авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 15 |

«Эта книга написана навсегда 1 2 ШКОЛА БОГОВ Элио Д'Анна 3 4 La Scuola degli Dei Школа ...»

-- [ Страница 2 ] --

– Это призрак, оплакивающий собственную смерть, – безжалостно прокомментировал Dreamer эту сцену, кивком головы указывая на того человечка. – Страх, страдание, тревога, это не только следствие, но и настоящая причина всех его неприятностей.

Dreamer указал мне, где кроется корень зла, источник всех несчастий, каждого отдельного человека, и общества в целом, как в отдельно взятой стране, так и на всей нашей планете!

– Хаос, царящий у каждого человека внутри, его чистилище, он проецирует на внешний мир, и эти состояния материализуются в побоища кровной мести, во всевозможные дискриминации и расовые, идеологические, религиозные войны.

К эмоциям, которые я испытывал, сделав такое открытие, примешались ужас, жалость, стыд, когда я заметил в том мужчине явные признаки преждевременной старости.

– Тот человек страдает не из-за этого скорбного, горестного события. Это событие обрушилось на него, потому что он сам выбрал страдание как свое естественное состояние, – лапидарным тоном обвинял меня Dreamer.

Я вдруг понял, что все, что уже произошло, и все то, что еще должно произойти в моей жизни, было уже там, оно сконцентрировалось в том мгновении, как в семе дуба, где заложена многовековая жизнь этого гиганта.

Нерадивость, беспризорность жизни этого мужчины, старый хлам, накопившийся за эти годы, обнаруживались в каждой детали его облика. Мне бы хотелось что-нибудь предпринять, предупредить человека, которым я был, о том, что мы за ним наблюдаем. О, как мне хотелось войти к нему внутрь, чтобы навести там порядок, стереть с его лица гримасу боли. Вселить в него хоть кроху чувства собственного достоинства, чтобы он выпрямил, наконец, сгорбленную спину… – Вмешиваться нельзя! Ты ничего не сможешь сделать! – Предупредил меня Dreamer. Интонация его голоса едва заметно смягчилась.– Этому человеку нравится страдать! Он мог бы поклясться, что это отнюдь не так, но, на самом деле, ни за что на свете он не откажется от своего внутреннего ада.

Я опешил, трудно было поверить в такое чудовищное извращение. Dreamer заметил ошеломленное недоверие, написанное у меня на лице, и добавил.

– Он пребывает в этом состоянии, потому что это позволяет ему цепляется за мир, вселяет в него уверенность. Несмотря на боль, которую он испытывает в таком состоянии, он тешит себя иллюзиями, что что-то или кто-то из внешнего мира может прийти к нему на помощь… Если бы только он смог взглянуть на себя со стороны... если бы он смог изменить один только атом своего отношения к событиям, свои реакции... если бы он смог возвысить свою мысль, эмоцию, ну, хотя бы на миллиметр, изменилась бы вся его жизнь...

Произнося эту фразу, Он театрально понизил голос до мощного шепота. Это резкая перемена тона обострила до предела мою способность внимать ему.

– A man cannot change the events of his life but only his way to take them$FЧеловек не может изменить происходящие в его жизни события, но он может изменить свое отношение к ним.(англ.).

– Но ведь ты же мне говорил, что прошлое можно изменить..., – возразил я, тоном обвинителя. Волны горького разочарования, отчаяния, как слезы, застили мне глаза.

– То, что ты сейчас видишь, этот эпизод из твоего существования, повлиять на который тебе так хотелось бы, не относится к твоему прошлому, – сухо возразил Dreamer. – Это и есть твое будущее!

В твоей жизни все повторяется,… повторяются все время одни и те же события, а все потому, что не меняешься ты сам … А ты все еще жалуешься, ты все еще обвиняешь мир, ты убежден, что кто-то из внешнего мира может тебе навредить или быть причиной твоих неудач … У обычного человека, находящегося в плену круговорота времени, нет настоящего будущего, у него есть только прошлое, которое все время повторяется и повторяется… Сейчас ты «смотришь» на вещи Моими глазами! Однажды, когда ты это осознаешь, ты сам поймешь, что твоя склонность к виктимизму это не следствие, но источник всех твоих неудач,... что ты, только ты один, являешься причиной всего этого… Вот тогда-то ты и сможешь просветить лучом света свое прошлое и сможешь излечить его.

Мы находились в траурном зале. Рядом с гробом моей жены в гробах покоились другие тела, но среди них только моя Луиза была так молода. В гробовой тишине этого помещения эхом прокатились слова, которые мне уже никогда не забыть.

– Смерть этой женщины – это зеркальное отражение состояний твоего Естества, твоих внутренних смертей.

Несмотря на то, что Dreamer предупредил меня о том, сколько трудностей поджидает меня на пути по следам истории моей жизни, вновь переживая минувшие события бок о бок с Ним, я согнулся под непосильным бременем Его видения, оно буквально раздавило меня.

Взять на себя ответственность, ростки которой прорастали из этого видения, было мне еще не под силу. Да разве ж я мог согласиться с тем, что я сам был и вдохновителем, и режиссером фильма ужасов, который я называл своей жизнью?

– Смерть безнравственна, – твердым голосом заявил Dreamer, – и неестественна… Физическая смерть – это ни что иное, как материализация миллионов смертей, убивших нас внутри;

это кристаллизация веры, которую позаимствовало себе человечество, предающееся переживаниям и обожающее страдать.

Люди превратили смерть в выход их положения, – по-прежнему непримиримо наступал на меня Он, не обращая внимание на то, что я, в знак протеста, отчаянно размахивал руками. – Они прекрасно знают, что нужно делать чтобы умертвить себя...

им известны все способы самоубийства… Тело же неистребимо!… Но даже невозможное они сделали неизбежным... Человек не может умереть, он может только убить себя! Чтобы добиться этого, человек должен посвятить всего себя целиком и полностью делу саморазрушения, вредительства самому себе, этому делу… Неожиданно Dreamer замолчал, подыскивая слова, которыми бы смог сломить мое сопротивление, стимулировать мою, пока еще рудиментальную способность внимать Ему и обойти гипнотическую стену, которую я воздвиг, чтобы защититься от Его революционных идей, заряженных неизвестной мне до селе силой.

– Смерь – это всегда самоубийство! – подобно боевому кличу произнес Он этот афоризм. – Когда такой образ мыслей войдет тебе в плоть и кровь, твое мировоззрение опрокинется с ног на голов, а вместе с ним и твоя реальность.

Вот так Dreamer посягал на тысячелетиями существовавшие убеждения, нерушимую веру буквально всего человечества, породненного единым для всех условием – быть смертными, общепринятым убеждением, что смерть естественна и неизбежна.

Слушая такие речи, я приходил в ярость. Я разозлился как черт от того, что кто-то как бы вырывал у меня из рук что-то самое мне дорогое. Что-то разорвало мне Естество.

Немой, неудержимый стон раздался у меня внутри и не исчез, а притухая, вылился в едва слышное злобное ворчание.

– В это самое мгновение миллиарды людей, подобно тебе, отдавшихся во власть обиды и злобы, мучают отрицательные мысли и чувства, – изрек Он.

Когда я почувствовал, что Он вторгается в тайное тайных моего Естества, казавшееся мне сокровенной и недоступной, мне стало нестерпимо стыдно, будто бы Он поймал меня с поличным.

– Именно такое состояние Естества лишает человечество возможности совершить побег из самых болезненных кругов ада существования, – сказал Он с ноткой горечи в голосе.

А затем, как бы подводя итоги того памятного урока, сказал.

– Люди поклоняются смерти и никогда не отменят ее, даже если бы у них была такая возможность, потому что убеждены, что смерть является выходом из положения, может разрешить любую их проблему, что смерть кладет конец страданиям и тысячам психологических смертей, до которых они же сами себя и доводят… И все же, смерть никогда не может быть выходом из положения!

Гипнотический туман рассеялся, и я прозрел. Пока слова Dreamer обретали реальность, смерть Луизеллы (ее тело, покоившемся в гробу рядом с другими гробами, окруженными горящими свечами, в зале, задрапированном черными покрывалами) казалась мне нереальной, словно это была всего лишь какая-то кошмарная инсценировка.

10 Выздоровление начинается изнутри Мы продолжали наше путешествие в прошлое. Двигаясь вспять времени;

наш корабль приземлился в период последних месяцев жизни Луизы. Я увидел, как я тупо, бессознательно исполнял роль убитого горем мужа, главы семьи. Мне еще не было и тридцати лет, а я уже согнулся под слишком непосильным для меня бременем. Я наблюдал, как тот маленький человечек жалеет себя, обвиняет других, убивается от горя и сожалений.

Я увидел, что во власти гнева и обиды, он кипит от ненависти, как снедаемый тревогой, он становится жертвой нездорового воображения, как чувство вины беспощадно сжимает ему тисками сердце. Я прислушался к его речитативу боли, литании обвинений миру и другим. Я наблюдал эту сцену до тех пор, пока у меня не хватило сил выносить все это зрелище.

– Да зачем мне все это надо? Я-то что здесь делаю? – выкрикнул я свой протест Dreamer, чувствуя, что стыд, который я испытывал при виде этого зрелища, испепеляет меня. Мне бы хотелось повернуться к нему спиной и убежать, однако я не мог даже шелохнуться.

Dreamer необыкновенно вежливо, что трудно было предвидеть в такой ситуации, напомнил мне цель нашего путешествия: просветить лучом света мое прошлое, вернуться в прошлые события, вооруженным обновленным сознанием. Это была неповторимая возможность.

– Как и при любом другом настоящем выздоровлении процесс должен начаться изнутри. – Как всегда, своевременно, вмешался Dreamer. Он вывел меня из состояния виктимизма, грозившего поглотить меня целиком.

– Именно наше Естество создает мир, а не наоборот!

