авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||

«Содержание Я просто революционер Автор: Уго Чавес Фриас............................................... 1 Латинская Америка: проблемы и вызовы посткризисного развития Автор: Н. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Мы не знаем, в какой именно точке Гомес решил возвращаться назад в Испанию. Правда, на одной из карт Рибейро обозначена "река возвращения" (Rio de la vuelta), расположенная неподалеку от "Земли Бретонцев" (т.е. атлантического региона Канады). Известно, что "Анунсиада" вернулась в Ла-Корунью уже 21 августа 1525 г. Чтобы пересечь океан при самой благоприятной погоде и попутном ветре, требовалось как минимум около трех недель - значит, уже в первых числах августа экспедиция покинула Североамериканский континент.

В ходе плавания Гомес не нашел ничего особо ценного. Любопытно, что в некоторых местах на побережье он обратил внимание на изобилие железного пирита, блестевшего, как золото, но четко определил, что к драгоценному металлу этот минерал не имеет никакого отношения (в отличие от многих других путешественников XVI в. неоднократно привозивших в Европу целые трюмы пирита). В этой ситуации, по свидетельству знаменитого хрониста эпохи открытий Петера Мартира д'Ангьера, "чтобы не возвращаться с пустыми руками", Гомес "наполнил свой корабль невинными, наполовину обнаженными людьми обоего пола" - иными словами, решил заняться работорговлей, несмотря на официальный запрет со стороны ис стр. панских властей18. Когда 21 августа 1525 г. "Анунсиада" вошла в гавань Ла-Коруньи, произошел любопытный курьез. Портовый чиновник, которому сказали, что груз корабля состоит из рабов ("esclavos") ослышался и решил, что трюмы заполнены гвоздикой ("clavos"). Он немедленно вскочил на коня и помчался в город с радостной вестью о том, что вернувшийся из ранее неизвестных земель корабль привез груз ценных специй 19.

Когда выяснилось, что это не так, Гомес столкнулся с весьма пренебрежительным приемом. Современники практически единодушно отмечали, что все обнаруженные им земли не представляют сколько-нибудь существенной ценности, поскольку там нет никаких экзотических товаров или продуктов, отсутствующих в Европе.

В рассматриваемую эпоху основное внимание европейских колонизаторов было уделено южному направлению. Именно там они рассчитывали найти (и находили) драгоценные металлы и камни, пряности и прочие предметы, столь желанные в Старом Свете.

Параллельно широкое распространение получила мысль о том, что все это можно найти только на юге, в странах с жарким климатом. Тот же Петр Мартир д'Ангьера убеждал своих современников: "На юг, а не на обледенелый север должен отправляться всякий, кто ищет удачу, поскольку все богатства находятся по ту сторону экватора"20.

Однако благодаря экспедиции Гомеса европейцы существенно расширили свои представления об атлантическом побережье Североамериканского континента. Его обширный участок, ограниченный с юга Флоридой, а с севера "Тресковыми землями" (т.е.

Ньюфаундлендом и Лабрадором), на многих картах второй четверти XVI в. обозначался как Земля Эстебана Гомеса. На карте Рибейро около этого названия была также помещена надпись, пояснявшая, что в этих местах "имеется много деревьев и плодов, подобных испанским, а также много палтуса, лосося и камбалы, однако нет стр. золота". По поводу коренных жителей там же говорилось, что "на всех этих северных берегах индейцы более рослые, чем на Сан-Доминго и других островах;

они кормятся кукурузой и рыбой, которые там имеются в великом изобилии, и охотой на оленей и других животных, а одеваются в шкуры волков и лис"21. Последняя информация подтверждается свидетельством Гонсало Фернандеса дс Овьедо, который видел нескольких индейцев, привезенных Гомесом, и отметил, что они выше и крупнее других, а их рост "превосходит обычный рост мужчины, который мы считаем средним в Испании"22. Впрочем, зная, с какой целью Гомес привез индейцев, можно предположить, что он мог целенаправленно отбирать наиболее сильных и рослых.

