авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«Поэзия Московского университета: от Ломоносова и до… Книга 6 от Арсения Альвинга до Владислава Ходасевича включая Глеба Анфилова ...»

-- [ Страница 6 ] --

И весной не звенит по овражинам И говорю: «Всесильный Боже, Думка-песнь, соловьиная трель. Ты Кроток, Ясен и Велик, Яви в годину бездорожий В этот год не слыхать на покосах России животворный лик!..

Песен, смеха и топота ног, Мне чужд кошмар кровавой битвы, И все чаще и чаще на девичьих косах Я здесь в родном, глухом лесу Вместо алого — черный платок. Свои невинные молитвы К подножью Твоему несу».

В этот год не улыбчаты лица, И буду грезить и желать я, Плачет мать, и вздыхает жена, Чтоб под шептанье вешних верб В этот год все невесты — черницы, Все люди обнялись как братья, В этот год вся природа — мрачна. Мечи перековав на серп!..

[Лавров 1921, с. 45–59] IV.

Моя душа — подруга туч лиловых.

Она, как и они, стремится в светлый край.

290 НИКОЛАЙ ЛАВРОВ НИКОЛАЙ ЛАВРОВ На лугу вешне-зеленом УТРАТЫ Колокольчик синим звоном I. Говорит: забудь, прости… В мире много есть чудес:

Ты слышишь, как сосны шумят!..

Звучен воздух, шумен лес, — В их шуме — рыданье сонат, Улыбаясь, как малютки, Они о былом говорят, Мне лепечут незабудки, Где горечь великих утрат… Эти капельки небес!..

И спокойно ландыш белый Как тих умирающий сад, Мне сказал: будь бодрый, смелый, Как ал догоревший закат, Позабудь свою печаль, Как сладок спасительный ад… Посмотри, светлеет даль А сосны шумят и шумят!..

Над душой осиротелой.

II.

V.

Ты некрасива в любви, Ты не восход огневой, В. И. Б-ой.

Больше меня не зови, Я не приду, я не твой.

Когда в душе твоей, уставшей от желаний, Проснутся вдруг опять волшебные мечты Прежние узы порви, О тихой радости восторженных скитаний Путь твой — во многом иной, В полях родных, где солнце, где цветы… Ты некрасива в любви, Когда твой смех, надменно-горделивый, Я далеко, я чужой!..

Призывно зазвучав в томящейся тиши, Сожжет последние, бездумные порывы III. На ярком пламени мятущейся души, — Тогда иди ко мне, в мой терем златотканый, Ты умерла сама… Спеши в простор полей, где зреет буйно рожь, Я не смог умереть.

И здесь среди хлебов, в тиши благоуханной Может ли душу согреть Поверь, найдешь покой и сердцем отдохнешь.

Холод могилы и тьма?..

И выйду я тогда в торжественном покое В свой потаенный сад чуть слышно поутру, В вечном забвении нет Чтоб встретить и обнять тебя, дитя родное, Силы, любви, красоты… Как обнимает брат любимую сестру.

Чуть заалели кресты, Яркий восходит рассвет!..

VI.

IV. Провожу я тебя за околицу, Шепчет ветер: не грусти, Мы ни слова не скажем в пути.

Ваши встретятся пути… Раз не любишь — нельзя приневолиться, 292 НИКОЛАЙ ЛАВРОВ НИКОЛАЙ ЛАВРОВ VIII.

Одному, видно, горе нести… Бросим кольца: я в поле покосное, Забыв все прежние святыни, Где проносятся с криком стрижи, Забыв семью, забыв друзей, Ты же бросишь свое через полосу Нестись на синеватой льдине В чуть зацветшую рожь у межи. В раздолье северных морей… И когда подоспеют покосы, Бежать, как некогда отшельник Поутру, помолясь на восток, Бежал, покорный небесам, Твой суженый найдет в поле брошенный В леса, где темный, частый ельник Средь травы золотой перстенек. Смолистый курит фимиам… И коса зазвенит дикой удалью, Идти в объятьях ночи синей, Будет шире могучий размах, Порвав с былым за нитью нить, Будут песни и шутки привольные Чтоб в жгучей, солнечной пустыне Раздаваться до ночи в лугах. Остаток дней испепелить… А вечор, как старшие улягутся И здесь, никем не потревожен, И затихнет косы лезвие, Уняв безумной мысли бег, Он найдет тебя в поле, меж копнами, Решить, бессилен и ничтожен И подарит колечко мое. Иль Богу равен человек.

И в полях, ночью тихой, росистою Обручишься, кротка и светла, IX.

С другом милым, под ясными звездами, Как грустно тут… Заброшенная рига, Вдалеке от родного села!..

Забитый наглухо старинный, белый дом, VII. И надо всем, вверху, как меч Архистратига, Горит заря багровым лезвием.

Ты призрак счастья, ты — обман, Влечешь к себе, как хмель-дурман, Темнеет медленно… С зарей вечерней споря, Иду на зов лукавый твой Приветливо блеснул в деревне огонек, С испепеленною душой.

И в синеве небес, как в безграничном море, Ее мне сжег твой смех и взгляд, Поплыл луны серебряный челнок.

И отступленья нет назад!..

Идти же выше и вперед Куда?.. кто знает… Путь его далек, В страну заоблачных высот, И приплывет ли он к своей черте заветной?

Где чувства вечные цветы Среди светил он путник незаметный.

Растут вдали от суеты, Он так же мал, как мы, и так же одинок.

Где нет дыхания могил, — Я не могу, но мне нет сил!..

Я слаб и телом и душой, X.

И пусть же взор коварный твой Унылый вид… Беззвучно с окон Здесь, на страдающей земле, Струится мутная вода, В пахуче-нежной вешней мгле, Повсюду пыль свой тусклый локон Пронзит мне сердце как стилет Прядет без боли и стыда.

На мой призыв ответом — нет!..

ИВАН ПУЗАНОВ 294 НИКОЛАЙ ЛАВРОВ Со стен старинные портреты 12/24.IV1 1885, Курск — 22.I 1971, Одесса Кидают призрачный укор, — Их песни старые — пропеты, Замолк когда-то стройный хор.

Иван Иванович Пузанов — выпускник Мо сковского университета, выдающийся зоолог, Теперь — повсюду запустенье:

зоогеограф и гидробиолог, доктор биологиче Печаль сквозит со всех сторон. ских наук, профессор, заслуженный деятель На смерть, на медленное тленье науки УССР.

Старинный замок обречен. Семья Пузановых принадлежала к кур скому купечеству. В метрической книге Смо [Лавров 1921, с. 61–73] ленской церкви Курской епархии г. Курска за 1885 г. записано: «апреля 12 родился, а крещен Иоанн. Родители его: курский 2-ой гильдии купец Иван Васильевич Пузанов и МУЗЫКА СМЕРТИ.

жена его Варвара Васильевна». Семья была со ОТРЫВКИ стоятельной и образованной. Отец будущего ученого, Иван Васильевич Пузанов, был созда …И среди вечерней темноты раздались звуки… Кто-то страдающiй телем «Общества драматического искусства», игралъ на скрипк, влагая въ нихъ всю горечь и тоску, и они росли и много времени посвящал участию в любитель ширились, полные отчаянiя и скорби. Казалось, что чаша слезъ, пере- ских спектаклях, зачастую в ущерб купеческому делу. Детей, Ивана, Сергея, полненная до краевъ, расплескалась гд-то тамъ, вверху, и полилась Александра и Веру2, с раннего детства приучали к труду. Мать, Варвара Васи скорбь, охваченная ужасомъ, то безумно рокочущая, какъ сотни водо- льевна, прекрасно знавшая литературу, стала первым учителем сына. Прочи танные в детстве вслух матерью книги Жюля Верна, старенький естественно падовъ, то едва уловимая, какъ плескъ засыпающей волны… исторический атлас отца, походы в окружающие леса способствовали раннему … пробуждению его интереса к природе, животным, путешествиям. В 1900 г. он Прекрасными, мягкими какъ весеннее небо юга, нжными аккордами впервые побывал в Крыму, в Алупке. Тогда пятнадцатилетний Иван не мог и полилась пснь, тоскующая о чемъ-то далекомъ, миломъ, навки утра предположить, насколько важную роль сыграет это путешествие в его станов ченномъ… Казалось, что изъ глубины скрипки блещутъ ослпительные лении как ученого-биолога. Любовь к Крыму И. И. Пузанов сохранит до конца лучи южнаго солнца и игривыя волны синяго моря, радостно лаская жизни:

прибрежныя скалы, разсказываютъ позабытыя псни, похороненныя когда-то стихiей въ безбрежности морской… И снова встаютъ легенды Вот так и я, мой Крым! Пройдя немало стран, Обильных через край, прекрасных и могучих, о прекрасной дв, отдавшей жизнь свою за пснь, которую игралъ ког Я так теперь хочу разбить последний стан да-то невдомый странникъ, пришедшiй издалека, на позолоченныхъ У берегов твоих, на голых кручах.

струнахъ своей арфы… … Уже в Курской классической гимназии проявились феноменальная память и незаурядные способности И. И. Пузанова. Окончив гимназию в 1904 г., он …А ночь уже проворно гомозилась между деревьями и плясала поступил на естественное отделение физико-математического факультета Мо какой-то замысловатый танецъ, закидывая кровавую могилу солнца сковского университета. Как он пишет в своих неопубликованных мемуарах, грудами синющей мглы… И было что-то странное, безсмысленно-по хотливое въ этомъ безумномъ, порывистомъ вихр, и только далекое Согласно метрической книге родился 12 апреля 1885 г. (по ст. стилю);

в БСЭ звздное небо говорило о вчности и красот… и ряде других источников другая дата — 25 апреля (т. е. 13 апреля по ст. стилю).

[Лавров 1909б] В 1904 г. Вера Ивановна была определена в Александровский институт благо родных девиц в Москве, на Новой Божедомке.

296 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ большое влияние на формирование его как ученого оказали лекции профессо- пpи Московском унивеpситете. Однако именно в это время Пузанова призва ров К. А. Тимирязева и М. А. Мензбира3. ли в армию;

через полгода, после спецподготовки в Пулковской обсерватории, 1906/1907 учебный год Пузанов провел в Германии, где слушал лекции в он был направлен в качестве синоптика на австрийский фронт (где он служил Лейпцигском и в Гейдельбергском университетах. Вернувшись к обучению в вместе с И. С. Щукиным — будущим известным геоморфологом), а с февраля Московском университете осенью 1907 г., Пузанов специализировался по зоо- по декабрь 1917 г. — на Черноморскую военно-метеорологическую станцию в логии;

работал сначала в лабоpатоpии H. Ю. Зогpафа4, а затем М. А. Мензбиpа. Севастополе. В 1918 г., демобилизовавшись, Пузанов остался в Крыму и посе В 1909 г. заведовал Севастопольской биологической станцией. В 1910 г. вместе лился в Симеизе, где в начале века семьей Пузановых была построена простор с В. В. Тpоицким путешествовал по берегам Красного моря и Голубого Hила. ная дача. В начале 1930-х гг. власти вынудили его «добровольно» отказаться от Путешествие длилось четыре месяца. И как результат — сборник очерков Пу- собственности, однако эта дача и сейчас известна среди местных жителей как занова «Между Нилом и Красным морем». За эту книгу он был награжден Боль- «дача Пузановых» и именно под таким названием входит в путеводители по шой серебряной медалью Общества испытателей природы. Южному берегу Крыма.