Ты, как и все обыкновенные люди, всегда верил, что события, происходящие в твоей жизни, обуславливают состояния твоего Естества, что из-за неблагоприятных для тебя внешних обстоятельств ты несчастен, неуверен в себе. Теперь же тебе известно, что все это всего лишь описание реальности, опрокинутое с ног на голову.

Я начал потихоньку приходить в себя. Подождал еще несколько секунд, а потом дал Dreamer знак, что я готов идти дальше.

Следующим этапом нашего пути была улица Болоньезе во Флоренции, где в то время я занимался подготовкой новых кадров менеджеров. За те месяцы у меня с коллегами установилась какая-то необычная связь, что-то вроде эмоционального симбиоза между моей склонностью к самосостраданию и их дешевой солидарностью со мной. Мои коллеги бессознательно сравнивали события своей жизни с величиной моей «трагедии» и от этого чувствовали себя лучше. Во власти здорового страха, который они испытывали, воочию убедившись, насколько бренна наша земная жизнь, они еще могли какое-то время по достоинству ценить отпущенный им срок заурядного существования. Они были со мной подчеркнуто вежливы и предупредительны. Обычно так обращаются только с больным или раненым человеком, либо с пораженцем. Я «увидел» всю чудовищность совершенного мной обмена и сильно огорчился. С какой бы стороны я не взглянул на свое прошлое, повсюду видел только черные пятна. Я не увидел даже крошечного кусочка, который можно было бы еще спасти. Как безумный, я бродил на месте катастрофы, безуспешно ища, что еще можно было спасти: родного человека, отношения, ну, хоть что-нибудь полезное или ценное. Но, увы, все было бесполезно. От ужаса у меня перехватило дыхание. Если бы Dreamer меня не поддержал Своим присутствием, я бы не смог идти дальше.

– Не надо обвинять события, – сказал Он, заметив, что я шатаюсь под бременем своих эмоций. – Овдоветь в двадцать девять лет, остаться одному с двумя детьми, это еще не такое уж и страшное горе. Это просто событие, ни хорошее, ни плохое. Это всего лишь твой шанс. Если б ты был вооружен учением, ты бы смог превратить это обстоятельство в необыкновенное, светлое событие, преобразовать его в обстоятельство высшего порядка... Если бы у тебя хватило мужества познать себя, тогда и Луизе не надо было бы умирать и тебе не пришлось бы переживать столько несчастий.

Our level of Being attracts our life...$FУровень нашего Естества привлекает нашу жизнь. (англ.) Все, что ты видишь и к чему прикасаешься, это зеркальное отражение твоего Естества, твоей неполноты, того gap$FПустое пространство (англ.), что есть у тебя внутри. В существовании нет пустых пространств. Если ты сознательно не заполняешь их, дав себе установку мыслить и действовать по-новому, в твою жизнь должен будет вмешаться мир со всеми вытекающими из этого жестокими последствиями.

Если ты не видишь или не хочешь замечать болезнь, она обострится, и тогда день ото дня комедия твой жизни станет для тебя все более мучительной и невыносимой. Все происходит только для того, чтобы открыть тебе причину той трагедии, и привести тебя к источнику всего этого … чтобы однажды дать тебе возможность изменить свое смертоносное видение существования.

11 Хозяева дома Другие фрагменты фильма о моей жизни, картины моего прошлого, как кадры в режиме speed motion$FУскоренное воспроизведение кадров (англ.), с бешеной скоростью мелькали один за другим. В лицах прохожих, на улицам я угадывал признаки сотен городов, в которых я побывал, сотен домов, где мне приходилось жить. До тех пор пока я не почувствовал ее присутствие... Присутствие той тени!... Это темное, незримое присутствие неизменно преследовало меня во время каждого моего переезда, куда бы я не отправился на поиски нового дома. Я почувствовал, как тревога стальными тисками скрутила мне желудок.

В каждом из этих домов меня ждал какой-нибудь Цербер, невыносимые хозяева дома, сварливые, склонные к склокам и ссорам существа, которые по иронии неизменно повторяющейся судьбы, и в силу восхитительного педагогического метода становились моими соседями и жили со мной рядом.

– Смотри внимательно! Понаблюдай-ка за ними хорошенько! – приказал мне Dreamer добрым, но твердым голосом, догадавшись, насколько болезненным будет для меня зрелище, которое Он собирался мне показать.

– Все эти хозяева дома, в действительности, только один человек. Все время один и тот же человек. И он никогда не меняется... Ты никогда не хотел «замечать», что под маской и обликом хозяина дома всегда скрывался ты сам. Ты всегда встречался с самим собой!

У меня внутри как будто что-то оборвалось, а у себя за спиной я услышал грохот захлопнувшейся двери, а потом железное скрежетание поворачивающегося в замке ключа.

После того как прозвучали те слова, я был уверен, что ничего больше в моей жизни не будет так, как раньше. Все внутри у меня надрывалось отчаянным рыданием невыплаканных слез. Я прожил жизнь, как призрак, как вон то отражение, что я сейчас заметил в зеркале мира, которое уже бледнеет и исчезает, не оставляя позади себя даже следа.

Слова Dreamer спасли меня во время, когда я уж висел на краю пропасти.

– Это смотрители, твои тюремщики, которым ты сам же и заплатил, чтобы они увековечили твою зависимость. До тех пор пока ты не подавишь в своем Естестве речитатив боли, который с самого рождения управляет твоей жизнью, эти призраки будут снова и снова возвращаться к тебе.

Потом Dreamer надолго замолчал, так что я уж было испугался, что золотая нить, связывающая меня с Ним, оборвется. Меня охватила смертельная тоска при мысли о том, что Он выбросил меня из Своей Мечты.

О, какое это было жуткое ощущение. В то бесконечно долгое время, когда Его не было, я прямо физически ощущал образовавшуюся на Его месте пустоту, я и сам перестал существовать. Вот тогда-то я и понял, насколько прочно Dreamer вошел в мою плоть и кровь, Он стал неотъемлемой частью моего существования. Драгоценная пуповина соединяла меня с Ним, как с органом, из которого я сосал жизненные силы, Он стал моим третьим легким, которым я вдыхал «чистый воздух».

А потом плавно-плавно, как во время замедленного воспроизведения кадров, стали проплывать новые картины моего прошлого. Каким-то мне самому неведомым образом, я уже сам научился ими управлять. Теперь я мог остановить их движение и увеличить кадр, или вывести что-то на первый план, или просматривать картины в перспективе, а сам мог свободно войти или выйти из кадра. Я снова увидел виллу на улице Фортини, слишком большую и безмолвную с тех пор, как Луиза была в Милане, она лежала в клинике на улице Венециан, а Лука и Джорджа жили в Пьемонте у дедушки и бабушки. Я снова увидел, как по мановению ока летело время. На заходе солнца в старом доме начинали хозяйничать тени сосен, своими тонкими длинными пальцами они проникали в самые сокровенные уголки моего Естества.

Я не знал, зачем Dreamer привел меня именно сюда, и не мог унять дрожь во всем теле.

– Сейчас мы поднимемся на чердак твоей жизни, – бодрым тоном сказал Dreamer..– В темные закоулки твоего существования … Там еще много чего, от чего тебе надо бы избавиться.

Освободись от того человека! жестким голосом приказал мне Он, – Прогони его из своей жизни раз и на всегда.

Набравшись мужества, я пошел по дороге, поднимающеюся вверх до огромных ворот.

Я узнал порывы встречного ветра, скатывающегося вниз по склону, именно в этом месте ветер всегда набирал полную силу. Бурными порывами, как горный ручей, он катил вниз по извилистой дороге, опоясывая своим дыханием грубую кладку стен, пестреющих бело зелеными пятнами диких каперсов. Я вошел во двор через маленькую металлическую дверь.

В глубине двора стоял «Ситроен» еще из тех времен.

Я пошел по дорожке и вдруг, как-то совсем неожиданно, передо мной возникла вилла.

Точно также, неожиданно, я оказался перед каменной лестницей, облицованной обожженным кирпичом. Когда я уж было собрался подняться по ступенькам, мне захотелось взглянуть на сад за домом. Заглянув в глубину сада я замешкался, рассматривая освещенные окна маленького флигеля. Там жила единственная наша соседка.

Одно за другим, тесня друг друга, на меня нахлынули воспоминания. У меня от волнения участилось дыхание, когда перед моим мысленным взором поплыли первые картины, свидетели моей связи с Джудит.

12 Джудит, «синьорина»

Мои дети, Джорджа и Лука, звали ее «синьорина». Она была на несколько лет старше меня. Высокая и привлекательная Джудит была сдержанной и скрытной натурой. Она жила одна во флигельке в глубине нашего сада. Казалось, что ничто на свете, кроме ее книг и ее музыки, не могло ни удивить ее, ни заинтересовать. Ее невозмутимо отчужденное лицо оживляло только быстрое мелькание ресниц, постоянно трепетавших так, будто ее всегда что-то удивляло.

Я убедился, что Dreamer все еще был рядом со мной, и подошел к одному из окон ее маленькой гостиной. Я был в смятении, как и тогда, когда по ночам я навещал ее, ища в ее теле забвение своему страху, неспособности вынести тяжести обрушившихся на меня событий.

Я снова оказался в той небольшой комнате с книжными полками на стенах и диваном с пестрой, в цветочек, обивкой в центре. Я увидел Джудит. Ее длинные, тонкие пальцы скользили по клавишам фортепьяно, а я рассказывал ей о болезни Луизы. Я говорил ей, что моей жене все время становилось все хуже и хуже. Звуки ее музыки заполняла комнату, и все ее атомы вибрировали в крешендо до тех пор, пока не перекрывали мои слова, полные лжи.

Сейчас я почувствовал весь ужас мыслей того мужчины, тошнотворный запах его намерений. В первый раз в жизни я ясно увидел, какая жестокая борьба раздирала все у меня внутри. Я убивался от горя, предвидя неминуемую смерть моей жены, но одновременно все во мне ликовало от тайной, дикой радости, что очень скоро я освобожусь от нее, от тяжкой обузы того скороспелого, ненормального брака.

