прямо глядят на меня.

Анастасия Ивановна Цветаева рассказывала автору этих строк о том, что — Все пройдет, Ася, это совсем несомненно.

она заметила — в Анатолии после фронтовых впечатлений что-то изменилось.

Я гляжу, потом улыбаюсь, потом таю в вопросе:

Конечно, трудно найти человека, который не изменился бы, пройдя горнило — «А Вы меня очень любите?»

огня и смертей, пройдя лишения и громы обстрелов. А может быть, давала себя — «Очень».

Потом вальс «Березка». Он стоит рядом со мной и рассказывает об одной знать контузия... «За отлично-усердную службу и труды, понесенные во время ночи, когда невдалеке разрывались австрийские «чемоданы», — как у него военных действий» 19 августа 1916 г. он был награжден орденом святой Анны что-то сжалось в груди. 3-й степени, а 13 мая 1917 г. уволен от службы и вернулся в Москву к работе в — «Скажите: страх, ужас?» Румянцевском музее на ту же должность младшего помощника библиотекаря, — «Ужаса никакого. Но скверное самочувствие. Мы прилегли... Из ав продолжал параллельно преподавать в I гимназии, не оставляя сотрудничества стрийского лагеря, слышно, — немецкая речь, огоньки видны...»

с управлением РОККа. Начинался новый этап его жизни.

— «Так зачем же Вы едете туда еще раз? Ведь Вы не обязаны ехать?

Вы...»

— «Да интересно, Асенька».

— «Благодарю покорно. Что за нелепая игра со смертью!»

— «Возмутительная. На другой день мне было поручено перевести наш поезд...»

Я слушаю. Вальс звучит. А где-то рвутся снаряды.

— «Много видали раненых?»

НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ 26.X / 8.XI 1886, Москва — 1966, Москва 1904 г., а в 1913 г. ставший мужем Надежды Владимировны, так вспоминал об становку, царившую в их доме в декабре 1905 г. [Лобанов 1972, с. 81]:

Большая комната в Столешниках как-то естественно превратилась во временный лазарет. Сначала в Столешники приводили раненых знакомые Надежда Владимировна Гиляровская (после за с семьей Гиляровского студенты, дравшиеся на баррикадах соседних улиц;

мужества Лобанова или Гиляровская-Лобано потом стали приводить раненых и малознакомые люди, узнавшие, что в ва, псевдонимы: Н. Г-ая, Н. Гая, Н. Г-ровская, квартире дяди Гиляя оказывается медицинская помощь. Раненых размеща Н. Г., Нина Гиляровская, Маугли1) — дочь ли на диване, на кроватях, на полу, на стульях.

знаменитого московского репортера, писате- Семья Гиляровского и студенческая молодежь, друзья Надежды Влади ля, журналиста, поэта Владимира Алексеевича мировны, оказывали раненым помощь, делали перевязки. Тяжелораненые Гиляровского («дяди Гиляя»). Ее мать, Мария оставались в квартире, а легкораненых через черный ход выводили на улицу, и они шли по домам. В больницы раненых, как правило, не направляли, так Ивановна, окончила гимназию в Пензе с правом как им грозил арест.

быть домашней учительницей по математике, свободно говорила по-французски, отлично С 1909 г. Гиляровская была вольнослушательницей историко-филологи владела немецким. Квартира отца в Столешни- ческого факультета Московского университета, посещала лекции профессо ковом переулке была своеобразным центром ху- ров-филологов С. К. Шамбинаго, П. Н. Сакулина, А. Е. Грузинского. В 1912 г.

дожественной интеллигенции России. Надежда окончила университет с дипломом 1-й степени. Ей предложили остаться в уни знала многих друзей отца, посетителей этой верситете. Е. Г. Киселева пишет [Киселева 1983, с. 215]:

квартиры: писателей Л. Н. Толстого, А. П. Че Ее оставляли при университете для защиты степени магистра и препода хова, И. А. Бунина, В. Я. Брюсова, Л. Н. Андре вания старофранцузского языка. В истории университета это был первый ева, В. Г. Короленко;

художников И. Е. Репина, И. И. Левитана, М. В. Нестерова, случай, когда три женщины, и в числе их Надежда Владимировна, оставля В. А. Серова, В. И. Сурикова, В. Д. Поленова, П. П. Кончаловского, А. В. Лен лись при университете. Но даже уговоры профессора Матвея Никаноровича тулова;

актеров и режиссеров М. Н. Ермолову, И. М. Москвина, В. И. Качалова, Розанова, обращенные к любимой ученице, не помогли — она ушла в жур М. А. Чехова, К. С. Станиславского, В. И. Немировича-Данченко, В. Э. Мейер- налистику.

хольда;

здесь пел Ф. И. Шаляпин под аккомпанемент С. В. Рахманинова, бывал Н. В. Гиляровская публиковала статьи по истории литературы и театра во Л. В. Собинов. А. П. Чехов лечил Надю Гиляровскую, Левитан подарил ей свой многих периодических изданиях: «Русская мысль», «Русское слово», «Нива», этюд, Шаляпин относился к ней с большим вниманием за ее «многочитаемость» и «Новь», «Столичная молва», «Сегодня», «На вахте», «Вечерняя Москва», «Пу «всезнайство» [Лобанов 1972, с. 12, 13, 155]. Еще до поступления в гимназию она теводный огонек», «Жизнь», «Искры», «Русские ведомости», «Голос Москвы», владела тремя иностранными языками: французским, английским и немецким.

«Красный смех» и других газетах и журналах.

В доме Гиляровских царила поэтическая атмосфера. Исследовательница жиз Писать стихи она начала с детства. Когда Надежде было всего 16 лет, она ни и творчества В. А. Гиляровского Е. Г. Киселева пишет [Киселева 1983, с. 215]:

опубликовала свой первый перевод с французского (журнал «Муравей», 1901).

Дома Гиляровские нередко всей семьей, особенно когда дочь подросла, В 1908 г. вышла ее первая крупная работа — двухтомный перевод «Джунглей»

устраивали вечера поэзии. Каждому поэту посвящался вечер. Читали сна Киплинга (издательство В. М. Саблина, второе издание — 1914–1915;

этот пе чала наизусть стихотворения поэта, потом переходили к томикам его со ревод издается и в наше время — [Киплинг 1993]). Затем, в 1910 г., была напе чинений. … Часто приходили в Столешники молодые поэты. … Надя чатана ее книга рассказов для детей «Старая бабка». В 1912 г. в Москве вышел Гиляровская прекрасно читала стихи. Она превосходно знала литературу и ее единственный поэтический сборник — небольшая книга, скромно озаглав поэзию. Свободно владела английским, немецким языками, особенно хоро ленная «Стихи». В 1912 г. редактор двухтомного собрания сочинений Байрона шо — французским.

проф. А. Е. Грузинский2 специально заказал Надежде Владимировне перевод В 1904 г. Надежда Гиляровская окончила с золотой медалью I Московскую «Корсара» Байрона;

в своем предисловии к изданию (1912) он писал: «Сущест женскую гимназию на Страстной площади, в 1908 г. — Высшие женские курсы вующие переводы обыкновенно удлиняют Байроновский пятистопный ямб, при В. И. Герье на Девичьем поле. этом несколько ослабляется упругая энергия стиха, поэма “Корсар” переведена Семья Гиляровских всегда живо участвовала во всех событиях окружающей жизни. Виктор Михайлович Лобанов, впервые появившийся у Гиляровских в С 1909 г. председатель Общества любителей российской словесности при [Масанов 1960, т. 4, с. 128]. Московском университете.

154 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ Н. В. Гиляровской в размере подлинника». Размер подлинника (гекзаметр) был сохранен ею и в переводе поэмы Гете «Герман и Доротея», опубликованном в 1913 г. также под редакцией проф. Грузинского. В дальнейшем она переводила и других: поэтов Аду Негри и Акакия Церетели, философа Макса Штирнера.

Н. В. Гиляровская была одним из учредителей и членом руководимого проф.

М. Н. Сперанским Общества истории литературы. В первом выпуске трудов этого общества (Беседы. Сборник Общества истории литературы. М., 1915) было опу бликовано ее научное исследование «“Страсти господни” в Эрле» — о представ лениях «Страстей…» в деревенских самодеятельных театрах Баварии и Тироля3.

Вместе с мужем В. М. Лобановым она вошла в возникшую в конце 1918 г.

при Всероссийском союзе поэтов группу «неоклассиков», сторонников «нео классицизма» — «литературного течения, строящего творчество на базисе чистого классицизма, обогащенного всеми достижениями новых и новейших литературных школ, без уклонения в их крайности и анормальности» (из «Де кларации неоклассиков», под которой есть подпись и Гиляровской), однако в двух вышедших в 1922 г. сборниках неоклассиков «Лирика» ее стихов нет. Да и вообще, насколько можно судить, после революции ни одно ее стихотворе ние опубликовано не было. В 1926 г. в Москве вышла ее небольшая повесть — «Фарфоровая коробка. Дневник актрисы».

Служебная деятельность Гиляровской описана ею в анкете (1927 или Н. В. Лобанова-Гиляровская. 1940-е гг. В. М. Лобанов, 1940-е гг.

РГАЛИ. Публикуется впервые 1928 г.), сохранившейся в фонде Государственной академии художественных РГАЛИ. Публикуется впервые наук [РГАЛИ, ф. 941, оп. 10, ед. хр. 139, л. 3–3 об.]:

графию с иллюстрациями о главном художнике Большого театра Ф. Ф. Федо С 1911 г. по настоящее время служу в Библиотеке Российского ровском. Написала ряд статей для Большой советской энциклопедии.

Исторического музея, где заведую отделением литературы и вспомогатель После смерти отца в 1935 г. вместе с мужем В. М. Лобановым очень много ных дисциплин.

С 1 января 1920 г. по 1 марта 1925 г. работала в Театральном музее сделала для публикации неизданных работ Гиляровского.

(состояла хранителем «Музея оперы Зимина», преобразованного в «Му- Е. Г. Киселева так характеризует разностороннюю деятельность Надежды зей декорационной живописи» и в настоящее время соединенного с Владимировны [Киселева 1983, с. 216]:

Государственным театральным музеем им. А. Бахрушина).

Она одинаково свободно чувствовала себя в вопросах литературы, живопи В 1923 г. мною была организована первая в России «выставка театраль си, театра, давала корреспонденции из Германии и Франции о театральной но-декорационного искусства за пять лет революции». Доклад о работе по жизни, писала о Гаршине, Дрожжине, Шевченко, Одоевском, Минаеве, Анне музею и Выставке был прочитан в заседании ученого Совета музейного от Ахматовой, Павле Сухотине, об основателе журнала «Русская мысль» Юрь дела Главнауки.