В 1911 г. Пузанов окончил университет с дипломом первой степени и по- С 1917 г. Пузанов занимался педагогической, научной, а порой и админи лучил предложение остаться в университете для приготовления к профессор- стративной деятельностью в учебных заведениях Крыма: в Севастопольском, скому званию. Однако в знак солидарности со своим учителем профессором Ялтинском и Симферопольском народных университетах, а позже в Тавриче М. А. Мензбиpом, который был уволен по распоряжению реакционного мини- ском университете.

стра народного просвещения Л. А. Кассо, он отказался от этого предложения5 Как пишет основатель и руководитель Фонда защиты и возрождения дикой и поступил в основанную Мензбиpом биологическую лабораторию при Москов- природы им. проф. И. И. Пузанова «Природное наследие» Иван Русев, в жиз ском обществе испытателей природы. Исходив вдоль и поперек Крым, Пузанов ненном пути и творческой деятельности И. И. Пузанова выделяются три пе отправился в длительное путешествие по Кавказу, а потом по командировке риода: крымский (1917—1933), горьковский (1933—1946) и одесский (1947— Московского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии 1970) — см. [Русев 2010]. Все они тесно связаны с университетами.

совершил большое путешествие вокруг Азии, посетил Японию и Цейлон. Во В Крыму Пузанов активно участвовал в природоохранной деятельности.

время путешествия он собрал коллекцию, о которой современные антропологи В январе 1918 г. он выступил на III и IV съездах объединенного комитета пишут следующее [Говор, Новикова 1989]: научных учреждений и обществ Таврической губернии и добился создания комиссии по делам Крымского заповедника. В итоге, 10 марта 1919 г. Со В начале XX века по инициативе Д. Н. Анучина интересные коллекции были вет министров Крымского краевого правительства издал декрет об учрежде приобретены К. Д. Бальмонтом и И. И. Пузановым.… В 1912 г. известный нии Крымского заповедника на месте бывшей царской охоты, в pазpаботке русский зоолог И. И. Пузанов (1885—1971), в то время молодой выпускник которого принимал участие ученый. 30 июля 1923 г., благодаря усилиям Московского университета, совершая путешествие вокруг Азии, в Сингапу И. И. Пузанова, бывшего председателем природоохранной комиссии Крым ре приобрел для Антропологического музея Московского университета до ского общества естествоиспытателей и любителей природы, и его коллег вольно интересную коллекцию папуасских идолов, оружия, начальнических СНК РСФСР издал Декрет об организации Крымского государственного за жезлов, привезенных туда бургисской прау6, пришедшей из Новой Гвинеи.

поведника и лесной биологической станции. В течение последующего десяти летия Пузанову как главе Крымской межведомственной комиссии по охране С 1914 г. Пузанов пpоходил подготовку к пpофессоpскому званию у природы удавалось отбивать многочисленные атаки на заповедник, однако в А. H. Севеpцова7;

по предложению последнего в конце 1915 г. он был оставлен конечном счете битва была проиграна. В 1940 г. Пузанов пишет начальнику российского главка по заповедникам В. Н. Макарову: «Для меня трагедия М. А. Мензбир (1855—1935) — зоолог, выпускник, затем профессор Москов- Крымского государственного заповедника одновременно является и личной ского университета, автор классического труда «Птицы России» (2 т., М., 1893— трагедией … [заповедник], получив наконец прочное признание и войдя 1895).

в сеть государственных заповедников, стал в конце концов саморазлагаться, Н. Ю. Зограф (1851—1919) — выдающийся зоолог, выпускник, затем профес- превращаясь в лесной склад, бойню Союззаготкожи, доморощенную лабора сор Московского университета.

торию» (цит. по [Борейко 1998, с. 170]).

См. [ОРКиР НБ МГУ. Отчеты ИМУ, 1911—1912 гг.]. Пузанов открыл и описал одно из чудес природы — Большой каньон Род парусного судна. Крыма. Собранный вместе с коллегами летом 1924 г. материал лег в осно ву его выступления на заседании географической секции МОИП в Москве.

А. Н. Северцов (1866—1936) — биолог, выпускник Московского университе та, ученик М. А. Мензбира, основоположник эволюционной морфологии животных;

Эта работа пробудила большой интерес к каньону у географов и туристов.

его именем назван Институт проблем экологии и эволюции РАН. С 1924 г. Иван Иванович добивался охраны Большого каньона, но лишь в 298 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ 1974 г. он стал ландшафтным заказником. В 1920-х гг. Пузанов одним из к свободному белому стиху — таково стихотворение «Глаза», вызывающее в первых поднял вопрос о создании заповедника Мыс Мартьян — заповедник памяти страницы Гоголя и Достоевского.

был создан лишь в 1973 г. Занимался Пузанов и стихотворными переводами — с английского, фран В 1933 г. И. И. Пузанов переехал в г. Горький (до 1932 г. и после 1990 г. Ни- цузского и немецкого языков. Первые его переводческие работы относятся к жний Новгород), где возглавил кафедру зоологии позвоночных в Горьковском 1902 г.;

осенью 1904 г. был сделан перевод фрелигратовского «Lwenritt» (в пе университете. Он стал также руководителем областного общества охраны при- реводе Пузанова — «Царская поездка»);

по воспоминаниям самого Пузанова, роды и отдела природы областного краеведческого музея. Активно занимался первоначальная редакция перевода содержала много ошибок. В 1956 г. в т. научной и литеpатуpной деятельностью. В этот период вышли в свет такие его «Собрания сочинений» Виктора Гюго были опубликованы несколько его пере работы, как книга «Жизнь животных», учебник «Зоогеография», перевод «Тро- водов;

печатались также переводы из Байрона. Ему принадлежит перевод поэ пической природы» А. Уоллеса. В 1938 г. по совокупности научных трудов (без тических и критических произведений Шарля Леконт де Лиля, работа осталась защиты диссертации) ему была присвоена ученая степень доктора биологиче- неопубликованной, однако в кругу профессиональных переводчиков И. И. Пу ских наук. занов известен прежде всего именно как переводчик, открывший Леконт де В Горьком Пузанову довелось встретиться со своим бывшим университет- Лиля русскому читателю. (Перевод «Орфических гимнов», уцелевший в архиве ским преподавателем Алексеем Дмитриевичем Некрасовым8. В 1949 г. в сти- И. А. Лихачева, см. ниже.) хотворении, посвященном 75-летию А. Д. Некрасова, Пузанов так вспоминает Иван Иванович был автором антилысенковских сатирических поэм «Астро Московский университет своей юности: навт» и «Трофимиана», разошедшихся в «самиздате». Приведем фрагмент из «Трофимианы»:

Мы оба общей almae matris дети, Hауки нашей участь нелегка:

И дорог нам Татьянин славный день.

Вновь возpодились сpедние века, Мы оба свято чтим чертоги эти, Алхимики, pаздувши гоpна пламень, Где Тимирязева витает тень.

Искали долго «философский камень», Минуло время то (как все на свете), Чтоб в золото им пpевpащать свинец.

Когда в фуражке синей набекрень Известен всем исканий их конец!

Я снизу вверх смотрел на вас, ученых, Два академика — Тpофим с Пpезентом10 — Сам находясь среди юнцов зеленых.

Hас удивить хотят экспеpиментом, Что с бpеднями алхимиков так схож:

И. И. Пузанов — не только ученый и педагог, но и писатель. Его перу при Мечтают пpевpатить пшеницу в pожь, надлежат увлекательные популярные книги: «По нехоженому Крыму», «В Hо их успех едва ль нам пpигодится:

Швейцарских Альпах», «Между Нилом и Красным морем», «Вокруг Азии», Hамного ведь доpоже pжи пшеница!

«Большой каньон Крыма». Тpофим! Hатужься и без лишних слов В последнее время становится все более известным имя Пузанова как В коней упpямых пpевpати ослов!

поэта. Большую часть своих стихов автор собрал в рукописном сборнике Поэма попала в архив Лысенко, на титульном листке рукой «народного ака «Талипот»9. Одним из любимых его жанров была «пинакопоэзия» — стихо демика» начертано: «Написано все это в 1954 г. Автор мне неизвестен, я прочел творное сопровождение живописных картин (см. стихотворения «Отец и сын»

27.11.1966».

и «Казнь» ниже), а одной из любимых поэтических форм — венок сонетов Однако основная борьба велась не на поэтическом, а на научном фронте.

(см. венок сонетов «Крым» ниже). Крепкая дружба связывала Ивана Ивано В 1954 г. в «Бюллетене Московского общества испытателей природы» была вича с крымскими поэтами Максимилианом Волошиным и Георгием Шенге опубликована статья Пузанова «Сальтомутации и метаморфозы» — одна из ли, которым посвящен ряд стихотворений (часть из них также вошла в нашу первых антилысенковских «отповедей», опубликованных в послевоенный пери подборку, например стихотворение «Коктебель», написанное на смерть Во од. За борьбу с лысенковщиной Ивана Ивановича подвергли в Одесском уни лошина). Мастерски владея классическим стихом, Пузанов порой переходит верситете гонениям: не пускали в загранкомандиpовки, ущемляли его студен тов, изымали из сборников его статьи, «резали» издаваемые книги. «За прекло А. Д. Некрасов (1874—1960) — зоолог, эмбриолог и историк биологии. В нение перед иностранцами» он даже был вычеркнут из списков на награждение г. окончил Московский университет;

с 1905 г. преподавал в нем. С 1919 г. профес орденом Ленина» [Русев 2010].

сор;

с 1928 г. заведующий кафедрой зоологии Нижегородского (затем Горьковского) университета.

9 Разновидность цейлонских пальм. Академик И. И. Презент — соратник академика Т. Д. Лысенко.

300 ИВАН ПУЗАНОВ Пузанов одним из первых в стране, с 1953 года, читал студентам Одесского университета курс по охране природы, организовал первую студенческую при родоохранную дружину на Украине [Борейко 1998, с. 180].

Свое последнее лето ученый провел в любимом Крыму, в Симеизе. Он вы ступил в Ялтинском отделении Общества охраны природы с рассказом о крым ском заповеднике, высказал свои соображения о проблемах облесения яйлы, об охране уникальной крымской природы. К осени прогрессирующее тяжелое заболевание резко обострилось. 22 января 1971 г. его не стало. Похоронен в Одессе, на 2-м Христианском кладбище.

И. И. Пузанов был женат на Евгении Николаевне, урожденной Галицкой (1889—1968), с которой прожил более полувека. Старший сын Борис (1919— 2007) выбрал морскую карьеру, старшим механиком грузовых и пассажирских судов Черноморского пароходства обошел почти все крупные порты мира, но, как и его отец, сохранил верность Крыму, считая его красивейшим местом на земле. Сын Бориса Ивановича Владимир и внуки проживают в Одессе. Млад ший сын Сергей (р. 1926) до последнего времени также ежегодно навещал Крым. Сергей Иванович был военным топографом, после выхода в отставку преподавал в Львовском политехническом институте. Внук и правнук И. И. Пу занова, Александр Сергеевич и Кирилл Александрович, продолжили связь с Московским университетом — оба окончили географический факультет.

Именем Ивана Ивановича Пузанова назван мыс на восточном побережье ку рильского острова Кунашир.

Приводимые ниже стихи и переводы из Леконт де Лиля публикуются впер вые11, по материалам архива семьи Пузановых. Составители книги выражают глубокую признательность семье И. И. Пузанова, сыну Сергею Ивановичу и его супруге Наталии Николаевне, внуку Александру Сергеевичу и его супруге Та тьяне Алексеевне Пузановым, за неоценимую помощь в работе над биографией И. И. Пузанова и за предоставление его рукописей.