Какая-та дремучая часть меня самого обвинила ее в том, что я не был счастлив, в моих разочарованиях, в ограниченности моих возможностей и в том, что на моем профессиональном поприще возникали препятствия.

– Смерть никогда не бывает случайной, – голос Dreamer вмешался в ход моих мыслей. – Равно как и болезнь, и несчастливость и бедность. Годами ты умолял, чтобы это случилось… не признаваясь в этом даже себе самому, ты страстно желал этого и взывал к нему. Мечты всегда осуществляются, даже самые темные из них.

Занавес притворства взметнулся вверх. Я больше не мог прятаться и впредь это будет сделать невозможно. За рыданиями и отчаянием того маленького человечка, в просвете между кожей и маской, я заметил жуткую гримасу моего преступления. От ужаса у меня свело дыхание. Я не мог убежать – какая-то непреодолимая сила пригвоздила меня на месте, и я, как вкопанный, простоял у окна Джудит.

Я увидел сцену нашей встречи. Луиза умирала, а я в это время цеплялся за ту женщину, я искал ее общества, я ждал от нее сочувствия, я жаждал ее тело.

Когда Джудит поняла мои намерения, ее поведение не изменилось, она по-прежнему оставалась невозмутимой. Она взяла меня за руку и отвела к себе в спальню, даруя мне то, что, как нищий подати, я просил у нее: секс… чтобы забыться, чтобы бежать жизни, чтобы унять свой страх, как в тисках сжимавший мне душу. С тех пор мы стали часто встречаться.

Мы с ней не предавались долгим разговорам, нам не нужны были лишние церемонии. По ночам я приходил к ней унять свою тоску, однако наши совокупления были не бог весть что, они завершались оргазмами, облегчение от которых было не больше, чем от чихания.

Dreamer не позволил мне пропустить ни одного из тех эпизодов. Я был прикован к тому месту и вынужден был до конца досмотреть этот спектакль и испить до дна горькую чашу его убожества.

Ведь Луиза находилась всего в нескольких метрах от нас, в доме за садом. Как же я мог быть тем мужчиной?... Отвращение стало просто невыносимым. Признавшись себе, что я готов был совершить любую низость, лишь чтобы спасти свою шкуру, я не выдержал.

Вот как жестоко Dreamer мне прижигал еще незажившие раны моей прошлой жизни.

Джудит рассматривала наши сексуальные отношения как обязанность, которую нужно было выполнять самым скрупулезным образом, старательно и серьезно, но, при этом, она не допускала, чтобы даже один атом моего существования зацепился за ее жизнь.

Наша связь продолжалась, никак не задевая ее, не оставляя никаких следов, и никоим образом не влияла на ее жизнь. Я же приходил в отчаяние, терял веру в себя от того, что мне никак не удавалось по-настоящему овладеть ею. Ее независимость обескураживала меня, выбивала почву у меня из-под ног. Наконец, я пришел к выводу, что Джудит жила только для себя. Я убедил себя, что любовью к книгам и к музыке она прикрывала свой эгоизм. И тогда пометив ее вот таким ярлыком, я поместил Джудит под стекло среди прочих воспоминаний о прошлом. Только сейчас, взглянув на этот фрагмент моей прошлой жизни глазами Dreamer, я понял, что же такое на самом деле была для меня Джудит. Только сейчас я разглядел в ее сдержанной натуре, не терпящей лицемерия ни в каком виде, свойственное мудрым людям умение держать дистанцию, а также чистую любовь искренней женщины.

Джудит оказалась лучше меня. Она подобрала меня, бедного и несчастного потерпевшего кораблекрушение, отчаянно и бессильно барахтающегося в море жизни. Не могу даже себе представить, чтобы я делал без нее. Она ясно отдавала себе отчет, кто я был такой! Она видела, как моя бессмысленная жизнь жутким образом согнулась под собственной тяжестью. Она признала во мне носителя смерти! Не впускать меня в свою жизнь стало для нее спасением. Да как же это я мог так жестоко ее осудить?!

Теперь уже Джудит не валялась в темном углу чердака моей памяти, она сияла ясным светом в моей жизни, а ее музыка олицетворяла для меня саму жизнь...

И все же, во всем этом, что-то было не так. Как же это так случилось, что я встретил ее? Как же такое существо, как Джудит, могло войти в мой ад кромешный, да еще именно тогда, когда я в этом так отчаянно нуждался. Я обернулся на Dreamer. У меня подкашивались ноги. Абсурдная мысль, как клин безумия, вбивалась в трещинку в моей рациональности. Я чувствовал, как она толчками пробивается вперед, медленно, но неумолимо проникает в какую-то отдаленную точку в моем сознании Но это же просто невозможно!!!... Джудит... мне подарил Dreamer!... Джудит... была Dreamer!... Сколько же раз Он уже вмешивался в мою жизнь, чтобы спасти меня? Как же я мог быть настолько слепым?

Как же так я был настолько невнимателен к подобному совершенству?

Эта мысль вихрем прокружившись по краю воронки, оборвалась и канула вниз.

– У каждого из нас есть бесконечный запас возможностей спастись, – поспешил мне на помощь Dreamer. У Него был удивительно мягкий голос. – мы им постоянно пользуемся, но из-за хронического невнимания, безответственного неповиновения знакам, предупреждениям, семафору существования, он очень быстро истощается… а мы считаем себя ранимыми, беззащитными, игрушками во власти случайности... – Голос Dreamer снова стал решительным и суровым. Я затрепетал от его мощи. – Жизнь могущественна, а тело нерушимо... Чтобы умереть, нужно сделать невозможное возможным.

Обращаясь к человеку, которым я когда-то был, так, будто Он говорил о ком-то другом, Dreamer сказал:

– Прости его!... Прощая его, ты исцелишь свое прошлое и заменишь его светом сегодняшнего дня.

Какой-то твердый край моего Естества размягчился и поддался, и я расплакался, как ребенок. Магма горечи и боли, неприятных мыслей и чувств: вина, сожаления, обвинения, обиды, всплыли на поверхность.

– Все люди такие же, как и ты, они осколки, разбросанные во Вселенной, движимые отрицательными эмоциями... Обвинять, жаловаться, зависеть – вот история их жизни… Это единственный смысл, какой они в состоянии придать вещам!… Задушенные тоской они ищут в смерти забвение о смерти.

13 Спасибо, Луиза!

Ну, вот, мы и возобновили наше путешествие в мое прошлое. Однако декорации стали постепенно меняться. На этот раз Dreamer отправил меня в период моих постоянных поездок из Флоренции в Милан, когда я навещал Луизу в клинике на улице Венециан. Тут же я угодил в те же ментальные ловушки, проникся состояниями Естества тех дней. Испытал такие же обострявшиеся по мере приближения дня визита к Луизе страдания.

Меня раздирали противоречивые чувства. Я осознавал свой моральный долг быть рядом с ней, но это чувство боролось с отвращением при мысли о том, что снова мне придется ступить на круги Чистилища, переполненные страдающими людьми. Когда я входил в палаты или проходил по длинному коридору, я встречался с ними, и я читал их лица, я перелистывал их, как бледные страницы книги. С болью в сердце я проникал в строчки их жизни, в слова, их выражавшие, в чернила их страдания. Меня переполнял жуткий страх при мысли о том, что и меня мог постичь их удел.

Тогда я испытывал непреодолимое желание убежать оттуда, оставить их позади и забыть о них навсегда. А за стенами клиники меня ждало все то, что я называл жизнью:

люди, поглощенные своими повседневными мелочными хлопотами, оглушительный шум транспорта на дороге, звонкие переливы и ослепительная белизна легкомысленного смеха.

Вот туда-то, в толпу, я и бежал. Наспех исполнив ритуал убитого горем супруга, я уходил от нее. Когда же мне по пути попадался кто-то из медперсонала, я выказывал озабоченность и справлялся о состоянии здоровья Луизы, а потом под первым попавшимся предлогом спешил убежать оттуда. Как безумный, я бродил по улицам центра города, стараясь раствориться в толпе, погрузиться в хаос движения. Я окунался в цветы и огни города, балдел от улыбок нарядных женщин и от убранства витрин магазинов, питая в себе иллюзию мира, не ведающего проблем, мира, в котором жили люди, чудесным образом оставшиеся неуязвимыми и счастливыми. В такой фантазии я искал себе прибежище. В этом психологическом пузыре я находил спасение и жизнь, как угорь в своей слизи.

Только мысль о Луизе иногда врывались без предупреждения и нарушали покой моего опьянения. Тревоги, страхи, чувство вины, как Эриннии и мстительные божества, нежданно-негаданно обрушивались на меня где бы я ни был и выгоняли меня либо из кинозала, либо с выставки, либо из кафе. Тогда мысль о том, насколько хрупка жизнь, бессильная горечь от невозможности помешать ее тленности, наполняла меня леденящим ужасом.

Вместе с Dreamerем я подошел к изголовью кровати, на которой лежала умирающая Луиза. Глаза у нее были закрыты. Она была одна. Dreamer выбрал день, когда я был на работе, или слонялся по городу, пытаясь убежать от самого себя. Тяжелое дыхание Луизы приподнимало легкое покрывало с каким-то жутко нечеловеческим ритмом. С болью в сердце я узнал этот симптом – дни ее жизни были сочтены.

Жестом Dreamer пригласил меня подойти к ней поближе.

Я осторожно пододвинул стул, стоявший рядом с железной прикроватной тумбочкой, и долго сидел подле нее, наблюдая за ней. Потные пряди волос падали ей на лоб и закрывали часть лица, видневшегося из-под простыни. А передо мной, как наяву, стали проплывать дни и месяцы нашей непродолжительной семейной жизни со всеми ее событиями и связанными с ней воспоминаниями. Вот наша первая квартира, а вот и мои рассказы, по возвращении с работы, и ее гордость за мои первые успехи и восхищение мной, читавшиеся в ее глазах. Рождение Джорджи. Ее бесконечный плач по ночам, унять который мы оба были не в состоянии. А вот и рождение Луки. А потом и ее болезнь.