Экспедиция Эстебана Гомеса была наиболее значимой вехой в испанской экспансии в Северной Америке в начальный период исследования этого континента. В Мадриде придавали большое значение плаванию "Анунсиады" и явно возлагали на него вполне определенные надежды. Достаточно сказать, что это было единственное в тот период испанское путешествие к берегам Североамериканского континента, которое было не просто организовано по инициативе властей, но и профинансировано (причем весьма щедро) из государственной казны. Гомес очень тщательно подошел к выполнению задачи, стоявшей перед его экспедицией, - провел у восточного побережья нынешних США шесть месяцев (для сравнения: вышеупомянутая экспедиция Веррацано годом раньше прошла вдоль существенно большего участка того же берега всего за три месяца). Однако ожидания не оправдались - вожделенного пролива, ведущего в Тихий океан, в умеренных широтах Гомес не обнаружил. Более того, привезенная им информация о широких и полноводных реках Северной Америки, несомненно, свидетельствовала в пользу того, что "Земля Гомеса" является отнюдь не узким перешейком, а полноценным материком. В то же время географические и отчасти политические результаты плавания "Анунсиады" были весьма значительны. Были открыты устья многих крупнейших рек региона, получена информация о его природных условиях, ресурсах, населении. "Говорящее" название исследованного Гомесом побережья - Tierra de Estevan Gomez - стало наглядным подтверждением притязаний Испании на контроль над этой частью Нового Света.

События последующих десятилетий подтвердили, что Мадрид, хотя и не рассматривал Северную Америку в качестве приоритетного направления своей экспансии, тем не менее отнюдь не собирался сразу и без борьбы уступать ее кому бы то ни было.

ПРИМЕЧАНИЯ Подробнее см.: Ю. Г. А кимов. От панских булл к первому разделу мира: международно правовой статус колониальной экспансии европейцев во второй половине XV в. Исследования международных отношений. Сборник статей. СПб., 2004, с. 4 - 16.

Н. Yarriissе. Jean et Sebastien Cabot. Paris, 1882, App.V, p. 315.

Ibid., App. XIII, p. 329.

Ibid., p. 266.

О карте JIa Косы см.: W.P.Cumming, R.A.Skelоn, D.B.Quinn. The Discovery of North America. Montreal, Toronto, 1971.

См.: Ю. Г. А кимов. Португальские открытия в Северной Америке на рубеже XV-XVI вв.: экспедиции братьев Корте-Реалов. - Латинская Америка, 2012, N 3.

стр. См.: Ю. Г. А кимов. Португальские мореплаватели в северной Атлантике в конце XV в.:

факты и гипотезы. - Латинская Америка, 2011, N 11.

См., например: И. П. Магидович, В. И. Магидович. Очерки по истории географических открытий: в 5-ти т. М., 1982 - 1983, т. 11, с. 24.

Ch. -A. Julien. Les voyages de decouvertes et les premiers etablissements (XV-e - XV-e siecle). Paris, 1948, p. 32.

Патент Аграмонте см.: Coleccion de los viajes у descubrimientos que hicieron por mar los espanoles desde el fin del siglo XV: 5 vol. Madrid, 1825 - 1837, vol. Ill, p. 125 - 127.

Об испанских рыбаках у Ньюфаундленда см.: H.A.Innis. The Rise and Fall of the Spanish Fishery in Newfoundland. - Proceedings and Transactions of the Royal Society of Canada, 1931, 3rd series, vol. 25.

Полный текст патента Гомеса см.: Coleccion de documentos ineditos, relativos al descubrimiento, conquista у colonization de las posesiones espanoles en America у Oceania, sacados en su mayor parte del real archivo de las Indias bajo la direction de Joaquin Pacheco etc.: 42 t. Madrid, 1864 - 1884, т. XX, p. 74 - 78.

Об экспедиции Веррацано подробнее см.: Ю. Г. А кимов. Джованни да Веррацано мореплаватель эпохи Возрождения. - Вестник С. -Петерб. ун-та, 1999, Сер. 6, вып. 2.

См., например: К..К retschmer. Die historischen Karten zur Entdeckung Amerikas: Atlas nach Konrad Kretschmer. 1892 (репринт: Frankfurt am Main, 1991);

A.Cоrtesao, A.Teixeirada M о t a. Portugaliae monumenta cartographica: 6 vol. Lisboa, 1960 - 1962.