И. И. Пузанов в лаборатории Н. Ю. Зографа. 1908 г. Фотография из архива семьи Н. Т. Тарумова Пузановых. Публикуется впервые Основные источники: архив семьи Пузановых (включая рукопись: И. И. Пузанов.

Мемуары. Великие потрясения в старом университете. Начало бурного 1905 года.

(1904-1905 гг.), т. 6), ЦИАМ;

[Анучин 1913;

Базалий 1999;

Борейко 1998;

Говор, Новикова 1989;

Драголи 1974;

Павловский 1958, с. 120–121;

Петрова 2006;

Полканов 1999;

Пузанов (Некролог);

Русев 2010;

Ученые Одессы 1985;

Пузанов И. И. // БСЭ.

3-е изд., 1975, т. 21, с. 217–218]. Фото И. И. Пузанова: ок. 1904, ЦИАМ, публикуется впервые.

Не считая публикаций в Интернете, в частности на нашем сайте www.

poesis.ru, где стихи И. И. Пузанова приведены по рукописям из архива семьи друга Пузанова Ю. К. Ефремова.

302 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ ПОЭТУ И только въедем в дом, тотчас же на стенах Иконостас свой размещаешь.

1. Портретиками ты и всем своим старьем Должен, поэт, ты, из мыслей заветных задумав поэму, Так любишь украшать каморку, Серою прозой сперва вылепить в глине ее. И вот с тобою мы работаем вдвоем, После из мрамора ямбов иссечь ту поэму по мерке Чтоб заработать хлеба корку.

И терпеливым резцом править в ней стих за стихом. На ремингтоне ты стучишь все пьеску «Дым»

(Ее возьмет театр московский), 1940 Читаю в вузе я ученикам своим, Как мир дурачит Маяковский.

2. Мальчишкам нипочем обидеть больно нас:

Рукоплесканья толпы не имеют цены для поэта: Тогда с подошв мы пыль стряхаем, Лишь знатока похвалу должен ценить ты, поэт. И взявши Дашу, пса, весь твой иконостас, Коварный город покидаем.

Осесть бы крепко... — вновь настроить лиру нам!

Но кто ж теперь за песни платит?

3.

И вот с тобою мы опять по городам Также и хладность презри к откровеньям изысканной Музы;

Идем, покуда силы хватит.

Слышать не всем ведь дано музыку в шуме ручья.

19.XI ПОЭТ И МУЗА (Подражание Г. Шенгели — «Норд»12) КОСТЕР Я черен и небрит. По городам хожу Когда в лесу глухом ночуешь у костра, В одежде кожаной, нетленной. Что так приветливо трещит порой ночною, И сквозь очки свои я круглые гляжу И прогорев в конец, становится золою На мир с улыбкою надменной. Студеною порой румяного утра, — Поэта лиру я сложил пока в портфель:

Сейчас — профессор я педвуза. Тогда, о путник, встав и уходя с привала, Достаточно скучна мне эта канитель, Ты не забудь залить старательно угли Но ты со мной, мартышка-Муза. И сверху набросать еще сырой земли, Со мною, милый друг, обходишь ты весь свет, Чтоб пламя, притеснясь, вдруг снова не восстало.

Зимой дрожа в шубейке зябкой, «Намеренно-простой люблю твой туалет», Чтоб сохранившийся в углях незримый жар «Запаянный браслет» на лапке. В час неурочный вдруг не вспыхнул бурно снова С головкой стриженой, с цыгаркою в зубах И чтоб в глухом лесу в порывах ветра злого Нигде меня ты не бросаешь, Не заревел как зверь губительный пожар.

Книга стихов Г. Шенгели «Норд» вышла в 1927 г.

304 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ КОКТЕБЕЛЬ Так точно и с душой, беспечный человек!

НА СМЕРТЬ М. ВОЛОШИНА Когда в груди твоей костер затухнет страсти, Не мни, что из ее совсем ты вышел власти Все тот же дико-зубчатый хребет И что свободен стал ты от нее навек.

Замкнул стекло сапфирного залива.

На выжженных холмах — полыней грива, Неутоленная, заглохшая любовь Пахуч тимьян и ярок солнца свет.

В золе души подчас незримо оставляет Коварно скрытый угль, и иногда бывает, Сойди на берег — Дом, где жил Поэт, Что стихнувший костер вдруг пламенеет вновь.

Иные дни напоминает живо.

Войди: тебе из ниши молчаливо О, как ревет в лесу голодный ураган, Лик белой Таиах пошлет привет.

Как разрастается огонь, восстав из пепла!

Сжигает сердце страсть, что снова в ней окрепла.

Все на местах, но — смолкли дифирамбы.

Губителен любви проснувшийся вулкан… Певец ушел, свободный от оков...

19.Х 1929. Москва Как жуток стал осиротелый кров, Как траурны акаций пыльных штамбы!

НАЕДИНЕ С МОРЕМ Ушел певец, но в рокоте валов Не замолчат торжественные ямбы.

Максу Волошину X В бескрайности зыбей, один, вдали от света, Где Небо надо мной вздымало лишь чертог, Так близко даже там я лицезреть не мог МОГИЛА ПОЭТА Твой, Море, грозный лик, как показало мне ты На берегу Киммерии спаленной, Наедине с собой, в ночи, в Дому Поэта.

У края солонцов, глухих пустынь — Все спало. Сонмы туч затмили лунный рог, Есть холм крутой, высоко вознесенный, И вот — не раз меня будил огромный вздох, За тем холмом безгранна моря синь.

И просыпался я, шепча: «Где я? Кто это?»

Там спит Поэт, друзьями погребенный.

Но фолиантов ряд рукой нащупав вкруг Поднявшись, взор свой на могилу кинь:

И вещий мертвый Лик во тьме узнавши вдруг, Над ней — как храм, шатер небес бездонный, Где я и как попал, все вспоминал я вскоре.

Чебрец ее украсил и полынь.

Я знал, Кто дышит так в отворенную дверь, Внизу на побережье, в Коктебеле, Кто, Страшный, рядом спит, как утомленный зверь, Творил Поэт, стремясь к высокой цели, И засыпая вновь, шептал я: «Это — Море».

И там же смертный свой обрел конец.

14.IX 1931. Симферополь 306 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ Покинул овражек13 свой пост дозорный, Но в памяти грядущих поколений Он будет жить. Преклоним же колени: И журавлей замолкнули валторны...

Здесь праведник покоится. Мудрец. Навис над степью едкий серый прах, 15.IX 1946. Карадаг Туманя даль, степные травы кроя, И замерли под ним, томясь от зноя, Ковыль, чебрец, полынь на солонцах.

КРЫМ 3.

Венок сонетов Ковыль, чебрец, полынь на солонцах, Столбы бегут томительно-тоскливо...

1.

Но вот — ставок. Над ним склонились ивы, Равнина, необъятная для взгляда...

Грачи о чем-то спорят в их ветвях.

Полынь, бурьян, желтеющий кострец, Бесплодность, серость из конца в конец, Тучнее почва. Бесконечный шлях На Сиваше — галдящих птиц громада.

Идёт сплошной, волнующейся нивой, В лазури жаворонков переливы Застыл Сиваш в стеклянном пекле ада, Трепещут на серебряных крылах.

Полынь благоухает и чебрец, Потрескался от зноя солонец.

Салгира бег маячит тополями, Где ты, украинских лугов отрада?

Стон песни ветер носит над полями, Громадит на полях крестьянский люд.

Сверкает розовая соль как снег, Стогами сложена на топкий брег, Тяжел их труд — заслужена награда.

Коней косяк пасется в суходоле — Пасется на околице верблюд, Вдали овец разбросанное стадо.

Невзрачен вид их, но как ветра шаг, Как дикий скиф, несусь верхом по полю, — Степных просторов беспределен взмах. 4.

Вдали овец разбросанное стадо 2.

Лениво щиплет высохший типчак.

Степных просторов беспределен взмах, Расставив крылья, сторожит ветряк Струится даль в волнах фата-морганы, Полдневный отдых мирного посада.

Устало веют ковыля султаны, Невесть куда бежит широкий шлях, Заманчива привала здесь услада:

Шлет ароматный синий дым кизяк, Томятся пустельги на проводах, Гостеприимно-простоват степняк, Большой орел срывается с кургана, Лицом скуласт, приземистого склада.

Кузнечики стрекочут неустанно, Пылает степь, как пламенный очаг.

Суслик.

308 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ Кто родом он? Бог знает!.. Для хазар, Отвесы их иссечены, как соты:

Славян, монголов, скифов и татар Здесь в старину, как птицы, жили готы, — Был Перекоп — ничтожная преграда: Когда орда свой утверждала стяг, За век свой долгий всех видала степь... Ища приюта от набегов бранных.

Кричит петух. Скрипит колодца цепь Над цепью гор, сиренево-туманных, За кущами раскидистого сада. Вершину взнес владыка-Чатырдаг.

5. 7.

За кущами раскидистого сада, Вершину взнес владыка-Чатырдаг:

Когда спадет немного полдня жар, Отвесны скал обрывы и фронтоны, Плетется по степи обоз мажар Утесов громоздятся бастионы, Под города базарные аркады. Чтоб осыпями развалиться в прах.

Гудит разноязычная громада Окрестных гор велик и смел размах:

Эстонцев, немцев, русских и татар. Их толщу перерезали каньоны, Обилен и велик кипит базар — Глухие пропасти темны, бездонны, В нем слышен гул далекого Царьграда. Подошвы тонут в вековых лесах.

И верно, помнит древний минарет Гудит в лесу высоких сосен хвоя...

Далекий сон Гиреевых побед, От слепней въедливых ища покоя, Могущество и плен Бахчисарая. В глубокий яр скрывается олень, Но власть царей и ханов пала в прах... В орешнике косуль пасется стадо, — Вдали, на перевалах утопая, Люба им чащи благостная сонь, Туманов слой ложится на горах... В ущельях мрак лесов и вод прохлада.

6.

8.

Туманов слой ложится на горах, В ущельях мрак лесов и вод прохлада, Полны предгорья сладостного мира, И дышит сыростью грибная прель.

На берегах веселого Салгира Покрыла скалы мхов зеленых цвель, Богатый зреет урожай в садах.

Напоенная брызгами каскада.

Алеет маками крутой овраг, Как храм Природы буков колоннада...

Стрижи мелькают в синеве эфира, Смолкает Пана сладкая свирель:

В обрывах скал их гнезд чернеют дыры, И пеночки рассыпчатая трель, Пустынно в белых меловых скалах.

И зяблика нехитрая рулада.

310 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ Как тихо! Вот вдали сломался сук, Татарки юной профиль генуэзский, В ветвях чуть слышен робкий дятла стук, Турецкие в ушах ее подвески Таинственен в вершинах ветра рокот... Так много говорят о старине, Прогалина светлеет под скалой, О гибели культур, племен раздоре...

В поднебесье гортанный слышен клокот, — Внизу все дремлет в знойной тишине, Орлы парят над выжженной Яйлой. В парадном кипарисовом уборе.

9. 11.

Орлы парят над выжженной Яйлой;

В парадном кипарисовом уборе Хаосом каменным поверглись скалы, Дворцов и вилл внизу белеет ряд, Безжизненны известняков оскалы, По склонам наливается мускат, Слепит глаза хрустально-резкий зной. И приторный инжир созреет вскоре.

