авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

«Поэзия Московского университета: от Ломоносова и до… Книга 6 от Арсения Альвинга до Владислава Ходасевича включая Глеба Анфилова ...»

-- [ Страница 7 ] --

Сигналъ — и вотъ волной пвучей Ударилъ яростный органъ, Стою, пройдетъ, толкнетъ прохожiй, Повсюду звонъ, огонь летучiй Стою, не въ силахъ отойти.

И засверкавшiй ураганъ. Слпой ли рокъ, иль промыслъ Божiй Съ тобою свелъ? Шепчу: прости!

Летитъ она, какъ вихрь блестящiй, Музыкой легкою звеня, [Сидоров 1910, с. 66] Въ искристый кругъ свой, уносящiй Пыль позументнаго огня.

БРАТУ.

Въ восторг дтскомъ и невинномъ Кружусь, и мнится мн, для всхъ Борису Садовскому.

Слилися въ торжеств единомъ Теперь веселье, жизнь и смхъ.

I.

[Сидоров 1910, с. 65] Что насъ роднитъ? За что мн дорогъ?

Въ одни святыя шли мста, Одинъ у насъ старинный ворогъ Во имя шпаги и креста.

354 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ ИЗЪ ГОМЕРА.

Ты — рыцарь, въ латы облеченный, И подвигъ Красоты готовъ В. Нилендеру.

Свершить за свтъ неизреченный, За призраки грядущихъ словъ.

Проходишь ты мимо и свтишь, Ты свтишь и старцамъ, и мн, Нашъ путь — путь къ Божьей дiадим, Но знаю, меня не замтишь Къ намъ благовстный сонъ слеталъ, Въ холщевой и бдной брон.

И голубь шлемъ нашъ увнчалъ Крылами блыми своими.

Я, воинъ простой, не достоинъ Забуду ли твой ликъ влюбленный? Прiять твой потупленный взглядъ.

Меча простеръ ты лезвiе — И легокъ твой шагъ, и спокоенъ, И я, колнопреклоненный, Бряцая браслетами въ ладъ.

Узрлъ иное бытiе.

До розовыхъ пятокъ покрыла Ты посвятилъ меня въ пустын, Тебя блоснжная ткань.

Когда Солимъ сверкнулъ вдали, Какъ греческiй мраморъ застыла Съ тобой, мой старшiй братъ, отнын Твоя розоперстая длань.

За Гробъ сражаться мы пошли.

Покорный велнiю рока, Всевышняго мы паладины.

Умру безъ любви и надеждъ.

Пречистая Христова кровь, Далеко ужъ вьется, далеко Съ тобой, мой братъ, моя любовь, Огонь серебристыхъ одеждъ.

Свела меня на путь единый.

[Сидоров 1910, с. 69] II.

Помнишь зажженныя свчи, Темное злато божницъ, Передъ иконой Предтечи ВЕЧЕРНЕЕ РАЗМЫШЛЕНIЕ.

Рядъ затаившихся лицъ?

Помнишь, какъ въ черной фелони Вечеръ осени тоскливой Медленно шелъ iерей, Затемнилъ окно.

Руки воздлъ на амвон, Я веселый, молчаливый, Скрылся… Сверканье свчей Все забылъ давно.

Невыносимо. Внимаетъ Ослпительныя сказки Все безъ рыданiй и словъ, Зналъ я, какъ поэтъ, — Кто-то извн отмыкаетъ Все пришло къ одной развязк:

Двери церковной засовъ. Нтъ, давно ужъ нтъ.

[Сидоров 1910, с. 67–68] 356 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ Тнь на фон блой печки, Зеленый и свтлый мерцаетъ Мертвое лицо. Онъ яснымъ привтомъ своимъ, Не дрожитъ горящей свчки И тихо надъ нимъ проплываетъ Желтое кольцо. Сверкающiй, розовый дымъ.

Ждалъ какого-то пророка, — Ужель это тихое пламя Гд онъ, новый вождь? И эти простыя мечты — Просто, пусто, одиноко, Твое многоцвтное знамя, Втеръ, вечеръ, дождь. Твои неземные цвты?

Раздается, еле слышенъ, [Сидоров 1910, с. 80] Тихiй, слабый смхъ.

Я теперь надъ всмъ возвышенъ, Мн не страшенъ грхъ. *** [Сидоров 1910, с. 78] Озаривъ парчу ковыльную Блескомъ жидкихъ хрусталей, Дождь прошелъ надъ степью пыльною, *** И свтло въ душ моей.

Временами и пространствами Скрыта ты, И свободнй груди дышится, Разноцвтными убранствами Тише боль сердечныхъ ранъ.

Красоты. Вдаль уплылъ и не колышется Золотой, дневной туманъ.

Среброрунными мятелями Ты плывешь, Тамъ за тучей исчезающей И фiалкою подъ елями Голубая пустота, Зацвтешь. Но горитъ стезей сверкающей Легкой радуги черта.

Золотой зарей ликующей Ты свтла, [Сидоров 1910, с. 81] Слава вчности тоскующей И хвала.

МОЛНIЯ.

[Сидоров 1910, с. 79] Я всходилъ съ ней вдвоемъ На горныя кручи.

*** Дышали, Забылся я въ радостныхъ грезахъ, Сверкали Открылась весенняя сонь, Багровымъ огнемъ Такъ весело въ нжныхъ березахъ Тяжелыя тучи.

Завился зеленый огонь. Тропинка вела 358 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ На высоты, Въ недвижномъ я и мертвенномъ поко, Но душная мгла Безмолвно жду, пока минуетъ часъ, Облегла И гаситъ блескъ полузакрытыхъ глазъ Ледниковыя глыбы и гроты. Презрнiе холодное и злое.

Вдругъ зигзагомъ [Сидоров 1910, с. 84] На пути нашемъ трудномъ — Чуднымъ, Сверкающимъ благомъ Безъ ВЪ ЦЕРКВИ.

Обмана, Прорзалъ завесу тумана Андрею Блому.

Ослпительный блескъ небесъ… Усталъ въ молитв я, и вотъ безвластно [Сидоров 1910, с. 82] Сомкнулися глаза. Въ единый мигъ Я увидалъ и явственно, и ясно, Владычица, твой тонкiй и суровый ликъ.

РАДУГА.

Горитъ сверкающее знамя, Ты въ узкомъ и волнистомъ одяньи Моей души послднiй стягъ, Изъ розовой сверкающей парчи Благоухающее пламя, Стоишь съ свчей, и желтый свтъ свчи Обтованье вчныхъ благъ. Кругомъ разлилъ невыносимое сiянье.

И втеръ острымъ, нжнымъ свистомъ Я трепеталъ, рыдая и ликуя, Трубитъ въ хрустальные рога, Ты — нжное безмолвiе храня.

Царитъ, паритъ въ зеир чистомъ Склонилась ты, и обожгло меня Твоя нетлнная дуга. Благоухающее пламя поцлуя.

Сквозной, синющiй просторъ Открылъ глаза. Какъ снова все понятно, Горитъ стоцвтными огнями. Какъ просто и тоскливо все сейчасъ.

Опять взметнула ты надъ нами Плывутъ какiя-то цвтныя пятна Свой ясный, блещущiй восторгъ. За темный, темный золотой иконостасъ.

[Сидоров 1910, с. 83] [Сидоров 1910, с. 85] КЪ САМОМУ СЕБ. ДИДАКТИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ.

Мн вновь молчать велло время наше, О, да, любители уединенья, И снова рокомъ старымъ суждено Я знаю васъ — и я могу сказать, Восторга и любви священное вино Что должно наложить на васъ презрнья Хранить въ душ, какъ въ драгоцнной чаш. Позорную и вчную печать.

360 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ Храните вы несмтныя богатства, *** Сокрывъ въ душ своей незримый кладъ, Связуетъ всехъ таинственное братство Видишь, что втры затяли?

Васъ общностью изысканныхъ усладъ. Слышишь ихъ радостный шорохъ?

Къ блдному западу свяли О, ежели хоть разъ, о лицемры, Розъ пламенющихъ ворохъ.

Пришлось бы вамъ сдружиться съ нищетой, Вы поняли бъ, какъ безъ любви и вры, Только кому же нетлнное Какъ страшно быть наедин съ собой! Прiуготовили ложе?

Счастье мое неизмнное, [Сидоров 1910, с. 86] Счастье, что жизни дороже...

[Сидоров 1910, с. 89] ВСЕНОЩНАЯ.

СТАНСЫ.

Андрею Блому.

Я въ воздушномъ, возлюбленномъ храм. О, дтство, — золотая погремушка!

Я — услышавшiй тайную всть: Ребенокъ прозвенитъ, смется и счастливъ, «Съ нами свтъ просвтляющiй, съ нами, И чуткiя два розовыя ушка «Смертной ночи не будетъ и нсть». Внимаютъ сей веселый переливъ.

Мн въ любви моей сладко и больно, А юность съ арфой многострунной сходна, Мн любовь мою радостно жаль — Такъ звученъ и красивъ ея напвъ, И смотрю я, смотрю богомольно Въ немъ отразились полно и свободно Сквозь вечернюю, яркую даль. Лобзанiя и пени нжныхъ двъ.

Кто тамъ въ блещущемъ, розовомъ, новомъ Но вотъ, когда утихнетъ чувства ярость, Парчевомъ одяньи застылъ, Какъ вчный споръ въ душ добра и зла, — И его омофоромъ снговымъ Надъ человкомъ загудятъ, о, старость, Узкiй облакъ, клубясь, перевилъ? Твои тяжелые колокола.

[Сидоров 1910, с. 93] Кто тамъ въ ризы сiи облекаемъ?..

Раемъ благоухающiй мигъ.

И поетъ тамъ невидимый ликъ:

*** «Разв Бога иного не знаемъ».

Милые, прощайте — здсь мн душно, [Сидоров 1910, с. 88] Тотъ же я — и все-таки иной.

Вотъ унесъ меня ласкающiй, воздушный Втеръ легкiй, свтлый, голубой.

362 ЮРИЙ СИДОРОВ ЮРИЙ СИДОРОВ И лечу, лечу въ просторахъ ясныхъ, Въ Даниловомъ твоя могила, Всюду блдная фiалковая степь, Тамъ дожидайся судныхъ трубъ».

Лишь внизу повсилъ кашекъ красныхъ Здсь трупъ, но дивно озарила Кто-то пламенющую цпь. Его улыбка мертвыхъ губъ.

[Сидоров 1910, с. 94] И жутко, жутко по-иному Всмъ вдругъ становится теперь, Что грянетъ всть: «по-именному»

ЭЛЕГIЯ.

Чрезъ распахнувшуюся дверь.

Когда меня молитвы дивнымъ свтомъ Что, сей покойникъ не отъ Бога-ль?

Жизнь озаритъ, я все молюсь тогда, Пришлецъ, приходъ понятенъ твой.

Зачмъ Господь создалъ меня поэтомъ И страшенъ мертвымъ душамъ Гоголь, И не далъ мн посильнаго труда.

Мертвецъ, мертвецъ съ душой живой.

Всю скорбь судьбы и мертвенную скуку, И боль страстей, отраву тайныхъ слезъ, [Сидоров 1910, с. 19–20] И вчную грядущую разлуку Какъ я легко, какъ вольно перенесъ.

Лишь быть какъ вс. Не вдаю, настанетъ Иль нтъ, обманетъ злобно вновь Тотъ мигъ, когда уже до смерти ранитъ Въ послднiй разъ послдняя любовь?..

[Сидоров 1910, с. 95] ПОСЩЕНIЕ.