еве, о создателе русского театра Волкове, о мюнхенском театре, откликну лась статьями на 350-летие первой русской книги «Апостол» и на юбилей Служба в Историческом музее продолжалась до конца 1930-х гг. В 1945 г.

Публичной петербургской библиотеки...

в издательстве «Искусство» с участием Н. В. Гиляровской вышла монография «Русский исторический костюм для сцены». В 1946 г. она опубликовала моно- А отец, В. А. Гиляровский, в своих стихах обращается к ней со словами:

Я начатых не кончил дел, Не завершил своей мечты, В одной из своих анкет (1922 г.) Гиляровская приводит другое название этой И песни те, что не допел, статьи — «Мистерии в Эрле» [РГАЛИ, ф. 131, оп. 1, ед. хр. 247, л. 1]. В этой анкете Одна допеть сумеешь ты.

содержатся и другие сведения о Гиляровской и ее семье. Ответ на вопрос о службе:

«служу в 1) Российском Историческом музее 2) Музее декорационной живопи- А. Д. Салий си, работа интересная», о составе семьи: «а) муж, имеющий собственный заработок, Основные источники: РГАЛИ, [ПСЭ-2, Лобанов 1972, Киселева 1983, Бродский 1924].

б) отец В. А. Гиляровский 70 лет, в) мать 61 года и свекор инвалид»;

о питании:

« академического личного пайка;

семейного пайка на мать», «не хватает жи ров»;

о заказах на творческую работу: «заказов не имею, но охотно бы взяла». Работа в РГАЛИ и просмотр журнала «Искры» — А. В. Уланова.

156 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ *** Пусть люди несчастны, слабы, Душою они не рабы, Я бъ хотла любить… Подъ звуки тяжелыхъ цпей Въ твоихъ черныхъ очахъ, Люблю я людей.

Счастья лучахъ, [Гиляровская 1906б] Горе, тоску позабыть.

Я хотла бы жить У безбрежныхъ морей, *** Вольныхъ степей, Жить и безумно любить. Люблю тебя за то, что ты прекрасна, За то, что ты звздою ясной Я какъ втеръ степной, Сверкаешь надо мной, Я свободы хочу, И какъ звзды сiянье чистой, Смло лечу Какъ блескъ лазури серебристой, Чайкой надъ бездной морской. Мн дорогъ образъ твой.

Вся жизнь моя тобой согрта.

Ярко блещутъ цвты Такъ лучъ свободы, правды, свта Лучезарной весной, Не гаснетъ никогда.

Горе долой! Останься для меня далекой, Молодость, радость, мечты! Какъ солнце, яркой и высокой, Останься навсегда… [Гиляровская 1906а] Пусть не померкнетъ блескъ лазури, Пусть пронесутся жизни бури Высоко надъ тобой.

*** Останься свтлою мечтою, Останься яркою звздою Въ печальной отчизн моей Высоко надо мной.

Не вижу счастливыхъ людей, Въ оковахъ тяжелыхъ они [Гиляровская 1906в] Влачатъ безпросветные дни.

Гд радость, веселье, цвты, *** Гд счастье, свобода, мечты?

Праздникъ жизни насталъ, — Везд средь безплодныхъ полей, Праздникъ жизни моей, Спаленныхъ, пустынныхъ степей Онъ прозрачный кристаллъ, Онъ — свободный ручей.

Унылые люди живутъ, Праздникъ жизни насталъ, Гнететъ непосильный ихъ трудъ, Его жду я давно.

Нужда съ ними вмст живетъ, Пусть не жизнь, — карнавалъ Но къ счастью мечта ихъ зоветъ.

158 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ Пусть, — не все-ль мн равно. И для насъ печали волны Я минуты хочу, Стали нгой сладкой полны.

Лишь минуты одной, Мотыльки такъ шаловливо А потомъ замолчу Рютъ, вютъ прихотливо Хоть въ могил нмой. Надъ душистыми цвтами Будь, что будетъ! Пускай Золотистыми крылами.

Воля, радость и смхъ… Толпы щучекъ серебристыхъ, Смло вверхъ поднимай Блдно-розовыхъ, волнистыхъ Наше знамя утхъ. На простор необъятномъ И пусть будетъ оно Исчезаютъ безвозвратно.

Словно радуги свтъ, Мыслью вольной и безбрежной, Будетъ счастьемъ полно. Сладко-радостной и нжной Будетъ воли привтъ. Забываемъ мы волненья, Среди яркихъ цвтовъ, Горе, слезы и сомннья.

Среди звздъ туберозъ [Гиляровская 1907а] Сброшу цпи оковъ, Цпь печали и слезъ.

А тогда? О, тогда, *** О, забвенье, мечты!

Никогда, никогда Ландышъ сверкаетъ душистый, Не поблекнутъ цвты.

Плещетъ ручей серебристый, А поблекнутъ… Такъ пусть, Нжно лепечетъ пвучiй Я другiе найду, Звонкой волною гремучей.

Мн невдома грусть, Туда хочу, Смло въ жизни иду.

Туда лечу!

Праздникъ жизни насталъ, — Скучно! Здсь тихо, уныло, Праздникъ жизни иной, Жить не хватаетъ намъ силы, Жизни радостный балъ, Ждемъ мы свободы желанной, Мимолетный, но мой.

Мракъ угнетаетъ туманный, — Зовутъ мечты, [Гиляровская 1906г] Блестятъ цвты.

Слышу я втеръ шумящiй, Слышу ручей я журчащiй… *** Крови потоки… Довольно… Силъ не хватаетъ… Мн больно… Мыслью смлой и мятежной, Народа кровь Грозно-мощной, неизбжной Прольется вновь.

Создаемъ мечтанья, грезы, Смерть среди ночи холодной, Забываемъ горе, слезы.

Вопли отчизны голодной Забываемъ мы страданья, Громче, тревожнй несутся, Стоны, вопли и стенанья, 160 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ Цпи тяжелыя рвутся… О, если бъ я была волною Мечта зоветъ, Въ безумьи радостномъ морей, Свобода ждетъ. Была бъ волною голубою Тамъ океанъ золотистый, При блеске солнечныхъ лучей.

Солнце съ фiалкой росистой, Втеръ свободный на вол! О, если бъ я была на вол, Счастье! Довольно неволи! О, если бъ втромъ я была, Туда хочу, Не знала бы людской я доли, Туда лечу! Свободно радостно жила.

[Гиляровская 1907б] О, если бъ я была луною, Какъ смерть безмолвна и блдна, О, если бъ я была звздою *** Спокойно, ровно холодна, — Счастливъ тотъ, кто въ счастье вритъ, Хотла бъ я парить въ эир, Тотъ, кто вритъ въ идеалъ, Какъ соколъ вольный, молодой, Не молчитъ, не лицемеритъ, Быть всмъ въ безстрастномъ вчномъ мiр, Чья душа — святой кристаллъ.

Но только, только не собой!

Тотъ, кто вритъ въ честь и право, Для кого свобода — свтъ, [Гиляровская 1907г] Тотъ, кто жаждетъ власти, славы, Для кого сомннiй нтъ.

Кто не знаетъ колебанiй, *** У кого есть въ жизни цль, Цль блаженства, цль страданiй, Мн дла нтъ до мннiя людей — Громъ победъ или свирль. Они далеки, чужды мн, Счастливъ тотъ, кто можетъ властно, Живу я грезою моей, Смло жизнью полной жить, Живу въ небесномъ сн.

Счастливъ тотъ, кто можетъ страстно Ненавидть и любить. Когда жъ изъ свтлыхъ чудныхъ грезъ Спускаюсь я въ долину слезъ, [Гиляровская 1907в] О, какъ мн жаль рабовъ-людей!

Чужды они душ моей… Мн дла нтъ до будущихъ вковъ, — *** Живу въ блаженномъ царств сновъ, Въ безмолвьи вчномъ облаковъ, О, если бъ вольной, вольной птицей Въ созвучьи дивныхъ словъ.

Могла бы въ неб я летать И тучекъ блыхъ вереницы [Гиляровская 1907д] На мощныхъ крыльяхъ обгонять, 162 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ *** Солнце, ты слышишь меня, лучезарное, Солнце, ты слышишь меня, свтозарное?

О, если бъ я была царемъ, Солнце, мн лучъ снизошли!

Я отдала бы власть мою, Внемли!

Я бъ царство отдала, [Гиляровская 1907ж] Чтобъ въ сердц царствовать твоемъ И за любовь твою.

О, если бъ рыцаремъ была, *** Я бъ смло подняла копье, Я отдала бы жизнь и кровь Псни мои никому не нужны, За счастье за мое Псни мои безотрадно мрачны.

И за твою любовь. Псни грустны, какъ туманные дни, Ранъ не залчатъ он.

О, если бъ ангеломъ была, Псни мои для себя я пою, Къ теб на землю бы сошла, Въ нихъ я тоску изливаю мою.

Я бъ рай смняла золотой, Сказки мои, мои грезы, мечтанья Блаженство воли неземной Чужды тоски и страданья, На мигъ съ тобой. Ярки, прозрачны, какъ солнца сiянье, Полны весны чарованья.

[Гиляровская 1907е] Сказки мои, безудержно маня, Къ небу уносятъ меня.

Сказки мои никому не нужны, Слабы он, какъ журчанье волны, МОЛИТВА Слабы, какъ лепетъ весны, Слабы, какъ рокотъ струны.

Солнце безумно, мятежно горящее, Сказки мои для себя я пою, Солнце безмолвное, къ счастью манящее, Въ нихъ изливаю я душу мою.

Солнце, податель любви, Внемли!

[Гиляровская 1908а] Солнце свободное, ярко могучее, Солнце разсерженно, ласково жгучее, *** Слышишь молитвы мои?

Внемли!

Грустно одна Въ пол сосна Солнце, молю я тебя, всесоздателя, Стоитъ Жизни и счастья и свта подателя, И глядитъ, Дай мн подняться съ земли!

Все одна, Внемли!

Все одна.

И бгутъ облака, 164 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ И струится рка Не хотла простить, Мимо;

Что, любя, за тебя я страдаю.

Все проносится въ даль, О, прости мн, прости, Въ темно-синюю даль О, мой другъ, не грусти, Мимо. Не сердись, я, любя, оскорбляю.

Горделива сосна, И опять оскорблю, Величава она. Потому что люблю, Лишь порою смолой, Потому что тебя я не знаю.

Золотистой слезой Не откроешь мн ты Плачетъ молча сосна, Свои думы, мечты, Одинока, грустна. Я теб далека, я чужая.

Такъ стою я одна, Я теб не нужна, И людская волна И стою я одна, Холодна, За тебя твоимъ горемъ страдая.

Равнодушна, страшна, Если я оскорбила тебя, И несется она Не сердись, — оскорбила, любя… Мимо.