Наша незрелость быстро переросла в непонимание, ревность, ссоры, сожаления, обвинения. Два слабых человека цеплялись друг за друга;

два неполных существа тешили себя иллюзией, что могут составить единое целое. А в результате нашего брака появилась лишь неполноценность в квадрате. Вот такие и многие другие мысли складывались в слова и срывались у меня с губ шепотом ей на ухо. Я говорил с ней о жизни, о красоте, о счастье, и мне было уже неважно, слышит она меня или нет.

Горькая боль сотрясала мне грудь, рыдания подкатили мне к горлу. И все же я ликовал. Я был влюблен, страстно влюблен, как никогда раньше. До того дня, загипнотизированный желанием действовать и тысячами эфемерных занятий, время, проведенное рядом с Луизой, я воспринимал как страдание в чистом виде. То томительное ожидание без прошлого и будущего, то время без событий, неподвижность, тишина и покой, царившие в том мире, вызывали у меня страх. Это было невыносимое зрелище.

– Эта женщина – твое умирающее прошлое, – раздался голос Dreamer у меня за спиной.

То ощущение смерти, которое на протяжении многих месяцев я чувствовал подле нее, больше не было вне меня. Это была моя смерть. Эта смерть всегда была во мне. Луиза помогла мне ее увидеть, почувствовать и прикоснуться к ней. В свой предсмертный час она давала мне шанс победить ее. Я же отплатил ей черной неблагодарностью, запятнав память о ней недоброжелательностью всех мастей и всевозможными упреками в ее адрес.

– Попроси у нее прощение! – отеческим голосом приказал мне Dreamer. – Она прожила особенную жизнь, ее жизнь помогла тебе признать смерть в себе самом:

виктимизм, чувство вины, саморазрушение, все то, что до сих пор распоряжалось твоим существованием.

– Спасибо, Луиза, – прошептал я, поправляя ей мокрые от пота волосы и промокая ей влажный лоб. – До чего же я был все таки невнимательным... Я даже не знал... Ведь это и есть наше воскрешение... Я изменюсь, изменюсь навсегда, и наши дети изменятся вместе со мной!

Час за часом проходило время, но я не чувствовал усталости. Я бы не променял это место рядом с ней на никакое другое во всем мире. Сколько же времени, подумалось мне, приходя навещать ее в ту клинику, я чувствовал себя отдельно от нее, я чувствовал себя здоровым среди больных. Неделя за неделей я прожил рядом с теми существами, которые, как и она, отчаянно цеплявшимися за осколок жизни, но так и не понял, какой бесценный дар они преподносили мне. Тогда мне не дано было понять, что те мужчины и женщины не были вне меня, они были проекцией моего больного видения существования, зеркальными отражениями моей болезни, моего отделения, моей безответственности. Этот мир обнажил ту смерть, что была во мне. Вобрать его в себя, взять на себя ответственность за него было частью процесса, который в тот момент еще даже не начался;

этот процесс Dreamer называл «простить себя внутри».

Self-observation is self-healing$FСамонаблюдение есть самоисцеление. (англ.).

Наблюдая за всем этим, осознавая все то, что в каждом самом крохотном уголке того мира мне принадлежало, и испытывая за это чувство благодарности, я почувствовал первые симптомы выздоровления.

Ночь. В больничных палатах воцарилась тишина. Я представления не имел, сколько же времени я просидел у ее смертного одра. Я истратил все, что мог истратить: слова, воспоминания, слезы. Но мне нужно было сделать еще одну вещь! Я отдернул простынь, и ее тело обнажилось. Под рубашкой очерчивались безобразные вздутия ее тела, в особенности, ее огромный, тугой, как у беременной на последнем месяце, живот. Я освежил ее тело, проведя по груди и ногам влажной тряпицей, смоченной в туалетной воде. Осмотрел ее темную и глубокую, как нора, рану. Ясность ума, мастерство и холодность, какие в себе до сего момента я даже представить себе не мог, направляли мои руки, пока я обрабатывал ей рану. Годы непонимания, наросты стольких гадостей и стольких измен я выскребал из ее раны вместе с омертвевшими клетками и тканями. Я продезинфицировал рану, прикрыл ее марлевым тампоном и заклеил лейкопластырем. Я укрыл ее одеялом и поцеловал ее.

– Нужно благословить свое прошлое, исцелить его... Проникнуть в каждую его складочку! Осветить светом каждый его уголок! Измени свое прошлое, переоценив его с позиций обновленного понимания...

Твое прошлое исцелится, если ты не будешь предаваться тревогам, сомнениям и страхам. В этом и заключается подлинный смысл выражения «простить себя внутри».

Эти слова Dreamer все еще звучали в воздухе, когда я почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног, словно у меня под ногами вдруг открылся люк. Я упал на спину и с бешеной скоростью заскользил по невидимому склону, пока разноцветная воронка не засосала меня в свою пасть.

Когда я открыл глаза, я увидел, что нахожусь в своем номере в гостинице в Марракеше. В тот же день я сел на самолет и вернулся в Нью-Йорк. Мои воспоминания о каждом мгновении, пережитом рядом с Ним, начиная с нашей встречи в «Кафе-дела-Франс»

и путешествия в мое горемычное прошлое, и кончая ночью, проведенной у кровати Луизы, все еще сохраняли налет чего-то таинственного, чудодейственного. Мой багаж уже вынесли из номера, и у входа меня ждала машина чтобы отвезти меня в аэропорт, а я, сам не знаю почему, все еще медлил, никак не мог решиться оставить те места, где я еще мог дышать воздухом, насыщенным Его присутствием. Я мысленно поблагодарил Dreamer за то, что Он сопроводил меня в путешествие в мое прошлое и помог мне освободить его от такого тяжкого балласта. Только несколько лоскутков из той моей жизни зацепились за мое Естество. Какой-то фрагмент, в частности, один-единственный, я взял себе и все еще сжимал в кулаке. Как бы мне ни было больно, но я держал его крепко-крепко, упрямо не желая ее отпускать. Это был последний взгляд, брошенный на Луизу, поцелуй любви, которым мы обменялись на грани между прошлым и будущим у границы существования.

ГЛАВА II Лупелий 1 Найти Школу Было уже позднее утро. Я шагал по элегантной улице, изобилующей антикварными магазинами. Солнце пригревало мне спину и подгоняло меня к тому месту в конце улицы, где дорога расширялась. Я обратил внимание, что шел я быстрым шагом, словно спешил на встречу;

. однако, я сам не знал, ни где была назначена та встреча, ни с кем. Через какое-то время пешеходный тротуар, по которому я шагал, уперся в кафе dehors$FПод открытым небом (фр.) в итальянском стиле, а расширение улицы оказалось просторной площадью, одной из самых красивых площадей, какие мне довелось повидать на своем веку. За одним из столиков сидел Dreamer. Вокруг Него толпилась целая свита официантов, почтительно выслушивающих Его распоряжения. Когда я подошел, они как раз сдвигали вместе два стола и старательно расставляли на них содержимое двух огромных подносов. Как всегда, Он купался в роскоши и богатстве. Весь Его облик отличала необыкновенная изысканность, особенно заметная в деталях. Несмотря на то, что всем Своим видом Он демонстративно подчеркивал Свою склонность к изобилию, Его манеры выказывали скромность и умеренность, присущие македонским воинам. Не говоря уж о Его режиме питания, которое было более, чем умеренным.

Мне показалось, что Он был очень рад меня видеть. Легким кивком головы Он и поприветствовал меня, и пригласил присесть за Свой столик.

И с того момента, казалось, что Dreamer полностью переключил Свое внимание на разного рода пирожные, печенья и всевозможные лакомства, расставленные в строгом порядке на двух столиках.

Мы впервые с Ним виделись после нашей встречи в Марракеше. Этого момента я ждал с нетерпением. И вот сейчас, когда Он был рядом, у меня в голове роились тысячи вопросов. Некоторые из этих вопросов на протяжении всей многовековой истории мира будоражили лучшие умы человечества, но так и остались без ответа. Религии, религиозно философские школы духовного развития, библейские пророки, целые поколения ученых, исследователей, философов и аскетов безуспешно бились над разгадкой этих тайн. Вот я и размышлял над тем, что современный человек, последнее звено в этой цепи тысячелетнего поиска, перед лицом загадки своего существования по-прежнему безоружен, как Эдип перед Сфинксом.

Нам подали чай. Dreamer внимательно наблюдал за всей этой церемонией и, скрупулезно следуя только Ему одному известному ритуалу, руководил действиями официантов. Однако к еде Он едва прикоснулся.

Создавалось впечатление, что Dreamer насыщается собственным вниманием, впечатлениями, ритмом и гармонией любых, даже самых незначительных, движений.

После чаепития мы надолго замолчали. Я с нетерпением ждал, когда же Он, наконец, заговорит. Я уж открыл записную книжку, да и ручка у меня всегда была наготове. И вот, наконец-то, торжественно зазвучал Его голос.

– Со Мной ты сможешь сойти с колеи своей неминуемой судьбы, –проговорил Он, – со Мной ты сможешь разорвать механический круговорот своих привычек, освободиться от своего чувства вины... Вместе со Мной ты должен будешь преодолеть свои сомнения, страх, разрушительные мысли... Тебе не надо будет больше прибегать ко лжи, связывающей тебя со смертоносным видением существования.

Чтобы измениться тебе придется побороть установки, заложенные в тебе старой системой! – наступал Он. – Тебе придется совершить коренной переворот в своем мировоззрении. Только так, благодаря долгому и упорному труду, ты сможешь изменить свою судьбу... Человек в одиночку никогда не сможет это сделать, для этого ему нужна Школа.