Давно безсмертнаго поэта Похоронили мы, а онъ Приходитъ къ намъ, съ того-то свта, Какъ не бывало похоронъ;

Не измнясь ничуть обличьемъ, Придетъ, кивнетъ;

лицо свое Скуластое и съ носомъ птичьимъ, Все острое, какъ лезвее, Какъ полоса дамасской стали, Приблизитъ къ намъ;

былой огонь Сверкнетъ въ очахъ, а мы: «не ждали Тебя», твердимъ ему, «не тронь, АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ 9/21.IX 1886, Москва — 8.I 19641, Москва Александр Александрович Добровольский (псевдоним Александр Тришатов2) родился в Москве в дворянской семье. Начал обра зование в училище Л. Н. Валицкой на Маро сейке, продолжил в III Московской гимназии.

В 1905 г. поступил в Московский универси тет, учился сначала на юридическом, затем на историко-филологическом факультете до 1912 г. Университет не окончил, так как в авгу сте 1912 г., проводя студенческие каникулы в селе Николаевке Екатеринославской губернии, был арестован по подозрению к причастности к екатеринославской социал-демократической организации. Был посажен на четыре месяца в тюрьму Луганска, а затем был выслан на два года в Бердянск3. Освобожден из ссылки в но ябре 1913 г. Вернувшись в Москву, Добровольский подал прошение о продол А. А. Добровольский (Тришатов) и С. А. Есенин. Петроград, 1915 г.

жении образования в университете, но получил отказ как «неблагонадежный».

В 1914—1916 гг. жил в Санкт-Петербурге (с сентября 1914 г. Петроград), рабо тал секретарем редакции «Нового журнала для всех». В это время завязалась Видел недавно во сне … Тришатова. Он читал свой рассказ — ему не дружба Добровольского с С. Есениным, которого он позже оплачет в стихотво давал читать Пильняк, боясь, что это будет слишком превосходить его вещи.

рении «Песня» лагерного цикла «Ж-106» (см. ниже).

Вспоминаю твой отзыв: Тришатов — это Достоевский под микроскопом, Писать Добровольский начал с гимназических лет. Первые журнальные пу и думаю, что это неверно, конечно, хотя, быть может, и есть малюсенькая бликации появились в 1911 г. В 1915 г. (под псевдонимом Тришатов) издал злая доля истины. … Знаю и продолжаю утверждать, все более укрепля сборник рассказов «Молодое, только молодое». Современники высоко ценили ясь в этом, что Тришатов — самое значительное явление в русской литера его творчество. Так, И. И. Белоусов (один из руководителей общества «Лите- туре за последнее время. Все, что он пишет, «останется».

ратурная среда», затем «Молодая среда»4 — во второе из них входил Триша тов) считал, что он «слишком перегнал свое время». В двух письмах писателю В 1916 г. Добровольский вернулся в Москву и стал секретарем издательства Н. С. Ашукину (апрель и июль 1921 г.) Белоусов дает развернутую оценку про- «Сполохи». Подготовил второй сборник рассказов, который уже набирался в зы Тришатова [Блинов 1990, с. 103, 107]: типографии П. П. Рябушинского. После большевистской революции типогра фия была национализирована, а набор книги рассыпан. Впоследствии он так Тот огромный восторг, который вызвала во мне проза Пастернака, Три- описывал свое состояние в послереволюционный год: «со всем моим укладом шатова, Белого, — является для меня подтверждением их огромной значи и воспитанием, неприспособленный, больной, беспомощный, оставшийся без мости, только Тришатов и Пастернак пошли дальше Белого.

средств, среди несчастий семьи, среди великого крушения» [Добровольский 1994, с. 91–92]. В 1918—1919 гг. Добровольский оказался в Калуге, служил в губернском союзе потребительских обществ. Калужская жизнь описана им в Во многих источниках ошибочно: 1965.

письме другу, В. П. Ютанову, от 24 ноября 1918 г. [Блинов 1990, с. 105]:

Тришатов — персонаж из романа «Подросток» Ф. М. Достоевского. В «Новом журнале для всех» (1915) Добровольский использовал и свою настоящую фамилию Может быть, вы уже совсем забыли про меня, вот уже я и сам не верю, что (для стихов), и псевдоним Тришатов (для прозы). на земле был Тришатов. Я теперь только помощник секретаря в кооперации, Соответствующие документы цитируются на с. 452—457 ниже. я пишу теперь только бумаги с ходатайством об освобождении священников См. [Белоусов 2006].

366 АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ от призыва в тыловое ополчение, отношения в Совнархоз, объявления, что в ка «Современники» (1921—1924), учредителями которого были, кроме него, Губернском союзе потребительских обществ есть вакансия машинистки 2-го П. Вагин, В. Вешнев, М. Волков, В. Мордвинкин, А. Насимович, А. Перегудов, разряда с окладом жалования в 675 рублей, а вечером еще хуже, от 7—8 я Б. Пильняк, М. Португалов, О. Савич, М. Шимкевич, А. Яковлев и др. Кружок пишу ордера на астраханские селедки, мыло, керосин и валенки. … ставил перед собой следующие задачи: «отражение в художественной прозе У меня почти слезы на глазах, моя Москва дорогая, и ваша Серпухов современности, выработка мастерства, отрицательное отношение к любитель ская, вся дорога до вашего дома… Ах, эти длинные ночи, последняя па ской дилетантской кружковщине» («Известия», 1922, 22 апреля).

пироса, уже потушенное электричество и мы с Иваном Ивановичем Бело 19 июня 1948 г. Добровольский был арестован по делу поэта Даниила Анд усовым (отрывок из нового Герцена), разговоры до рассвета, все волнение реева. Дневники, записные книжки, наброски и готовые произведения (в част пережитого вечера, литературных встреч и впечатлений. ности, ряд рассказов) были уничтожены во время следствия. 22 октября 1948 г.

был приговорен по ст. 58 к 10 годам лишения свободы за антисоветскую пропа Добровольскому удалось вернуться в Москву, но ненадолго: 27 августа ганду. В 1949—1954 гг.отбывал срок в Потьминских лагерях, где написал цикл 1919 г. он был призван в Красную армию и направлен в канцелярию штаба в стихотворений «Ж-106».

Красноярске. Затем окружной военный комиссариат Восточной Сибири отко А. А. Добровольский вернулся в Москву в 1954 г., в 1956 г. был реабилити мандировал его в Иркутск, куда он прибыл 22 августа 1920 г. 31 октября 1920 г.

рован. Писал документальную прозу.

он писал Н. С. Ашукину [Блинов 1990, с. 106]:

Несмотря на убежденность современников, что «Тришатов останется» (см.

Я все-таки не понимаю, зачем я очутился здесь, за тысячи верст от всего выше), сейчас это имя вспоминают редко. Одно из немногих исключений — пу мне привычного и дорогого. бликации Русской православной церкви. Добровольский был глубоко религио Жизнь моя идет без событий. Сижу в библиотеке красноармейского клуба, зен, с 1918 г. — прихожанин Храма Николая Чудотворца в Клённиках, духов добросовестно пишу инвентарную книгу, карточки каталога и формуляры … ный сын о. Алексия Мечёва6. В изданиях РПЦ выходила послелагерная проза По вечерам, когда дают электричество, что бывает с большими проме писателя: автобиографический сборник «Десять мин» (М., 1991) и рассказ о его жутками, читаю какие-нибудь добрые старые романы и все больше убежда духовном отце [Добровольский 1994].

юсь, что сам я никогда ничего подобного не напишу.

В 1990 г. появилась первая публикация лагерного цикла стихов Тришато Если сел бы писать, я знаю это, опять начнешь кричать без запятых… да ва «Ж-106» — в подготовленном Владимиром Брониславовичем Муравьевым нет, я молчу упорно, разве есть что-нибудь лучше молчания?

сборнике стихов жертв политических репрессий «Средь других имен» [Триша тов 1990]. В этом издании тришатовский цикл дан по списку, сохранившемуся Стремясь вырваться в Москву, Добровольский по совету друзей в декабре в семье Даниила Андреева (15 стихотворений). В РГАЛИ [ф. 2588, оп. 1, ед. хр.

1920 г. обратился за помощью к В. Брюсову [Блинов 1990, с. 107]:

5] имеется машинописный текст другой редакции цикла «Ж-106»: собранные в Жизнь в Москве необходима мне для литературной работы, и это за- тетрадочку 18 стихотворений. 12 стихотворений повторяются (иногда с разноч ставляет меня обратиться к Вам … долголетняя работа среди книг (в тениями) в обоих источниках, 3 — только в андреевском списке, 6 — только в течение последних лет я работал в библиотеке Калужского Губсоюза, в би- списке РГАЛИ. Всего в обоих списках 21 (неповторяющееся) стихотворение.

блиотечной секции Культпросвета 43 дивизии, в литературно-библиотечной Кроме того, тетрадочка из РГАЛИ включает оглавление цикла «Ж-106», содер комиссии Московского совета), наконец, моя настоящая работа в иркутских жащее 20 стихотворений (тексты двух из них в этом источнике утрачены). Со библиотеках — гарнизонной и библиотеке Союза Советских служащих — поставляя названные списки, мы попытались реконструировать цикл «Ж-106»

дает мне смелость просить Вас о замещении мною одной из вакантных полностью (детали этой реконструкции приведены в примечаниях ниже)7.

должностей во вверенной Вам библиотеке Литературного отдела и откоман дировать меня как специалиста и литератора в Москву.

Н. Н. Перцова, А. В. Уланова Надо полагать, Брюсов откликнулся на эту просьбу. В 1921 г. Доброволь Основные источники: РГАЛИ, [Блинов 1990, ЗХП 1997, СДИ 1990]. Фото ский демобилизовался и вернулся в Москву, работал в литературном отделе А. А. Добровольского в начале раздела: ок. 1905, ЦИАМ, публикуется впервые.

Народного комиссариата просвещения РСФСР, затем продавцом в книжном магазине, а с 1928 по 1948 гг. — библиотекарем в Московском Доме литерато ров. В 1922 г. был членом редколлегии и одним из авторов журнала «Маковец»

Умер в 1923 г., ныне включен в число Новомучеников Российских.

(Сергиев Посад). Принимал участие в создании и работе литературного круж Выражаем свою искреннюю признательность В. Б. Муравьеву за разрешение использовать материалы книги [СДИ 1990] и Т. М. Горяевой за разрешение исполь Как видно из цитируемого ниже письма Добровольского, обращенного к зовать неопубликованный вариант цикла «Ж-106», хранящийся в РГАЛИ.

В. Брюсову, в Калуге он работал также и в библиотеке.

368 АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ У ВАГОНА. Дни беззаботнаго маленькаго школьника, Чтобы, горечи жизни еще не понимая, «Убьютъ, убьютъ» — рыдала сестра, Весело на трамва по дорог къ Сокольникамъ И казалось, вотъ закричу я самъ;

хать вмст со всми перваго мая.

Чужой толпы любопытство и страхъ Петроградъ, 1915.

Прилипали къ моимъ усталымъ глазамъ.

[Добровольский 1915б] Почему, я не знаю, бываетъ такъ, Что захочется ужасъ бездны смрить;

У меня душа давно пуста, И я вижу тебя, моя близкая смерть. ВЕСНА Отчего же не страшно мн умереть?.. Рогожка снежная совсем уже ветха.

Или жду я, что мальчикъ проснется во мн, Сейчас ее земля рукой согретой скинет.

Чтобъ гордиться револьверомъ въ кобур Смотри: купец барашек и меха И тяжелою шашкой на желтомъ ремн. На шляпы легкие переменил в витрине.

Безтревожными стали бы мысли мои, И если б все смотреть, ты знаешь — может быть, И спокойно бы сердце ждало, пока, Мы здесь увидели б, как мир над нами тает, Какъ въ красивыхъ стихахъ, самъ святой Михаилъ Как маленький Апрель, набрызгавшись, пускает Не зачислитъ въ ряды своего полка. Кусочки облака по синим лужам плыть. [Добровольский 1915а] [РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 4, л. 2] *** ВОСПОМИНАНIЕ О МОСКВ.