[Гиляровская 1908в] Вмсто дружбы лучей — Равнодушье людей, Вмсто пурпура розъ — ИЗ КНИГИ «СТАРАЯ БАБКА И ДРУГIЕ РАЗСКАЗЫ»

Одиночество слезъ.

Все такъ манитъ, зоветъ СЧАСТЬЕ ЛЮБИТЬ.

И течетъ мимо.

Я одна, Врь мн, есть счастье, какъ море, безбрежное Я одна. Счастье святое, великое, нжное — И людская волна Счастье любить.

Холодна.

Бурно мчится она Счастье любить всхъ людей угнетенныхъ, Мимо. Всхъ обездоленныхъ, всхъ оскорбленныхъ.

[Гиляровская 1908б] Жизнью разбитыхъ, трудомъ утомленныхъ.

Всхъ опечаленныхъ, грустью плненныхъ.

*** Если одну хоть слезинку тоскливую Ты успокоишь улыбкой счастливою, Если я оскорбила тебя, Не сердись, оскорбила любя, Врь мн, узнаешь ты счастье прекрасное, Не хотла понять, Счастье прекрасное, чистое, ясное — Не могла я не знать, Счастье любить.

Что тебя глубоко оскорбляю.

Не могла я забыть, [Гиляровская 1910, с. 3] 166 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ *** Отъ солнца родного къ земл онъ слетлъ, Прорзалъ преграды изъ тучъ.

Въ чистомъ пол межъ дороженекъ Звзду оживить захотлъ Крестъ, могилка одинокая, Солнечный лучъ.

На крест внокъ качается, Позабытый, всмъ невдомый. Добился, достигъ онъ звзды дорогой, Одиноко дни проносятся, И камень одинъ увидалъ, — Дни печальные, безпросвтные, Холодный, какъ ледъ, голубой Втеръ стонетъ, горько плачется, Мертвый опалъ.

Надъ крестомъ поетъ Память вчную. Любовью стремится звзду обновить, Вдохнуть въ нее радость и свтъ, Эхъ ты, втеръ, втеръ буйный, Но камень бездушный ожить Не буди меня, не тревожь отъ сна, Можетъ ли? Нтъ.

Подъ крестомъ я сплю похороненный, Одинокiй, всмъ невдомый. Въ себя онъ и лучъ золотой поглотилъ, Въ темницу навкъ заковалъ, Коль разбудишь меня, идти некуда. Его въ синев потопилъ Кто возьметъ меня, пожалетъ кто? Мертвый опалъ.

Не буди меня, втеръ ласковый, Подъ крестомъ я сплю похороненный, Томится донын и ярко горитъ, Позабытый, всмъ невдомый. Какъ солнце красивъ и могучъ, И въ мертвомъ опал блеститъ [Гиляровская 1910, с. 29–30] Солнечный лучъ.

[Гиляровская 1912, с. 7–8] ИЗ СБОРНИКА «СТИХИ»

*** ОПАЛЪ.

Для меня весь мiръ чудесный — Къ прекрасной веселой земл молодой Чаща темная лсовъ, Стремился, красивъ и могучъ, И просторъ морей безвстный Изъ свтлой дали золотой Полонъ радости и сновъ.

Солнечный лучъ.

Для меня цвты и птицы, Звзду голубую въ туманной дали — Для меня блеститъ рка, Печальный холодный опалъ — Солнце, молнiи, зарницы, Далеко въ предлахъ земли Шопотъ нжный втерка.

Лучъ увидалъ.

168 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ Синева небесъ глубокихъ, И трепещетъ она, Грома вешняго раскатъ, Счастья полна.

Ширина степей далекихъ, Чуть рокочутъ въ тиши Свтлый огненный закатъ.

Камыши.

Для меня весь мiръ прекрасный Чайка рзко кричитъ Существуетъ и живетъ, Надъ холодной водой… И туманъ сдой, неясный — Солнце, солнце люблю, Мн приветъ воздушный шлетъ. Солнцу псни пою.

Мн подвластенъ мiръ созвучiй Пусть звенитъ И невдомая даль, Пснь весн, пснь весн молодой Сладкострунный и пвучiй Надъ ркой — Римъ рокочущiй хрусталь. Надъ ркой голубой.

Мн подвластны горъ громады Золотой полосой И душистые цвты, Загорлся востокъ… Тайны неба, тайны ада, — Солнце, солнце, взойди!

Мысли дерзкой красоты. Розоветъ рка.

— Солнце, взойди!

Захочу, — и предо мною Чуть блестятъ облака… Развернется мiръ чудесъ. — Солнцу гимны пою!

Такъ несутся чередою Солнце, солнце люблю!

Тучки свтлыя небесъ.

И звенитъ Для меня лазурью плещетъ Чья-то пснь надъ волной, Море бурное волной, Надъ волною весной И летаетъ, и трепещетъ Золотой.

Мотылекъ весной.

[Гиляровская 1912, с. 17–18] [Гиляровская 1912, с. 12–13] МЕДЕЯ.

*** Я — Медея-чаровница.

Мн подвластны громы, бури, Чу! Звенитъ Мн подвластны зври, птицы, Золотистой весной Ночи мракъ и блескъ лазури.

Чья-то пснь надъ шумящей ркой.

Все трепещетъ: гады, зми И звенитъ, Передъ чарами Медеи.

И дрожитъ, Собирала въ мрак травы, Впервые: [Гиляровская 1906в]. Не жаля, всхъ губила, 170 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ Зелья страшныя, отравы Тамъ паладинъ грозитъ мечомъ:

Для враговъ твоихъ варила. — Свободна будь, Земля Святая, Кто прекрасне Медеи? Мы за Христа и со Христомъ!

Кто всесильнй, кто хитре?

Ученыхъ книгъ противенъ мн ланцетъ:

Я отчизн измнила На все въ нихъ слишкомъ ясенъ, простъ отвтъ.

Для того, чтобъ быть съ тобою. Смотри листокъ испепеленный, — Брата юнаго убила, Монахомъ въ кель писанъ онъ, Солнца дочь — живу рабою, Пергаментъ желтый, запыленный, Я — Колхидская царица, Оборванный со всхъ сторонъ.

Я — Медея-чаровница.

Смотри: вотъ здсь Iакова стада, Я стоглаваго дракона Тамъ въ Римъ спшитъ германская орда...

Властью грозной побждала;

Зачмъ мн знать, что Карлъ Великiй, Для измнника Язона Могучiй, добрый властелинъ, Волшебствомъ руно достала… Былъ бдный варваръ полудикiй, Выползайте, зми, гады, — Что Ронсевальскихъ нтъ долинъ, Месть одна моя отрада.

Что рая нтъ среди далекихъ ркъ, За позоръ, за оскорбленье, Что золотой немыслимъ вкъ.

За измну, униженье, Ученый людъ, не трогай милыхъ За жену и за царицу Рожденiй сказки вковой, Отомщу теб сторицей. Не ройся въ ихъ святыхъ могилахъ — Совершайте, гады, зми, Тамъ только кости подъ травой!

Правосудiе Медеи!

[Гиляровская 1912, с. 23–24] [Гиляровская 1912, с. 21–22] *** *** Далеко, далеко, Въ далекой сказк сумрака вковъ, За моремъ глубокимъ Въ гирляндахъ нжныхъ устарлыхъ словъ Лежитъ заповданный край.

И поэтическихъ сказанiй Тамъ дышится вольно, Проходятъ рыцари, пажи, Тамъ степи привольны, И лютни звонъ, и вопль страданiй, Тамъ солнце, тамъ счастье, тамъ рай.

И ядъ кинжала, и ножи.

Тамъ рощи тнисты, На властелина гордаго вассалъ Ручьи серебристы, Съ толпой приверженцевъ возсталъ, Тамъ радостно пнится валъ.

И, Гробъ Господень защищая, 172 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ Ласкаютъ тамъ взоры Пусть лежатъ себ тихо въ пыли, Туманныя горы Къ ихъ могиламъ пути заросли.

И рядъ заколдованныхъ скалъ.

Посмотрите, какъ солнце сiяетъ, Тамъ море прекрасно, Какъ сирень и левкой расцвтаетъ.

Спокойно и ясно, Причудливы выступы горъ. Посмотрите скоре въ окно Тамъ зори пурпурны, И запомните, другъ мой, одно:

Тамъ небо лазурно, Тамъ тишь, тамъ волшебный просторъ. Изъ-за книжекъ своихъ пожелтлыхъ, Изъ музеевъ своихъ закоптлыхъ Тамъ люди красивы, Свободны, счастливы, Выходите на волю, на свтъ, — Тамъ вчнаго счастья весна... Вы услышите жизни привтъ.

Далеко, далеко, За моремъ глубокимъ Ахъ, не стоитъ въ тиши кабинета Лежитъ золотая страна. Разбираться въ рчахъ Боссюэта.

[Гиляровская 1912, с. 25] [Гиляровская 1912, с. 30] *** Въ вткахъ ивы шаловливой *** Соловей поетъ счастливый.

Вторитъ псенк волна, Врь мн: на свт есть счастье великое, Вторитъ, весело бурна. Счастье пугливое, робкое, дикое, Счастье страданьемъ и мукой красивое, Вторитъ смло пожелтлый Счастье тревожное, счастье ревнивое, Ей камышъ надъ гладью блой, И молчаливое, и прихотливое — Вторятъ звзды и рка, Счастье любить.

Вторятъ молча облака.

Счастье любить, не желая отвта, [Гиляровская 1912, с. 29] Не ожидая любви и привта, Счастье любить молчаливо, безумно, И нераздльно, и неразумно, *** Не сознавая, Зачмъ вамъ сидть у камина, Не разсуждая, — Изучая Эразма, Рейхлина? Просто любить!

[Гиляровская 1912, с. 42] Не тревожьте покойниковъ бдныхъ, Этихъ книгъ и пергаментовъ блдныхъ.

174 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ *** На сегодня, значитъ, сыты, Завтра Богъ пошлетъ.

Мальчикъ черненькiй, кудрявый И продрогшiй, чуть прикрытый Съ обезьянкою идетъ. Дальше онъ идетъ.

Блденъ, худъ, кафтанъ дырявый [Гиляровская 1912, с. 52–53] Осень, втеръ рветъ!

— Ну пляши, пляши, Марьяна, Ну, кружись живй. ВЪ ШОТЛАНДIИ.

Пляшетъ, пляшетъ обезьяна.

Дождикъ все сильнй. Срое озеро плещетъ устало, Сры унылыя голыя скалы.

Скачетъ, прыгаетъ, танцуетъ Верескъ косматый, Сренькiй зврокъ Жесткiй, мохнатый, И на палочк гарцуетъ, Срые камни обвилъ, Шляпка сбилась въ бокъ. Папортникъ горы покрылъ.

Изрдка въ скалахъ березки кривыя, — Покажи, какъ дамой важной Вьются высоко тропинки крутыя, Можешь ты ходить, Камни громадные, Какъ ружьемъ солдатъ отважный Тишь безотрадная.