То, что Слово «школа» Он выделил особой интонацией, да и контекст, в котором Он его употребил, подсказывали мне, что у этого слова должен был быть и еще какой-то неизвестный мне смысл. Мне даже показалось, что я слышал это слово впервые. В нем обнаруживалась какая-то до сели неизведанная сила и сладость давно забытого обещания.

Одна мысль, как дрожь, пробежала у меня по телу и вырвалась наружу вопросом.

– А что такое «Школа»? – спросил я дрожащим голосом, и даже сам удивился, отчего это я так неожиданно разволновался.

– «Школа» – это путь вспять, – ответил мне Dreamer. Его темные глаза лучились какой-то загадочной радостью:

The School is the quantum leap from multitude into integrity, from conflictuality into harmony, from slavery into freedom$FШкола – это количественный скачок от раздробленного множества к целостности, от конфликтности к гармонии, от рабства к свободе. (англ.).

Найти свою Школу означает стальным тросом привязать свою жизнь к Мечте,… это означает взойти к самым высоким областям ответственности.

Немногие из немногих могут выдержать встречу со Школой, – сказал Он в заключение.

От Его слов и Его взгляда во мне будто сломался какой-то механизм. Я физически ощутил щелчок и механический скрежет «полетевших» шестеренок. С душераздирающими угрызениями совести я осознал, насколько безнравственно было существование «вне дома», которое я влачил столько лет, пока в этот миг вдруг не понял, что чудесным образом я обрел что-то, кого-то, к чему я так отчаянно стремился.

– А как же я смогу найти эту «Школу»? – почтительно спросил я у Него едва слышным голосом, сознавая исключительность этого события.

– Не переживай … Школа сама отыщет тебя, – ответил мне Dreamer.

Однако потом, заметив мою растерянность, чтобы сгладить излишнюю лаконичность Своего ответа, Он добавил:

– Когда человек окончательно разочаруется в своей жизни... Когда осознает свою неполноту, свое бессилие, когда его существование зажмет его в тиски так, что он даже вздохнуть не сможет, вот тогда-то и появится… Школа.

2 «О мире нам рассказали»

Сидя в кафе этого незнакомого города, я внимательно слушал Его и старательно записывал все, что Он мне говорил. У меня было такое впечатление, что мое обучение, начавшееся в такой необычной обстановке на вилле и продолжившееся в Марракеше, проходило в соответствии с какой-то таинственной педагогической методикой, будто оно неуклонно следовало линиям, начертанным Его планом.

– Самое исключительное событие в жизни любого человека – это встреча со Школой… Эта встреча дает ему единственный шанс выйти из гипнотического состояния парализовавшего всех людей, чтобы осознать, что все то, что мы видим, и все, что нас окружает, это не мир… а только его описание, – такими словами закончил Свою речь Dreamer.

– Но ведь я же слушаю Тебя, дотрагиваюсь до этого столика,... вижу проходящих мимо нас людей... Я знаю, что у всех этих людей своя жизнь, у каждого из них есть работа, семья.... Как же все это может быть только описанием, моим видением?

– Изображения, попадающие на сетчатку глаза, это не мир, а только рассказ о мире, – лаконично возразил Dreamer. – Мир тебе описали.

Такая неслыханная идея меня сильно удивила, но я удивился еще больше, когда услышал то, что Он тут же добавил:

– Ты и есть подлинный создатель окружающей тебя реальности!... Ты просто об этом забыл...

– О чем это я забыл? - спросил я. Враждебные нотки в моем голосе свидетельствовали о растущем между нами непонимании.

– Ты являешься причиной всего в целом и каждой вещи в отдельности. Однажды, когда ты выздоровеешь, ты узнаешь, что корни мира – это ты. Без тебя мир не мог бы существовать... Ты забыл, что именно ты являешься его творцом, его изобретателем, вот ты и превратился в тень своего же собственного творения.

Тон Его голоса на корню пресек расхождение между нами, и приструнил меня, как школьника.

– Мир субъективен, у каждого он свой личный!... Это зеркальное отражение нашего Естества... Видение и реальность – это одно и то же, и единственное, что их разделяет, это «временной фактор»...

Мне бы хотелось сказать Ему «да». Согласиться с таким Его представлением. Однако что-то во мне протестовало. Я колебался, но мой здравый смысл не позволял мне уступить Ему. Да разве могут люди смотреть на один и тот же предмет, пейзаж, событие или человека и видеть все это по-разному?

– Но должна же существовать и объективная реальность! – воскликнул я во укрепление своих извечных убеждений. – В общем-то, любая вещь такова, какова она есть, и ничем другим она попросту и быть не может...

Я все еще пытался обосновать «свой» взгляд на вещи, защитить все то, во что я верил, но уже знал, что несмотря на то, что мои убеждения прочно укоренились в моем сознании, все равно им было не выдержать. Судьба их была предрешена: соприкосновение с представлением Dreamer грозило подорвать их. И на этот раз, как и во все предыдущие встречи с Ним, нежданно произойдет чудо, и неизбежно мое сознание сделает качественный скачок, хотя сейчас с точностью нельзя было сказать, как и когда это случится. Я желал, но в то же время и опасался, этого перехода. И все же, когда это, наконец-то, свершилось, я почувствовал, что границы моего Естества бесконечно расширялись, освобождая пространство более ясному, более свободному, более разумному представлению.

Он заметил, что я все еще был озадачен, и нанес еще один, решающий удар тараном по описанию мира.

– Мы можем видеть только то, что мы собой представляем! – А потом демонстрируя Свое неподражаемое чувство юмора, с легким налетом сарказма заявил. – Повстречайся карманник со святым, он увидел бы только его карманы.

Эта острота для меня была как озарение, и несколько мгновений я мысленно «смаковал» эту смешную, но очень поучительную ситуацию. Однако Dreamer уже продолжал развивать Свою мысль, Его лицо выражало суровость, как будто это незначительное лирическое отступление могло задержать Его или слишком отклонить от цели нашей встречи.

– Только встреча со Школой даст нам возможность выйти за жесткие рамки заурядной жизни.

Только благодаря «работе школы» мы однажды сможем «увидеть» мир без оболочки его лживого описания.

Только «человек школы» когда-нибудь сможет добиться состояния целостности, гармонического мировоззрения. Только гармоническое и целостное мировоззрение сможет исцелить мир.

3 Школа преобразования Dreamer поведал мне, что Школы для подготовки незаурядных людей существовали всегда, во все времена, и во всех цивилизациях. Эти «школы», несмотря на их чисто внешние философские и культурные различия, на самом деле были единой Школой. Голос этой школы во веки веков остался неизменным, ее учение прошло через все времена и все цивилизации. Эту школу Он назвал «Школой Естества», вселенской кузницей мечтателей, где люди, визионеры и светоносные утописты, издревле совершенствовали свои устремления.

«Школа преобразования»,– так назвал ее Dreamer и на этом прервал Свой рассказ.

Он глубоко вдохнул ароматный пар, кольцами поднимавшийся от Его чашки чая, а потом вполголоса закончил Свою мысль:

– Школа Богов... где люди учатся владеть собой, прежде чем управлять другими.

От Его голоса, превратившегося в боевой посвист сражающегося воина, дрожь пробежала у меня по телу.

– Школа коренного переворота, – добавил Он, – которая подрывает веру в старые убеждения и идеи... и, в первую очередь, в идею о неизбежности смерти. Смерть – это противление истине, гармонии, красоте. Смерть губит все и вся, что не способно перейти в истинное. Если мы, каждая наша клеточка, истинные, мы никогда не умрем.

Я вспомнил о том, что в древнейшие времена, задолго до эпохи Гомера, человечество делилось на два противоположных рода, бесконечно далеких один от другого:

героев, представителей мечтающего человечества, это были личности, способные осуществить невозможное, и неопределенного множества безвольных, неспособных мечтать, безликих людей, массы. Одними управлял Фатум, им были уготованы великие личные деяния и события;

другие же были обречены влачить ничтожное существование, подчиняясь законам случайности и непредвидимости.

Вдруг меня озарила мысль, что псе известные мифы древнейших времен, в действительности, повествовали о подвигах людей, встретившихся со «Школой». Их приключения, сражения с чудовищами и гигантами, воспетые в балладах бродячих adi$FAde Аэд, древнегреческий певец (фр.), представляли собой этапы на «Пути вспять», пути в свою психологию, в самые темные, самые потаенные лабиринты своего Естества.

Dreamer объяснил мне, что в самых скрытых областях существования, там, где вспениваются отрицательные эмоции и течет Лета разрушительных мыслей, чувства вины... именно там и находится источник, порождающий всех тех чудовищ, это и есть исток всего грубого, внутренних смертей, каждого нашего падения...

– Прежде всего нужно выгнать врага из своей плоти. А когда ты вытащишь его из его гнезда, он будет с каждым разом представать перед тобой все более изощренным, более могущественным… более безжалостным. Твой антагонист растет вместе с тобой!… Не может быть тысячи врагов, а может быть только один враг, и победа тоже может быть только одна… Это победа над самим собой.

«Путь назад» – это великий шанс, предоставляемый человеку, чтобы он мог исцелить свое прошлое, – заметил Он, и медленно обвел взглядом все вокруг: площадь, церкви-близнецы, патрицианские дворцы, статуи вокруг древнего обелиска, людей, запрудивших площадь.

– Мир – это прошлое! – заключил Dreamer, давая жизнь восхитительному афоризму.

– С кем бы или с чем бы ты ни столкнулся, это уже прошлое. Даже если в этот самый момент пред тобой есть что-то, что ты видишь, или что-то, до чего ты дотрагиваешься, это только материализация твоих внутренних состояний... Past is dust.

Мир, который ты видишь, и к которому ты прикасаешься в этот самый миг, это материализация всего того, чем ты был... Ничто в твоей жизни не может случиться прежде, чем тына это дашь разрешение в своих мыслях...

Мир – это пыль. Подуй на него, и он развеется.