Моя судьба везде одна:

Юрiю Бочарову.

Как не был счастлив на земле я, Так и в Раю отведена Снова тоской воспоминанiй я боленъ, Мне будет темная аллея.

Снова, какъ блудный сынъ, я возвращаюсь къ вамъ, Въ золот фiолетовыхъ и розовыхъ колоколенъ, [РГАЛИ, ф. 2588. оп. 1, ед. хр. 4, л. 6] Меня встрчающая, дорогая Москва.

Быть послднимъ метельщикомъ вашихъ улицъ, Считать и видть пестрыхъ домовъ вашихъ нить, О только бы возвратились, только бы ко мн вернулись Моего дтства счастливые дни!.. Вариант строки: Мы здесь увидели б, как даже небо тает.

Вариант строки: Кусочки облака по лужам неба плыть.

АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ Ж– СУД Я был в доме глух, я был в храме нем.

Сердцу слабому грудь не крепка.

Не крестили меня крестным знаменем С неба белые облака.

Я, хромая, прошёл путь знания.

Я не спрашивал, что там.

Я чужие давал названия Птицам, радостям10 и цветам.

Не звучал для меня как счастие Мировых голосов хорал.

Я священнейшее причастие В искривлённые губы брал.

Не простёр к Тебе, Матерь, длани я, И Твой Сын не прильнул ко мне.

Человеческого желания Я не дал ни одной жене.

Грех последнего преступления Я в себе побороть не смог.

Дар, как гром говорящего пения, Я зажал, завернув в платок.

Чтоб не ринулось Ко мне Слово — Огнезрачное колесо.

Вот такого-то, вот такого И судило меня ОСО11.

Страница рукописи А. А. Тришатова. 1950-е гг. РГАЛИ. Публикуется впервые [РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 1–2;

то же: Тришатов 1990, с. 432–433] В [Тришатов 1990]: радости.

ОСО — Особое совещание (внесудебный карательный орган).

372 АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ ГОЛГОФА Кончилась отверженность моя.

Дочь опять вернулась в отчье лоно.

Шопот ночи, злой, как писк мышиный. О Отец, пойдёмте! С вами я.

Взгляд последний… Двор наш… Темнота… Ваша Песня, ваша Антигона».

В переулке разворот машины, [РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 4;

И моя Голгофа начата.

то же: Тришатов 1990, с. 430–431] Но в величье моего терпенья Скорби я одной с души не стёр:

МУЗА Изваянье двух моих сестёр, Горестное их оцепененье.

Больной… А утром шёл этап.

Среди мешков, узлов, котомок, Сверху свет на них ложится жёлтый, Нечеловечески устав, И они, смотря в дверной квадрат, Мы все попадали, как кто мог.

Спрашивали всё: — Куда ушёл ты?

И когда назад вернёшься, брат?

Я не уснул. Живой едва… (Не выдержу такого груза.) Господи, страданье умири их, Меня позвали: — Батя, к вам! — Ведь Тебе знакома пытка та.

В дверях в барак стояла Муза.

Вспомни, Господи: у Твоего креста Тоже так стояли две Марии. [РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 5;

то же: Тришатов 1990, с. 430] [РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 3] АНТИГОНА ДВА ПОЭТА Всё отняли, что могли отнять. Как только ночь, из той неведомой страны, Конченый, забытый, чуть живой я… Где мужи доблестны и жёны величавы, Вдруг я понял. Около меня Будя видения и разгоняя сны, Кто-то есть. Я не один. Нас двое. Спешит, торопится ко мне поэт курчавый.

Кто-то поднял с пола и земли, Часы безумств крылаты и легки, И повёл, и стал поводырём мне. Они как пламенник веселью дружбы служат.

И слова, как крылья, повлекли И я не свой, когда две тени — две руки Всё сильней, всё шире, всё огромней. Венком мне голову окружат.

«Обопритесь на меня легко. Я знаю, я других не соберу венков, Вот рука моя, плечо и шея. Мне лавр назначенный в своём краю увянет.

Я всегда была от вас так далеко, К прилавку книжному из-за моих стихов, В жизни вашей вам мешать не смея. Тесняся и шумя, толпа стоять не станет.

374 АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ Случилось кому появиться, Не будет сладость их никем оценена, Тут жалобы не помогли б.

Не будет узнана их тайна и удача.

Будь отрок, жена ли, девица, Из русских девушек, я знаю, ни одна Кто встретился, тот и погиб.

Не вспыхнет, их как счастье пряча.

Сейчас создается эпоха, Так никому пою… И все ж неповторим И в низ ее — в щебень и в бут, Тот миг. Кончается к утру беседа наша.

Чтоб здание вышло неплохо, И — два поэта — мы друг другу говорим, Живых миллионы кладут.

Когда прощаемся:

«Прощай, мой милый Саша».

Мы схвачены — злой и невинный, [РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 6;

За что? Пусть Господь разберет.

то же: Тришатов 1990, с. 431] И движется длинный-предлинный Наш, к гибели нашей, черед.

ЛАГЕРЬ Но, брат мой, вмурованный в камень, Пойми, мы недаром легли, Я вышел. Тихо. Ночь кругом.

Мы то, чем крепится фундамент Спят все, и грешный, и проклятый… Всей будущей жизни земли.

И я шепчу: — Ночь тоже дом.

Войди сюда. Здесь у себя ты. [Тришатов 1990, с. 432] Пусть длится продолженье дня — Огни, горящие по зоне.

Они не страшны для меня, Их свет в нездешнем свете тонет. *** Сейчас все эти дали, лес, Моет пол ночной дневальный. Все затихло. Спит больница.

Лежат, окутанные снами. «Если б мне уснуть, — зову я. — Сон, больного оживи».

И только «ШИРШАЯ НЕБЕС» Наконец я засыпаю. Я заснул, и вот мне снится:

Скорбит и молится над нами. В двери входит император, весь забрызганный в крови.

[Тришатов 1990, с. 431–432] Он руки моей коснулся и сказал мне в утешенье, Прежде чем совсем растаять, прежде чем уйти из глаз:

«Я больному — исцеленье, заключенному — спасенье.

*** Мне молитесь. Я предстатель и молитвенник за вас».

Когда на Руси построяли Я проснулся, оглушенный звонкой дробью барабана, Иль крепость, иль Кремль, или храм, Императорским парадом на Царицыном лугу.

Живое, чтоб крепче стояли, Полосатые шлагбаумы. Волны желтого тумана.

Вмуровывали по углам.

Государева столица в мокром мартовском снегу.

376 АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ Но холодеющий, в бреду В Петербурге что творится? Что гвардейцы побледнели?

Скажу. Переборю истому: Отчего печальны люди? Отчего на лицах страх?

«Не трогай, Смерть. Я сам пойду Отчего Святой Архангел в черной каске и шинели Поглубже в сон. Поближе к дому».

Сам сегодня стал на стражу, сам сегодня на часах?

[РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 9;

«Император, в вашем замке цвета крови и брусники, то же: Тришатов 1990, с. 433–434] В ваших залах опустевших мир усопшему поют.

Слышите ль вы эти стоны? Слышите ль вы эти крики?

Император! Император! Этой ночью вас убьют!»

.............................................

Я проснулся — спит Россия. Пусть она во сне увидит ПЕСНЯ Все концы свои, просторы… Лагеря и лагеря.

Всех детей своих невинных в смерти, скорби и обиде, Милый, милый, кудрявый, мой, Миллионы, миллионы — за убитого царя. Русский весь, как приокские сёла, Как орешника прут — прямой, [Тришатов 1990, с. 437–438] Как на Троицу звон — весёлый.

Так лишь ветер бежит по овсам, С неба золото солнца роняя.

Вторя радостным голосам, БОЛЬ Шёл ты, молодость обгоняя.

Здесь, в невёселом нашем доме, Почему же так ночь страшна, Меня утешил звук знакомый:

И откуда беда явилась?

Стишок, припомнившийся мне:

Как дитё на руках колдуна, «Поглубже в сон, поближе к дому».

В черных лапах душа забилась.

Пусть нет конца моей беде, Кто созвал их? Кого только нет!

Я всё твержу четыре слова, Бестелесных, бескостных, бескрылых… И вот, не различаю, где Или он — голубой твой свет Бараки, зона, лес сосновый… Над могилами взвил и взмыл их!

От слов, от ссор, от работяг, И пошла и пошла кутерьма От злобы, от вражды к другому… По дворцам, кабакам и залам.

Не слушай, отдохни, приляг, За поэтом не Муза, а Тьма, Поглубже в сон, поближе к дому.

Не с лицом, а с одним оскалом.

Рукой недоброй и лихой Мне жизнь очерчена по краю.

Я болен. Я совсем плохой. В [Тришатов 1990]: Скажу, переборов истому.

Я чувствую, что умираю. В [Тришатов 1990]: Милый, милый, кудрявый мой.

378 АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ И поёт она ртом без губ, Проснулся лагерь. Пробил «подъём», И поёт так, что сердце щемит… Плещись у крана, Не гляжу, не хочу, не могу… А сзади слышно: «Забьём, забьём», Только б слушать и плакать со всеми. Иль: «Добре рано».

И проходят в слезах и в цветах Пришел с поверки, на койку сел.

Тени близких, любимых и милых, Кричат: «По новой».

И встаёт та, что с детства свята, А там, как белка в колесе, Та, что в горести сердце прямила. Маршрут к столовой.

Хоры ангелов входят в твой сад, Воды хватает. Съешь миски три, Божьи солнца с тобою играют, А после пухни.

И весь мир оглянулся назад Посылку маешь? — Обед вари К твоему, в белых яблоках, раю. В китайской кухне.

Пой же, пой… Он и пел бы еще, Тоска барака. Куда пойти?

Да сведённые губы немеют. Бульвар из прутий.

Видишь, чёрный за левым плечом И липки гнутся, и пыль летит, Сзади пальцами меряет шею. И ветер крутит.

И в гостинице «Англетер», Прочти газетку в КаВеЧе14, Меж лакеев, маркёров с киями, Помойся в бане, Как сквозь строй модных денди и стерв, Глядишь, а день и протече, Русский мальчик бредёт к своей яме. Другой настанет.

[РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 13–14;

Так жизнь мелькает (подъём — отбой) то же: Тришатов 1990, с. 434–435] Людских отребий.

Зачем досталось нам с тобой Делить их жребий?

НАШ БАРАК — «СЛАБОСИЛОВКА»

[РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 15–16;

Кем был ты раньше, не всё ль равно! то же: Тришатов 1990, с. 436–437] Здесь всем нам крышка.

Куда ни взглянешь, везде одно — Забор и вышка. САМСОН Однообразней не повторишь, Среди других там был монах, Как друг за дружкой Совсем в рембрандтовских тонах.

Уходят скаты барачных крыш Под «финской стружкой». КВЧ — культурно-воспитательная часть.

В [Тришатов 1990]: Зачем досталось и нам с тобой.

380 АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ ПЛЕННИЦА От бороды, волос и рта Сплошная чёрная черта.

Почти что ощупью, совсем как неживая, Он ничего не ел, не пил.

Крылатость прежнюю забыв и отреша, «Ваш суп Антихрист окропил», — Ты шагом грузчика, усталая душа, Он говорил, Идёшь и не идёшь, едва переступая.

И шёл библейский гул От раздвигаемых им скул.

Ободрись, пленница, гонимая, утешься.

Уйдём с земных путей, начнём туда полёт, Вошли. «Который здесь Кудлай?»