Наиболее полное издание см.: A. de Santa Cruz. Islario general de todas las islas del mundo (con un prologo de Antonio Blazquez). Madrid, 1918.

S.E.M orison. The European Discovery of America. The Northern Voyages: A.D. 500 - 1600.

New York, 1993, p. 328.

C.O.Sauer. Sixteenth Century North America: The Land and the People as Seen by the Europeans. Berkeley;

Los Angeles, London, 1975, p. 68.

Cm: P.Martyrd'Anghiera. De orbe novo. Les huit decades / traduit de latin, avec notes et commentaries par P. Gaffarel. Prais, 1907, p.735.

Ibidem.

Ibidem.

F. de Oviedo у Valdes. Historia general у natural de las Indias. Vol. 3. Madrid, 1853 p. 511.

Ibidem.

стр. Заглавие статьи В поисках отца: от Хорхе Манрике до Хуана Рульфо Автор(ы) О. А. Светлакова, К. Ю. Тимофеева Источник Латинская Америка, № 5, Май 2013, C. 90- ЛИТЕРАТУРА Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 40.1 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ В поисках отца: от Хорхе Манрике до Хуана Рульфо Автор: О. А.

Светлакова, К. Ю. Тимофеева В статье рассматривается проза мексиканского прозаика Хуана Рульфо (середина XX в.), сыгравшая важнейшую роль в формировании мексиканского национального самосознания. При анализе поэтики новелл и романа "Педро Парамо" ставится вопрос о тех функциях, которые выполняют в них некоторые архетипические мотивы, главный из которых - мотив поиска отца сыном;

он уходит глубоко в мифологический слой образности и органически связан с идеями смерти и памяти. Обнаруживаются параллели романа Рульфо с классической кастильской традицией, в частности с великой поэмой Хорхе Манрике.

Ключевые слова: Хуан Рульфо, культурно-цивилизационный прототип, мифологема поиска отца.

Поразительно, но величие гениального мексиканца Хуана Рульфо еще не вполне очевидно для русского культурного сознания. Глава о его творчестве в "Истории литератур Латинской Америки", написанная А. Ф. Кофманом1, - едва ли не единственное серьезное научное исследование, посвященное Рульфо в нашем академическом литературоведении.

В отличие от Габриэля Гарсиа Маркеса, Хулио Кортасара, Хорхе Луиса Борхеса, Варгаса Льосы и других любимцев русскоязычной публики Рульфо был переведен лишь один раз в 1970 г. - П. Глазовой (не полностью);

до сих пор нет русского критического издания. О творчестве Рульфо у нас не написано монографий, не проводятся конференции, единственная за последние десять лет диссертация о нем защищена в ИМЛП РАН, но иностранной исследовательницей2.

Меж тем речь идет о писателе, представляющем в глазах мира Мексику как феномен Нового времени, самую подлинность мексиканского самосознания. С другой стороны, речь идет о книге, которая не только являет собой бесспорный поэтический шедевр, но и мощно повлияла на будущее литературы далеко за пределами Латинской Америки (имеется в виду и короткий роман Рульфо "Педро Парамо" 1955 г. и неотделимый от него Ольга Альбертовна Светланова - кандидат филологических наук, доцент кафедры истории зарубежных литератур СПбГУ (nerdanel63(a)rambler.ru);

Карина Юрьевна Тимофеева - аспирантка кафедры истории зарубежных литератур СПбГУ (karina.timofeeva@gmail. com).

стр. цикл новелл "Равнина в огне" 1953 г.;

к ним по праву сводят все законченное творчество Рульфо). Восторженные суждения о "Педро Парамо" того же Гарсиа Маркеса или Борхеса, ставившего роман "выше самой литературы", столь неукоснительно сопровождают любой разговор о Рульфо, что стали хрестоматийно-"википедииными" и вряд ли нуждаются в еще одном воспроизведении. Поэтика прозы Рульфо, ее мексиканской сущности, ее непостижимых поэтических глубин - объект неустанного и жадного исследовательского интереса в испаноязычном мире;

та же судьба несомненно ждет прозу Рульфо и у нас. Задача данной работы - подступиться к ее поэтике со стороны единственного, но исключительно важного для романа мотива, работающего в большом исторического времени. Это мифологический по истоку мотив встречи отца с сыном.