Прохладен ветер, горный и степной, Сияет солнце в пламенном просторе, Горбами желтыми бегут увалы, Стоит в ушах немолчный треск цикад, Как кратеры луны, лежат провалы, Льет можжевельник терпкий аромат, Поросшие потоптанной травой. Смолистым ветром жарко пышет взгорье.

Там, под скалой, синеет дым кошары, Над сосняками светлыми навис По склонам выжженным — овец отары, — Обрывистый крутой Яйлы карниз.

Их стережет овчарок чуткий вой. Легко дышать под небом вечно-чистым!

Чабан уснул в безделии ленивом. Под ним недуги тают — точно дым.

Зияет пропасть за крутым обрывом, В уборе парков празднично-тенистом Внизу аул мостится под скалой. Сбегает Южный Брег, Яйлой храним.

10. 12.

Внизу аул мостится под скалой: Сбегает Южный Брег, Яйлой храним...

Как ласточкины гнезда под застрехой С Яйлинских скал сорвавшиеся грифы Лепятся сакли. Под шатром ореха Задумчиво чертят иероглифы Семья сидит за жирной шаурмой. И исчезают в синеве над ним...

К студеному фонтану, за водой Но призрак прошлого — неизгладим;

Собрались девы. Слышны всплески смеха... Всплывают древности седые мифы...

Кувшины медные набрав без спеха, Из тяжких плит не здесь ли клали скифы Колебля стан, бредут они домой. Ряды гробниц воителям своим?

312 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ Здесь Ифигения жила у тавров, Мелькает меж валов плавник дельфиний.

Здесь жертвы кровь лилась под сенью лавров, Огромен щит воды, глубоко-синий.

Здесь дух Эллады издревле витал Когда-то, покоривши Геллеспонт, И жив поднесь в покрытой мхом амфоре. По нем плыла язонова армада, Тавриды здесь предел. За гранью скал И все катил валы великий Понт — Щитом Ахилловым восстало море. Равнина, необъятная для взгляда.

15.

13. Равнина, необъятная для взгляда, Щитом Ахилловым восстало море, — Степных просторов беспределен взмах.

Серебряной броней блестит волна, Ковыль, чебрец, полынь на солонцах, Сапфиром отливает глубина, Вдали — овец рассыпанное стадо.

Прибой шумит у скал в слепом напоре, За кущами раскидистого сада Но стойки скалы в вековечном споре: Туманов слой ложится на горах, В закрытой бухте — мир и тишина. Вершину взнес владыка-Чатырдаг, Вода прозрачна как стекло. У дна В ущельях мрак лесов и вод прохлада.

Креветок стая скачет в филлофоре.

Орлы парят над выжженной Яйлой, На пляже знойным солнцем осиян Внизу — аул мостится под скалой;

Торс женщины нагой. Целебно прян В парадном кипарисовом уборе Намытых водорослей запах йодный.

Сбегает Южный Брег, Яйлой храним;

Ряд облаков в эфире недвижим. Щитом Ахилловым восстало море, Шлет легкий бриз простор великий водный, Объемля осиянный солнцем Крым...

Объемля осиянный солнцем Крым.

17.I 1932. Симферополь 14.

Объемля осиянный солнцем Крым, Великий Понт катит куда-то волны, ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ Вздымает ветер их, сырой и солный, И вдаль несется, прям, неотвратим. ……………… Но белой чайки лёт неутомим, За век короткий свой влюбляясь много раз Белеет парус шхуны, ветра полный;

Во многих жен и дев, и юных и прекрасных, Вдали рыбацкие застыли челны, Ревнуя и томясь, сходясь и расходясь, И пароход пускает черный дым. Среди объятий их и ласок страстных, 314 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ МАСКИ Как часто все же мы забыть не можем той, С которой лучшие мы годы пережили, В конце жизни бывает совершенно то же, С которой путь любви мы начинали свой, что в конце маскарада, когда маски снимают.

И радости, и горе с кем делили. Шопенгауэр «Parerga und Paralipomena»

И, подходя к концу житейского пути, За полночь. Окончен шальной маскарад, Пресытясь, утомясь изменами и страстью, Уж свечи, чадя, догорают.

У очага Ее мечтаем мы найти Снимают все гости свой пестрый наряд Безоблачный покой, уют и счастье… И маски, и маски снимают.

Вот так и я, мой Крым! Пройдя немало стран, Мишурных иллюзий развеялся дым:

Обильных через край, прекрасных и могучих, Мефисто, блестящий и едкий, Я так теперь хочу разбить последний стан Без маски стал вновь репортером плохим У берегов твоих, на голых кручах! Продажной бульварной газетки.

И ты мне мил до слез, хоть вижу я вокруг Гвоздь вечера — в локонах блондовых Паж, Пожарища лесов, дворцов и сел руины, — Что вальс танцевал с Королевой, Не так ли на челе избранной из подруг Вновь стал парикмахером лысым, она ж — Не замечаем мы его морщины… Модисткой, увядшею девой.

30.VIII 1937. Скорый поезд № 18.

Перегон Лозовая — Харьков С высоких ходуль соскочив, Великан Стал маленьким карлой горбатым, А Нищий, лохмотья сложив в чемодан, ЛЕДОСТАВ Уходит купчиной богатым.

Пустынно у забытого причала Так Старость, развеяв в закатный наш час Закончивши последний свой поход, Иллюзии жизненной сказки, Идет в затон бродяга-пароход — Подводит итоги, и все видят нас И как-то сразу вдруг зима настала. Такими, как есть мы, без маски.

Плывут куски разбросанные сала, Спекаясь в тонкий, ненадежный лед. Не то, чем мы в жизни казаться хотим, С ним долго борется упорство вод, Не юности гордой фантомы, — Но вот река задумалась — и стала. А то, что на деле мы людям дадим, — Стучит-работает кузнец-Мороз Под старость покажем им, — кто мы.

И, громоздя торосы на торос, 21.IX 1935. Горький Клепает их солидно и надолго.

Суровость голых ледяных оков Смягчит, укроет пуховой покров, Тяжелым сном заснет, застынет Волга.

20.XI 1935. Горький 316 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ ПОЗДНИЕ ВСТРЕЧИ ШУМА И. Е. С. Слепит глаза Тавриды полдень яркий, Доносит ветер жесткий треск цикад, Когда расстался ты с желанной, но запретной, Шоссе змеится средь нагих громад, С трудом лишь загасив в груди пожар любви, Как печь, пылает склонов шифер жаркий.

Столкнуться с милой вновь живи мечтой заветной, Но через много лет с ней встречи не лови. Уже видны внизу курортов парки, Знай: лучше яркое в душе воспоминанье, Вот и село — его я видеть рад:

Свиданий в будущем манящая мечта, Войною пощаженные, стоят Чем встреча с женщиной чужою, и сознанье Знакомые сады, дома, хибарки.

Что ты для ней — давно-давно уж пустота.

Но — все молчит. Куда ж исчез народ?

6.IX Лишь радио забытое орет...

Как мертвые глаза, ряды окошек На улиц запустение глядят.

Оставленных голодных псов и кошек СТУДИЯ ИМЕНИ АЙСЕДОРЫ ДУНКАН Красноречив приговоренный взгляд.

Вере Головиной 1944— Хоть классик я — мои не тешит взоры Прославленный классический балет: ГЛАЗА Изящен балерины пируэт — И все ж не в нем наследье Терпсихоры. В водоворот безумный вовлеченный Московских улиц, я вскочил в автобус Мусийские божественные хоры И сел на первое сиденье, у окна.

Людьми забыты многи сотни лет, Покачиваясь плавно на пружинах Но в наш суровый век их Мусагет Сиденья комфортабельной машины, Вновь возродил в искусстве Айседоры. Смотрел вперед я равнодушным оком.

Навстречу мне сумбурный хаос несся Она ушла… но сонмы верных дев Московских улиц: мчались троллейбусы, Ее хранят прекрасные заветы: Грузовики, грохочущие страшно, В хитоны лишь воздушные одеты Приземистые «ЗИСы» и «Победы»

(В них — жирные затылки бюрократов), И смело обувь тесную презрев, Малолитражные ничтожества — «Москвички», Они скользят, как резвые дриады, Мотоциклисты, страшные как звери, И в плясках их бессмертен дух Эллады. В собачьих куртках, кожаных ушанках.

Порой с отчаяньем сквозь жуткий хаос 8.XII Рысцою пешеход перебирался, 318 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ Рискуя поминутно жизнью. Важно Ведь каждый Божий день, подобно белке, На перекрестках шумных возвышались Крутиться в колесе Москвы безумной, Симфонии той адской дирижеры — Водя автобус от Заставы к Центру, Как автоматы, клобом милицейским Привычно-стойким напряженьем нервов То останавливая наш поток безумный, Сквозь улиц лабиринты пробираясь.

Чтоб пропустить другой, то снова жестом Взгляд говорил, что опытен водитель:

Заученным давая нам дорогу. Он не направлен был вперед недвижно, На паутине медной нависала А колебался в стороны немного.

Над суетой кипящих улиц — СМЕРТЬ, Водитель обходил препятствий рифы Грозя огнем многовольтовых молний. Предельно четко, быстро, как машина — О, СМЕРТЬ смотрела тысячами глаз Гудком сигнала путь освобождая, Из-под колес трехтонок ошалелых, Иль тормозя слегка машины ход, Сигналами мигала перекрестков, Иль чуть заметным «бублика» движеньем Гудками выла озверелых ЗИСов, Свой курс прямой немного отклоняя.

Трамвайными звонками дребезжала, Все, восприятое тем взглядом, в миг Ревела хриплым рыком мегафонов, Реакцией ответной претворялось Свистками милицейскими сверкала, В движенье четкое, как в механизме.

Дышала смрадом газов выхлопных И не был суетлив тот взгляд — напротив!

(Утилизированным так «экономно» Спокоен был вполне он, и — покорен!

В немецких всем известных «душегубках»). Да! я прочел в глазах приговоренность.

Поток ревущий несся в берегах О, знали те глаза, что неизбежность Домов обмызганных и небоскребов, Возьмет свое, и ЭТО совершится.

Что как грибы в послевоенный век Ведь лет — немало. Ослабеют нервы, Росли велением мегаломанов14. Рефлексов трудовых исчезнет четкость:

И вот в мельканье киноленты улиц Старуха глупая, что зазевалась, Мой взгляд поймал взгляд чьих-то серых глаз, На колокольню дальнюю крестясь, Смотревших на меня — так мне казалось! Когда-нибудь метнется под колеса, На самом деле, серые глаза Иль велосипедист, юнец беспечный, Водителя автобуса смотрели Не сможет выскочить из толчеи Вперед, на путь, что нам навстречу несся. Мальстрема страшного на перекрестке;

Но взгляд их был обратно отражен Или шофер-лихач из переулка Наклонным зеркальцем в кабине тесной, Трехтонкой хватит в автобус с размаха, Чтоб видеть СМЕРТЬ, крадущуюся сзади. И — катастрофа! Лязг и крик, и стон, О, сколько было в серых тех глазах Свисток неумолимый милицейский, (Слезящихся, усталых, воспаленных) И протокол, и суд, и увольненье!

Покорности Судьбе неотвратимой,........................................................

Сознанья ОБРЕЧЕННОСТИ своей!........................................................

........................................................

........................................................