Где стаи ласточек небесный режут лёд «Чего молчишь?»

В стремительном круженьи конькобежца.

«А ну слезай!»

И шёпот шёл среди людей: [РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 19] «Сейчас возьмут его в кандей16».

Мы все как были обмерли, Когда его в барак ввели.

Бледней, чем самый белый мел, ВСТРЕЧА Кругом обритый, как яйцо, Чужое, не его лицо.

Я не сразу понял, вспомнил, кто ты.

Я замер, я смотреть не смел.

Далеко нас годы развели.

Он тоже не смотрел на нас.

Так блеснёт сначала позолота Сначала сбросил вниз матрас, И потом лишь всей иконы лик.

Потом, упав на доски ниц, Стал трогать впадины глазниц, Но в вопросах: «как? когда? откуда?..»

Морщины рта, провалы щёк.

В вихре слов, что шли наперебой, Казалось, он хотел ещё Всё снимало ощущенье чуда, Вернуть назад привычный лик, Что пришло, что ты принёс с собой.

О, бедный плачущий старик, Людьми охамленный Самсон!

Я запомнил все твои приметы, Строгость губ и глаз голубизну, В ту ночь я потерял свой сон. И ещё так много, много света, Точно Бог в лицо моё взглянул.

[РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 17–18;

то же: Тришатов 1990, с. 435–436] Это длилось сколько? Месяц? Два ли?

Но как был, таким навеки стой.

Мучеников прежде рисовали Так, одною краской золотой.

[РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 20] Карцер.

В [Тришатов 1990]: В ту ночь я потерял мой сон.

382 АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ ПОСЛЕДНИЙ ЭТАП Не пей! Сомкни уста! Да снизойдет покой, (ОТРЫВОК) Всему безмолвие и строгость возвращая.

Последний человек мне помахал рукой.

И не минует нас. И будет и придёт Прощай, земля, прощай… День неизбежный, час зловещий.

Фамилии прочтут, и голос проорёт: [РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 24] «Товарищи, сдавайте вещи».

Чуть утро вспухшее, от плеч роняя мрак, УТРО ПОХОРОН В ОЛПЕ Кругом означится чертой у небосклона, Я умер, и я вижу, мама Как мы спешим толпой, покинувши барак, Пришла в наш лагерь, на кладбище, Туда, где строится колонна.

И ходит, плачет: «Саша милый, Где ты? Как мне тебя найти?..»

С другими в ряд… Как мне сказать ей — вот я самый, Пошли. Назад глядеть нельзя.

Твой сын, которого ты ищешь.

Охрана по бокам и путь один — к воротам.

Мою бескрёстную могилу Скажи же, сердце, мне. Что ты велело взять?

Своей рукой перекрести.

Что в вещевой мешок мне положило?

Что там?..

Умершего в стационаре… (Что безучастней, что грубее?) [РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 23;

Его проводят глум и злоба, то же: Тришатов 1990, с. 437] Бесчестя Божьего раба.

Но вот я слышу голос Вари:

«Мой брат, все принесла тебе я, МОЛЧАНИЕ Свечу умершей, креп от гроба, И венчик, что сняла со лба».

Всё меньше слов, всё реже, всё скупей Молчание. Тень целованья, отсвет грусти — И вдруг запросит сердце снова: Душе… А гроб такой-то номер «О, оглянись назад, и припади, и пей Там кто-нибудь из санитаров Ещё… ещё глоток из черепка земного». На вахту, матерясь, припрёт.

Надзор не сразу всех пропустит.

И бедная душа (пойди пойми её) Что для него, что кто-то помер.

Уже торопится за всеми голосами. Сначала тех повозок пару, И всё глядит туда, где прошлое встаёт, Хлеб… бочки… Всё других черёд.

Где мир, где жизнь, где дом.

Потом пойдут бригады мимо, И слёзы льются сами.

Косясь на мой досчатый ящик, Его стараясь не заметить.

Ты жаждешь, скорбная. Ты ждёшь, чтоб друг взглянул, Развод окончен. Все прошли.

Чтоб, как всегда, опять он здесь, сейчас, сегодня Взял губку и её в обиду обмакнул, В [Тришатов 1990] стихотворение названо «Утро похорон в ОЛАГе». ОЛП — И на копьё, смеясь, к тебе на крест приподнял. отдельный лагерный пункт.

384 АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ И никому не будет зримо, И чернильница и перо… Что Божья Матерь Всех Скорбящих И подписан листок, готов.

Сошла сюда, чтоб доски эти Не отделаться тут добром, Зарёй небесной застелить. Не докажешь, что ты никто.

[РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 25–26;

И такая придет тоска, то же: Тришатов 1990, с. 438–439] Точно был он, сто лет назад, Страшный гоголевский рассказ, Как несли его душу в ад.

ГОСТЬ Я в комнату твою стучался. В твоё окно. [РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 28] Жена тебе сказала: «Милый, мне холодно.

Наверно, форточка открылась. Встань, затвори».

А это я прошёл сквозь стену и был внутри.

Я здесь. Я тенью пальцев трогал вещей края, ОН Картины, книги, платье, обувь. Твою рояль.

Я засыпал. Движенье. Кто бы?

Я тенью сердца плакал тише, чем дрожь в листве.

Вошел, и никого с ним рядом.

Жена сказала: «Янко, слышишь? Скорей дай свет!»

Сказал мне: «Ваши вещи где?»

Я растерялся. Это обыск?

Ты встал. Потом провёл рукою по волосам.

Тяжелым Лермонтова взглядом «Придёт же в голову такое. Не знаю сам.

Вошедший на меня глядел.

Поверишь, Оля!»

Чуть тронул вещи. Разбросал их, — «Что? Мне страшно».

А голос, точно эхо в залах — «Да нет, пустяк.

Бил в стены, с них сдувая мел:

Я вдруг подумал: здесь Тришатов, у нас в гостях!»

«Альбом, бювар, тетрадь с стихами.

[РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 27;

Всё, что написано здесь вами, то же: Тришатов 1990, с. 439–440] Вот, что я б получить хотел».

Я был смущен. «Альбом?.. бумаги?..

Здесь не свобода. Это лагерь.

ПИСАТЕЛЬ Писать, распространять, хранить, Ты писатель, пройди бегом, Всё это здесь запрещено мне, В обе стороны не глядя.

И тот запрет я должен помнить, Лауреаты стоят кругом.

Чтоб срок оставшийся прожить.

Лауреаты — они следят.

Пою. Но я всё то миную, Что ищут все, и цель иную Только выпусти крест из рук, Я ставлю. Да, без похвальбы.

И сомкнется вокруг кольцо, Другие этого не знают, И появятся как-то вдруг Я не пишу, я вспоминаю Стол и медиума лицо.

Всё то, что должен был забыть».

386 АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ Стихи страшней дороги к аду, Блестящей всех небесных радуг, Грозней Творцу гремящих крыл.

Поверьте там, где я поверил!

И в стену он ушел без двери, А я глаза свои открыл.

Всё как всегда. В углу бушлаты.

Кругом дыхание палаты.

Врач у себя за той стеной.

Да в бедной раме надо мной Изображение поэта С недоброй крупной головой.

Слева направо:

А. В. Кемниц (Скородумова), И так же смотрит он с портрета, Д. Л. Андреев, А. А. Тришатов, Как на меня смотрел живой.

А. Л. Зилов. 1930-е гг.

7 л/о. Туберкулезный стационар Чем? Как? Своим мундиром шитым? [РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 29–31] От глаз, от рук его, шагов ли?

Но он заледенил меня.

ПОСЛЕДНЕЕ «Ну, если стали вы пиитом Не для хлопков, не для торговли, Не вол и не орел, не лев Друг друга сможем мы понять». Меня стихам тем научили.

Я их нашел, как бы прозрев, Стихи не выдумать, не спеть их. Без человеческих усилий.

Гармонии и света дети Без нас пришли, без нас пройдут. И мне осталась навсегда Являются ль миров подножьем, Непостижимой тайна эта.

Премудростью ли в лоне Божьем, Дрожи. Научит Бог когда Они везде. Они вот тут. Косноязычие поэта, Как назовете? Сном? Прозреньем? Тогда стихи идут на лист, Но встреча со стихотвореньем Разя как меч, кипя как рана.

Бывает странною всегда. Так написал Евангелист Когда душа его приманит, Евангелье от Иоанна.

Там, на воздушном океане, [РГАЛИ, ф. 2588, оп. 1, ед. хр. 5, с. 32;

Закатится одна звезда.

то же: Тришатов 1990, с. 439] ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ 388 АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ 16/28.V 1886, Москва — 14/VI 1939, Париж ПРИМЕЧАНИЕ К ЦИКЛУ «Ж-106»

Как уже говорилось, цикл «Ж-106» сохранился в двух несовпадающих редакциях.

Одна хранится в семье Даниила Андреева: 15 стихотворений, опубликованных в Владислав (Владислав-Фелициан) Фелициано [Тришатов 1990], другая — в РГАЛИ: 18 стихотворений и Оглавление, в котором вич Ходасевич — один из самых популярных приведены 20 названий;

листы, на которых были записаны два недостающих сти- ныне поэтов Серебряного века. Его сочине хотворения, утрачены. Первое из не сохранившихся в РГАЛИ стихотворений назы ния — стихи, проза, публицистика, письма, вается «Суд» — стихотворение с таким названием находим в андреевском списке;

переводы — постоянно издаются и переизда второе называется «Судьбина» — в андреевском списке такого названия нет, однако ются: в журналах, однотомниках (в частно можно предположить, что название «Судьбина» относится к стихотворению «Когда сти, [Ходасевич 1989]), двухтомнике [Хода на Руси построяли…» (или к циклу из двух стихотворений — «Когда на Руси по севич 1983–90], четырехтомнике [Ходасевич строяли…» и «Моет пол ночной дневальный…»). Таким образом, у нас, по всей видимости, собраны все стихи цикла. Приведенная ниже таблица задает порядок 1996–97], начатом восьмитомнике [Ходасевич и состав стихов в разных редакциях (так, «Суд» является первым стихотворени- 2009]… Еще более обширна литература о Хо ем в оглавлении и списке РГАЛИ и шестым в андреевском списке, стихотворение дасевиче.

«Голгофа» занимает второе место в оглавлении и списке РГАЛИ и отсутствует в Сам поэт писал о себе следующее [Ходасе андреевском списке и т. д.).

вич 1996–97, т. 4, № 51]1:

Я родился в Москве, 16 мая 1886 г. Отец — Оглавление РГАЛИ Список РГАЛИ Андреевский список литовец, мать — еврейка. Отец — ученик Ака Суд №1 № демии Художеств, впоследствии забросивший Голгофа №2 нет живопись и торговавший в Москве фотографическими принадлежностями Антигона №3 №2 (1-й по времени открытия магазин в России: фотография была редкостью).

Отец на 51, мать — на 41 г. старше меня. Я младший в семье (три брата и Муза №4 № две сестры, все много старше). Семья зажиточная, но не богатая. Все учи Два поэта №5 № лись. Литературных интересов в семье было мало, почти не было. Впрочем, Лагерь не сохранилось №4 благодаря старшему брату, рано пристрастился к чтению. Читал очень мно Судьбина не сохранилось ? № 5 «Когда на Руси построяли…» го, обладал исключительной памятью. (Теперь очень не люблю читать.) Вы учился чтению на 4-м году. Первые стихи — 6–7 лет, также «комедии» и ? № 12 «Моет пол ночной «драмы» (в прозе). В 1896 г. — в гимназию, учился очень хорошо. Окончил дневальный…»

в 1904 г. — без медали, «за развращающее влияние на товарищей», выра Боль №6 № зившееся в упорном «декадентствовании». За русские сочинения хотели Песня №7 №8 исключить из 8 класса. Первые сознательные литературные интересы — в классе гимназии. Прекрасные учителя: В. И. Шенрок, Тор Ланге, Георг Бах Наш барак — №8 № ман, М. Д. Языков — поэты. Впрочем, в 5–7 классах мечтал о сцене (теперь «слабосиловка»

не люблю театра никакого). В 1904—1905 гг. — знакомство с Брюсовым, Самсон №9 № Бальмонтом, Белым, с которым очень хорошие отношения с 1907 года.