Будетъ турку бить.

Озеро плещется, дики пещеры, Горы туманныя грустны и сры.

Повернется по указк, Встанетъ, задрожитъ Слышится шумъ водопада.

И своей смшной гримаской Къ озеру мчится, не зная преграды, Публику смшитъ.

Бурно бросаясь въ расщелины скалъ, Брызгъ серебристыхъ обвалъ.

Третъ ошейникъ шейку больно, Мокрый сарафанъ.

Дымка тумановъ страну покрываетъ, Хохотъ! Публика довольна:

Сказкой волшебной ее одваетъ, — Словно балаганъ!

Сказка туманомъ окутала дали.

Горы унылыя озеро сжали...

Все, что знаетъ, что уметъ, Сколько преданiй, Сдлала она.

Сколько сказанiй!

Мальчикъ взялъ ее и гретъ:

— Кашляетъ, больна. Вотъ среди дикихъ ущелiй и горъ Мчится на быстромъ коне Макъ-Грегоръ, Пробжала мимо кошка. Вотъ поднимается красный Робъ-Рой — — Хлбца бы кусокъ! Грабилъ богатыхъ разбойникъ лихой, Изъ ближайшаго окошка Щедро онъ бдныхъ зато надлялъ, Звякнулъ пятачекъ. Здсь онъ скрывался средь сумрачныхъ скалъ...

176 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ Здсь Веверлей, Айвенго и Монтрозъ, Я свободенъ, я лечу Дтскiе годы воинственныхъ грезъ. По волнамъ, куда хочу!

La Manche.

Грустны печальныя срыя скалы, Озеро плещетъ волною устало, [Гиляровская 1912, с. 61–62] Горы туманомъ закутали даль...

Камни и верескъ, туманъ и печаль...

*** Инверснедъ.

Дорога блется лентой блесой [Гиляровская 1912, с. 54–55] Среди поникающей ржи, Рзко скрипнули гд-то колеса, ВЪ МОР. Вьются и кружатъ стрижи.

Свободенъ я! Внутри позолоты багряной Вся ширь моя, Ползаетъ, крадучись, тнь, Куда хочу, Слился съ зеленой поляной Туда лечу. Блдный усатый ячмень.

Просторъ родной, Скользитъ яркiй лучъ по былинкамъ, Ты мой, ты мой!

По внчикамъ блыхъ цвтовъ, Ты, изумрудная волна, Блестятъ и дрожатъ паутинки Будь и черна, Вокругъ золотыхъ стебельковъ.

Будь и грозна!

Блой пнистой волной Гиляевка.

Море плещетъ подо мной.

Здсь свободенъ кругозоръ. [Гиляровская 1912, с. 70] Волнъ громады, Волнъ просторъ, *** Втеръ вольный дышитъ смло, Нтъ преграды, Прими меня, страна родная, Нтъ предла.

Въ просторъ безбрежный твой.

Я свободенъ и могучъ, Отчизна, мать моя святая, Я свободнй быстрыхъ тучъ, Прими съ моей тоской.

Волнъ мятеженъ хороводъ.

Тамъ далеко въ стран прекрасной Я царю надъ ширью водъ!

Лишь о теб мечтала я, Тамъ въ горахъ иль на земл Къ теб рвалась съ печалью страстной, Кто подобенъ, равенъ мн?

Родимая земля.

Блой пною одтый, Люблю тебя, мой тихiй сверъ, Блескомъ молнiи согртый Твои пустынныя поля, Въ синемъ мор, Твой сизый ленъ и красный клеверъ:

На простор 178 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ Здсь родина моя. Въ десять лтъ, не въ первый день.

Березки блыя, простыя Ты чужихъ не тронь дтенышей, И скромный синiй василекъ, Чти ихъ братомъ иль сестрой.

Колышетъ нивы золотыя «Лучше нтъ меня охотника, Родной холодный втерокъ. Я охотникъ молодой!»

Здсь все уныло, все понятно: Такъ дтенышъ гордъ удачею;

Рябины красные кусты, Въ Джунгляхъ громко не кричи, Плетень несчастный, неприглядный Малъ ты, Джунгли жъ — необъятныя;

И кашки блые цвты, Ты подумай и молчи.

Солома крышъ торчитъ гнилая [Киплинг 1914, с. 31] И колокольчикъ подъ дугой.

Дуга съ цвточками кривая, — Какъ умилялась я тобой!

Овраги темные, глухiе, ПОГОВОРКА ДЖУНГЛЕЙ.

Овраги вижу я опять.

Слова ничтожны вс людскiя, «Четверо есть, что всегда недовольны Чтобъ васъ достойно описать. Съ дня, какъ впервые упала роса:

Прими меня, о мать родная. Глотка шакала, рука обезьяны, Что лучше можетъ быть тебя? Коршуна клювъ, человка глаза».

Ты Русь прекрасная, святая, [Киплинг 1915, с. 123] Прими — я дочь твоя!

[Гиляровская 1912, с. 71–72] ПЕСНЯ КАА.

ПЕРЕВОДЫ Гнвъ рождается изъ страха, Ясенъ, чистъ нашъ взоръ;

КИПЛИНГЪ.

Кобры ядъ лчить не можетъ, Вреденъ Кобры разговоръ.

ДЖУНГЛИ.

Вжливость — подруга силы;

ОТРЫВКИ Правду говори всегда;

Пню не врь, сучку гнилому, ПРАВИЛА БАЛУ. Втке старой — никогда, Глотку набивай оленемъ Леопардъ гордится пятнами, Иль козой до самыхъ глазъ;

Буйволъ — красотой роговъ;

Если спать потомъ захочешь, Познается мощь охотника Осмотрись потомъ не разъ;

Въ чистот его боковъ. Осмотри, узнай пещеру, Коль узнать теб приходится, Чтобы врагъ пройти не могъ, Что лягается олень, Чтобъ тебя не могъ тревожить Ты молчи, приходитъ знанiе Иль убить, когда ты легъ.

180 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ Сверъ, югъ, востокъ и западъ, — Коль врагъ умретъ, и гибель не страшна, Мойся дочиста всегда. Въ поко мирномъ тягостнй она.

Среднихъ Джунглей ямы, норы, Коль жить, такъ жить! А смерть насъ поджидаетъ — Голубыхъ прудовъ вода, Не все ль равно, откуда угрожаетъ?

Солнце, Втеръ, Лсъ съ Водой, — Пусть тотъ, кто смерть на лож годы ждетъ, Милость Джунглей будь съ тобой. Томится, жизнь пустую бережетъ, Пусть въ смертномъ страх никнетъ головою — [Киплинг 1915, с. 242–243] Намъ ложе тамъ, въ поляхъ съ густой травою.

Пока трусъ плачетъ надъ душой своей, Мы въ мигъ одинъ разстаться можемъ съ ней.

Его подъ урной, въ склеп погребаютъ, БАЙРОНЪ.

Наслдники могилу украшаютъ;

КОРСАРЪ. А насъ схоронитъ моря глубина, ОТРЫВКИ Какъ саваномъ, окутаетъ волна.

Помянемъ мы товарища слезой П С Н Ь П Е Р В А Я.

На тризн тамъ, за чашей круговой.

Когда жъ длить свою добычу станемъ, I.

Въ раздумьи, молча храбраго помянемъ:

— Чмъ тотъ, кто здсь нашелъ себ конецъ, — Въ простор водъ, надъ синими волнами Чмъ наслаждается теперь боецъ? — Свободна мысль, не скована цпями.

… Гд втеръ мчитъ надъ пною морской, Отчизна наша тамъ и домъ родной.

VIII.

Нашъ скипетръ-флагъ всхъ покоряетъ смло, Владньямъ нашимъ нтъ нигд предла.

Исполнили Конрада приказанье Тамъ наша жизнь тревожна и вольна, Итти опять въ безвстное скитанье.

Въ борьб, въ поко радости полна.

Готовы вс приказъ его принять.

Кто насъ пойметъ? Ты ль съ робкою душою?

И кто ему посметъ возражать?

Отъ страха ты умрешь передъ волною.

Всегда одинъ, окутанъ вчной тайной, Кто? Деспотъ ли, распутной жизни рабъ?

Не зналъ улыбки вождь необычайный.

Нтъ радости ему: въ пирахъ ослабъ.

За то гордецъ-пиратъ, что въ битв смлъ, Лишь тотъ пойметъ, кто смлою душою Предъ нимъ дрожалъ, смущался и краснлъ.

Носился самъ надъ бездною морскою, Умлъ зажечь предъ подвигомъ опаснымъ Въ восторг и въ безумьи удаломъ Сердца людей онъ словомъ краткимъ, властнымъ.

Въ простор плылъ невдомымъ путемъ.

Какими чарами Конрадъ владлъ, Восторгъ душ даетъ борьба лихая, Что беззаконныхъ покорить сумлъ?

Опасность въ упоенье превращая.

Смирилъ душой, не выдававшей страсти, Гд слабый отъ испуга упадетъ, Иль мыслью, полной разума и власти?

Тамъ храбрость смлаго бойца растетъ.

Слабйшихъ можетъ покорить успхъ, Жива надежда, гордый духъ проснулся, А мысль и духъ смирить сумютъ всхъ.

Въ порыв бурь надъ бездной встрепенулся.

Онъ ихъ ведетъ и ихъ онъ вдохновляетъ, 182 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ Отвага ихъ его же прославляетъ. Раздавитъ врагъ змю и, это зная, Подъ солнцемъ ничего не измнить, Она его ужалитъ, умирая.

И будутъ вс для одного служить;

[Байрон 1912, с. 193–194, 195–196, 196–197] Такъ грозная судьба повелваетъ:

Одинъ въ трудахъ, другой плоды снимаетъ.

Кто знаетъ бремя золотыхъ цпей, ГЕТЕ Тому не страшенъ трудъ тяжелыхъ дней.

… ГЕРМАНЪ И ДОРОТЕЯ.

ОТРЫВКИ XI.

I. КАЛЛIОПА. СУДЬБА И УЧАСТIЕ.

Не для того Конрадъ на свтъ рожденъ, «Я никогда не видалъ, чтобы улицы были такъ пусты, Чтобы главой преступниковъ былъ онъ.

Выметенъ городъ какъ-будто метлой иль вымеръ. Съ полсотни Онъ раньше былъ съ порочною душою, Жителей нашихъ, едва ли, увренъ я, дома осталось, Чмъ въ бой вступилъ и съ небомъ и съ землею.

Такъ любопытство сильно. Бжитъ и спшитъ теперь каждый, Онъ росъ среди обманутыхъ надеждъ.

Чтобы изгнанниковъ бдныхъ печальное шествiе видть.