Мегаломаны — архитекторы во Франции 2-й половины XVIII в., представляв Жена больная, дети... Колесо шие на ежегодные конкурсы Парижской Академии архитектуры заведомо невыпол нимые проекты гигантских общественных сооружений.

320 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ II Бессменных рейсов от Заставы к Центру Покажется утраченным Эдемом.

…………………........................................................

Но вот, глаза, моргнув подслеповато, Отец — огромный, грузный и могучий — Налево, к тротуару отклонились.

Едва сдержав свой ярости порыв, Автобус ход замедлил. Остановка — Листок дознанья на пол уронив, И пассажиры стали выходить, Сидит, глядя на сына туча-тучей.

Поднялся тут и я — но не поймал Я на прощанье глаз покорных взгляда!

В сознаньи скорой смерти неминучей Их веки воспаленные прикрыли, Опальный сын стоит пред ним, чуть жив.

Чтоб дать хоть несколько секунд — покоя!

Глаза упрямо книзу опустив, Не склонен длить он диалог тягучий.

1.IV «Итак, про бунт в войсках ты знал давно — Удайся он, ты б стал главой восстанья?

Что скажешь мне в свое ты оправданье?

ОТЕЦ И СЫН I Что ж ты молчишь? А впрочем, решено:

Прочь гнойный член, чтобы спасти все тело!

………………… На карте ведь всей трудной жизни дело».

Взрыв гнева царского был страшен и жесток — 15.I 1951. Одесса Червь подозрения грыз сердце властелина, И он обрушился на сына как лавина:

КАЗНЬ «И ты против меня с боярами, щенок?

………………….

Так на же, получай!» И костылем в висок Царь Грозный поразил в сердцах родного сына.

Поутру над Москвой плывет зловещий гуд — Со стоном, весь в крови, царевич пал безвинно.

Василия призыв щемящий, погребальный.

Гнев царский вмиг остыл: «Иванушка, сынок!

У места Лобного скрипит обоз печальный:

Мятежников-стрельцов на казнь везут, везут...

Что сделал я, злодей? Лишил себя опоры...

Иванушка, очнись! Ведь Федор — пономарь!»

Молчанье мрачное бородачи блюдут, Но тщетно сына кровь унять стремится царь, Чадят огни их свеч — огни Руси опальной;

Голосят жены их, дав поцелуй прощальный, — И исступленные его провидят взоры То Русь исконная пришла на царский суд.

Все беды, что на Русь смиренную грядут:

И междуцарствие, и пламя страшных смут...

Воздвигнут висок ряд перед Кремля стенами, Преображенцев строй смирить врага готов.

11.III 1951. Одесса Царь-Плотник на коне предстал перед рядами;

322 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ ОДИНОЧЕСТВО СТАРОСТИ Его горящий взор безжалостно-суров, И он готов рубить, как бревна в Саардаме, Un sarcophage chrtien des catacombes de Rome porte une formule На плахе головы дубовые стрельцов.

dimprcation dont jai appris comprendre le sens terrible:

«Si quelque impie viole cette spulture, quil meure les dernier des siens!»

1.V A. France «Le crime de Sylvestre Bonnard»

Бродя по катакомбам тёмным Рима, Читал я надписи надгробных древних плит;

Смысл подписи одной неотразимо АГАСФЕР Меня привлёк и мною не забыт:

«Пусть тот, кто дерзновенною рукою Я — Агасфер… Как Вечный жид, брожу Нарушит святость саркофагов15 сих, — Я по земле, уйдя в воспоминанья, Остаток дней не обретёт покоя И средь людей давно не нахожу И пусть умрёт последним из своих!»

Себе попутчика в своем скитанье… Кто слишком долго жил и постепенно Как Агасфер, я пережил свой век, Утратил близких всех, кого любил, Что отшумел давно, и невозвратно Бродя, один как перст, средь их могил — Сменилось все... Иным стал человек, Лишь тот поймёт тех слов смысл сокровенный!

И речь людей порой мне непонятна.

Бреду один как перст... ведь все друзья 4.IX 1958. Симеиз И родичи мои давно отстали, Дорога не под силу им моя:

Тот — одряхлел, а те — поумирали. ЗАВЕЩАНИЕ Средь молодых я — как столетний дуб, Мне не нужны любовь их, песни, пляски. Изгнанникам Крыма посвящаю Зачем тому, отмечен кто на сруб, Одолеют зависть или злоба — Обвившейся лианы юной ласки.

Я судьбы не изберу другой:

Бреду я с посохом, взметая пыль, Умирать, так умирать с тобой Что людям новым как-то непонятно. Иль, как Лазарь, встать из гроба!

Порой, затормозив автомобиль, М. Волошин Мне улыбнется кто-нибудь приятно Не скифа ль дух во мне ожил, И пригласит любезно «подвезти», Чьи кости уж давно истлели «Спасибо, друг», — ему я отвечаю.

В одной из каменных могил Недолго мне осталося брести — Кикенеиза или Скели?

Уж как-нибудь пешком дошкандыбаю.

1.VIII 1949. Симеиз Так бесконечно мне родна В час малодушья и обиды Покинутая мной страна — Пенорожденная Таврида!

Поверх слова саркофагов рукою автора погребений.

324 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ Край солнца, моря, скал и сосен, Над ним торжественно высоко Край тучных нив и сладких лоз, Блестяще-юный лунный серп — Зеленых зим, цветущих весен, Магометанского Востока Край воплощенных детских грез. Традиционно яркий герб.

Как жадно слушал я мальчишкой Под рев стамбульского органа Рассказы матери про Крым, Галдеж, татар и турок речь, К богатствам приобщив своим И запах кофе, остро пряный, Морской голыш с кедровой шишкой. И бубликами пышет печь.

Когда же первый раз ступил В чужой ли край в тот вечер летний Я на перрон Бахчисарая — Меня ввела судьба моя, Как несказанно счастлив был Или чрез тысячелетья Я, воздух сладостный впивая! В край прадедов вернулся я?

А мой восторг, когда сквозь гром Блаженно было бесконечно Предсевастопольских тоннелей То лето — первое в Крыму, Сверкнуло море серебром Когда носился я беспечно В одном из меловых ущелий! В хаосе, в парке. Одному Как жадно бросился к нему Хотелось быть, чтоб пить запоем Я в Херсонесе, чтоб измерить Дыханье моря, солнца блеск, Его простор и чтоб проверить В полуденном чтоб слушать зное Воды соленость самому! Цикад осатанелых треск.

А первый взгляд с Байдар обрыва! Под сенью воронцовских пиний Сейчас я вижу наяву Валяться с книжкой. Обонять Запечатленную так живо Под аркой розовых глициний Сверкающую синеву. Их аромат, а там опять А этот вечер благодатный, К морскому берегу спускаться, Поездки сказочной конец, На солнце греться и купаться.

Когда предстал в заре закатной Смиряя первый детский страх, Ай-Петри зубчатый венец! В ладье нестись на парусах В Алупку въезд. Поверх базара И у фелюжного затона Отбросил черный силуэт Влюбляться в рыбака Антона, На фон закатного пожара Пред тем влюбившись в целый мир, Мечети стройный минарет. Под вечер пить густой кефир, 326 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ И возвратившись ночью звездной, Рука судьбы неотвратима, Уснуть и грезить сладкий сон: Пути ее для нас темны:

Прогулка по морю... Антон... Покинул я пределы Крыма, А за окном — крик сплюшки поздний. Как многие его сыны.

Тех дней, тех снов уж не вернуть, Изгнанникам иные страны Как младости... О, если это Работу дали и приют, Счастливое, как в сказке, лето Но сердца не залечат раны, И отличалось чем-нибудь Тоски душевной не уймут.

От светлого блаженства рая, Есть много стран, где изобильней То тем лишь, что порой, вздыхая, Поля, где зеленей леса… Я вспоминал, что и оно Тавриды вечная краса Когда-то кончиться должно, В сердцах у нас царит всесильно.

Как в мире все, что начиналось!

............................................ Ее забыть — кому? Не мне ль?

А сколько знойных лет за ним, Но с нею треть я прожил века, А там и осеней, и зим Любил-родил-творил... Вот цель, За треть столетия промчалось!.. Вот путь извечный человека.

Как я узнал тебя, мой край, — Здесь я недавно только взял Узнал на Яйлинских вершинах Высокий жизни перевал.

В потоках, рвущих через край, Могу ль забыть, катясь под гору, В твоих торжественных руинах! Я жизни действенную пору?

В степях полынных в летний зной Тому покоя в мире нет, Узнал, сгорая лютой жаждой, Чьи крымским ядом страждут вены, В сугробах вьюжною зимой, Он жжет в отплату за измену.

Бродя по пояс не однажды. Увы! Я преступил завет Узнал в неистовстве штормов, Отшельника из Коктебеля:


Ревущих грозно в такелаже, До часа смертного в постели В гекзаметрах пустынных пляжей, Неколебим остался он.

В прибойном грохоте валов. Я ж на скитанья осужден.

Узнал в беспечном изобилье Но, как еврей старозаветный Годов, далеких, словно сон, Весь век живет мечтой заветной, И в голоде, в крови, насилье Несбыточный лелея сон — Гражданской распри злых времен. Под старость лет узреть Сион, — 328 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ Так я мечтаю возвратиться Тони, кружись скорей! Во взорах — черный мрак, На склоне лет в далекий Крым, Забвенья тьма тебя объемлет непрестанно… Вдохнуть отчизны сладкий дым О хоть бы сон! Но нет, я — мертв. Пусть будет так.

И в старой сакле поселиться, Но этот призрак, крик, чудовищная рана?

Остаток дней своих прожить Должно быть, я давно все это испытал!

Под неизменно-ясным небом О дай, Небытие, покой мне долгожданный!

И, свой костяк, прогретый Фебом, В дольмене еще раз сложить. Я вспомнил: сердце мне там кто-то растерзал… А если ранняя кончина ОРФИЧЕСКИЕ ГИМНЫ Меня застигнет где-нибудь, — Хочу недолго лишь вздремнуть 1. АРОМАТ НИМФ В сырой могиле на чужбине:

(БЛАГОУХАНИЯ) Пускай в Тавриду отвезут О Нимфы! Дочери реки великой, вечной, Мой бедный прах, сухие кости, Что катит вкруг Земли поток свой быстротечный, И все ж в дольмене погребут О Девы, чьи тела белеют в тростниках!

На циклопическом погосте...

Вас будят песни птиц в Аврориных лучах, Вы отдыхаете в глуби ручьев студеных, 24.VI.1934 г.

Сокрытые от стрел Полудня золоченых, Горький Царицы недр лесных и Гении дубов!

Вы, что на высях гор живете средь снегов И чуть касаетесь ступней концами нежных ПЕРЕВОДЫ Сверкающих вершин престолов белоснежных.

Вы — шорохи лесов и лепет чистых вод!

ШАРЛЬ ЛЕКОНТ ДЕ ЛИЛЬ С цветка вас на цветок шалун Зефир несет, ПОСЛЕДНЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ А вы из глаз своих сверкающих, лучистых Роняете в листву росинок жемчуг чистых.

Я жив, я мертв. Тону, глаза открыв широко, Вы, чьими смехами всегда исполнен зов Как бы в агонии, но взгляд недвижен мой. Свирели сладостной веселых пастухов, Не вижу ничего в пучине я глубокой. Краса и радость гор, вод чистых порожденья, Примите мой привет, о дивные виденья!