Пленница № 10 нет Он — один из самых важных людей в моей духовной биографии и один из Встреча № 11 нет самых дорогих мне людей вообще. Он — да поэт С. В. Киссин (Муни), умер ший в 1916 году.

Последний этап Печататься начал ужасно плохими стихами в III альманахе «Грифа»

(Отрывок) № 12 № (февраль 1905). Потом — «Весы», «Золотое Руно», «Перевал» и т. д. и т. д.

Молчание № 13 нет Писал много критических заметок и статей, большинство которых мне те Утро похорон в ОЛПе № 14 Утро похорон в ОЛАГе № 13 перь глубоко чуждо и даже противно по духу.

Гость № 15 № В письме П. Н. Зайцеву от 11 июня 1922 г. Приводимая здесь автобиография Писатель № 16 нет была предназначена для готовившейся к печати антологии русской поэзии начала Он № 17 нет XX века, однако составителями антологии она использована не была (переиздание Последнее № 18 № 14 антологии — [Ежов, Шамурин 1991]).

390 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ Книги: 1908 — «Молодость», 1914 — «Счастливый Домик», 1920 — ский]», — писал Ходасевич Б. Садовскому в мае 1913 г.), тогда как Киссин и «Путем Зерна», 1922 — «Тяжелая Лира», «Статьи о русской поэзии», «Из Ходасевич испытывали к футуризму глубокое отвращение (последний называл еврейских поэтов», «Загадки (сказка)». Маяковского своим «литературным врагом»).

«Счастливый Домик» переиздан в 1922, «Путем Зерна» — в 1921. В Московском университете Ходасевич учился несколько дольше, чем он Сейчас пишу только стихи, изредка статьи.

пишет в автобиографии. В 1904 г. он поступил на юридический факультет, в В университете — с 1904 г., филологический факультет, который бросил 1905 г. перевелся на историко-филологический, в начале 1908 г. был уволен в 1907 г.

как не внесший платы за осеннее полугодие 1907 г., но уже в октябре 1908 г.

Вот и все в общих чертах.

был принят обратно. В сентябре 1910 г. он подал прошение о принятии его на Любимые поэты: Пушкин, которым специально занимался с 1906 года, юридический факультет, откуда был уволен в апреле 1911 г. как не внесший Боратынский, Фет, Блок. Сейчас становится очень близок Лермонтов, платы в осеннем полугодии 1910 г. Сохранилась справка о том, что он выбыл из которого я раньше не умел ценить.

Сам иногда писал рассказы: позорно плохо. университета, не окончив курса (апрель 1911 г.).

Взрослую жизнь поэта Н. Н. Берберова характеризует словами «болезни и У Нины Берберовой [Берберова 1939, с. 257] находим более подробные све- бдность» [Берберова 1939, с. 258]:

дения об отце поэта:

Болезни и бдность... Съ того дня, когда онъ понялъ, что не будетъ ни Отецъ его былъ сыномъ польскаго дворянина (одной геральдической купцомъ, какъ отецъ, ни юристомъ, какъ братья, а будетъ поэтомъ, и до втви съ Мицкевичемъ), бгавшаго «до лясу» въ 1833 году, во время поль- послдняго своего часа онъ былъ бденъ. Сперва, до революцiи, боролся скаго возстанiя. Дворянство у него было отнято, земли и имущества тоже. съ бдностью литературной работой — переводами, халтурнымъ, безымян Отецъ Ходасевича сначала задумалъ было стать живописцемъ: онъ учился нымъ трудомъ въ различныхъ издательствахъ. Въ т годы онъ былъ оди у знаменитаго Бруни и расписалъ въ Вильн какую-то церковь, но съ года- нокъ и безпутенъ, и будучи самымъ молодымъ среди поэтовъ-символи ми пришлось бросить художество и перейти къ коммерцiи. Одно время онъ стовъ, несъ на своихъ еще не окрпшихъ плечахъ всю тяжесть этого «на былъ фотографомъ въ Тул (гд родились его старшiя дти). Когда родился правленiя», сломившаго постепенно всхъ его старшихъ сверстниковъ.

Ходасевичъ, его отецъ уже былъ владльцемъ перваго въ Москв магазина Въ годы революцiи голодъ едва не убилъ его. Съ 1922 года, живя заграни фотографическихъ принадлежностей (на Б. Дмитровк). цей, онъ постепенно даже слегка привыкъ къ вчнымъ тлеснымъ своимъ страданiямъ, къ вчной нехватк денегъ. Газетная работа спасла его отъ Связь поэта с его прародиной-Польшей, по словам Берберовой, ограничива- нищеты, но не дала возможности — ни писать стиховъ, ни работать надъ бiографiей Пушкина.

лась любовью к Словацкому и Мицкевичу — особенно к последнему, которого он считал «поэтом не хуже Пушкина». Ей запомнились такие строки из одного Действительно, и на родине, и в эмиграции (с лета 1922 г.) Ходасевич за неоконченного стихотворения Ходасевича:

рабатывал на жизнь непрерывным писательским и журналистским трудом, со трудничеством с целым рядом периодических изданий. По мнению одного из Я родился въ Москв;

я дыма Надъ польской кровлей не видалъ, редакторов парижского журнала «Современные записки» М. В. Вишняка, ин И ладанки съ землей родимой тенсивность его работы была обусловлена не только внешними обстоятельства Мн мой отецъ не завщалъ. ми, но и внутренней потребностью [Вишняк 1957, с. 208]:

За два года до поступления в гимназию Ходасевич начал образование в учи- Он работал, буквально не покладая рук, методически и упорно, изо дня в лище Л. Н. Валицкой (там же учился и Александр Добровольский, впоследст- день, невзирая на здоровье и внутреннюю обиду. И работал он так не толь вии — писатель Тришатов). В III Московской гимназии завязалось знакомство ко по необходимости, но и по убеждению: в трудолюбии Сальери Ходасе вич видел не антитезу Моцартову вдохновению, а восполнение — или даже с кругом людей, которым суждено было разделить его увлеченность поэзией:

условие — законченного творчества.

в одном классе с ним учился Александр Брюсов, на класс старше был Виктор Гофман, гимназическим учителем служил Виктор Стражев. В университетские Такая самоотверженность дала русской литературе огромную портретную годы к этому содружеству «младосимволистов» присоединились братья Кой галерею — от Гаврилы Державина (его книга «Державин» вышла в 1931 г.) до ранские и Самуил Киссин. Они печатались в изданиях «Грифа» и потому по современных ему писателей, свои очерки о которых Ходасевич объединил в лучили от А. Белого прозвище «грифята». В 1910-х вкусы группы разошлись:

последней прижизненной книге «Некрополь» (1939). Однако пристальность А. Брюсов и А. Койранский сочувствовали футуризму («Они теперь ходят та его взгляда, оживившая эти литературные страницы, была тяжела в обыденной бунком: Ал. Брюсов, Ал. Койранский, еще какая-то тля газетная и он [Маяков жизни: со многими писателями его связывали отношения, которые Н. А. Бого 392 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ Ходасевичъ беретъ у Пушкина не то, что другiе взяли или могли у него взять, молов удачно характеризует как «дружба-вражда» (вспоминается неологизм не отдльные мотивы (какъ использованные символизмомъ мотивы «Пира Велимира Хлебникова вружба). Так, в 1923 г. в Берлине Ходасевич поссорился во время чумы») и не стилистическiя возможности (какъ неиспользованная с Андреем Белым (после чего они уже не встретились), однако несмотря на это еще никмъ возможность русскаго цвтистаго, шекспировски-узорнаго сти до конца своих дней ощущал тесную внутреннюю связь с ним. Берберова вспо ха въ монолог «Скупого Рыцаря» или въ «Подражанiи Данту»), онъ беретъ минает [Берберова 1939, с. 259]:

Пушкина всего, цликомъ, такимъ, какимъ онъ сложился къ середин трид цатыхъ годовъ, и, ни на минуту не отводя отъ него взгляда, переучивается Онъ [Ходасевичъ] былъ младшимъ въ томъ ряду поэтовъ, который въ са всему, чему онъ когда-либо учился: взвшивать мысли, сочетать слова, сла момъ начале XX вка блеснулъ и погасъ, и сейчасъ предстаетъ на желзный гать стихи. Пушкинъ больше далъ Ходасевичу, чмъ Спенсеръ и Шекспиръ судъ нашего поколнiя. О многихъ изъ этихъ поэтовъ Ходасевичъ писалъ, Китсу, и онъ былъ ему такъ-же необходимъ. Языкъ его стиховъ — я не хочу многихъ любилъ, со многими чувствовалъ, что сросся навки, но особо сказать, чтобы онъ, какъ сдлался, такъ и остался языкомъ Пушкина, — но было его отношенiе къ Андрею Блому: ни личная ссора въ Берлин, въ исходитъ онъ во всякомъ случа не столько изъ языка кормилицы, Елены 1923 году, ни «горестное вранье» (по выраженiю Ходасевича) послдней Кузиной, о которой говорится въ «Тяжелой Лир», сколько именно изъ пуш книги Благо2 — ничего не могло уничтожить или исказить ту огромную, кинскаго языка.

вполн безумную, «сильне смерти» любовь, которую онъ чувствовалъ къ Но здсь-то мы и подходимъ къ самому главному, къ тому, безъ чего автору «Петербурга». Это было что-то гораздо больше, нежели любовь по стихотворецъ-ученикъ остался-бы навсегда ученикомъ и стихотворцемъ.

эта къ поэту, это былъ непрерывный восторгъ, неустанное восхищенiе, ко Случилось не такъ. Ходасевичъ нашелъ Пушкина, но тмъ самымъ онъ на торое дошло всей своей силой до послднихъ бредовыхъ ночей Ходасевича, шелъ себя, то есть нашелъ въ себ глубоко непохожаго на Пушкина поэта.

когда онъ говорилъ съ Блымъ сквозь муку своихъ физическихъ страданiй и Чмъ ближе онъ къ Пушкину прильнулъ, тмъ отъ него рзче оттолкнулся;

съ нимъ предвкушалъ какую-то невдомую встрчу.

противуположность зажглась сама собой въ тоть мигъ, когда сходство ста ло всего полне. Въ «Молодости» вмсто Пушкина — Брюсовъ, и на мст Поэтическое мастерство Ходасевича оценили уже его современники, одна- Ходасевича еще никого нтъ.