В Латинской Америке, как известно, нет того чистого и закономерного превращения "своего" мифа в "свою" литературу, который можно более или менее доказательно проследить в других местах. Например, славянские, германские, кельтские, средиземноморские и ближневосточные мифологии, как ни своеобразна каждая их них, мы вправе считать связанными между собой. Связывают их и некоторые общие индоевропейские мотивы, и несомненные прямые контакты - столь давние, что для нового времени Европы эти мифологии выступают как некое свсрхединство, общее в своей стадиальности и функции3. На латиноамериканской же почве произошел разрыв постепенности в историко-культурном становлении: в результате Конкисты был вызван к жизни "новый вариант коллективного бессознательного...создающий свою систему культурно-цивилизационных прототипов", новых форм и феноменов литературного мышления, которые интегрируют весь опыт культурной почвы, начиная с расово этнических процессов, "обобщают его по исторической вертикали и придают отобранным образцам нормативное для нового культурного единства значение"4. Еще важнее, что в этой ситуации "профессиональное искусство оказывается генератором базовых мифологем (курсив авторов статьи), идеологем, комплексов, оппозиций, культурных архетипов, нормативов, т.е., выполняя задачи древней культуры, создает как бы заново картину мира"5. Это предположение виднейшего русского латиноамериканиста Валерия Борисовича Земскова - о возможности со- или воссоздания базовых мифологем и архетипов в процессе культурной субституции древних слоев культуры в Латинской Америке - особенно важно в одном отношении. Оно указывает, что генератором этой субституции, т.е. замещающего перевоссоздания об стр. разности очень глубокого, архетипического уровня может служить позднее, личностное и авторское профессиональное искусство. Работу традиции, которая "нормальным", т.е.

европейским, образом идет в целом ряде поколений народной жизни, здесь приходится брать на себя творческому индивиду в его сложных связях с языком, фольклором, литературой, данными ему его короткой биографической жизнью.

Добавим очевидное: чтобы суметь воссоздать подобный замещающий мифоархетип, личное творческое сознание должно быть поистине мощным, должно стоять на уровне не историко-литературного процесса, неизбежно исторически ограниченного - оно должно стоять на уровне самого языка в его медленных ритмах, которым соответствуют фольклор и его великий источник, миф. Тезис В. Б. Земскова согласуется с одной важной мыслью Карла Юнга. Как известно, последний, вводя понятие архетипа, отделял в нем психологическое от историко-культурного, и, что еще важнее, утверждал особую важность отдельных личностей, которые в творческом экстазе способны вновь создать существенную разновидность древнего архетипа, дать ему новую жизнь. Заметим, что широко представленное в литературе XX в. вторичное использование языка мифа художниками с обычным или "нормальным" творческим потенциалом вряд ли имеет отношение к этому, предполагаемому Юнгом и принятому В. Б. Земсковым, редкому и величественному феномену - поэтическому провидению, создаваемому индивидом в творческом экстазе.

Согласимся, что при некоторых условиях и сегодня возможны такие творческие прозрения индивидуального литературного сознания, которые на деле не только изоморфны мифу, но и являются его полноценным современным субститутом, подлинностью современного мышления о мире и человеке, своего рода парадоксальным "новейшим архетипом". Они стоят вровень с народно-эпической, мифологической архаической образностью и, несомненно, прямо ей наследуют в иррационально интуитивной глубине поэтического постижения правды, порой бросая вызов современному типу сциентичного мышления, оформленного в эпоху Просвещения, и его общепринятым идеологемам. Они редки, мощны, не поддаются, как и всякая истинная поэзия слова, первому же прочтению и первой же попытке перевода на другой язык, осваиваются медленно, но неостановимо и с нарастанием глубины, с неуклонным усилением интереса к ним. Именно эти поэтические прозрения становятся национальной классикой, ибо отражают самую суть языкового и народного.