Въ рчахъ мудрецъ, безумне невждъ Хоть до плотины, гд идутъ они, конецъ и не близкiй, Въ длахъ. Всегда ршительный и гордый, Вс побжали туда по полуденной пыли горячей.

Самостоятельный, упорный, твердый, Я бы и съ мста не сдвинулся, чтобы смотреть на несчастье Въ добр онъ увидалъ причину зла.

Добрыхъ бгущихъ людей, что съ спасеннымъ имуществомъ нын И не предателямъ за ихъ дла Землю родную свою за Рейномъ навкъ покидая, Проклятiя свои онъ посылаетъ.

Въ мирный нашъ уголокъ добрались и вдоль по изгибамъ Не зналъ, кому дары онъ расточаетъ;

Нашей прекрасной цвтущей долины бредутъ себ тихо.

Не зналъ, что другъ ихъ можетъ оцнить.

Ты хорошо поступила, жена, что ласково сына Его насмшкой начали клеймить, — Въ путь снарядила съ поношеннымъ платьемъ, бльемъ и дою И сталъ всмъ мстить, — кому, не разбирая — Бднымъ немного помочь: давать — это дло богатыхъ. — На всхъ свои обиды вымещая.

здитъ нашъ мальчикъ отлично. Какъ жеребцами онъ правитъ!

Онъ зналъ, что онъ отверженный злодй.

Очень и видъ недуренъ у нашей тележечки новой:

Но лучше не считалъ другихъ людей.

Могутъ четверо ссть, и кучеру мсто на козлахъ.

Онъ ненавидлъ лживыя дянья Онъ-то похалъ одинъ. А ловко онъ уголъ объхалъ!»

Сильне, чмъ порокъ и злодянья.

… Хотя про ненависть къ себ онъ зналъ, Такъ уютно сидли супруги въ воротахъ у дома, Но лесть людей открыто презиралъ.

Вмст, беззлобно шутя надъ прохожими, тихо смялись.

Одинъ съ своей тоской, въ уединеньи, Вотъ начала разговоръ хозяйка почтенная снова:

Онъ выше былъ и дружбы и презрнья.

«Ты посмотри. Вонъ идетъ къ намъ священникъ, а съ нимъ и сосдъ Страшась его, къ нему же люди шли.

нашъ, Но презирать отъ страха не могли.

Добрый аптекарь. Сейчасъ они все намъ, конечно, разскажутъ, Червякъ раздавленъ, кто его боится?

Что они тамъ увидали, на что любоваться не радость».

Змю жъ не всякiй разбудить ршится.

Оба любезно къ нимъ подошли, поклонились супругамъ, Червь живъ еще, но онъ не отомститъ.

И на скамь деревянной услись въ широкихъ воротахъ, Змя умретъ, но и врага сразитъ.

184 НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ НАДЕЖДА ГИЛЯРОВСКАЯ Пыль отряхая отъ ногъ, платками лицо освжая. Такъ передъ Германомъ образъ той двушки милой носился.

Посл взаимныхъ любезныхъ привтствiй первый аптекарь Вдругъ показалось ему, что идетъ она вдоль по дорожк;

Началъ тутъ говорить и сказалъ почти что съ досадой: Онъ отвернулся поспшно, желая разсять виднье, «Вотъ они люди какiе: вс другъ на друга похожи! Вновь посмотрлъ на дорогу къ деревн, взглянулъ, удивился, Каждый любитъ смотрть, когда горе случается съ ближнимъ, Ибо чудесная двушка вправду къ нему приближалась.

Мчится зачмъ-то глазть на пожаръ, что зловще пылаетъ, Онъ смотрлъ на нее: то она, не мечта, не виднье.

Иль на преступника бднаго, что повели къ мсту казни. Шла дловито къ колодцу она и несла по кувшину Вотъ и теперь отправляется всякiй смотрть на несчастныхъ Въ каждой рук, одинъ былъ побольше, другой же поменьше.

Тхъ бглецовъ. И никто не желаетъ подумать, что горе Весело ей побжалъ онъ навстрчу. Взоръ ея придалъ Можетъ подобное съ каждымъ изъ насъ очень скоро случиться. Храбрость большую и силу ему. Онъ сказалъ удивленно:

Я непростительной втренность эту считаю, хоть людямъ «Снова, двушка милая, вижу тебя я за дломъ, Всмъ она свойственна». Тутъ благородный, разумный священникъ Ближнему рада помочь и несчастныхъ утшить готова.

Слово промолвилъ свое. Онъ города былъ украшеньемъ, Ты мн скажи поскорй, зачмъ ты пришла такъ далеко?

Юный совсмъ еще, къ возрасту мужа едва приближаясь, Есть вдь вода на деревн, берутъ же другiе въ колодцахъ.

Жизнь онъ узналъ въ совершенств, и зналъ онъ потребности паствы, Правда, вода эта лучше и черпать гораздо прiятнй.

Былъ онъ проникнутъ высокимъ значеньемъ святого писанья, Ты для спасенной тобою больной несешь ее, врно?»

Гд намъ открыта судьба человка и вс его мысли.

Были знакомы ему и лучшiя книги мирскiя. Съ низкимъ поклономъ прекрасная двушка ласково молвитъ Онъ говорилъ: «За безвредную склонность людей не сужу я. Юнош: «Вотъ и награда за путь мн къ колодцу далекiй, Добрая мать, даровала природа ее человку. Добраго снова нашла человка, что далъ намъ такъ много.

Часто предъ тмъ бываютъ безсильны разсудокъ и разумъ, Видть того, кто сочувствуетъ бднымъ, такъ же прiятно, Что совершаетъ стремленiе доброе, насъ увлекая. Какъ и дары получать. Пойдемте и сами взгляните Если бъ къ себ любопытство людей не манило такъ сильно, Вы на страдальцевъ, утшенныхъ мною по милости вашей, Разв бъ узнали тогда, въ какомъ отношеньи вс вещи Ихъ благодарность примите. Теперь объясню вамъ причину, Въ мiр находятся нашемъ? Мы новаго жаждемъ сначала, Какъ и зачмъ я попала сюда, гд вдали протекаетъ Посл — того, что полезно, съ трудомъ добиваемся-ищемъ, Чистый источникъ, вамъ разскажу я: пришедшiе люди Дальше къ добру начинаемъ стремиться, что насъ возвышаетъ. Весь замутили колодецъ въ деревн конями, быками, Втренность юности спутникомъ легкимъ бываетъ, нердко Также ручей загрязнили, гд жители черпаютъ воду.

Гибель скрывая отъ насъ и несчастья слды заметая, Ведра, корыта они на деревн позаняли стиркой, Вс огорченья она исцляетъ, едва лишь минуютъ. Воду испортили разнымъ мытьемъ, позабывъ осторожность.

Правда, достоинъ хвалы человкъ, что въ возраст зрломъ Думаетъ каждый всегда о себ, о другихъ забывая, Изъ легкомыслiя этого разумъ развилъ себ здравый. Длаетъ только свое, что нужно ему въ это время».

Имъ онъ въ несчастьи и счастьи силенъ, имъ работаетъ съ жаромъ, Всюду добро находя, замняя какъ можно потерю». Такъ говорила она и сошла по широкимъ ступенькамъ … Внизъ со своимъ провожатымъ, и оба услись на стнку, Ключъ окружавшую. Вотъ наклонилась она за водою.

VII. ЭРАТО. ДОРОТЕЯ. Взявши другой онъ кувшинъ, наклонился съ ней вмсте къ колодцу.

Лица свои они увидали и синее небо.

Часто блуждающiй путникъ во время заката на солнце, Милый привтъ посылали другъ другу ихъ отраженья.

Скоро исчезнуть готовое, взглянетъ еще разъ случайно, — [Гете 1913, с. 11–14, 44–45] И на кустахъ потемнлыхъ, на склонахъ крутыхъ и скалистыхъ Будетъ все видть его, куда только взоръ свой ни кинетъ.

МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ 9/21.V 1886, Николаевский Городок (ныне Октябрьский Городок) Саратовско- Р. Л. Стивенсона, Э. Дикинсон, У. Уитмена и др. признаны классическими.

го уезда Саратовской губ. — 14.IX 1973, Москва В 1960-х гг. он смог увидеть некоторые из тех стран, чьих писателей увлеченно переводил: США, Великобританию, Венгрию, Югославию, Болгарию.

Поэт скончался в Москве 14 сентября 1973 г. Погребен на Хованском клад Михаил Александрович Зенкевич родился в бище.

селе Николаевский (ныне Октябрьский) Горо док Саратовского уезда Саратовской губер- С. Е. Зенкевич нии в семье преподавателей. После выпуска Основной источник: архив наследников М. А. Зенкевича (М.).

из гимназии два года проучился в Германии (в Берлине и тюрингской Йене), затем окончил юридический факультет Санкт-Петербургско го университета.

МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ В ПРИЖИЗНЕННОЙ КРИТИКЕ Впервые стихотворные строки Зенкевича (1912—1970) появились в печати весной 1906 г. в Сарато ве. Стихотворения 1909—1911 гг. составили книгу «Дикая порфира» (СПб., 1912), кото- Н. Гумилев рая сделала имя автору-дебютанту как яркому «Дикая порфира» — прекрасное начало для поэта. В ней есть всё: твердость представителю натурфилософской ветви оте- и разнообразие ритмов, верность и смелость стиля, чувство композиции, но чественной поэзии. В год появления «Дикой вые и глубокие темы. И всё же это только начало, потому что все эти качества порфиры» из петербургского «Цеха поэтов» еще не доведены до того предела, когда просто поэт делается большим поэ выделилась немногочисленная группа акмеистов (Н. С. Гумилев, С. М. Горо- том. В частности, для Зенкевича характерно многообещающее адамистическое децкий, А. А. Ахматова, М. А. Зенкевич, О. Э. Мандельштам, В. И. Нарбут). стремленье называть каждую вещь по имени, словно лаская ее. И сильный тем Значительно переживший всех своих соратников, Зенкевич сохранил память о перамент влечет его к большим темам, ко всему стихийному в природе или в каждом из них и верность совместно заявленным принципам художественного истории. Что это влеченье не книжное, доказывает лучше всего честность поэта творчества. Среди памятных страниц истории этого поэтического содружества по отношению к его теме, честность, не позволяющая ему становиться на ходу — его выступление в 1914 г. в Литературном обществе с «Декларацией куль- ли или злоупотреблять интуицией. Именно потому, что у него есть своя вера, турных прав акмеизма». он говорит только то, во что верит, и ни слова больше. Однако временами его С 1923 г. Зенкевич постоянно жил в Москве, активно занимаясь редактор- пуританизм заходит слишком далеко, и, вытравляя в своих стихах красивость, ской и литературно-критической работой. Несмотря на выход в 1918—1973 гг. он иногда пренебрегает и красотой.