Въ «Счастливомъ Домик» Ходасевичъ очи ко стройность его классического стиха некоторыми воспринималась как холод- щается постепенно отъ всего, что не Пушкинъ и не онъ самъ. Но только въ ность: М. В. Вишняк видел в его стихах «строгость, сухость и собранность», «Путемъ Зерна», погрузившись въ Пушкина цликомъ, Ходасевичъ стано Д. П. Святополк-Мирский называл его «любимым поэтом всех тех, кто не лю- вится самимъ собою. … бит поэзии». Тем не менее, почитателей его поэтического дара было гораздо Но именно въ этихъ стихотворенiяхъ (и въ современныхъ имъ) впервые со всей полнотой выражено то, что въ Ходасевич чуждо, что въ немъ вра больше, чем хулителей. Сам Ходасевич высоко ценил анализ своего творчества, ждебно Пушкину. «Эпизодъ», первое изъ нихъ, открываетъ важнйшую для предпринятый Владимиром Вейдле [Вейдле 1928]3:

Ходасевича тему раздвоенiя, просвчиванiя тамъ сквозь здсь, второго я, того, что смотритъ со стороны на первое, тему души, обходящейся безъ мipa и мipa, не населеннаго душой, тему, которая получитъ наиболе за В книге «Между двух революций» Белый писал о Ходасевиче следующее:

конченное выраженiе въ «Тяжелой Лир» и которая для Пушкина была-бы «Я к Ходасевичу чувствовал вздрог;

он, возникнув меж Брюсовым и меж журна не только непрiемлема, но, что еще важне, непонятна. … лом “Искусство”, покусывал Брюсова, не оценившего сразу его;

скоро он оказался Существованiе пушкинскихъ стиховъ предполагаетъ космосъ, мiръ при Брюсове;

вновь отскочил от него;

он капризно подергивался между Зайцевым, устроенный, прекрасный, нерушимый, тотъ самый мiръ, который, какъ бу Брюсовым и Соколовым лет пять, перебрасывая свои сплетни из лагеря в лагерь;

он, мажную оболочку, подернутую безсмысленной синевой, Ходасевичу нужно со всеми дружа, делал всем неприятности;

жил в доме Брюсовых, распространяя прорвать, чтобы стала возможной его поэзiя. … семейные тайны о ссоре родителей с сыном;

но всем импонировал Ходасевич: умом, Но запомнимъ, что Ходасевичъ, какъ поэтъ, выношенъ войною и ро вкусом, критическою остротой, источающей уксус и желчь, пониманием Пушкина;

жденъ въ дни революцiи. Окончательно сложился онъ между 1918 и трудолюбивостью даже внушал уважение он;

и, увы, — во всех смыслах пошел дале годомъ. Всего десять лтъ исполняется теперь со дня его поэтическаго кре ко Ходасевич;

капризный, издерганный, самоядущий и загрызающий ум развивался щенiя, но за эти годы, то самое, чему онъ обязанъ бытiемъ, погубило Блока за счет разложения этики.

и заставило молчать другихъ. У этого времени, кроме него, не было и нтъ Жалкий, зеленый, больной, с личиком трупика, с выражением зеленоглазой поэта. Конечно, стихи о революцiи не лучшiе въ «Тяжелой Лир», но вдь и змеи, мне казался порою юнцом, убежавшим из склепа, где он познакомился уже дло совсмъ не въ нихъ. Дло въ томъ, что все въ поэзiи Ходасевича: подав с червем;

вздев пенсне, расчесавши пробориком черные волосы, серый пиджак за ленность ея тона, ея голосъ, низкiй и глухой, страшная вещественность мiра, тянувши на гордую грудку, удивлял нас уменьем кусать и себя и других, в этом всегда присутствующая въ ней и сквозь который она устремлена прорваться, качестве напоминая скорлупчатого скорпионика.

все это вызвано Pocciей, Европой послдняго вка или послднихъ лтъ, не Делалось жутко».

выносимымъ временемъ, которое она выносила и выноситъ, — и за это одно Ходасевич даже хлопотал об устройстве этой статьи Вейдле в журнал надо было бы ей воздать хвалу.

«Современные записки».

394 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ Тема «Ходасевич и Пушкин» звучит и в статье Владимира Набокова (Си- ная эмигрантская судьба, какъ бы старинное, добротное человческое рина) «О Ходасевиче», написанной сразу после смерти Ходасевича. Эта статья равнодушiе ни содйствовало его человческому угасанiю, Ходасевичъ полностью приводится ниже — по первой журнальной публикации. для Россiи спасенъ — да и самъ онъ готовъ былъ признать, сквозь желчь и шипящую шутку, сквозь холодъ и мракъ наставшихъ дней, что поло Н. Н. Перцова женiе онъ занимаетъ особое: счастливое одиночество недоступной дру гимъ высоты. Тутъ нтъ у меня намренiя кого-либо задть кадиломъ:

Основные источники: [Ходасевич 1996–97, Берберова 1939, Берберова 1983, Вейдле кое-кто изъ поэтовъ здшняго поколнiя еще въ пути и — какъ знать — 1928, Вишняк 1957]. Фото В. Ф. Ходасевича: ок. 1905, ЦИАМ.

дойдетъ до вершинъ поэтическаго искусства, коли не загубитъ жизни въ томъ второсортномъ Париж, который плыветъ съ легкимъ креномъ въ зеркалахъ кабаковъ, не сливаясь никакъ съ Парижемъ французскимъ, О ХОДАСЕВИЧ.

неподвижнымъ и непроницаемымъ. Ощущая какъ бы въ пальцахъ свое развтвляющееся влiянiе на поэзiю, создаваемую за рубежомъ, Хода Крупнйшiй поэтъ нашего времени, литературный потомокъ Пуш севичъ чувствовалъ и нкоторую отвтственность за нее: ея судьбой кина по тютчевской линiи, онъ останется гордостью русской поэзiи, онъ бывалъ боле раздраженъ, чмъ опечаленъ. Дешевая унылость пока жива послдняя память о ней. Его даръ тмъ болe разителенъ, казалась ему скоре пародiей, нежели отголоскомъ его «Европейской что полностью развился въ годы отупнiя нашей словесности, когда Ночи», гд горечь, гнвъ, ангелы, зiянiе гласныхъ — было все насто революцiя аккуратно раздлила поэтовъ на штатныхъ оптимистовъ ящее, единственное, ничемъ не связанное съ тми дежурными настро и заштатныхъ пессимистовъ, на тамошнихъ здоровяковъ и здшнихъ енiями, которыя замутили стихи многихъ его полуучениковъ. Говорить ипохондриковъ, причемъ получился поучительный парадоксъ: внутри о «мастерств» Ходасевича безсмысленно — и даже кощунственно по Россiи дйствуетъ вншнiй заказъ, вн Россiи — внутреннiй. Прави отношенiю къ поэзiи вообще, къ его стихамъ въ рзкой частности, ибо тельственная воля, безпрекословно требующая ласково-литературнаго понятiе «мастерство», само собой рожая свои кавычки, обращаясь въ вниманiя къ трактору или парашюту, къ красноармейцу или полярни придатокъ, въ тнь и требуя логической компенсацiи въ вид любой по ку, т. е. къ нкоей вншности мipa, значительно могущественне, ко ложительной величины, легко доводитъ насъ до того особаго, задушев нечно, наставленiя здшняго, обращеннаго къ мipy внутреннему, едва наго отношенiя къ поэзiи, при которомъ отъ нея самой въ конц концовъ ощутимаго для слабыхъ, презираемаго сильными, побуждавшаго въ остается лишь мокрое отъ слезъ мсто. И не потому это гршно, что двадцатыхъ годахъ къ римованной тоск по ростральной колонн, а самые purs sanglots все же нуждаются въ совершенномъ знанiи правилъ нын дошедшаго до религiозныхъ заботъ, не всегда глубокихъ, не всег стихосложенiя, языка, равновсiя словъ;

и смшно это не потому, что да искреннихъ. Искусство, подлинное искусство, цль котораго лежитъ поэтъ, намекающiй въ неряшливыхъ стихахъ на ничтожество искусства напротивъ его источника, т. е. въ мстахъ возвышенныхъ и необитае передъ человческимъ страданiемъ, занимается жеманнымъ притворст мыхъ, а отнюдь не въ густо населенной области душевныхъ излiянiй, вомъ, врод того, какъ если бы гробовыхъ длъ мастеръ стовалъ на выродилось у насъ, увы, въ лечебную лирику. И хотя понятно, что скоротечность земной жизни;

размолвка въ сознанiи между выдлкой и личное отчаянiе невольно ищетъ общаго пути для своего облегченiя, — вещью потому такъ смшна и гршна, что она подрываетъ самую сущ поэзiя тутъ ни при чемъ: схима или Сена компетентне. Общiй путь, ка ность того, что — какъ его ни зови, «искусство», «поэзия», «прекрас ковъ бы онъ ни былъ, всегда въ смысл искусства плохъ именно потому, ное», — въ дйствительности неотдлимо отъ всехъ своихъ таинственно что онъ общiй. Но, если въ предлахъ Россiи мудрено представить себ необходимыхъ свойствъ. Другими словами, стихотворенiе совершенное поэта, отказывающагося гнуть выю (напр., переводить кавказскiе стиш (а такихъ въ русской литератур наберется не мене трехсотъ) можно ки), т. е. достаточно безразсуднаго, чтобы ставить свободу музы выше такъ поворачивать, чтобы читателю представлялась только его идея или собственной, то въ Россiи запредльной легче, казалось бы, найтись только чувство или только картина или только звукъ, — мало ли что смльчакамъ, чуждающимся какой-либо общности поэтическихъ инте еще можно найти отъ «инструментовки» до «отображенiя», — но все ресовъ, — этого своеобразнаго коммунизма душъ. Въ Россiи и талантъ это лишь произвольно выбранныя грани цлаго, ни одна изъ которыхъ не спасаетъ;

въ изгнанiи спасаетъ только талантъ. Какъ бы ни были тя въ сущности не стоила бы нашего вниманiя (и ужъ конечно не вызва желы послднiе годы Ходасевича, какъ бы его ни томила наша бездар 396 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ла бы никакого волненiя кроме разв косвеннаго: напомнило какое-то другое «цлое», — чей-нибудь голосъ, комнату, ночь), не обладай все стихотворенiе той сiяющей самостоятельностью, въ примненiи къ ко торой опредленiе «мастерство» звучитъ столь же оскорбительно, какъ «подкупающая искренность». Сказанное далеко не новость, но хочется это повторить по поводу Ходасевича. Въ сравненiи съ приблизительными стихами (т. е. прекрасными именно своей приблизительностью — какъ бываютъ прекрасными близорукiе глаза,— и добивающимися ея такимъ же способомъ точнаго отбора, какой сошелъ бы при другихъ, боле кра сочныхъ обстоятельствахъ стиха за «мастерство») поэзiя Ходасевича кажется иному читателю не въ мру чеканной, — употребляю умышлен но этотъ неаппетитный эпитетъ. Но все дло въ томъ, что ни въ какомъ опредленiи «формы» его стихи не нуждаются, и это относится ко вся кой подлинной поэзiи. Мн самому дико, что въ этой стать, въ этомъ быстромъ перечн мыслей, смертью Ходасевича возбужденныхъ, я какъ бы подразумваю смутную его непризнанность и смутно полемизирую съ призраками, могущими оспаривать очарованiе и значенiе его поэтиче- В. Ф. Ходасевич. Ок. 1910 г.


Фотография из фондов скаго гeнiя. Слава, признанiе, все это и само по себ довольно неврный Государственного литературно по формамъ феноменъ, для котораго лишь смерть находитъ правильную мемориального музея Анны перспективу. Допускаю, что немало наберется людей, которые, съ любо- Ахматовой в Фонтанном доме пытствомъ читая очередную критическую статью въ «Возрождень» (а критическiя высказыванiя Ходасевича, при всей ихъ умной стройности, были ниже его поэзiи, были какъ-то лишены ея бiенiя и обаянiя), попро- ИЗ КНИГИ «МОЛОДОСТЬ»

сту не знали, что Ходасевичъ — поэтъ. Найдутся, вроятно, и такie, ко торыхъ на первыхъ порахъ озадачитъ его посмертная слава. Кроме всего, ОСЕНЬ.

онъ послднее время не печаталъ стиховъ, а читатель забывчивъ, да и критика наша, взволнованно занимаясь незастаивающейся современно- Свтъ золотой въ алтар, стью, не иметъ ни досуга, ни случая о важномъ напоминать. Какъ бы то Въ окнахъ — цвтистыя стекла.