И сегодня можно наблюдать все эти признаки в процессе освоения творчества Рульфо в Мексике и за ее границами: трудное и медленное создание текстов, трудное и медленное даже внутри своей культуры их освоение, необсуждаемый статус классики при достижении понимания.

Юнг называет Данте, Сервантеса, Шекспира среди тех, в его терминологии, "визионеров", которые созидают ядро коллективного подсознания Нового времени6. Но современный латиноамериканский романист уровня Рульфо или Маркеса, возможно, не в меньшей степени, чем эти классики, закладывает коды чаемой им будущей латиноамериканской цивилизации. Для историко-литературной поверхности процесса почти всех латиноамериканских литератур характерны некоторые общие, отмеченные современной культурологией, черты7. Среди них - осмысление истории как лжи стр. вой, ибо чужой и насильственной;

осмысление чистой литературности как избыточности и манерности, ибо она подражает чуждому образцу;

тоска по утраченному первообразу, т.е.

по родному языку, не успевшему развиться естественным путем и поглощенному чуждыми культурными силами;

сознательное архаизирование жанров и стилей, приближающее к европейским образцам, даже маргинальная и тупиковая тенденция копирования их как поиска нормы. Казалось бы, здесь больше отрицания чужого, чем поиска своего, но ведь все эти особенности на поверхности литературного процесса лишь сопутствуют более важной работе в его глубине: работе по перевоссозданию культурных архетипов в новой цивилизационной парадигме Латинской Америки. Вопрос о том, какими именно они будут, решается под одновременным воздействием многих факторов:

и внезнаковой живой жизни в новом историческом пространстве, и мифологии доколумбовой поры, и привезенного на каравеллах кастильского языка с его собственной картиной мира.

Рульфо работает с древнейшими родовыми ценностями: памятью и смертью, связью отца с сыном, тайны их родства, поиска отца, узнавания его. Магистральный характер этой работы для его творчества бросается в глаза;

именно ее-то мы и полагаем подобным переосмыслением архетипического мыслеобраза "отца и сына", ставшего столь важным в христианской культуре. Следует подробно осветить эту проблематику прозы великого писателя, хотя она весьма выразительна и частью отмечалась даже в кратких предисловиях к русскому переводу ("главное место занимает разговор отца с сыном...

Драма двух поколений, старшего и младшего, возникает и в других рассказах...внимание сосредоточено на конфликте двух людей, связанных кровными узами...")8.

Действительно, у Рульфо трудно найти текст, полностью свободный от сосредоточенности на этой проблематике: род, смена поколений, потомство;

смерть, память и молчание;

отец и сын;

поиск отца;

невозможность отцовства;

ненависть к собственному потомству и неблагодарность детей;

месть и прощение, а чаще не-прощение в отношениях отца и сына;

сыноубийство и отцеубийство;

как параллель - те же отношения в случае матери и дочери;

как вариант - братоубийство;

инцест и извращение отцовства в инцест;

блуд, адюльтер и извращение брака;

рождение и обреченность на гибель потомства, чаще всего на гибель извращенно-насильственную;

смертельность самой жизни и безотчетность ее уничтожения, порой самоуничтожения;

бесплодие;

безвременье, беспамятность и бессмысленность самого рода, невозможность его моральной истины. Один из лучших публикаторов и исследователей Рульфо, испанско мексиканский ученый Карлос Бланко Агинага, точно указал на эту особенность проблематики Рульфо9, поместив в подготовленном им издании "Равнины в огне" фотографию Уго Бреме (замечательного немецкого художника, много работавшего в Мексике) "Мать и бабка с мертвым ребенком" (1910).

В "Равнине в огне" упомянутую проблематику можно видеть в динамике - в движении пульсирующем, нарастающем, усложняющемся. Отвлекаясь от социального слоя смыслов (отвлекаясь насильственно, ибо он для общего понимания Рульфо очень важен), можно наблюдать примерно следующий образно-идейный ряд, данный имплицитно в составе сборника.