Dreamer отодвинул немного Свой стул, собираясь выйти из-за стола. От этого я встрепенулся и стряхнул с себя напряжение, взвинтившее меня, пока я изо всех сил старался следить за развитием Его идей. У меня засосало под ложечкой.

Мне бы хотелось слить это молодое бурно играющее вино в старые бурдюки моих убеждений, втиснуть этот безбрежный океан в тесные рамки моего здравого смысла, который поддаваясь Его ударам, уже начал рассыпаться. Я увяз в бесплодных умствованиях, пытаясь спрятать от самого себя очевидное: Его учение все глубже проникало в мое сознание, становилось все опаснее, фатальнее для моего прежнего равновесия.

Между тем Dreamer встал изо стола и знаком пригласил меня следовать за Ним. Я неохотно оставлял тот спокойный уголок, где Его слова все еще вибрировали в воздухе. Мне казалось, что я покидаю древний храм, кладезь премудрости, достойный преклонения. Все подробности той встречи, включая и щедро накрытые столы, и хлопоты расторопных официантов, и даже рисовые слойки с пылу с жару навсегда запечатлелись в моих клетках.


Мы перешли площадь и вошли в церковь. Миновав центральный неф, мы прошли между трансептом и алтарем, и вошли в маленькую капеллу. В полумраке капеллы мое внимание привлекли два огромных полотна, висевшие напротив друг друга. Я стал оглядываться вокруг, церковь казалась абсолютно безлюдной. Dreamer попросил меня бросить монетку в автомат. Яркий свет осветил обе картины. Dreamer посоветовал мне стать в центр капеллы на равном расстоянии от них чтобы можно было их рассмотреть получше.

Я последовал Его совету и стал внимательно изучать эти шедевры.

На полотне слева от меня был изображен святой Петр, распятый на кресте вниз головой;

на другой – эпизод, когда святой Павел на пути в Дамаск падает с лошади.

– Вовсе не случайно эти две картины висят одна напортив другой, –объяснял мне Он.

– Они неразрывно связаны единой идеей.

Dreamer замолчал, и мы постояли в тишине. Я понял, что этой паузой Он как бы приглашал меня поразмышлять над сказанным, и попытаться разгадать тайну этой символики. Шло время, подчеркивая бесплодность моих усилий, наконец, Dreamer выручил меня, поведав, что эти два произведения иконографического искусства представляли собой самое самобытное и яркое выражение идеи коренного переворота, преобразования.

– Эти полотна воплощают размах, широту учения великой Школы ответственности, – так Он. прокомментировал смысл этой идеи. – Только такая Школа способна бороться с тысячелетними предрассудками и верованиями, только она может расшатать умственные парадигмы старого человечества и навсегда исцелить его от конфликтности, освободить его от страданий... Vision and reality are one and the same thing$FВидение и реальность – это одно и то же. (англ.).

Мир – это твое отражение. Переверни с ног на голову свои убеждения, и мир, как тень, будет идти за тобой по пятам. Реальность обретет форму нового представления.

Оплаченное время работы автомата истекло, и свет погас, а полотна снова погрузились в темноту, как стальное лезвие кинжала входит в ножны. В полумраке, пропитанном запахами горящих свечей, я слушал необыкновенный рассказ Dreamer о Школе, более десяти веков хранившей молчание.

Dreamer выдержал длинную паузу перед тем, как таинственным голосом провозгласить, что настал час снова прислушаться к ее голосу.

Я был просто ошеломлен. Меня поразила мысль, что Школа с тысячелетней историей после многовекового молчания снова была готова заговорить, чтобы продолжить выполнение своей миссии. Вот тогда-то Dreamer мне и рассказал о легендарном монахе воине и об исчезновении его драгоценной рукописи.

– Тебе и тебе подобным, людям, которые полагают, что истину можно отыскать в книгах... было бы очень полезно найти следы той древней Школы, – заявил Он.

Потом тон Его голоса стал повелительным.

– Найди ту рукопись! – приказал мне Он.

За резким непререкаемым тоном Его голоса я уловил, насколько важным было задание, которое Он мне поручил. Чувство благодарности к Нему шевельнулось у меня в душе. Громкое «Да», торжественное, как клятва, зазвучало у меня в груди. Все свои силы я посвящу этим поискам...

Чем больше я об этом думал, тем с большим энтузиазмом я готов был приступить к выполнению этого задания, которое обещало забросить меня в знакомый и любимый мир.

Dreamer заметил, в каком состоянии я пребывал, Он понял, что я собирался ступить на старые рельсы, впасть в меланхолическое клише ученого, и предупредил меня:

– Однажды ты поймешь, что нет ничего такого, что можно было бы ввести извне, что нет ничего, что бы ты мог добавить к тому, что ты уже знаешь... что учения и опыт не добавляют ничего к пониманию... Истинное знание можно только «вспомнить...

Знание человека не может быть ни больше, ни меньше его самого. Человек «знает»

только то, что представляет собой.

Знать – это, прежде всего, быть, представлять собой… Чем больше ты собой представляешь, тем больше ты знаешь!

Позднее Dreamer расскажет мне о памяти вне времени, о так называемой «вертикальной памяти», состоящей из состояний и уровней,. хранилища бесконечного знания. Эта память неотъемлимое достояние человека;

у всех нас она есть, но мы потеряли ключи, открывающие к ней дверь… Ri-cordare$F Вспомнить (итл.) Этимология итальянского глагола Ricordare: от лат.

гл. Reccordari, происходящего от сущ. cor, cordis «сердце (в представлениях древних римлян сердце являлось хранилищем памяти) и предлог re- – движение назад, возвращение к прежнему состоянию, то есть «снова к сердцу, к памяти;

снова вложить в сердце, в память». – Прим. Перев..

Пол, украшенный античной мозаикой, вдруг расширился, и расстояние между нами увеличивалось сначала едва заметно, а потом все быстрее и быстрее, так, что это движение можно было увидеть даже невооруженным глазом. Я остро ощутил горечь разлуки, слушая Его последние слова.

– Знание – это неотъемлемое достояние каждого человека... древнее, как и он сам...

Однажды ты поймешь, что нет нечего такого, что можно было бы добавить... но столько, столько еще надо уничтожить… для того чтобы можно было знать.

Я вкушал эти слова так, будто только их я и ждал всю свою жизнь. Я их узнавал. У меня было такое ощущение, будто я вобрал в себя все, и я почувствовал легкую вибрацию под кожей. Я был совершенной, универсальной системой измерения. Я остро ощущал свою целостность, свое понимание, свою сопричастность со всем и вся. Меня пьянило ощущение неуязвимости, безупречности, присущее Dreamer. Ничто не могло повредить и осквернить эту целостность.

– Найди ту рукопись! – сурово напомнил мне Он.

Черты Его лица начали расплываться.

– Увидимся, когда ты ее найдешь!

4 Лупелий В тот же день я начал искать древнюю школу и рукопись, о существовании которых мне поведал Dreamer. Рукопись, которую Он попросил меня найти, «School for Gods», «Школа Богов», была написана в девятом веке монахом-философом Лупелием, эдаким свободным духом темных веков, уроженцем Ирландии. В те далекие времена эта земля, находившиеся на перекрестке культур и традиций, раздираемая бесчисленными войнами и противоречиями, служила прибежищем для всех просвещенных людей. Мало что известно о жизни Лупелия, а достоверность сохранившихся по сей день скудных сведений оставляет желать лучшего. Мне удалось найти немного документов, но не всегда за их подлинность можно было поручиться.

Еще в подростковом возрасте отец Лупелия стал обучать его военному искусству, поручив его воспитание лучшим мастерам своего дела, которые подчинили жизнь Лупелия суровевшей дисциплине. В юном возрасте он изведал вкус монашеской жизни, уединившись в стены монастыря на горе Бет Хузей (современное название Хузестан), Мекку отшельников со всех христианских земель. Немного известно о религиозном и духовном формировании Лупелия. Мне только удалось узнать, что позднее он ушел в монастырь Шабан Раббур, где на долгие годы похоронил себя среди бесчисленных томов монастырской библиотеки, где он с энтузиазмом принялся за изучение Священного писания, доктрин греческих отцов-теологов и великих мистиков всех времен от Оригена до Джованни Ди Апамеа, и до Отцов-пустынников.

Эксперты по вопросам средневековой философии, с которыми мне удалось побеседовать, подтвердили мне, что следы единственного письменного памятника, оригинала рукописи Лупелия, были потеряны много веков тому назад.

Я принялся перекапывать библиотеки знаменитых университетов, связался с институтами философии, встречался с учеными и исследователями. Я расширил границы поисков до самой Европы, но все мои усилия оказались бесплодными. И вот, наконец, в Ирландии, в Дублинском Музее Райта, ( Dublin Wrighter’s Museum), идя по энному следу, я смог убедиться, что там хранился один-единственный экземпляр. Тем не менее, как потом оказалось, и его следы, поглощенные зыбучими песками времени, давно уже были потеряны.

Препятствия и трудности, возникшие у меня на пути, увеличивали мое старание и укрепляли мою решительность. Пока я шел по следам того утраченного документа, любая зацепка, каждая новая встреча, упорядочивала мое существование.

Части моей жизни, как разрозненные кусочки мозаики, следуя четким линиям рисунка, становились каждая на свое место, складывались в целую картину. Стремления отыскать ту рукопись и вернуться к Dreamer слились у меня в единую цель. Ведь в самом-то деле, по-другому я просто не мог снова увидеться с Ним. Каждый раз эта мысль удваивала мою энергию, и я с новыми силами продолжал свои поиски.

Из постепенно накапливающихся у меня сведений и элементов философии Лупелия, которые с большим трудом я собирал по крохам, стали проступать философская мысль и характер этой великой Школы, основанной на мощных, как оборонительные стены бессмертного города, принципах. И сегодня, спустя более тысячи лет, фрагменты того учения по-прежнему излучали свет, который когда-то раздирал мракобесие социального и морального разложения того времени.