ни было, теперь все кончено: завщанное сокровище стоитъ на полк, у Я прихожу въ этотъ храмъ на зар, будущаго на виду, а добытчикъ ушелъ туда, откуда быть можетъ кое-что Осенью сердце поблекло… долетаетъ до слуха большихъ поэтовъ, пронзая наше бытiе своей поту- Вщее сердце — поблекло… сторонней свжестью — и придавая искусству какъ разъ то таинствен ное, что составляетъ его невыдлимый признакъ. Что-жъ, еще немного Грустно. Осень пируетъ, смстилась жизнь, еще одна привычка нарушена, — с в о я привычка Осень развсила красныя ткани, ч у ж о г о бытiя. Утшенiя нтъ, если поощрять чувство утраты лич- Ликуетъ… нымъ воспоминанiемъ о краткомъ, хрупкомъ, тающемъ, какъ градина на Втеръ — какъ стонъ запоздалыхъ рыданiй.

подоконник, человческомъ образ. Обратимся къ стихамъ. Листья шуршатъ и, взлетая, танцуютъ.

В. Сиринъ Свтлое утро. Я въ церкви. Такъ рано.

[Сирин 1939] Зыблется золото въ медленныхъ звукахъ органа, 398 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ Сердце вздыхаетъ покорнй, размрнй, ПРОЛОГЪ НЕОКОНЧЕННОЙ ПЬЕСЫ.

Изъязвленное иглами тернiй, Андрею Блому.

Иглами тернiй осеннихъ… Тернiй — осеннихъ.

Самая хмльная4 боль — Безнадежность, Самая строгая повсть — Любовь.

1 сентября 1905. Москва Въ сердц Поэта за горькую нжность [Ходасевич 1908, с. 3–5] Съ каждымъ стихомъ пролилась кровь.

КОЛЬЦА. Жребiй поэтовъ — бичи и распятья.

Каждый внчался терновымъ внцомъ.

Тотъ, кто слагалъ вамъ стихи про объятья, Я тебя провожаю съ поклономъ, Ихъ разомкнулъ и упалъ — мертвецомъ!

Возвращаю въ молчаньи кольцо.

Только втеръ настойчивымъ стономъ Будьте покойны! — все тихо свершится.

Вызываетъ тебя на крыльцо. Не уходите! — не будетъ стрльбы.

Долженъ, быть можетъ, слегка уклониться Ты уходишь въ ночную дорогу, Слишкомъ увренный шагъ Судьбы.

Не боясь, не дрожа, не смотря, Въ сердц Поэта за горькую нжность Ты доврилась темному богу? Темнымъ виномъ изливается кровь… Не возьмешь моего фонаря? Самая хмльная боль — Безнадежность, Самая строгая повсть — Любовь!

Провожу тебя только поклономъ.

12 декабря 1907. Москва Ожестчено сердце твое!..

Ахъ, въ часовн предутреннимъ звономъ [Ходасевич 1908, с. 61] Отмчается горе мое.

26 ноября 1907. Москва ИЗ КНИГИ «СЧАСТЛИВЫЙ ДОМИК»

Велишь — молчу. Глухiе дни настали!

ДУША.

Въ послднiй разъ ко мн приходишь ты.

Но различу за складками вуали О, жизнь моя! За ночью — ночь. И ты, душа, не внемлешь мiру.

Безъ милой маски — милыя черты.

Усталая! Къ чему влачить усталую свою порфиру?

Иди, пляши въ безстыдствахъ карнавала, Что жизнь? Театръ, игра страстей, бряцанье шпагъ на перекресткахъ, Твоя рука безъ прежняго кольца, — Миганье лампъ, игра тней, игра огней на тусклыхъ блесткахъ.

И Смерть вольна раскинуть покрывало Надъ ужасомъ померкшаго лица.

Къ чему рукоплескать шутамъ? Живи на берегу угрюмомъ.

Тамъ, раковины приложивъ къ ушамъ, внемли плненнымъ шумамъ, — 17—22 ноября 1907. Петербург — Москва [Ходасевич 1908, с. 51–52] По словарю Даля: «хмель (ошибч. хмль)».

400 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ Проникни въ отдаленный мiръ: глухой старикъ ворчитъ сердито, Помнишь — вечеръ, у скамьи садовой Ладья скрипитъ, шуршитъ весло, да вопли — съ береговъ Коцита. Нашихъ дтокъ легкiе слды?

Нтъ меня — дели съ подругой новой 1909 День и ночь, веселье и труды!

[Ходасевич 1914, с. 21] Средь живыхъ ищи живого счастья, Сй и жни въ наслдственныхъ поляхъ.

ГОЛОСЪ ДЖЕННИ.

Я тебя земной любила страстью, Я теб земныхъ желаю благъ.

А Эдмонда не покинетъ Дженни даже въ небесахъ.

Пушкинъ.

[Ходасевич 1914, с. 24–255] Мой любимый, гд жъ ты коротаешь Сиротливый вкъ свой на земл?

Новое ли поле засваешь? *** Въ море ли уплылъ на корабл?

Вка, прошедшiе надъ мiромъ, Но вдали отъ нашаго селенья, Протяжнымъ голосомъ тней Другъ мой бдный, гд бы ни былъ ты, Еще взываютъ къ нашимъ лирамъ Знаю тайныя твои томленья, Изъ-за стигiйскихъ камышей.

Знаю сокровенныя мечты.

И мы, заслышавъ стонъ и скрежетъ, Полно! Для желаннаго свиданья, Ступаемъ на Орфеевъ путь, Чтобы Дженни вновь была жива, И нашъ напвъ, какъ солнце, нжитъ Горестныя нужны заклинанья, Ихъ остывающую грудь.

Слишкомъ безутшныя слова.

Былыхъ волненiй воскреситель, Чтобъ явился призракъ, еле зримый, Несетъ тнямъ любой изъ насъ Какъ звзды упавшей бглый слдъ, Въ ихъ безутшную обитель Можетъ быть, и въ сердц, мой любимый, Свой упоительный разсказъ.

У тебя такого слова нтъ!

«Однажды в “Литературном кружке” на вечере “Свободной эстетики” Валерий Яковлевич [Брюсов] объявил конкурс на слова Дженни из “Пира во время чумы”: “А О, не кличь безсильной, скорбной тни, Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах”. Владя как будто бы и не обратил на Безъ того мн вчность тяжела! это внимания. Но накануне срока конкурса написал стихи “Голос Дженни”.

Что такое вчность? Это Дженни На другой день вечером мы поехали в “Литературный кружок”, чтобы послу Видитъ сонъ родимаго села. шать молодых поэтов на конкурсе. Результаты были слабые. Если мне не изменяет память, — всё же лучшим стихотворением конкурса признаны были стихи Марины Цветаевой. Владя не принимал участия в конкурсе, но после выдачи первой пре Помнишь ли, какъ просто мы любили, мии Цветаевой подошел к Брюсову и передал ему свое стихотворение. Валерий Какъ мы были счастливы вдвоемъ? Яковлевич очень рассердился. Ему было досадно, что Владя не принимал участия в Ахъ, Эдмондъ, мн снятся и въ могил конкурсе, на котором жюри, конечно, присудило бы первую премию ему, так как его Наша нива, рчка, роща, домъ! стихи Брюсов нашел много лучше стихов Марины Цветаевой» [Ходасевич А 1992].

402 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ Въ беззвздномъ сумрак Эреба, И хочется упасть во прахъ, Вокругъ пвца сплотясь тснй, И хочется молиться снова, Родное вспоминаетъ небо И новый мiръ создать въ слезахъ, Хоръ воздыхающихъ тней. Во всемъ — подобiе былого.

Но горе! мы порой дерзаемъ Все то въ напвы лиръ влагать, [Ходасевич 1914, с. 36–37] Чмъ собственный нашъ вкъ терзаемъ, На чемъ легла его печать.

И тни слушаютъ недвижно, ФЕВРАЛЬ.

Поднявъ углы высокихъ плечъ, И мертвымъ предкамъ непостижна Этотъ втеръ, еще не весеннiй, Потомковъ суетная рчь. Но какой-то уже и не зимнiй… Что жъ ты медлишь, весна? Вдохновеннй, Ты, влюбленныхъ сердецъ Полигимнiя!

[Ходасевич 1914, с. 26–27] Не воскреснуть минувшимъ волненьямъ Голубыхъ предвечернихъ свиданiй, — Но надъ каждымъ сожженнымъ мгновеньемъ Возникаетъ, какъ Фениксъ, — преданiе.

СТАНСЫ.

Святыня меркнущаго дня, Уединенное презрнье, [Ходасевич 1914, с. 60] Ты стало посщать меня, Какъ посщало вдохновенье.

Живу одинъ, зову игрой ИЗ КНИГИ «ПУТЕМ ЗЕРНА»

Слова романсовъ, письма, встрчи, Но горько вспоминать порой Свои лирическiя рчи! ПУТЕМ ЗЕРНА.

Проходит сеятель по ровным бороздам.

Но жаль невозвратимыхъ дней, Отец его и дед по тем же шли путям.

Сожженныхъ дерзко и упрямо, — Душистыхъ зеренъ имiама Сверкает золотом в его руке зерно.

На пламени души моей.

Но в землю черную оно упасть должно.

О, радости любви простой, И там, где червь слепой прокладывает ход, Утхи нжныхъ обольщенiй!

Оно в заветный срок умрет и прорастет.

Вы величавй, вы священнй Величiя души пустой… 404 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ Так и душа моя идет путем зерна: Еще томят земные расстоянья, Сойдя во мрак, умрет — и оживет она. Еще болит рука, Но все ясней, уверенней сознанье, И ты, моя страна, и ты, ее народ, Что ты близка.

Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год, — Затем, что мудрость нам единая дана: [Ходасевич 1920, с. 23] Всему живущему итти путем зерна.

ЭПИЗОД.

[Ходасевич 1920, с. 34] …Это было В одно из утр, унылых, зимних, вьюжных, — В одно из утр пятнадцатого года.

Изнемогая в той истоме тусклой, *** Которая тогда меня томила, Я в комнате своей сидел один. Во мне, В заботах каждого дня От плеч и головы, к рукам, к ногам, Живу, — а душа под спудом Какое-то неясное струенье Каким-то пламенным чудом Бежало трепетно, упорно, непрерывно — Живет помимо меня.

И, выбежав из пальцев, длилось дальше, Уж в н е меня. Я сознавал, что нужно И часто, спеша к трамваю, Остановить его, сдержать в себе, — но воля Иль над книгой лицо склоня, Меня покинула… Бессмысленно смотрел я Вдруг слышу ропот огня — На полку книг, на желтые обои, И глаза закрываю.

На маску Пушкина, закрывшую глаза.

1917 Все цепенело в рыжем свете утра.

За окнами кричали дети. Громыхали [Ходасевич 1920, с. 16] Салазки по горе, но звуки мира Неслись во мне как будто бы сквозь толщу Глубоких вод… НА ХОДУ. В пучину погружаясь, водолаз Так слышит беготню на палубе и крики Метель, метель… В перчатке — как чужая, Матросов.

Застывшая рука. И вдруг — как бы толчек, — но мягкий, осторожный, — Не странно ль жить, почти что осязая, И все опять мне прояснилось, только Как ты близка? В перемещенном виде. Так бывает, И все-таки бреду домой, с покупкой, Когда веслом мы сталкиваем лодку И все-таки живу. С песка прибрежного;

еще нога Как прочно все! Нет, он совсем не хрупкий, Под крепким днищем ясно слышит землю, Сон наяву!