стр. Сама общая идея обезвоженности как бесплодия противостоит мысли о подспудном противостоянии тяжкой, упрямой человеческой воли этому бесплодию в первом рассказе "Нам дали землю", в котором человек и отказ природы быть жизненосной, казалось бы, застыли в неком мрачном равновесии. Мотив этого вечного противостояния развивается в следующем рассказе "На кумушкином взгорье" в мысль о смертельности самой жизни, о безотчетности взаимного уничтожения. Объединяет первые два рассказа атмосфера острой, убивающей сухости (холодный порыв ветра, сухое дерево, кактусы, боярышник, игла, которой рассказчик убивает Ремихио, а если струя - то не воды, а жгучей мескалевой водки, которой брат Ремихио плюет в лицо Алькасару). В рассказе "А все оттого, что мы бедные", поставленный автором в сборник третьим, возникает мотив архетипа воды как жизни, но лишь для того, чтобы извратиться в свою болезненную противоположность, и вот родовое, женское, материнское обречены в неумолимом образном ряду повествования на нечто худшее, чем смерть - на профанацию. Корова с ее теленком низвергнуты в пучину воды и смерти не как-нибудь, а вверх ногами, и в том же смысловом рисунке женское естество, влага Тачи - ее слезы, ее набухающая грудь - обречены на обращение и извращение в проституцию.

В четвертом рассказе "El Hombre" (в переводе П. Глазовой "По следу")10 исследуемая проблематика, все нарастая, уже дана в ее полном виде. Относительно медленно для новеллы здесь разворачивается сюжет, в котором простой и тяжкий ряд событий (цепи убийств из мести) почти скрыт за изысканным повествовательным построением, достойным Фолкнера. Один мстящий отец идет по следу другого отца, чтобы отомстить за семью, полностью вырезанную вторым мстителем (мстившим в свою очередь за брата), пока первый хоронил своего новорожденного сына. Почти эпическая, в духе столь любимых Рульфо исландских саг11 история дурной бесконечности мести поставлена в масштабе, заявленном в названии ("Человек/мужчина". Насилие, виоленсия обретает "духовное, эпическое" измерение, становится "основной и самой тесной связью персонажей"12. Нет правых и виноватых;

отцовство, любовь, верность, счастье невозможны;

почти невозможна самая жизнь - ее мирная, идиллическая ипостась загнана на самую окраину бытия, отдана деревенскому дурачку-пастуху, чьей многозначительной репликой подводится итог: "Soy borreguero у no se dc otras cosas"13: "Я пасу своих ягнят, а больше ничего не знаю". Этот рассказ, обильно и великолепно оснащенный метафорикой как библейской, ясной из заключительной фразы, так и шекспировской (в мотиве молока и крови, из "Макбета"), а также кальдеронианской (в мотиве вертикального падения), проясняет проблематику Рульфо до отчетливости и освещает ее архе-типический центр отцовство и сыновность.

В следующем рассказе "На рассвете" в рамку зари и благовеста, беспощадно разрушая ее идилличность, вписана короткая история инцеста и бессмысленного убийства.

Извращенность, неестественность связывают здесь всю цепь тварной жизни - животных, людей, птиц, небесный свет - и этот пасторальный свет бестревожно осеняет описанный в рассказе ужас жизни людей. В "Тальпе" в схожем смысле вводится тема адюльтера и братоубийства: братство, женское милосердие, чистота, противостояние смерти - все тонет во всесилии страдания и распада, на кото стр. рые, как кажется, обречены и тело, и душа, "Иепо рог dentro у рог fuera de un hervidero de moscas azules"14, в страшном жужжании навозных мух. В "Макарио" разрабатывается тема неосознанности страдания "малым сим", тем человеческим существом, что лишено ясности мысли и знания, но открыто всем глубинам страдания. Вслед за создателем образа Бенджи Компсона Хуан Рульфо переносит внимание на нижнюю границу человеческого, делая повествователем деревенского идиота Макарио. Здесь вновь усиливается архетипический мотив воды как жизни (канава, лягушки, мытье посуды, моченый горох, стремление Макарио к сосанию женского молока, цветочного сока, насекомых и собственной крови), и вновь лишь для того, чтобы крупно дать бесплодность, искаженность всех устремлений к жизни - от секса до молитвы. Ужасной подробностью является фолкнеровский же акцент своеобразного "счастья" этого состояния души, лишенной ясного осознания ужаса жизни: "Благословенный" Бенджамин из "Шума и ярости" соответствует "Счастливому", в переводе, Макарио.