Я сразу же влюбился в образ Лупелия, мирского служителя. Восхищение, которое с самого начала я стал испытывать к этому ранее мне неизвестному философу, бесконечно росло.

Чем больше я узнавал о нем и о его миссии, тем отчетливее представал передо мной образ мыслителя, который в гордом одиночестве, подобно высокой башне, вознесся над современными ему людьми и событиями. Его Школа вздымалась, как скала, на фоне моря невежества и суеверий. Его философская мысль золотой нитью протянулась по полотну истории бедствий и преступлений. Мне так и не удалось разузнать о его жизни побольше.

Я нашел сведения о периоде его жизни во Франции при дворе Карла Лысого. Безусловно одно, Лупелий был выдающейся личностью;

это был философ действия, не имеющий себе равных. У него не было привычек, он никогда не вел рутинный образ жизни. Свидетели утверждали, что он мог бодрствовать бесконечно долго. В любом случае, никто и никогда не видел его спящим. «Сон размягчает ум и тело», – учил Лупелий своих последователей;


и со своим типично ирландским юмором добавлял: «Сон – это только вредная привычка».

Одной из характерных особенностей Лупелия было бродить по базарам, самым небезопасным и пользующимся дурной славой местам городов Европы. В таких, на первый взгляд, весьма неблагоприятных условиях, он приобщал своих учеников к своей философии, прививая им новый образ мышления, взламывая их умственные схемы и подрывая у них веру в убогое описание мира. Там его светоносное безумие превращало мир мошенников и преступников, ловушек и засад, в школу безупречности. Он изыскивал самые хитроумные стратегии чтобы выкорчевать застарелые убеждения из сознания своих учеников и освободить их психологию от эмоционального ила.

Его Школа была кузницей неординарных людей, непобедимых воинов. Лупелий использовал самые невероятные методы обучения и очищение духа, которые он же сам постоянно и изобретал, и совершенствовал. Он перевоплощался то в раба, то в бродягу странника, то в политикана, то в банкира, то в богатого купца, и использовал эти роли в стратегических целях. Будь то царская корона, или монашеская ряса, Лупелий непринужденно их носил, и своих учеников заставляя в них перевоплощаться. Он учил их, как «войти» в роль, чтобы исследовать и познать каждый ее уголок, любую ее тайну, ни на мгновение не забывая о том, что это только игра, дабы не стать пленником своей роли. Он водил их на мусульманские базары, и заставлял их участвовать в самых ужасных и грязных торжищах в компании с бандитами и преступниками, он заставляя их надевать личину самых скверных язв страждущего человечества, он благословлял их на самые безнадежные странствия, из которых у них было мало шансов вернуться. Последователи Лупелия завербовывались в качестве наемников в армии, чтобы принять участие в абсурдных войнах, в революциях и бойнях кровной мести далеких стран, даже не ведая причин, из-за которых были развязаны эти войны.

Они выходили на поле битвы вовсе не для того, чтобы защитить слабых или угнетенных, не для того чтобы утвердить абстрактные принципы или идеологии, не для того чтобы отразить нападение захватчиков или отомстить, но для того чтобы научиться владеть собой, стать творцом собственной судьбы.

«Real warriors do not fight for supremacy or control over others. They do not fight for glory nor for any possession or reward, but to gain the only thing which really matters: their own inner freedom$FНастоящие воины не сражается за верховную власть, или чтобы покорить другие народы. Они сражаются не для славы и не для завоевания новых владений, или за награды, но за единственно значимую вещь – их внутреннее раскрепощение. (англ.)».

Последователи Лупелия считали, что поле битвы предоставляло им возможность применить на практике принципы и идеи Школы и являлось реальным доказательством их сознательного преобразования и степени освоения этих принципов и идей. Только те из них, кто добивался внутренней целостности выходил целым и невредимым из любого сражения.

Неуязвимость учеников Лупелия была следствием их безупречной целостности Как бы близко смерть к ним не подбиралась, она не могла схватить их своими костлявыми пальцами, ни проникнуть в их Естество.

Учение Лупелия представляло собой свод знаний и навыков, позволявших человеку добиться такого качестве, как неуязвимость. Развить это качество можно было за счет воспитания силы воли. Целью же этого учения было освободить человека от каких бы то ни было ограничений.

«Free forever from all human conditions and natural limitations$FОсвободись навсегда от всех состояний человека и ограничений, свойственных ему от природы (англ.)»

Последователи Лупелия упражнялись в искусстве «владения собой». Высшей победой они считали «победу над самим собой», что означало не допустить, чтобы какое бы то ни было событие или обстоятельство могло нанести внутренние раны, или хотя бы царапнуть Естество. Лупелий учил своих последователей сохранять спокойствие и присутствие духа в самых экстремальных условиях. Он заставлял их затевать скандалы и провоцировать поединки, чтобы испытать на прочность сыою целостность. Даже из странствий по городам и далеким землям, где свирепствовали эпидемии и болезни, они всегда возвращались целыми и невредимыми.

«Неподкупная честность, душевная чистота делают воина неуязвимым, он не поддается даже самым страшным бедам и болезням»

Я попытался разобраться в вопросах различия между невозмутимостью (apatheia – апатия), которую проповедовали стоики, и безразличием души к внешним страстям и мыслям в мистическом учении Лупелия. Лупелий считал, что бесстрастность – это особая примета вновь обретенной целостности, того единства Естества, что является естественным состоянием человека, которое он не помнит. Пустота, образовывающаяся в душе человека, по мере того как он избавляется от своего балласта, всего внешнего и плотского, при условии, что у него больше нет иллюзии, что вне его что-то существует, порождает особое состояние Естества: постоянное, естественное стремление к вечности, бессмертию, бесконечности.

«Все то, что мы обобщаем в слове «мир», события и обстоятельства нашей жизни – это наши проекции. Если мы сознательны, мы можем проецировать только жизнь, процветание, красоту, победу.

Если мы бдительны и осторожны, мы можем проецировать свободу и мир, в котором нет ни препятствий, ни ограничений, ни старости, ни болезней, ни смерти.»

Школа Лупелия меня просто околдовала. Со страстной увлеченностью я углубился в изучение его учения и влюбился в него. Мне казалось, что я дышал его атмосферой. Я грезил им наяву. Те мужчины и женщины, визионеры, студенты-воины, одинокие герои исключительной духовной борьбы в моих глазах были необычайными существами, неподражаемыми образцами мужества и решительности. Я с восхищением следил за напряженными духовным исканиями этих светоносных безумцев, неуклонно направленными на завоевание самого себя. Я неустанно продолжая свои исследования и вот, однажды я наткнулся на явные доказательства того, что многие из героических воинов наемников тех времен, мятежных лет постепенного распада Священной Римской империи, начало которому положили завоевания Карла Великого, были последователи Лупелия, скрывающиеся под чужими именами. Они никогда не появлялись под своим настоящим именем, но эти-то монахи-воины и были легендарными главными героями неповторимых эпопей, только они могли превратить сражения, обреченные на поражение, в грандиозные победы.

Мои исследования зашли в тупик. На протяжении многих недель мне не удавалось больше ничего обнаружить, чтобы добавить к той малости, которую с большими усилиями я собирал по крохам. Я пришел в отчаяние, мне начало казаться, что я никогда не найду ту мифическую рукопись, а стало быть, и не смогу встретиться с Dreamer.

Когда в один прекрасный день во время моей очередной вылазки на поиски следов этого канувшего в Лета учения, я узнал, что еще жив один монах-доминиканец, человек безграничной культуры, который и мог бы мне помочь в моих поисках. Кроме всего прочего, он являлся автором колоссальной по своим масштабам монографии по истории Религии средних веков.

5 Встреча с Отцом С.

Ну, вот, мои долгие поиски, наконец-то, и увенчались успехом – я должен был встретиться с человеком, которого мне отрекомендовали как одного из до ныне здравствующих отцов христианской доктрины. На эту встречу я прибыл на несколько минут раньше назначенного срока. Отец С. жил в старинном монастыре Кармелитанок. Целое племя махоньких монашек, суровых и покровительственных на вид, ревностно бдело сосредоточенность этого ученого и покой его созерцательной старости. Две сестры проводили меня до небольшой приемной, где я и стал ждать, стоя у окна.

Окно было приоткрыто, и я залюбовался очаровательным внутренним двориком.

Безмятежная тишина и покой, веющие от строгих линий портиков, которые обрамляли зеленые газоны, обострили ощущение, которое я испытал, едва за моей спиной закрылись массивные древние ворота: мне почудилось, что я переступил не порог монастыря, а шагнул в другую эпоху. В тот же миг на крыльях памяти я перенесся во двор Колледжа Бианки, в хитросплетение лабиринта узких улочек Неаполя. Я услышал шарканье шагов, крики, вспомнил, как мы гонялись друг за дружкой по длинным коридорам портиков, почувствовал запахи столовой;

меня осаждали тысячи воспоминаний о моем детстве, проведенном у Варнавитов.

Приказ ввести меня пришел точно в назначенное время. Неохотно я расставался с прелестным островком и небольшой ватагой друзей, прибежавших поприветствовать меня, их улыбающиеся лица постепенно бледнели, а потом и вовсе исчезли, вернувшись на свое место среди нейронов в таинственные заросли памяти.

– Отец С. работает над завершением очередного тома грандиозной монографии по истории христианства в средневековый период, – сообщила мне монахиня, как мне показалось, одна из тех двух сестер-привратниц, провождавших меня сюда. Строгий голос прозвучал как намек, предупреждавший, что нужно бережно отнестись к драгоценному времени и бесконечному терпению пожаловавшего мне аудиенцию старца.