около десяти стихотворных сборников, при жизни автора не увидели свет мно гие его лирические и политические стихи, поэмы-драмы «Альтиметр» и «Тор- [Гумилев 1912] жество авиации», а также основная проза — беллетристические мемуары «Му жицкий сфинкс», повесть «На стрежень».

В 1946—1947 гг. Зенкевич был руководителем литературной студии Клуба Д. Усов МГУ, охотно посещаемой как университетскими студентами, так и «пришлой»...

молодежью, включая юных В. А. Солоухина и Н. М. Коржавина. На занятиях Есть поэты, которые только поют, есть такие, которые рисуют, колдуют, студии Михаил Александрович занимался разбором произведений его участ- сходят с ума, опьяняют — и еще многие, многие. М. Зенкевич принадлежит к ников и читал им собственные стихи, в том числе, по свидетельству завсегда- тем, которые остро видят — и потом хотят поведать об этом, беря те слова, ко тая кружка Ю. А. Островского, публикуемое ниже стихотворение «Под лёд». торые как раз идут им навстречу, и ломая те, которые не покорны. Конкретный 21 ноября 1947 г. в Коммунистической аудитории на Моховой прошел большой образ — вот в поэзии Зенкевича первого периода самое главное.

«Вечер молодых поэтов Московского университета» под председательством Мне кажется, что к первым двум книгам Зенкевича могут быть поставлены Зенкевича и с заключительным словом П. Г. Антокольского. эпиграфом слова Блока (из «Скифов») о любви к плоти, к ее вкусу, к ее душ Огромные заслуги принадлежат Зенкевичу как переводчику поэзии и про- ному запаху.

зы с разных языков мира. Его переводы из Шекспира, А. Шенье, Э. А. По, … 188 МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ Нелепо было бы сравнивать стихи Зенкевича с «прикладной поэзией» Ло- ющее значение акмеизма не подлежит сомнению и спору. Спору не подлежит и моносова или утверждать, что читатель бросит «стихотворную палеонтологию» необходимость воспользоваться, при созидании советской лирики, «мастерст (как это делалось!). Весь смысл … «Дикой порфиры» в том, что поэт иначе вом», навыками художественного построения, знанием законов словесного рав видеть не может. новесия, чувством материала, которые, пускай без завещания, достались нам … в наследство от искусников акмеизма. И кое-кто из наших поэтов уже прочно ввелся во владение этим наследством. Использование акмеистического «ма [Усов 1921] стерства» наиболее наглядно у Н. Тихонова с целой группой ленинградцев, но по существу не менее значительно оно и у Багрицкого.

...

И. Поступальский Органическое ощущение живого вещества, телесности мира, прирожден... ный материализм отличают уже первую книгу М. Зенкевича. Если здесь еще М. Зенкевич дебютировал «Дикой порфирой», печатался как акмеист в нет цельного и слаженного, до конца осознанного материалистического миро «Аполлоне» и «Гиперборее», лучшие стихи его были встречены доброжелатель- воззрения, то несомненно есть материалистическое мироощущение. Явления ной критикой единомышленников и бранью со стороны противников акмеизма. жизни естественно воспринимаются поэтом в категориях материи, внушают Вместе с тем Зенкевич сразу занял в кругу акмеистов особое место, стремясь ему телесно-живые художественные образы. … вместе с В. Нарбутом к реализму, иногда перераставшему в неприкрытый на- Это направление мыслей выражается не только во внимании к физиологи турализм, к подчеркнуто грубоватой тематике, не очень принятой в обиходе ческой основе жизни, оно подсказывает М. Зенкевичу и его космологическую, акмеистов, поэтов в большинстве довольно камерных и довольно прочно свя- геологическую и палеонтологическую тематику.

занных с эстетикой своих предшественников....

… «Дикая порфира» в целом является одной из своеобразнейших книг Как было это со многими дореволюционными поэтами, революционные в русской поэзии. Уже в стихах на темы истории, внешне написанных по всем события вошли в творчество М. Зенкевича не только новым материалом или правилам тогдашней «высокой» поэзии, проступает самостоятельность Зенке- новыми настроениями, — сместился весь жизненный аспект поэта. И это отно вича. Вот поэма «Поход Александра в Индию». Фигура Александра неодно- сится прежде всего к развертыванию основной лирической темы Зенкевича — кратно интересовала русских поэтов (Брюсова, Бунина), и неизменно в плане темы катастрофы, угрожающей жалкому человечеству и жалким его городам, героическом. У Зенкевича подход к теме необычен: основное, что его инте- темы разрушительного и злого восторга, подсказывающего поэту его лириче ресует, — это силы природы, лихорадочные пески, «отравленные скрытым ский апокалипсис. … ядом», от которого и умирает Александр в расцвете своего величия «в просмо- М. Зенкевич в своем дореволюционном прошлом всегда принадлежал к по ленных стенах» Вавилона. этам, для которых одним из основных источников их лирических настроений было недовольство миром. Это недовольство рождало у М. Зенкевича жажду...

катастрофы, поэтическую мечту об уничтожении мира. Мечта о гибели была последним выводом поэта из его встреч с жизнью, из его размышлений о чело [Поступальский 1934] вечестве. И вместе с тем неизбежный этот вывод был в прямом противоречии с органически присущим Зенкевичу почти биологическим оптимизмом. Вот по В. Дынник чему и самое это чувство жизни не находило себе достаточного размаха в его … поэзии, вот откуда в дореволюционных стихах М. Зенкевича некоторый момент Зенкевич дореволюционный оставил Зенкевичу послереволюционному не- ущербности, вот откуда и во всём творческом облике предреволюционного мало художественных ценностей. При общей, огульной оценке этих ценностей, М. Зенкевича некоторые черты усталости и одинокого увядания, несмотря на пока еще приблизительной, не может не возникнуть прежде всего вопрос о бы- всю торжествующую телесность и полнокровие создаваемых им образов дейст лой принадлежности М. Зенкевича к группе акмеистов, о крепкой и постоян- вительности.

ной связи его с художественными поисками целой плеяды поэтов, ушедших в Но — такова сила искусства — сама ущербность эта наполняла лирическим построении поэтического образа от надмирных высот символизма и противо- пафосом воссоздаваемый поэтом двойственный и трудный его мир, придавала поставивших этим высотам борьбу «за нашу планету Землю» («Манифесты» ему эмоциональную конкретность;

и — такова сила поэтической конкретно Гумилева и Городецкого в «Аполлоне», 1913 г.), противопоставивших прибли- сти — воссоздаваемый М. Зенкевичем мир был, по праву, его миром, и среди сво зительному, затуманенному языку символистов четкость логического смысла, их литературных сверстников — а среди них были блестящие дарования — пред точность поэтического образа. Такое изобразительное и формально организу- революционный М. Зенкевич занимал по праву свое, пускай и не первое, место.

МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ И всё же случилось так, что большой поэт, внутренне близкий революции, органически близкий советской действительности, не стал еще, — надо быть откровенными, — большим советским поэтом.

… [Дынник 1936] Г. Товстоногов...

Едва ли я ошибусь, если скажу, что по сравнению с прозой или даже поэзией жизнь просачивается в большинство наших пьес в слишком отсеянном виде, слишком скудно....

Но что говорить о прозе! В «Октябре» опубликовано стихотворение Миха ила Зенкевича «Найденыш». В нем и всего-то каких-нибудь тридцать строк. Но как много заложено в нем драматизма, как много жизненной силы! Приходит домой солдат с войны и в избе за печкой находит девчушку со спутанными волосами, робко забившуюся туда от страха. На вопрос: чья она? — девочка искренно отвечает: «Ничья», — с полной уверенностью, что так и есть. А на вопрос о матери с детской прямотой заявляет, что мать спряталась от стра ха, что будет убита. И вот солдат ждет изменившую ему жену, а на коленях у него доверчиво играет медалями ребенок, рожденный без него. И ждет солдат и ждет, пока придет жена...

Какая большая тема, сколько жизненной правды! Пожалуй, из всех чувств, которые я испытывал, читая эту страничку стихов, главным было чувство за висти. Вот же он — прямой материал для пьесы, подсказанной самой жизнью.

Но в пьесах такого материала нет, и живет он в поэзии, жанре, как будто менее приспособленном для решения таких вопросов, чем драма.

...

[Товстоногов 1956] Б. Слуцкий … Всю жизнь переводит американцев Михаил Зенкевич. Вместе с Кашкиным он открыл поэзию Соединенных Штатов Америки для нашего читателя. От дельных поэтов знали и переводили и раньше. Эдгара По — символисты, осо бенно Бальмонт. Уитмена — тот же Бальмонт и Корней Чуковский. Лонгфел ло — Михайлов и Бунин.

Однако целостную картину поэзии Соединенных Штатов, протяженную в пространстве и времени, воссоздали на русском языке Кашкин и Зенкевич, осо Пригласительный билет на Вечер молодых поэтов Московского университета. 1947 г.

бенно Зенкевич.

Архив наследников М. А. Зенкевича (М.) Вспомним подписанную этими поэтами объемистую книгу «Поэты Аме рики. ХХ век», изданную перед войной. Тогда ее прочитали все поэты и все 192 МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ стихолюбы. … Возрождение в нашей поэзии интереса к свободному стиху в Плавь гулко в огненном удушье некоторой степени связано с этой книгой. Металлов жидкие пары С тех пор Зенкевич много перевел и много издал. Разные варианты его И славь в стихийном равнодушье «Американских поэтов» публиковались неоднократно. Вышедшая недавно в Раздолье дикое игры!

«Художественной литературе» книга показывает десятилетия работы Зенкеви ча наиболее полно....

Все переводчики исходят в первую голову из интересов своей культуры и [Зенкевич 1933, с. 7] своего общества. Естественно и правильно, что Зенкевич выбирает преимуще ственно свободолюбцев и демократов, что Уитмен, Сэндберг, Мастерс, Хьюз даны в его книге особенно широко. И Беранже у нас переводили больше и луч ше, чем Ламартина и даже Верлена. Однако Зенкевич помнит о месте поэтов не КАМНИ только в нашей литературной традиции, но и в традиции Соединенных Штатов.


... Меж хребтов крутых плоскогорий Какой разноголосый и какой слаженный оркестр — эта книга!

Солнцем пригретая щель Верлибр Голда очень далек от верлибра Мастерса и от трудного, темного На вашем невзрачном просторе стиха Т. С. Элиота. Песни Хилла — от строгой строфики Роберта Лоуэлла.

Нам была золотая купель.

Развалка Брета Гарта — от дисциплины Оливера Холмса. Не следует забывать, что Зенкевич почти всегда выступает первопроходцем, что традиции перевода Когда мы — твари лесные — того или иного американского мастера почти всегда начинаются с Зенкевича.

Пресмыкались во прахе ползком, —...