Я бледен, недвижим. Сквозь коридор глухой Все ниже падаю я каждое мгновенье Туда, где Чернота, Безмолвие, Покой… 2. АРОМАТ ГЕЛИЯ — АПОЛЛОНА (ГЕЛИОТРОП) Я вижу сны, но нет ни дум, ни ощущенья.

Был молод я иль стар? Когда я жил и как? Лучистой красоты исток перворожденный, Любовь и свет, где вы?… Я — труп и привиденье. Титан, дающий свет, о Лучник непреклонный, 330 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ Убив Пифона, нас от гибели кто спас — Когда, о дивная, гребни шумящих волн Услышь нас и спаси, Лазури ясный глаз! Кудрей покровом облекла ты.

Царь всех племен, веков чреды неудержимой, Бессмертная, внемли! На мир смятенный сей По огненным путям гонец неутомимый, Спокойный ровный свет свой благостно пролей — Что радостен, в венце кудрей своих златых, Жемчужина небес, избранница Зенита!

С Востока, до холмов Эллады, нам родных, Окутай небеса сребром лучей своих Покинув Горизонт, где розов свет Авроры, И на один хотя блаженно-сладкий миг Будя леса, моря, селения и горы, От жизни зол нас исцели ты!

Своих коней лихих упряжку гордо мчишь........................................

И шаг за шагом высь небес достичь спешишь.

Достигнувши вершин в стремлении высоком, ДЖОРДЖ ГОРДОН БАЙРОН На мир взираешь ты своим державным оком, Светлейший из богов, в чьих венах ихор16, кровь, СТИХИ, НАПИСАННЫЕ ПОСЛЕ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ Услышь нас, Кифаред, и озари нас вновь! ВПЛАВЬ ДАРДАНЕЛЛ Муз дивных девяти любовник неизменный, МЕЖДУ СЕСТОСОМ И АБИДОСОМ Вдохни и в нас огонь — огнь творчества священный, Леандр, влюбленный эллин смелый, Чтоб, смертные, и мы, живя лишь миг один, О девы, всем известен вам:

Могли воспеть любовь единую богинь.

Переплывал он Дарданеллы Не раз наперекор волнам.

3. АРОМАТ СЕЛЕНЫ (МИРТ) Декабрьской ночью, в час бурливый, Он к Геро на свиданье плыл, О дивная! Явись к нам, любящим тебя, Пересекая ширь пролива, — Стопою легкою по склонам гор сходя, О, их удел печален был!

В глубь дремлющих лесов, что полны вздохов страстных!

Я плыл под ярким солнцем мая;

Склонись челом своим над дремлющим ключом, Сын века хилого, я горд, И озари его божественным лучом Устало тело простирая:

Печальных глаз твоих прекрасных.

Какой поставил я рекорд!

О молчаливая! Тобой застигнут был Пастух Эндимион, что на траве почил Леандр, как говорит преданье, И одарен твоим божественным лобзаньем… Во тьме декабрьской ночи плыл, Селена бледная, владычица ночей!

Ища любви и обладанья;

Лелеют сонмы Снов, слетев с твоих лучей, Меня ж толкал тщеславья пыл.

Того, кто истомлен страданьем.

Затерянный в морях отважный мореход, Пришлось обоим нам несладко, Опершийся на борт, следит бескрайность вод, И гнев богов нас поразил;

Внимая реву волн и слыша гроз раскаты — Он — утонул, я — лихорадку Но не боится их, отваги, веры полн, В воде холодной захватил.

[Байрон 1981, с. 48] Ихор — в греческой мифологии нетленная прозрачная кровь богов.

332 ИВАН ПУЗАНОВ ИВАН ПУЗАНОВ ВИКТОР ГЮГО ТРИ СОТНИ ОТРЫВОК САТУРН.

ОТРЫВОК (Ксеркс приказал дать Геллеспонту триста ударов плетьми.) I Геродот «Полигимния»

Бывают в жизни дни — их испытали все мы, АЗИЯ Когда неясней свет и дух смятенья полн, Огромна Азия, чудовищна, дика;

И нас влекут на край властительной проблемы Она на прочий мир взирает свысока, И блеск далеких звезд, и рокот вечный волн. И ей люба земля под темной ночи кровом.

Она всегда была под деспотом суровым, И вот, гадаем мы, как древние авгуры, Который правил мглой подвластных мрачных стран.

И в поисках богов, всем некогда родных, Здесь — Киммерия, там — британский злой туман, Мы видим, как во сне, неясные фигуры Суровая зима и ледников лавины, В тени смятенных душ своих. В забытых небесах безвестные вершины, Простор безбрежных тундр под кровом снежных вьюг, Песками страшными засыпан знойный юг;

Да: как очнувшись вдруг среди дремотной лени, Род человеческий в пустынной мгле затерян.

Следим мы отсветы на выступе стены — Дофрины высоки, Кавказ никем не мерян, Мы философствуем и изучаем тени, И Фулу дальнюю объемлет океан;

Что на лицо Вещей бросают нам сыны.

Как тигр, давящий лань, гнетет ее вулкан.

У полюса, где вран вещает хриплым зовом, В часы, когда в окно мы тихо созерцаем Оркад17 архипелаг лежит пятном суровым, Великий океан, и лес, и склоны гор, И мрачный океан, холодный и немой, И как проснулся, мир, лучом зари ласкаем, Катит свои валы, окутанные тьмой.

Вдруг слепит внутренний наш взор.

И целый мир гнетет Азийская корона:

Ее могуществу неведомы препоны, Как вспышка молнии, ужасное прозренье:

Она — владычица всех стран и всех морей;

И нам ясны как днем смысл жизни прожитой, Во мгле сокрыто все, что не подвластно ей, Любовь, всех наших дел никчемное сплетенье В пустынности песков, во власти аквилонов, И собственный наш лик, ничтожный и пустой;

Народы стонут все в тисках ее законов Или дрожат в снегах, под гнетом вьюжных туч.

И тот, чьи в юдоли земной раскрылись веки Тревожит Азию один лишь светлый луч — Хоть раз на общий блеск душевных тех зарниц,— Эллада! Если он окрепнет и воспрянет, — Тот не забудет их, и сохранит навеки И в мире сумрачном светлей и легче станет.

В тени своих ресниц. Трепещет Азия при мысли страшной той, И Тьма спешит гасить луч Света золотой.

[Гюго 1956, с. 67–68] [Гюго 1956, с. 324] Оркады — острова вблизи Шотландии.

ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ 13/25.XI 1887, Москва1 — 21.I / 3.II 1909, Калуга он противопоставлял их как носителей христианского, аскетического (Гоголь) и языческого (Пушкин) начал, однако позже его позиция резко изменилась. По сле лета 1908 г. Сидоров, по воспоминаниям С. Соловьева, «вернулся страст ным пушкинианцем»: «Пушкин был для него уже не язычником, а солнечным Юрия (Георгия) Ананьевича Сидорова мож- богом, погибающим в борьбе с титанами мрака». Согласно новым взглядам Си но назвать Веневитиновым Серебряного века: дорова, Наталья Гончарова была для Пушкина «М а д о н н о й в истинном прожив чуть более двадцати лет, он успел смысле, тем “непостижимым уму видением”, которое явилось бедному рыцарю.

оставить яркий след в русской поэзии. Причина гибели Пушкина коренилась в самой его любви к Гончаровой, а старый Его отец, «сын крестьянина» Ананий Григо- Геккерн являлся злым Локки, поразившим солнечного Бальдера».

рьевич Сидоров, после Тамбовского реального Гоголь как антипод символа чистой поэзии Пушкина стал для юноши оли училища поступил в Петровскую земледельче- цетворением кошмара окружающей действительности: «в Сидорове рос пря скую и лесную академию в Москве, по оконча- мо-таки мистический ужас перед фигурой Гоголя», и этот ужас выражен в его нии которой в 1889 г. получил звание действи- предсмертном стихотворении «Посещение» (см. ниже).

тельного студента сельского хозяйства.

Окружающая действительность давила Юрия Сидорова Гоголевским кош Ю. А. Сидоров два года учился в Саратов- маром. И против этого кошмара начал он воздвигать стропила здания своей ской гимназии, пять лет — в Борисоглебской уже Пушкинианской поэзии (С. Соловьев).

Александровской гимназии, а в последнем, Процитированные выше воспоминания Соловьева дополняет рассказ Садов восьмом, классе перевелся в Калужскую Ни ского о том, как 12 ноября 1908 г., накануне своего дня рождения и последнего колаевскую гимназию. Окончив гимназию в отъезда из Москвы в Калугу к матери, Сидоров вместе с Садовским посетил 1906 г., он поступил на философское отде могилу Гоголя на кладбище Данилова монастыря. Однако болезненную чувст ление историко-филологического факультета Московского университета, где вительность, развивавшуюся в Сидорове, его старший друг Садовской заметил успел окончить пять семестров.

несколько раньше, в мае 1908 г., когда в юноше возникла «необычайная нервная Став студентом, Сидоров быстро сблизился с кругом московских поэтов, напряженность, в соединении с какой-то странной переменой»:


группировавшихся вокруг журнала «Весы»;

уже в октябре 1906 г. он подружил ся с Б. Садовским, а через год и с С. Соловьевым. Последний оставил зарисовку Увлечение идеями Мережковского достигло в нем в ту пору наибольших внешности Сидорова: «окаменелое, желтое, безволосое, похожее на маску лицо пределов. На личности Мережковского сосредоточились все надежды Юрия египетского аскета оживлялось детской улыбкой»2. Лейтмотив воспоминаний до самых последних месяцев его жизни.

друзей о Сидорове — изменчивость его только формирующейся личности:

Сведения о последних словах Сидорова, заболевшего в Калуге дифтеритом, приведены в дневнике его близкого друга Анатолия Виноградова3. На слова ма Видя Юрия то аскетом-подвижником, то гулякой праздным, то царепоклон тери: «Вот выздоровеешь, будешь жить», — Юрий ответил: «Как я могу жить:

ником, то анархистом, — я неизменно выносил одно и то же впечатление:

сейчас приходил Антихрист и меня убил» [Виноградов 1994, с. 215].

полной искренности каждого из этих движений, сразу и всецело овладева ющих чуткой душой его. В них дышала правда, доступная только детям и Ранние, по выражению Садовского, «ломающиеся как юношеский голос» сти поэтам (Садовской). хи Сидорова быстро мужали. В них все ярче проявлялся несомненный талант, который С. Соловьев охарактеризовал как «талант строгий, закала Пушкинской В этих воспоминаниях бегло упоминается история духовных поисков Юрия, плеяды, особенно родственный Баратынскому». Опубликованных стихов Сидо который, как и многие его сверстники, находился под сильным влиянием три- рова немного. В 1907 г. в сборнике [Хризопраc] были напечатаны два его стихо логии Д. Мережковского «Христос и Антихрист». Дихотомию добра и зла Си- творения: «Новые варвары» и «Сновидец, ты миру послал откровенье…» (единст доров примерял прежде всего к двум писателям: Пушкину и Гоголю. Сначала венная прижизненная публикация). В апрельском номере журнала «Весы» (№ 4) за 1909 г. появились четыре его стихотворения: «Фразы», «Идиллия» («От жары и Согласно документам, крещен на третий день жизни, 15 ноября 1887 г., в мо томной лени…»), «Муза», «Минута». Эти же стихи вместе с полусотней других сковской Сергиевской в Пушкарях церкви. В редакционном предисловии к [Сидоров составили единственную книгу поэта — «Стихотворения» [Сидоров 1910].