Я стал подниматься по ступенькам узенькой винтовой лестницы, зажатой между стенами книг, которые сужали уже и без того тесный проход. У меня было такое впечатление, что я поднимаюсь не по лестнице, а карабкаюсь вверх по метафоре. Каждая деталь той полной символического смысла обстановки, казалось, стремилась предостеречь меня. Мне предстояло встретиться с одним из matre penser$FДуховный наставник, властитель дум (фр.)христианской религии. От этой мысли я преисполнился почтительной робостью, однако к этому чувству примешивалась едва ощутимое страдание, которое обычно доставляет сожаление или внезапная меланхолия. Ведь и я хотел бы жить именно так, посвятив себя научным исследованиям и самообразованию. С новой силой вспыхнула во мне прежняя слепая вера в наставников и книги.

В эти мысли ворвались суровые и своевременные слова Dreamer: «Нет ничего, такого, что ты мог бы добавить к тому, что ты уже знаешь... Истинное знание нельзя приобрести, его можно только «вспомнить».

Я сразу же распознал свою болезнь, склонность зависеть от мира и, в особенности, свое поклонение книжным знаниям. В очередной раз из внешнего мира я делал себе кумира.

Стоило мне увидеть несколько фетишей, и я уж был готов провозгласить этого человека своим boss$FНачальник (англ.), не успев даже познакомится с ним.

Я представлял себе, что Отец С. символизировал человечество, запутавшегося в капкане умствования, переставшего мечтать. Он был представителем Христианства, которое забыло, поставило во главе себя людей с книжными знаниями и интеллектуальную гордыню. «Один атом Естества заключает в себе все книги в мире», – когда-то учил меня Dreamer. –«Книги не могут ничего добавить к твоим знаниям... Жизнь не может прийти из книг. Знание зависит от твоего Естества... Чем больше ты собой представляешь, тем больше ты знаешь!»

Зычный, поставленный для пения псалмов, голос донесся до моего слуха откуда-то сверху, как будто из расщелины между книгами.

– Проходите, – пригласил меня голос. Он произнес эту фразу, как часть литургии, и прозвучала она так близко от меня, что я сразу же догадался о скромных размерах помещения, куда мне предстояло войти.

Преодолевая последние ступеньки, я почувствовал, что все мое Естество сжалось в кулак, как у воина в момент грозящей ему опасности. И опять мне вспомнились слова Dreamer: «Каждый человек занимает какую-то ступеньку человеческого разума и является хранителем высших его уровней … Если ты останешься неизменным, каждая встреча подарит тебе шанс, ступеньку, на которую ты сможешь поставить ногу и идти дальше. Если же ты забудешь, ты запутаешься во внешней виртуальной игре, которая снова забросит тебя в адский хаос твоей жизни.»

Отец С. олицетворял собой вход в существование. Вот с кем на самом-то деле мне предстояло встретиться: с хранителем-экзаменатором, Миносом, строгим судьей. Он неизбежно укажет мне место, которое я заслуживал на лестнице Естества.

Огромная лысая голова старца поднялась среди волн книжного моря, заполонившего стол.

Он долго изучал меня пристальным взглядом.

Его темные глаза выглядели необыкновенно молодо, так, что мне даже почудилось, что это не его глаза, что он одолжил у кого-то этот орган зрения и пересадил на свое лицо старика. Казалось, что по какой-то сверхъестественной случайности только глаза смогли остаться молодыми, а все остальное тело постигла обычная биологическая судьба. Он, должно быть, заметил, что я сделал такое открытие. Медленно-медленно он стал опускать веки, вбирая глаза в орбиты, как черепаха прячет под панцирь свои конечности. Когда он снова поднял на меня свои глаза, взгляд у него был старческий.

Это ощущение усиливал и еще один контраст: приветливое выражение лица человека, встречающего гостя, у него сочеталось со строгой насупленностью наставника. На протяжении всей нашей встречи его лицо сохраняло это двойственное выражение, словно таким образом он напоминал мне о расстоянии, разделявшем нас Тон голоса, одеяние, жесты, устанавливали правила нашего общения. Отец С. явно стремился как можно быстрее определить цель нашей встречи и установить рамки, в которых она должна была проходить.

Я пожал ему руку и в его рукопожатии почувствовал ту же энергию, которую я заметил в его молодом взгляде. Отец С. изучал меня. Едва прикрытые улыбкой щупальцы его анализаторов собирали сигналы и элементы суждения, на основании которых он должен был классифицировать меня. Его посетитель, стало быть, на академика явно не тянул, скорее всего, он казался молодым дельцом. Людей такого рода Отцу С., по-видимому, не часто приходилось принимать у себя.

– Единственное, что мне известно, это то, что Вы интересуетесь моральной философией и что Вы из какого-то американского университета,... из Нью-Йорка,... если не ошибаюсь, – сказал он, произнеся слово «единственное» чуть ли не укоризненным тоном, обнаруживая тем самым свою натуру и профессиональную хватку.

– Я занимаюсь вопросами Business Ethics $FЭтика в бизнесе (англ.), – любезно поправил его я и подал ему копию письма, которое я послал ему из Фордхамского университета (Fordham University). Этот документ характеризовал меня как научного работника, исследующего этические аспекты бизнеса. Это письмо послужило моими верительными грамотами, и благодаря ему я добился этой встречи. В этой роли я чувствовал себя как дома. Я молчал, предпочитая не предоставлять ему сразу же всю информацию о себе, я не спешил облегчить ему задачу и оставил его на пороге несколько неловкого положения, когда в нем шла борьба между чувством любопытства и отчужденностью.

По мере того как он читал мое письмо, я заметил, что на его лице появилось выражение растущего интереса Он заметно вздрогнул, когда прочитал о том, что я занимался исследованием доктрины Лупелия и выражал надежду, что наша встреча сможет продвинуть вперед мои поиски. Усилием воли он подавил эмоции, всколыхнувшиеся от этого открытия, и ограничился лишь тем, что осторожно выразил удивление по поводу того, что предметом своих исследований я выбрал такую необыкновенную философскую школу, не вписывающуюся в рамки ни одной из известных областей науки.

Естественно, я не стал рассказывать ему о Dreamer и оправдал свой интерес к учению Лупелия революционным воздействием, которое его философия могла оказать на теоретические основы организации и систему подготовки кадров нового поколения лидеров.

Я поведал ему свои надежды добиться больших результатов благодаря этим исследованиям, которые позволили бы мне отстоять идею о целесообразности применения в мире бизнеса моральных ценностей, методов воспитания и философских принципов древних школ подготовки воинов-монахов. Я сказал, что мне показалась интересной доктрина Лупелия и, в частности, такие ее аспекты, как: неуязвимость и непобедимость человека в связи с более чем очевидным значением, которое и сегодня наличие таких качеств у человека могло иметь в современных экономических схватках, не менее жестоких и фатальных, чем когда-то оно имело в реальных сражения на поле брани. Теоретический и экспериментальный опыт в изучении бессмертия человека, накопленный его Школой, можно было распространить на современные предприятия.

Уже давно исследователи экономики чувствовали свою беззащитность перед лицом пугающего явления, наблюдаемого в масштабе всей планеты.

– Companies die young $FКомпании умирают молодыми. (англ.). У предприятий во всем мире слишком короткая жизнь, всего-то лишь каких-нибудь несколько лет, – говорил ему я. – Даже финансовым и экономическим гигантам, самым крупным в мире мультинациональным концернам с трудом удается преодолеть сорокалетний возраст.

Эту мысль я почерпнул из уроков Dreamer, но выдал ее за свое убеждение в том, что предприятие-долгожитель может породить только основоположник-долгожитель и что бессмертное предприятие может породить только мечта бессмертного Существа. Сравнивая однажды такие диаметрально противоположные чувства, как любовь и страх, Dreamer сообщил мне, что истинное значение слова «любовь» следовало искать в его этимологии:

по-латыни «a-mors» значит «отсутствие смерти». Рим, вечный город, был назван так не случайно, ведь слово «Roma»$FРим (итл.) – это же анаграмма слова «amor$FЛюбовь (лат.)». С самого основания города, в его корнях, запечатленная в имени, которое ему дал его основатель, была зашифрована его судьба – бессмертие. В качестве предприятия, долгожительство которого просто невозможно было объяснить, не обращаясь к личности его основателя и к его качествам бессмертного Существа, я привел ему пример города Рима, совсем недавно отметившего более 2.800 лет непрерывной жизнедеятельности. В самом деле, римляне нарекли Ромулу, основателя Рима, богом Кирин и поклонялись ему как божеству. Я привел отцу С. и другие примеры предприятий, отличающихся чрезвычайно долгой жизнью, начиная от города Виндзор, насчитывающего тысячу лет, и кончая самой католической церковью, самым крупным многонациональным организмом на всем Земном шаре.

Продолжая черпать из сокровищницы уроков Dreamer, я заявил, что богатая экономика – это всегда выражение бессмертного мышления.

«Vision and reality are one $FВидение и реальность – это одно и то же. (англ.)».

Одной частицы вечности достаточно чтобы расширить горизонты целой страны, чтобы раздвинуть границы ее экономического пространства. Достаточно принять концепцию бессмертия, чтобы увидеть, до каких высот может подняться финансовая судьба отдельной личности, организаций и даже целых стран.

В этом направлении я и вел свои исследования. Я заявил, что благодаря таким открытиям очень скоро изменится точка зрения на вопросы ведения бизнеса и произойдет коренной переворот в системе обучения и в научно-исследовательской деятельности на экономических факультетах всех университетов в мире.

Интерес Отца С. рос прямо на глазах по мере того, как я развивал ему свои мысли относительно экономических теорий, связанных с концепцией бессмертия, и рассказывал о том немногом, что я узнал о философии Лупелия. В моем повествовании мировая экономика выделялась на фоне бескрайнего поля брани, где каждый день целые государства, коллективы крупных предприятий, как несметные войска, выходят на бой, чтобы закрепить за собой перекроенные в свою пользу границы экономического пространства. Из этого сражения выходит победитель, который приковывает всех остальных, побежденных, к своей колеснице и волочит их за собой в рабство. Чтобы выжить им придется приспосабливаться к образу жизни своего нового хозяина, выучить его язык. Они должны будут служить ему.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 15 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.