Ваши сосцы ледяные [Слуцкий 1970] Нас вскормили своим молоком.

И сумрачный дух звериный, Просветлённый крепким кремнём, Научился упругую глину Обжигать упорным огнём.

Пары сгущая в алый кокон, — Стада и нас вы сплотили Как мудрый огненный паук, В одну кочевую орду Ткёт солнце из цветных волокон И оползнем в жёсткой жиле За шелковистым кругом круг.

Обнажили цветную руду.

И тяжким тяготеньем сбиты, Вспоен студёным потоком, И в жидком смерче сгущены, По расщелинам, сползшим вниз, Всего живущего орбиты Без плуга в болоте широком И раскалённы, и красны.

Золотился зелёный рис.

И ты, мой дух слепой и гордый, И, вытянув голые ноги, Познай, как солнечная мгла, С жиром от жертв на губах, Свой круг и бег алмазно-твёрдый Торчали гранитные боги, По грани зыбкого стекла.

Иссечённые медью в горах.

194 МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ Но, бежав с родных плоскогорий, Но тяжкий грохот ваших песен По пустыням прогнав стада, Поёт без устали о том, В сырых низинах у взморий Что вы владык Земли, как плесень, Мы воздвигли из вас города. Слизнёте красным языком;

И рушены древние связи, Что снова строгий и печальный И, когда вам лежать надоест, Над хаосом огня и вод Искрошив цементные мази, Дух — созидатель изначальный — Вы сползёте с исчисленных мест. Направит лёгкий свой полет!

1909— И, сыплясь щебнем тяжёлым, Чёрные щели жерла Впервые: [Зенкевич 1912, с. 23–24] Засверкают алмазным размолом Золота, стали, стекла.

МАРК АВРЕЛИЙ Глупцы! Пьянящий вас напиток — [Зенкевич 1933, с. 17–18] Лишь мутный виноградный сок, И выделением улиток Пылает пурпур царских тог.

МЕТАЛЛЫ Дремали вы среди молчанья, Как камень кверху мечет сила, Как тайну вечную сокрыв Покорны бегу одному Всё, что пред первым днём созданья Огнетуманные светила Узрел ваш огненный разлив. И мы, идущие во тьму.

Но вас от мрака и дремоты И понял твой суровый гений Из древних залежей земли Среди движения племён, Мы, святотатцы-рудомёты, Что в золоте круговращений Для торжищ диких извлекли. Недвижен сумрачный закон.

И, огнедышащие спруты — Под северным дождём туманным, Вертите щупальца машин На топи настелив валы, И мерите в часах минуты, Победно нёс ты к маркоманнам А в телескопах бег пучин. От крови ржавые орлы.

И святотатственным чеканом Но как тебе был час тот сладок, На отраженьях Божьей мглы Когда, затепливши ночник, Сверкают в золоте багряном Ты вынимал из жёстких складок Империй призрачных орлы. Свой покоробленный дневник.

196 МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ А рядом рыжие германцы, И на пластах застывших изверженья Щитами толстыми звеня, Лёг сгустками, запекшись, кремнезём, Кружили неуклюже танцы Где твари — мы плодимся и ползём, В лесу дубовом у огня. Как в падали бациллы разложенья.

И раз перед рассветом серым, И в глубях шахт, где тихо спит руда, Светильник медный погасив, Мы грузим кровь железную на тачки, К построенным легионерам И бередим потухшие болячки, Ты вышел с сыном — молчалив. И близим час последнего суда… Вот кесарь ваш! Над затхлой бойней, И он пробьёт! Болезнь омывши лавой, Где с туш струится красный след, Нетленная, восстанешь ты в огне, Над сбродом варваров — достойней, И в хоре солнц в эфирной тишине Чем мудрецы, царит атлет! Вновь загремит твой голос величавый!

И в лихорадочной дремоте Ты лёг, почувствовав озноб, [Зенкевич 1933, с. 13–14] И лоснился в предсмертном поте На волчьей шкуре бледный лоб.

ТЁМНОЕ РОДСТВО И, как цветное опахало, Над ликом спящего царя О тёмное, утробное родство, Огнистый пурпур колыхала Зачем ползёшь чудовищным последом Всегда холодная заря. За светлым духом, чтоб разумным бредом Вновь ожило всё, что в пластах мертво?

Земной коры первичные потуги, [Зенкевич 1933, с. 27–28] Зачавшие божественный наш род, И пузыри, и жаберные дуги, — Всё в сгустке крови отразил урод.

ЗЕМЛЯ И вновь, прорезав плотные туманы, О мать Земля! Ты в сонме солнц блестела, На тёплые архейские моря, Пред алтарём смыкаясь с ними в круг, Где отбивают тяжкий пульс вулканы, — Но струпьями, как Иову, недуг Льёт бледный свет пустынная заря.

Тебе изрыл божественное тело.

И, размножая лёгких инфузорий, И красные карбункулы вспухали, Выращивая изумрудный сад, И лопались, и в чёрное жерло Всё радостней и золотистей зори Копили гной, как жидкое стекло, Из облачного пурпура сквозят.

И, щелями зияя, присыхали.

198 МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ И солнце парит топь в полдневном жаре, Я зверь, лишённый и когтей, и шерсти, И в зарослях хвощей из затхлой мглы Но радугой разумною проник Возносятся гигантских сигиллярий В мой рыхлый мозг сквозь студень двух отверстий Упругие и рыхлые стволы. Пурпурных солнц тяжеловесный сдвиг.

Косматые — с загнутыми клыками — А всё затем, чтоб пламенем священным Пасутся мамонты у мощных рек, Я просветил свой древний, тёмный дух И в сумраке пещер под ледниками И на костре пред Богом сокровенным, Кремень тяжёлый точит человек... Как царь последний, радостно потух;

О предки дикие! Как жутко-крепок Чтоб пред Его всегда багряным троном, Союз наш кровный! Воли нет моей, Как тёплый пар, легко поднявшись ввысь, И я с душой мятущейся — лишь слепок Подобно раскалённым электронам, Давно прошедших, сумрачных теней. Мои частицы в золоте неслись.

И им подвластный, солнечный рассудок, Сгустив в мозгу кровавые пары, — Как каннибалов пляшущих желудок, [Зенкевич 1928, с. 9] Ликуя, правит тёмные пиры.

МАХАЙРОДУСЫ [Зенкевич 1933, с. 19–20] Корнями двух клыков и челюстей громадных Оттиснув жидкий мозг в глубь плоской головы, О махайродусы, владели сушей вы ЯЩЕРЫ В третичные века гигантских травоядных.

О ящеры-гиганты, не бесследно И толстокожие — средь пастбищ непролазных, Вы — детища подводной темноты — Удабривая соль для молочайных трав, По отмелям, сверкая кожей медной, Стада и табуны ублюдков безобразных, Проволокли громоздкие хвосты! Как ваш убойный скот, тучнели для облав.

Истлело семя, скрытое в скорлупы Близ лога вашего, где в сумрачной пещере Чудовищных, таинственных яиц, — Желудок страшный ваш свой красный груз варил, Набальзамированы ваши трупы С тяжёлым шлёпаньем свирепый динотерий Под жирным илом царственных гробниц. От зуда и жары не лез валяться в ил.

И ваших тел мне святы превращенья: И, видя, что каймой лилово-серых ливней Они меня на гребень вознесли, Затянут огненный вечерний горизонт, И мне владеть, как первенцу творенья, Подняв двупарные раскидистые бивни, Просторами и силами земли. Так жалобно ревел отставший мастодонт.

200 МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ Гудел и гнулся грунт под тушею бегущей, Но что для глаз слепых и равнодушных И в свалке дележа, как зубья пил, клыки, Божественных гармоний пестрота, Хрустя и хлюпая в кроваво-жирной гуще, Земных, наземных, водных и воздушных — Сгрызали с рёбрами хрящи и позвонки. Всех фаун мощных слепки и цвета!

И ветром и дождём разрытые долины И только дети шумно на свободе Давно иссякших рек, как мавзолей, хранят Меж чучел и витрин гурьбой снуют, — Под прессами пластов в осадках красной глины Не так, как мы, причастные природе, Костей обглоданных и выщербленных склад. Пред ней восторг неложный унесут.

Земля-владычица! И я твой отпрыск тощий, Они — с животной жизнью материнства И мне назначила ты царственный удел, Глухую связь порвавшие едва — Чтоб в глубине твоей сокрытой древней мощи Одни поймут нам скрытое единство Огонь немеркнущий металлами гудел. Живой души, тупого вещества!

Не порывай со мной, как мать, кровавых уз, Дай в танце бешеном твоей орбитной цепи [Зенкевич 1933, с. 23–24] И крови красный гул, и мозга жирный груз Сложить к подножию твоих великолепий.

*** И нас — два колоса несжатых — Смогла на миг соединить [Зенкевич 1933, с. 21–22] В степи на выжженных раскатах Осенней паутины нить.

В ЗООЛОГИЧЕСКОМ МУЗЕЕ И мы — два пышных пустоцвета — Г. П. Федотову Следили вместе, как вдали Средь бледно-золотого света Ловя сирен далёкие отгулы, Чернели клином журавли...

От голода в изнеможенье злом Лежат недвижно серые акулы, Но к ночи кочевая связь, Как бабочки, проткнуты под стеклом. Блеснув над коноплёй, бурьяном, С межи заглохшей поднялась И разомкнули тучные удавы В огне ненастливо-багряном.

Колец волшебных блещущий извив, Как бы во сне — желудочной отравой И страшен нам раскат пустынный, Проглоченную жертву не сварив. И не забыть нам никогда, Как робко нитью паутинной И повествуют о веках размытых, Ласкала стебель наш слюда!

Как железняк о пламенных мирах, Кровь мамонтов из дебрей ледовитых, Их мускулов, волос тяжёлый прах... [Зенкевич 1933, с. 38] 202 МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ ЛОРА Ему вонзить кинжал по рукоять.

И проиграет сбор рожок весёлый, Вы хищная и нежная. И мне И вечерами, отходя ко сну, Мерещитесь несущеюся с гиком Ласкать вы будете ногою голой За сворою, дрожащей на ремне, Его распластанную седину...

На жеребце степном и полудиком. Так что же неожиданного в том, И солнечен слегка морозный день. Что я вымаливаю, словно дара, Охвачен стан ваш синею черкеской. Как волк, лежащий на жнивье густом, Из-под папахи белой, набекрень Лучистого и верного удара!

Надвинутой, октябрьский ветер резкий Взлетающие пряди жадно рвёт.

Но вы несётесь бешено вперёд [Зенкевич 1918, с. 15–16] Чрез бурые бугры и перелески, Краснеющие мёрзлою листвой, И словно поволокой огневой ЗИМОВЬЕ ВОРОНА Подёрнуты глаза в недобром блеске Пьянящегося кровью торжества.