1910, с. 5] и в [РП:1800, т. 5, с. 608] местом рождения назван Петербург.

Здесь и ниже выдержки из Соловьева и Садовского взяты из их очерков, пред варяющих стихи Сидорова: Сергей Соловьев. Юрий Сидоров // [Сидоров 1910, с. Материалы об А. К. Виноградове, подготовленные Ст. А. Айдиняном, см. в 16–21];

Борис Садовской. Памяти друга // [Сидоров 1910, с. 13–15]. настоящей книге, с. 130–151.

336 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ Ряд стихов этой книги посвящен университетским поэтам. А. Белый, В. Ни- *** лендер, Б. Садовской, С. Соловьев… — с каждым из них Сидорова связывали особые отношения. Белому посвящено три стихотворения. Одно — это раз- Кто въ темной зелени аллей мышление о судьбах России, озаглавлено «Мчатся бесы»;

два других, религи- Зоветъ меня, стеня, рыдаетъ:

озно-мистические, носят названия «В церкви» и «Всенощная». В посвященном «О, рыцарь мой, спши скорй, Нилендеру стихотворении «Из Гомера» подчеркивается холодность и недо «Колдунъ Алину похищаетъ».

ступность адресата — погруженного в античность студента-классика, перевод чика Гераклита: «Проходишь ты мимо и светишь, / Ты светишь и старцам, и мне, Спшу, спшу, твой врный другъ, / Но знаю, меня не заметишь / В холщовой и бедной броне». В цикле из двух Сражу, сражу однимъ ударомъ!

обращенных к Садовскому стихотворений «Брату», напротив, подчеркивается Но шпага падаетъ изъ рукъ, близость и сердечность их отношений и общность идеалов: «Наш путь — путь Магическимъ подвластна чарамъ.

к Божьей диадиме, / К нам благовестный сон слетал, / И голубь шлем наш увен чал / Крылами белыми своими».

[Сидоров 1910, с. 28] Н. Н. Перцова Основные источники: [РП:1800, т. 5;

РПСВ;

Сидоров 1910;

Виноградов 1994]. ИДИЛЛIЯ.

Отъ жары и томной лни МУЗА. Отуплъ я и затихъ.

Запыленный кустъ сирени Бываетъ иногда пустынно и уныло Кроетъ барышень моихъ.

Въ моей душ. Увы, того, что было, нтъ;

Безкрылая, безъ силъ, душа любовь забыла, Имъ не страшенъ полдень жаркiй, Со мною милой нтъ. Я — не поэтъ. Не нужна имъ, видно, тнь, Занятъ сплыхъ ягодъ варкой Восторги гордые молитвъ и славословiй Трудовой, веселый день.

Игрою грустныхъ грезъ теперь замнены, И жребiй горести мн выпадаетъ внов, У плетня, гд вбиты колья, Даруя вновь и скорбь, и злые сны. Щепокъ груда и таганъ.

Раскаленные уголья Въ минутахъ жуткихъ я и въ тишин великой Красятъ щепки въ цвтъ румянъ.

Молчу и чутко жду, и слышу ясно такъ Созвучье чудное;

сокрыто въ немъ музыкой Вьются лакомыя мошки, Лобзанье легкое... Знакомый знакъ, Но ревнивъ хозяйскiй глазъ, И стучатъ большiя ложки Какъ въ двери робкiй стукъ, сей звукъ неизъяснимый О блестящiй мдный тазъ.

Вдругъ предваритъ меня. Я молвлю: Муза, ты?

И въ Муз узнаю я двушки любимой Темно-розовый оттнокъ Прелестныя и нжныя черты. Алыхъ вишенъ на огн.

«Милый Жоржъ, хотите пнокъ?»

[Сидоров 1910, с. 27] Предлагаютъ мн он.

338 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ ФРАЗЫ.

«Нтъ, не пнокъ. Безъ сомннья, Я, сударыня, не глупъ, — С. М. Соловьеву.

Отъ вишневаго варенья Слаще вкусъ любимыхъ губъ».

Полдневный зной, и мы въ бесдк, Алина милая, съ тобой;

Смхъ и нжное кокетство.

Надъ входомъ пышною листвой О, варенье, лто, лнь, Душистыхъ липъ свисаютъ втки.

Поздняя влюбленность дтства, Запыленная сирень!

Омбрелью кружевной играя, [Сидоров 1910, с. 29–30] Ты говорила: «Этотъ садъ, На мой провинцiальный взглядъ, Походитъ на преддверья Рая».

МИНУТА.

А вечеромъ за арфой нжной Какая странная отрада Ты пла;

голосъ твой звучалъ, Въ исход лта, яснымъ днемъ Какъ ручейка звучитъ кристаллъ, Среди зеленыхъ кленовъ сада Звеня о камень прибережный:

Сидть съ Алиною вдвоемъ!

«Приди, любовь, даруй блаженство...»

Откинувши рукавъ кисейный, А за Вольтеромъ графъ-отецъ Какъ ей досадно поправлять Ворчалъ: «Наступитъ ли конецъ Рукою тонкой и лилейной Интригамъ злобнымъ духовенства?».

Волосъ отбившуюся прядь.

[Сидоров 1910, с. 32] Кругомъ покой, рой мошекъ вьется, А голубая твердь чиста, Рисуясь въ ней, не шелохнется ИДИЛЛIЯ.

Зигзагъ кленоваго листа.

Въ густой трав лежимъ мы рядомъ.

Приносится зефирнымъ токомъ Сюда не подошелъ покосъ;

Благоуханье позднихъ розъ.

Гляжу полувлюбленнымъ взглядомъ Тамъ, въ водоем неглубокомъ, Я на уборъ сплетенныхъ косъ.

Чуть слышенъ стукъ хрустальныхъ слезъ.

И какъ ты строго сжала губки, Горитъ огнемъ лазурнымъ урна, Когда небрежно предо мной Вся синихъ васильковъ полна, Сверкнули сбившiяся юбки И бьетъ минута, пусть одна, — Своей крахмальной близной.

Не вришь больше въ мощь Сатурна.

[Сидоров 1910, с. 31] 340 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ Кусаютъ вьющiяся мошки, Вотъ вижу — любимица злая, Проворны, дерзки и легки, Свой выгнувъ упругiй хребетъ, Ея плнительныя ножки За вами ступаетъ вослдъ, Сквозь неприкрытые чулки. Надменно ступаетъ борзая.

Гляжу, какъ вдалек садовникъ Цвтетъ, разливаетъ куртина Копаетъ изъ земли кротовъ;

Фiалокъ лиловый огонь… На отцвтающiй шиповникъ Ахъ! Узкая ваша ладонь Въ наряд алыхъ лепестковъ. Вдь тоже цвтокъ, о Алина!

Оршникъ склонился къ вамъ гибкiй… И такъ мн хорошо, что рьяно Я вамъ говорилъ про любовь, Кричу теб: «Алина, я, Но тонкая дрогнула бровь Я — не сатиръ, ты — не Дiана, — Насмшкою нжной улыбки.

Изволь поцловать меня».

Зачмъ такъ уходите скоро?

Въ притворномъ, плутовскомъ испуг Прости, милый сонъ мой, прости!..

Грозишь мн: «Слушай, Жоржъ, не тронь».

Ахъ! снова могу васъ найти И я, склонясь къ своей подруг, Я лишь на картин Гэнсборо!..

Цлую узкую ладонь.

[Сидоров 1910, с. 35] «Какой, однако, вы затйникъ»

Ты шепчешь важно. «Боже, ахъ!

Смотри же, Жоржъ, тутъ муравейникъ!»

И сразу оба на ногахъ.

ОЛЕОГРАФIЯ.

[Сидоров 1910, с. 33–34] Верхомъ вдоль мельничной плотины, Спустивъ поводья, детъ лордъ:

Фракъ красный, блыя лосины СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ СОНЪ.

И краги черныя ботфортъ.

О. П. Михайловой.

А рядомъ въ синей амазонк Милэди слдуетъ, склонивъ Ахъ, не было ль въ этомъ обмана, Свой станъ затянутый и тонкiй.

Тумана влюбленнаго сна?

Кругомъ ряды зеленыхъ ивъ.

Ужели все греза одна?

Тамъ вдалек за темнымъ паркомъ Я видлъ — проходите вы Сверкаетъ замокъ близной, Подъ снью весенней листвы И въ блеск пурпурномъ и яркомъ По парку зеленому рано. Уходитъ солнце на покой.

342 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ Все свтомъ розовымъ залито;

И я, красой плненный, Безмолвно погасаетъ день, Воспламенивши кровь, И звякнетъ лишь порой копыто Въ прiютъ уединенный О подвернувшiйся кремень. Иду вкушать любовь.

[Сидоров 1910, с. 36] [Сидоров 1910, с. 37–38] *** ИСТОРIЯ.

Прозрачный, измнился Друзья, про прежнюю бду Вечернiй горизонтъ, Разсказывать я стану.

Какъ будто тамъ разлился Они увидлись въ саду Пурпурный алый понтъ. Румянымъ утромъ рано.

Сверкаетъ передъ взоромъ Она его, сорвавши листъ, Стеклянный глобусъ тумбъ;

Привтствовала звонко;

Изысканнымъ узоромъ Въ рукахъ сжималъ онъ тонкiй хлыстъ, Цвточки круглыхъ клумбъ. Она — несла котенка.

Любви, Надежды, Вры Храня бесды важный чинъ, Рисуютъ инцiалъ. Такъ начала Алина:

Вотъ шепчутъ кавалеры «Какъ вашъ несносный старый сплинъ?»

Мадамамъ мадригалъ. — Благодарю, кузина. — Горитъ румянецъ жаркiй Но говорило все вокругъ, И выдаетъ восторгъ. Что это было глупо, — За виноградной аркой Зеленымъ шелкомъ стлался лугъ, Ведутъ любовный торгъ. Деревъ сквозили купы;

Ихъ манитъ всехъ дорога Стояла поздняя весна, Въ плющемъ закрытый гротъ, Трава нжна, какъ ложе;

Ахъ, право, такъ немного Невольно поняла она, Потребно тутъ хлопотъ. И онъ постигнулъ тоже.

Вдь Нимфы такъ покорны И робости сказавъ своей Отважному изъ насъ. Послднее проклятье, Испуги ихъ притворны, Алину томную скорй Стыдливость — напоказъ. Онъ заключилъ въ объятья.

344 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ ВЕЛОСИПЕДИСТКА.

«Мою любовь не утаю, «Прелестнйшiй ребенокъ».

Стремясь къ невдомой побд, И закричалъ «мяу — мяу»

Къ какому счастiю рвались, Притиснутый котенокъ.

Когда вы на велосипед Сверкнувшимъ вихремъ пронеслись?

И наградилъ его онъ вдругъ Царапиной кровавой, Чета точеныхъ тонкихъ ножекъ, И огласилъ атласный лугъ Нажавъ упругую педаль, Веселый смхъ лукавой, — Васъ мчитъ по гравiю дорожекъ, Такъ бьетъ вина кипучiй токъ.

Среди кустовъ, въ какую даль?

Она ушла въ мгновенье, Онъ къ ран приложилъ платокъ Вы пронеслись, давая встрчнымъ И плакалъ безъ стсненья.

Предупреждающiй звонокъ, Въ восторг легкомъ и безпечномъ, [Сидоров 1910, с. 39–40] Куда? — я угадать не могъ.

Но стало грустно безъ причины...