Восьмой по счету рассказ "El llano en llamas" ("Равнина в огне") является вершиной всего цикла и дает ему название. Самый большой по объему, в два раза больше любого другого в сборнике, рассказ "Равнина в огне" не только стоит точно в центре его композиции: он единственный, который имеет эпиграф, единственный, в котором общефилософская постановка вопроса полностью слита с социальной, т.е. событие революции оказывается полностью равно бытию человека, и единственный, в котором сюжетный исход если не "благополучен", то просветлен и устремлен в будущее с надеждой. Центральный образ огня дан в рассказе с поэтической силой, достойной древней саги, ассоциация с которой подчеркнута устно-сказовым акцентом повествования. Читатель, знающий об очарованности Рульфо древнескандинавской поэзией, вправе связывать его с эсхатологическим огнем конца времен. Перед нами революционное всесожжение мира, бессмысленная для человека ярость пожирающей себя жизнесмерти в ужасной ее эпической правоте. Огонь есть извращение урожая, роста, плода;

революция подымается с земли, как крепкая колючая поросль бурьяна гуисаполь (в переводе П. Глазовой допущено существенное искажение "словно спелые початки маиса")15, но сжигает спелое поле с "медовым" дымом16;

горят, как початки, мертвецы с поезда, пущенного под откос без всякой цели17. Огонь и рождающая земля, жизнь и смерть, люди, почти слитые с ними, лишь наполовину вырастающие из них в человеческое самопознание, сливаются в единство поэтического образа в формуле "...глядим вниз, на Равнину, где мы родились и жили, и где теперь нас ждут, чтобы убить ("el Llano, aquella tierra de alia abajo donde habiamos nacido у vivido у donde ahora nos estaban aguardando para matarnos")18.

Неожиданно жизнеутверждающий конец повествования реализует архаические мифосказочные мотивы встречи отца с неизвестным ему сыном и мотив смены царя-отца царем-зятем, причем новое поколение, сын рассказчика, рожденный в его отсутствие, должен и хочет жить как "gente buena", "добрые люди", а не "бандитами и убийцами" ("ningun bandito ni ningun asesino")19. Женщина-мать, предваряя важнейший мотив "Педро Парамо", выступает в этом поразительном, кратком, вызывающе не подготовленном сюжетном финале как искупление и жертва, перед которой рассказчик в последней фразе текста "опускает голову" ("уо agache la cabeza")20.

стр. Можно показать, что вторая половина новеллистического цикла почти точно соблюдает симметрию в повторении с важными смысловыми вариациями тех же тем, которые композиционно стоят в соответствующих местах первой половины. Девятый рассказ "Скажи, чтобы они не убивали меня!" - о мести сына главы повстанцев за отца, убитого когда-то из-за межевой ссоры с Хувенсио, персонажем, которого в итоге самого расстреливают. Сын Хувенсио, чтобы спасти собственных детей, в свою очередь практически предает отца, отказываясь молить победителей о его помиловании.

Перспектива, по отношению к первой половине сборника, оборачивается: теперь мы видим события со стороны будущего, в котором важны "внучата" ("los ninos te extranaran")21, а не как в рассказе "По следу" ("El Hombre"): из прошлого, замедленно объясняющего драматизм представленного момента, и с уходом в финале в поэтическую вечность, где есть "пастырь", но нет спасения людям. В "Лувине" на новой глубине вновь проявляется проблематика рассказов "Нам дали землю", "На рассвете" и "Макарио" - т.е.