Ещё вдали под первою звездою И тонкие уста полуоткрыты, Звенело небо гоготом гусей, К собакам под арапник и копыта Когда с обрыва, будто пред бедою, Бросают в ветер страстные слова.

Вдруг каркнул ворон мощно грудью всей.

И вот, оканчивая бег упругий Могучим сокрушительным броском, И, сумерками ранними обвитый, С изогнутой спиной кобель муругий Направил над свинцом студёных вод — С откоса вниз слетает кувырком На запад в степь неспешный, домовитый, С затравленным матёрым русаком.

Свистящий грузной силою полёт.

Кинжала взлёт серебряный и краткий — И вы, взметнув сияньем глаз стальным, Но вещий крик, что кинул ворон старый, Швыряете кровавою перчаткой Моя душа, казалось, поняла, Отрезанные пазанки борзым.

Благоговейно слушая удары И, в стремена вскочив, опять во мглу По воздуху тяжёлого крыла.

Уноситесь. И кто ещё до ночи На лошадь вспененную вам к седлу, Он, не смутясь пролётом беспокойным, Стекая кровью, будет приторочен?

Не бросит оскудевших мест родных, И верю, если только доезжачий В нужде питаясь мусором помойным С выжлятниками, лихо отдаря У ям оледеневших выгребных.

Борзятников, нежданною удачей Порадует и гончих гон горячий Но сохранит в буранах силу ту же, Поднимет с лога волка-гнездаря, — Что и в тепле, — а те из высоты То вы сумеете его повадку Низверглись бы на снег от первой стужи, Перехитрить, живьём, сострунив, взять Как с дерева спалённые листы.

Иль в шерсть седеющую под лопатку 204 МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ Меня ободрил криком ворон старый: И непрерывной молнией мгновенья И я, как он, невзгодой несразим, В явь настоящего воплощены, С угрюмой гордостью снесу удары Как неразрывно спаянные звенья, — Суровейшей из всех грядущих зим! Мечты о будущем, о прошлом сны.

1918 20 декабря [Зенкевич 1933, с. 71–72] Впервые: Книжное обозрение. 1993. № 43.

Автограф — архив наследников М. А. Зенкевича ДОРОЖНОЕ ТЕОРЕМА Взмывают без усталости Жизнь часто кажется мне ученицей, Стальные тросы жил, — Школьницей, вызванной грозно к доске.

Так покидай без жалости В правой руке её мел крошится, Места, в которых жил. Тряпка зажата в левой руке.

Земля кружится в ярости, В усердьи растерянном и неумелом И ты не тот, что был, — Пытается что-то она доказать, Так покидай без жалости Стремительно пишет крошащимся мелом, Всех тех, кого любил.

И тряпкой стирает, и пишет опять.

И детски шалы шалости Напишет, сотрёт, исправит... И все мы — И славы, и похвал, — Как мелом написанные значки — Так завещай без жалости Встаём в вычислениях теоремы Огню всё, что создал!

На плоскости чёрной огромной доски.

22 сентября 1935, по дороге из Коктебеля И столько жестокостей и издевательств Бессмысленно-плоских кому и зачем Впервые: [Зенкевич 1994, с. 237].

Нужны для наглядности доказательств Автограф — ОР РГБ, ф. 822 (М. А. Зенкевич) Самой простейшей из теорем?

Ведь после мучительных вычислений В итоге всегда остаётся одно:

*** Всегда неизменно число рождений Числу смертей равно.

Всё прошлое нам кажется лишь сном, Всё будущее — лишь мечтою дальной, 21 января И только в настоящем мы живём Впервые: Домашнее чтение. 1994. № 7.

Мгновенной жизнью, полной и реальной.

Автограф — РО ИРЛИ, ф. 773 (М. А. Зенкевич) 206 МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ ПОД ЛЁД Под цветным платком не спрячут блеска тёмных глаз...

Это масленой недели подгулявший сказ Вдруг исчезло наважденье — Или, может, в самом деле звонкой тройки нет, так случилось раз? Лишь змеится в отдаленье В предвесенний день погожий от полозьев след.

тропкой прямиком Только полынья плеснула Через Волгу шёл прохожий в ломкие края малость под хмельком. И опять сомкнулась снуло, Вдруг навстречу из затона — западню тая...

тройка во весь мах.

От малинового звона Почему-то мне всё мнится:

дребезжит в ушах. тот прохожий — я.

Машет меховая полость — Пролетела тройка-птица, чёрное крыло, стынет полынья...

Звон весенний на всю волость На дуге позолочённой ветром разнесло. в ленточках цветных От погони иль в погоне Серебристый звон влюблённый во всю прыть, вразлёт подо льдом затих.

Скачут вороные кони, На блестящей новой сбруе бьют копытом в лёд. смолкли бубенцы, Зубы скалит, пенясь в мыле, Камнем в ледяные струи, грузный коренник, в воду все концы!

Пристяжные вихрем взмыли... Счастье тройкой с лёту в омут Скачут напрямик. кануло на дно, Кто там тройку без оглядки А могло примчаться к дому по реке пустил? прямо под окно!

Крепче каменной укладки ледяной настил.

Кто там скачет так бесстрашно?

[Зенкевич 1962, с. 189–191] Кто их разберёт!

Сразу видно — бесшабашный молодой народ. НАЙДЁНЫШ Словно певчий гомон птичий, ближе и звончей Пришёл солдат домой с войны, Слышен смех и визг девичий Глядит: в печи огонь горит, из больших саней. Стол чистой скатертью накрыт, С песней, с хохотом проскачут Чрез край квашни текут блины, табором сейчас. Да нет хозяйки, нет жены!

208 МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ Он скинул вещевой мешок, Стоит, потупившись, бледна...

Взял для прикурки уголёк. «Входи, жена! Пеки блины.

Под печкой, там, где темнота, Вернулся целым муж с войны.

Глаза блеснули... Чьи? Кота? Былое порастёт быльём, Мышиный шорох, тихий вздох... Как дальняя сторонушка.

Нагнулся: девочка лет трёх. По-новому мы заживём, Вот наша дочь — Алёнушка!»

«Ты что сидишь тут? Вылезай».

Молчит, глядит во все глаза, Декабрь Пугливее зверёнышка, Впервые: Октябрь. 1955. № 11.

Светлей кудели волоса, Авторизованная машинопись — архив наследников На васильках — роса — М. А. Зенкевича слеза.

«Как звать тебя?» — *** «Алёнушка». — «А дочь ты чья?» Холопство вотчиной досталось Молчит... «Ничья. В наследье нам. Когда-то встарь Нашла маманька у ручья В уничижении писалось:

За дальнею полосонькой, «Холопишко твой, государь».

Под белою берёзонькой». — «А мамка где?» — «Укрылась в рожь. И даже бурь гражданских буйство, Боится, что ты нас убьёшь...» Громя насилие и зло, Всё ж подхалимства и холуйства Солдат воткнул в хлеб острый нож, Железом выжечь не смогло!

Опёрся кулаком о стол, Кулак свинцом налит, тяжёл. Как государевы людишки, Молчит солдат, в окно глядит, Бьём до земли челом опять, Туда, где тропка вьётся вдаль. Низкопоклонничая, книжки Найдёныш рядом с ним сидит, Холопские спешим писать!

Над сердцем теребит медаль. Середина 1940-х Как быть?

Впервые: [Зенкевич 1994, с. 293].

В тумане голова.

Автограф — ОР РГБ, ф. 822 (М. А. Зенкевич) Проходит час, а может, два.

Солдат глядит в окно и ждёт:

Придёт жена иль не придёт?

Как тут поладишь, жди не жди... *** А девочка к его груди Прижалась бледным личиком, Здесь всё предрешено. Ты выйдешь на подмостки, Дешёвым блеклым ситчиком... Герой, или простак, иль шут, или король, Взглянул: Твой монолог избит, твои остроты плоски, у притолки жена Но до конца веди заученную роль.

210 МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ Не принимай всерьёз игру, используй шутки, От громких пышных слов не приходи в экстаз.

Не забывай о том, что из суфлёрской будки Доносится к тебе настойчивый подсказ.

Так дёшевы хлопки. Не обольщайся ими, С их шумом в пустоте ты скоро отгремишь.

Большими буквами мелькающее имя Назавтра оборвут с бумагою афиш.

Всё ж лучше, если б роль досталась покороче.

Что там на улице? Наверно, слякоть, снег...

Кому ж охота здесь торчать до поздней ночи И после в темноте тащиться на ночлег.

А пьесы автор кто? Бесспорно, он бездарен, Какой-то икс, иль зет, иль просто аноним.

За выдумку ему будь также благодарен, Пред рампой в темноту раскланяйся и с ним!

20 июня Впервые: Книжное обозрение. 1993. № 43.

Автограф — архив наследников М. А. Зенкевича *** В доме каком-нибудь многоэтажном Встретить полночь в кругу бесшабашном, — Автограф стихотворения М. Зенкевича «В доме каком-нибудь многоэтажном…». 1953 г.

Только б не думать о самом важном, Архив наследников М. А. Зенкевича (М.) О самом важном, о самом страшном.

Всё представляя в свете забавном, Дать волю веселью, и смеху, и шуткам, — Только б не думать о самом главном, О самом главном, о самом жутком.

Коктебель, август Впервые: Книжное обозрение. 1993. № 43.

Автограф — архив наследников М. А. Зенкевича 212 МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ МУДРОСТЬ БУДЬ СТОИКОМ Отбушевала ярость — «Всё суета Пылать, дерзать, посметь! и суета сует», — Нет, это не усталость, Провозгласил давно А мудрость, — ей поверь: Екклесиаст, Встречай спокойно старость Но ею движется, И пыл страстей умерь! живёт наш свет И стойкости А что ещё осталось? житейской Последнее — суметь, не придаст Спокойно встретив старость, Библейской Достойно встретить смерть, древней мудрости Презрев такую малость, Завет.

Как мрамор, бронза, медь! Но если ты стремишься к высшей цели, 10 апреля 1963 Чтоб в бренном теле дух твой не ослаб, Впервые: Книжное обозрение. 1993. № 43.

Будь стоиком, Автограф — архив наследников М. А. Зенкевича как цезарь Марк Аврелий, Как Эпиктет, мудрец и римский раб.

НЕИЗБЕЖНОЕ 23 сентября Вдруг снова, Впервые: [Зенкевич 1994, с. 339].

Как в бурю на сушу Автограф — РО ИРЛИ, ф. 773 (М. А. Зенкевич) Едкая соль Прибоя белоснежного, Хлынула в душу Горькая боль ПЕРВООСНОВА Отчаяния От Жизнь не бывает никогда мертва чаяния И только кажется нам тленной.

Чего-то рокового Число всех жизней во вселенной Неизбежного.

Всегда одно и то же неизменно, Неисчислимо и неистребимо.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.