406 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ И близким представляется нам берег, Вместиться в сброшенную кожу… И кучи дров на нем;

но вот качнуло нас — Снова И берег отступает;

стала меньше Увидел я перед собою книги, Та рощица, где мы сейчас бродили;

И маску Пушкина, и снова за окном За рощей встал дымок;

а вот — поверх деревьев Услышал возгласы. Мне было трудно Уже видна поляна, и на ней Вновь ощущать все тело, руки, ноги… Краснеет баня. Так, весла бросив и сойдя на берег, Мы чувствуем себя вдруг тяжелее.

Самого себя Струилось вновь во мне изнеможенье, Увидел я в тот миг, как этот берег;

Как бы от долгой гребли, — а в ушах Увидел вдруг со стороны, как если б Гудел неясный шум, как пленный отзвук Смотреть немного сверху, слева. Я сидел Озерного или морского ветра.

Закинув ногу на ногу, глубоко Уйдя в диван, с потухшей папиросой Меж пальцами, совсем худой и бледный.

[Ходасевич 1920, с. 29–31] Глаза открыты были, но какое В них было выраженье, — я не видел.

Того меня, который предо мною Сидел, — не ощущал я вовсе. Но другому, ИЗ КНИГИ «ТЯЖЕЛАЯ ЛИРА»

Смотревшему как бы бесплотным взором, Так было хорошо, легко, спокойно!

К ПСИХЕЕ И человек, сидящий на диване, Казался мне простым, давнишним другом, Душа! Любовь моя! Ты дышишь Измученным годами путешествий.

Такою чистой высотой, Как будто бы ко мне зашел он в гости, Ты крылья тонкие колышешь И замолчав среди беседы мирной, В такой лазури, что порой, Вдруг откачнулся, и вздохнул, и умер.

Лицо разгладилось, и горькая улыбка Вдруг, не стерпя счастливой муки, С него сошла.

Лелея наш святой союз, Я сам себе целую руки, Так видел я себя недолго. В это время Сам на себя не нагляжусь.

И четверти положенного круга Секундная не обежала б стрелка.

И как мне не любить себя, И как пред тем не по своей я воле Сосуд непрочный, некрасивый, Покинул эту оболочку — так же Но драгоценный и счастливый И возвратился вновь. Не только — Тем, что вмещает он — тебя?

Свершилось это тягостно, с усильем, Которое мне вспомнить неприятно.

13 мая — 18 июня Мне было трудно, тесно, как змее, Которую заставили бы снова [Ходасевич 1922а, с. 120] 408 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ДУША На все, чт людям ясно, На все, чт им прекрасно, Душа моя как полная луна:

Вдруг стала несогласна Холодная и ясная она.

Взыгравшая душа.

На высоте горит себе, горит — Мне все невыносимо!

Но слез моих она не осушит;

Скорей же, легче дыма, И от беды моей не больно ей, Летите мимо, мимо, И ей невнятен стон моих страстей;

Дурные сны земли!

А сколько здесь мне довелось страдать — Душе сияющей не стоит знать.

[Ходасевич 1922а, с. 134] 4 января [Ходасевич 1922а, с. 7] *** ГОСТЮ Входя ко мне, неси мечту, Горит звезда, дрожит эфир, Иль дьявольскую красоту, Таится ночь в пролете арок.

Иль Бога, если сам ты Божий. Как не любить весь этот мир, А маленькую доброту, Невероятный Твой подарок?

Как шляпу, оставляй в прихожей.

Ты дал мне пять неверных чувств, Здесь, на горошине земли, Ты дал мне время и пространство, Будь или ангел, или демон. Играет в мареве искусств А человек — иль не затем он, Моей души непостоянство.

Чтобы забыть его могли?

И я творю из ничего Твои моря, пустыни, горы, Всю славу сердца Твоего, [Ходасевич 1922а, с. 28] Так ослепляющего взоры.

И разрушаю вдруг шутя *** Всю эту пышную нелепость, Как рушит малое дитя Ни розового сада, Из карт построенную крепость.

Ни песенного лада Воистину не надо — Я падаю в себя.

[Ходасевич 1922а, с. 34] 410 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ МУЗЫКА. Стоитъ онъ посреди двора, боясь нарушить Неслышную симфонiю. И жалко Всю ночь мела метель, но утро ясно. Мн, наконецъ, становится его.

Еще воскресная по тлу бродитъ лнь, Я объявляю: «Кончилось». Мы снова У Благовщенья на Бережкахъ обдня За топоры беремся. Тукъ! тукъ! тукъ! А небо Еще не отошла. Я выхожу во дворъ. Такое же высокое, и такъ же Какъ мало все: и домикъ, и дымокъ, Въ немъ ангелы пернатые сiяютъ.

Завившiйся надъ крышей! Сребророзовъ Москва.

Морозный паръ. Столпы его восходятъ Изъ-за домовъ подъ самый куполъ неба, [Ходасевич 1922б] Какъ-будто крылья ангеловъ гигантскихъ.

И маленькимъ такимъ вдругъ оказался Дородный мой сосдъ Сергй Иванычъ. БЕРЛИНСКОЕ.

Онъ въ полушубк, въ валенкахъ. Дрова Вокругъ него раскиданы по снгу. Что жъ? Отъ озноба и простуды — Обими руками, напрягаясь, Горячiй грогъ или коньякъ.

Тяжелый свой колунъ надъ годовою Здсь музыка и звонъ посуды Заноситъ онъ, но — тукъ! тукъ! тукъ! — не громъ, И лиловатый полумракъ.

Звучатъ удары: небо, снгъ и холодъ А тамъ, за толстымъ и огромнымъ Звукъ поглощаютъ... «Съ праздникомъ, сосдъ!»

Отполированнымъ стекломъ, «А, здравствуйте!» Я тоже разставляю Какъ бы въ акварiуме темномъ, Свои дрова. Онъ — тукъ! я — тукъ! Но вскор Въ акварiуме голубомъ — Надодаетъ мн колоть, я выпрямляюсь И говорю: «Постойте-ка минутку!

Многоочитые трамваи Какъ-будто музыка?» Сергй Иванычъ Плывутъ между подводныхъ липъ, Перестаетъ работать, голову слегка Какъ электрическiя стаи Приподымаетъ, ничего не слышитъ, Свтящихся лнивыхъ рыбъ.

Но слушаетъ старательно... «Должно быть, Вамъ показалось»,— говоритъ онъ. — «Что вы, И тамъ, скользя въ ночную гнилость, Да вы прислушайтесь! Такъ ясно слышно!»

На толщ чуждаго стекла, Онъ слушаетъ опять: «Ну, можетъ быть — Въ вагонныхъ окнахъ отразилась Военнаго хоронятъ? Только что-то Поверхность моего стола, — Мн не слыхать». Но я не унимаюсь:

«Помилуйте, теперь совсмъ ужъ ясно! И проникая въ жизнь чужую, И музыка идетъ какъ-будто сверху! Вдругъ съ отвращеньемъ узнаю Вiолончель… и арфы, можетъ быть... Отрубленную, неживую, Вотъ хорошо играютъ! Не стучите!» Ночную голову мою.

И бдный мой Сергй Иванычъ снова Перестаетъ колоть. Онъ ничего не слышитъ, Misdroy-Berlin, 1922.

Но мн мшать не хочетъ и досады [Ходасевич 1922б] Старается не выказать. Забавно:

412 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ Зеленой точкою *** Глядитъ луна изъ глазъ, Странникъ прошелъ, опираясь на посохъ, — Сухимъ неистовствомъ Мн почему-то припомнилась ты. Обуревая насъ.

детъ пролетка на красныхъ колесахъ, — Мн почему-то припомнилась ты. Въ асфальтномъ зеркал Вечеромъ лампу зажгутъ въ корридор, — Сухой и мутный блескъ, — Мн непремнно припомнишься ты. И электрическiй Что бъ ни случилось, на суш, на мор, Надъ волосами трескъ.

Или на неб, — мн вспомнишься ты.

[Ходасевич 1923а, с. 162] [Ходасевич 1923а, с. 160] *** *** Андрею Блому. Живъ Богъ! Уменъ, а не зауменъ, Хожу среди своихъ стиховъ, Съ берлинской улицы Какъ непоблажливый игуменъ Вверху луна видна. Среди смиренныхъ чернецовъ.

Въ берлинскихъ улицахъ Пасу послушливое стадо Людская тнь длинна. Я процвтающимъ жезломъ.

Ключи таинственнаго сада Дома — какъ демоны, Звенятъ на пояс моемъ.

Между домами — мракъ:

Я — чающiй и говорящiй.

Шеренги демоновъ, Заумно, можетъ быть, поетъ И между нихъ — сквознякъ.

Лишь ангелъ, Богу предстоящiй, — Да Бога не узрвшiй скотъ Дневные помыслы, Мычитъ заумно и реветъ.

Дневныя души — прочь:

А я — не ангелъ осiянный, Дневные помыслы Не лютый змiй, не глупый быкъ.

Перешагнули въ ночь.

Люблю изъ рода въ родъ мн данный Мой человческiй языкъ:

Опустошенные, Его суровую свободу, На перекрестки тьмы, Его извилистый законъ… Какъ вдьмы, п-трое О, если бъ мой предсмертный стонъ Тогда выходимъ мы.

Облечь въ отчетливую оду!

Нечеловчiй духъ, [Ходасевич 1923б] Нечеловчья рчь, — И песьи головы Поверхъ сутулыхъ плечъ.

414 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ *** Разв мальчикъ, въ Останкин лтомъ Танцевавшiй на дачныхъ балахъ, — Весеннiй лепетъ не разнжитъ Это я, тотъ, кто каждымъ отвтомъ Сурово стиснутыхъ стиховъ. Желторотымъ внушаетъ поэтамъ Я полюбилъ желзный скрежетъ Отвращенiе, злобу и страхъ.

Какофоническихъ мiровъ.

Разв тотъ, кто въ полночные споры Въ зiянiи разверзтыхъ гласныхъ Всю мальчишечью вкладывалъ прыть, — Дышу легко и вольно я. Это я, тотъ же самый, который Мн чудится въ толп согласныхъ — На трагические разговоры Льдинъ взгроможденныхъ толчея. Научился молчать и шутить?

Мн милъ — изъ оловянной тучи Впрочемъ — такъ и всегда на средин Ударъ изломанной стрлы. Рокового земного пути:

Люблю пвучiй и визгучiй Отъ ничтожной причины — къ причин, Лязгъ электрической пилы. А глядишь — заплутался въ пустын, И своихъ же слдовъ не найти.

И въ этой жизни мн дороже Всхъ гармоническихъ красотъ — Да, меня не пантера прыжками Дрожь, побжавшая по кож, На парижскiй чердакъ загнала.

Иль ужаса холодный потъ, И Виргилiя нтъ за плечами, Только есть одиночество — въ рам Иль сонъ, гд, нкогда единый — Говорящаго правду стекла.

Взрываюсь и взлетаю я, Какъ грязь, разбрызганная шиной По всмъ орбитамъ бытiя.

[Ходасевич 1925, с. 170] [Ходасевич 1923б] СКАЛА.

Нтъ у меня для васъ ни слова, ПЕРЕДЪ ЗЕРКАЛОМЪ.

Ни звука въ сердц нтъ.

Nel mezzo del cammin di nostra vita. Виднья бдныя былого, Друзья погибшихъ лтъ!

Я, я, я. Что за дикое слово!

Неужели вонъ тотъ — это я?

Быть можетъ, умеръ я, быть можетъ — Разв мама любила такого, Заброшенъ въ новый вкъ, Желтосрого, полусдого, А тотъ, который съ вами прожитъ, И всезнающаго, какъ змя?

Былъ только волнъ разбгъ, 416 ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ Смутятся нищiя сердца И я, ударившись о камни, При вид моего лица.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.