А изъ-подъ гордыхъ, нжныхъ вкъ НА АВТОМОБИЛ.

Слдили вы стальной машины Кипящее и городское море… Блестящiй и безшумный бгъ.

По узкимъ улицамъ качусь съ моей [Сидоров 1910, с. 42] Подругою на небольшомъ мотор Средь бурныхъ волнъ людей и лошадей.

ИМЯ.

И радъ, и сладко мн сжимать украдкой Ея незримую, но нжную ладонь М. А. Петровскому.

Подъ лайковою, тонкою перчаткой… Безшумно мчится нашъ желзный конь. Стою подъ древеснымъ зеленымъ покровомъ, Опять предаваясь старинной игр, — И пестрые цвты рекламъ бумажныхъ, Я ржу, съ блаженствомъ и старымъ, и новымъ, Какъ нкiе уродливые сны, Любимое имя на нжной кор.

Съ громадами домовъ многоэтажныхъ Меня не страшитъ, что сердитое время Слились въ одно… Но мнится мн, полны Сотретъ эти буквы. О, строгое счастье, Взлелявши въ сердц нетлнное смя Старинной красотою наши лица, Любви, — для него не бояться ненастья!

И тамъ вверху, тамъ золотой горитъ Огонь креста церковнаго, какъ птица, Слжу, какъ кладетъ неизмнную мтку Какъ птица дивная горитъ, паритъ.

Глубоко и врно ножа лезвiе.

Лучъ солнца, пробравшись сквозь ближнюю втку, [Сидоров 1910, с. 41] Привтствуетъ радостью дло мое.

346 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ Нтъ горя былого и ропота нту;

Ты нкогда вдь тожъ была живой, какъ вс мы, Боговъ я прошу объ единой услуг, — Но на тебя глаза Безсмертной посмотрли, Дозволить послднему въ мiр поэту Окаменла ты Помпейской геммой, На дерев вырзать имя подруги. Прижавъ къ устамъ дв чуткiя свирли...

[Сидоров 1910, с. 43] [Сидоров 1910, с. 51] ПСАЛОМЪ ОФИТОВЪ.

ОЛЬГ.

Ялдабаоовы чертоги Развшаны по тонкоствольной рощ, Померкли оцтомъ гнвныхъ дней, — Сквозныя, золотыя кружева, Тобой мы стали знаньемъ — боги, И кажется красиве и проще, Обтованный, вщiй Змй.

Какъ шелкъ, какъ темно-срый шелкъ, трава.

Ты, наши черныя тiары И нити серебристой паутины Внчавшiй золотымъ кольцомъ, Горятъ и гаснутъ — и опять горятъ;

Открылъ гностическiя чары Прилпятся на мигъ къ стволу осины Надъ Димiургомъ, надъ Отцомъ.

И, оторвавшись, вновь, блестя, летятъ.

Израиль, длительнымъ мученьемъ Сверкаетъ нжно лезвiемъ сафирнымъ Познавъ, какъ лживъ Iегова, Въ зеленомъ неб тонкiй серпъ луны… Спасся твоимъ изображеньемъ, О, сердце, успокоеннымъ и мирнымъ Змино-мдная глава.

Пребудь среди осенней тишины!

Исполнилось и стало время, [Сидоров 1910, с. 45] Тобою, Офисъ, крестъ увитъ, Возстанетъ Каиново племя, Воскреснетъ вновь нмой офитъ.

ГЕММА.

[Сидоров 1910, с. 52] О. П. Михайловой.

Рельефы геммы рзаны такъ хрупко, тонко:

Задрапирована тамъ блдной, гибкой тканью Фигура нжной двушки-полуребенка, ПСИХОПОМПЪ.

Цвницы взявшей древнiя своею дланью.

Превзойдены вс извращенности, Ненужный илъ гнилыхъ болотъ, Камея срая изъ Везувiйской лавы, Хаосъ предмiрной сотворенности, Подернутая сизо-пепельнымъ налетомъ, Наслдье Тiаматы — Мотъ — Лицо твое — какъ отблескъ строгой славы, Въ нихъ съ Саваоомъ примиренности.

Зоветъ къ родимымъ и забытымъ взлетамъ.

348 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ А я въ нездшней удаленности, Огонь ослпительно-блый, За хрусталемъ небесныхъ водъ, Который провидлъ Саисъ.

Жду въ порываньяхъ изступленности Мой трудъ какъ загадка мн заданъ, Созвздiй-колесницъ восходъ, Пусть, робкiй, всегда одинокъ, Одинъ съ собой въ самовлюбленности. Зажегъ я въ кадильниц ладанъ, Оперся на острый клинокъ.

Я въ ризахъ птичьей окрыленности [Сидоров 1910, с. 55] Прошелъ планетныхъ семь воротъ И въ нимб божьей озаренности Ибисоглавый рекъ мн Тотъ:

*** «Аррэтъ, и ты въ уединенности».

Тамъ за рамой неразбитой, [Сидоров 1910, с. 53] Въ блеск неземныхъ зарницъ, Серафимъ многоочитый СОБЛАЗНЪ.

Смотритъ мирiадой лицъ.

Страшны провалы черные твои, о одиночество, Свтъ вселенскiй ярко льется Веселiя весенняго не манитъ нжный цвтъ.

Тайной блдныхъ жемчуговъ, Все, все забылъ для злобнаго, лукаваго пророчества:

Богъ ко мн порывомъ бьется, «Мракъ глубже и священне, чмъ ты, лучистый Свтъ».

Ищетъ здшнихъ грубыхъ словъ.

Разгадки нтъ, и въ ужас престолъ уединенiя Бей смлй стекло предла, Я, самозванецъ призрачный, готовъ отдать, павъ ницъ, — Слиться дай уста къ устамъ, Вдругъ возсiяла дивная вратами откровенiя Не жалй нагого тла, Заря изъ радужныхъ, трепещущихъ зарницъ.

Богъ живой, откройся намъ!

И не страшитъ теперь меня пустыня одиночества, [Сидоров 1910, с. 56] И смло принимаю я свой тягостный обтъ.

Я понялъ, уяснилося старинное пророчество:

«Мракъ есть непонятый и непонятный Свтъ». DISJESTA MEMBRA.

[Сидоров 1910, с. 54] Разбросаны члены мои по рчнымъ и болотнымъ лагунамъ, И руку обвилъ окровавленной бронзовой цпью браслетъ;

Имъ блдно-зеленый папирусъ тамъ шепчетъ: «Врагу намъ, ПСАЛОМЪ.

Нтъ, въ вки тебя не предать, пусть сушитъ насъ яростный Сетъ».

Духъ копчикъ, какъ черная точка, въ лазури застылъ еле виденъ, Безплотныя нжныя руки, Доносится жалобный плачъ потерявшихъ, печальныхъ сестеръ.

Елена, невста невстъ, Папирусъ, склоняясь, лепечетъ: «Твой жребiй завиденъ, Яви, — и скудельныя муки И мечъ, что тебя разскалъ, былъ предвчно остеръ».

Забуду въ лучахъ горнихъ звздъ.

Мечемъ мой трикирiй содлай, [Сидоров 1910, с. 57] И дай лицезрть Твоихъ ризъ 350 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ ЛЕГЕНДА. МЧАТСЯ БСЫ.

— Кто ты, птичка малая, ничтожная и срая, Андрею Блому.

Съ клювомъ выщербленнымъ, чернымъ и кривымъ?

Только вихри, мятели и вьюги Сколько птицъ ни видывалъ, такую же примрно я По пустыннымъ, по снжнымъ полямъ.

Не встрчалъ похожую образомъ своимъ.

Въ неизбжномъ, въ безвыходномъ круг И несутся, и вьются... А тамъ, — Кто же наградилъ тебя видомъ безобразiя Этого уродства, противнаго глазамъ?

Тамъ народъ мой изврился въ Бога, «Родина моя — Матерь Божья — Азiя, А единый оставшiйся путь:

Первый и древнйшiй человчiй храмъ.

Занесенная снгомъ дорога, Безнадежная смерть какъ-нибудь.

Вку мн безъ малаго два тысячелтiя, Всхъ вдь долговчнй я существъ земныхъ;

Злое сталось съ отчизной моею, Было тридцать мн три года, — совершеннолтiе Не видать ни земли, ни небесъ, Господа, распятаго за грхъ всехъ насъ живыхъ.

Вьюга, вьюга несется надъ нею Клювъ прямой былъ мой, словно мечъ отточенный, И смется, и плачетъ, какъ бсъ.

Близъ Iерусалима я летала налегк, Вижу вдругъ я Господа, — къ древу приколоченный. Чуткимъ ухомъ потомъ въ неизвстномъ Казнь позорная свершилась вдалек. Ту же жуткую вьюгу ловлю, Только знаменьемъ, знаменьемъ крестнымъ Гнвомъ воспылала тутъ любовь моя Господняя, Оснился, и жду, и терплю.

Быстро подлетла я и стала гвоздь тащить, Длань Христа пронзавшую, чтобы тмъ свободне Будь, что будетъ, но я не почiю Снять Его съ креста и муку прекратить. И любовь свою вновь сторожу, Какъ люблю, какъ любилъ я Россiю, — Что ты длаешь, о птичка? — сладостнымъ рыданiемъ, Никогда никому не скажу.

Ангелъ, близъ парившiй, мн потомъ сказалъ:

— «Сбудется реченное пророческимъ писанiемъ, — [Сидоров 1910, с. 63] Богъ для воскресенiя плоть Свою предалъ.

УТРО.

Твердыми гвоздями клювъ обезображенный Твой останется всегда таковъ, какъ есть, Кто видлъ утро городское Какъ вершокъ есть мра малая длинной сажени, И кто любилъ его, какъ я, Людямъ о Голго ты будешь вчно всть. Тотъ знаетъ, прячется иное За пестрой ширмой бытiя.

И замолкнулъ Ангелъ. Съ грустью отходила я.

А теперь ношусь и всмъ напоминаю крестъ». Вотъ зацвтаетъ нжной сказкой — Какъ же кличутъ, какъ зовутъ тебя, о птичка милая? На неб блдная заря, «Имя мое просто и смиренно — клестъ». И голубой, печальной краской Рожокъ мерцаетъ фонаря.

[Сидоров 1910, с. 58–59] 352 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ ВСТРЧА.

И, отражаясь на заборахъ, Вдругъ загорлся алый блескъ.

Бродя по городской пустын, Трамваевъ первыхъ острый шорохъ, Зачмъ теперь я, разлюбя, Растущiй гулъ, начальный плескъ.

Въ фотографической витрин Случайно увидалъ тебя?

И каждый путникъ вритъ чуду, Забывъ глухой, ночной обманъ, Прижатъ сверкающею кнопкой, А въ улицахъ стоитъ повсюду Въ картон сренькомъ портретъ Прозрачный, розовый туманъ.

Зачмъ мн шлетъ улыбкой робкой [Сидоров 1910, с. 64] Свой упрекающiй привтъ?

И ты ничуть не измнилась, Все такъ же тонки кисти рукъ, КАРУСЕЛЬ.

И въ кружева все та жъ вцпилась Брошь — бриллiантовый паукъ.

Весь въ бисер и арабескахъ Шатеръ твой черный, карусель. Но мягкiй блескъ печали тайной Горитъ и вьется на подвскахъ Въ твоихъ глазахъ — онъ разв былъ?

Златою нитью канитель. Тамъ шумъ толпы и гулъ трамвайный, А я передъ стекломъ застылъ.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.