проблематика безвременья и бессмысленности рода. Невозможно в Лувине заставить жизнь цвести - и невозможно, некуда уйти от своих мертвых. В "Прислушайся, не лают ли собаки?" сын с отцом связаны ненавистью и любовью, местью и смертью, как в "El Hombre". В "Северной границе" эта проблематика усугубляется: вопрос ставится как в "Нам дали землю" и в "Лувине". Следует ли человеку вообще жить, рожать и умирать? "А зачем тебе было жениться? ("ipa que te casaste?") 22 - спрашивает отец. "Но ведь вы-то меня родили на свет" ("Pero uste me nacio")23, - отвечает сын. Пожирание необузданным эгоизмом собственного потомства, неблагодарность детей, ненадежность и мучительность брака, обреченность звучат уже не философским вопрошанием, как в первой половине цикла, но с толстовской симфонической силой, в богатейшем, чисто романном разноголосии, позволяющем даже смеховые, саркастические тона;

то же самое надо сказать о великолепном, завершающем цикл "Анаклето Моронесе", крупно дающем мотив извращения естества в своеобразном образном ряде (рвоты, усов у женщин, похотливой старости). Мотивы блуда, убийства и извращения отцовства в инцест перерастают в этом последнем рассказе цикла в пугающий апофеоз - в мысль о полной невозможности истины для людей. В сюжете "Анаклето Моронес" эта мысль дана в форме лжесвятости, приписанной глубоко порочному человеку, восходящей через первую новеллу "Декамерона" к далекой средневековой традиции.

Пульсация единого процесса самоосмысления и "осмысливания" мира, тяготеет к воссозданию базовых архетипов и мыслеформ и пронизывает все поле художественного поиска Рульфо. Подобно тому, как в растущем организме каждый биологический уровень, каждый орган, каждая клетка скреплены единым стремлением к росту и развитию, к воплощению жизни в ее предельной функциональности и "проявленности", так и механизмы становления культуры фрактально множатся, отражаются в каждой из ее макро- и микросистем, включая отдельный текст писателя, если масштаб его дарования позволяет ему участвовать в этом глобальном процессе осмысления. Поиск, нащупывание и кристаллизация смыслов охватывают каждый пласт культуры - общекультурный, общеязыковой, собственно литературный - и каждый из элементов хранит в себе образ всеобщего.

стр. Так, у Рульфо мыслеформа "отцовства-сыновства", поиска отца (т.е. источника жизни, а значит и сущности самой жизни) определяет не только тематику, но и саму организацию художественного текста.

В повести "Педро Парамо" тема поиска отца движет фабулу. Сложная архитектоника смыслов выстраивается в логике "воспоминания", проникновения в глубины памяти, совпадает с маршрутом этого нелегкого пути. Сама память служит средством построения сюжета, более того, средством создания художественной материи в целом. У данного мотива находили самые разнообразные аспекты24;

здесь будет рассмотрена функция воспоминания в построении образа отца - заглавного героя.

На первой же странице обозначена цель рассказчика Хуана Пресиадо: он направляется в Комалу, чтобы исполнить завет матери и найти своего отца Педро Парамо. Оказавшись там, Хуан вступает в мир мертвых, начинает слышать "нашептывания" (murmullos) умерших и сам умирает - об этом читатель узнает в середине книги. Так в общих чертах выглядит сюжетная линия, которая остается центральной в первой половине повести. С ее завершением мы понимаем, что движение героя на самом деле мнимое, так как его рассказ, как и другие рассказы персонажей "Педро Парамо", есть не что иное, как сказание мертвеца о мертвом. Каждый эпизод - это поле воспоминаний о прошлом селения, о людях, некогда в нем обитавших. Из таких "фрагментов", словно бы прямо не связанных, и строится текст: они сплетаются, создавая, как у Джойса и Фолкнера, столь сложную картину, что автор выделяет воспоминания матери Хуана Пресиадо графически, курсивом. При более пристальном чтении становится ясно, что эпизоды-фрагменты романа образуют несомненную продуманную последовательность, однако соединяются не линейной хронологической, а поэтической связью мотивных и образных перекличек.

Такого рода связность, работая психологическими ассоциациями, близка хорошо известному приему "потока сознания", но у Рульфо этот прием работает с иными, чем в раннем английском модернизме, целями: скорее его задача схожа с толстовской. Каждый из упомянутых фрагментов у Рульфо - своеобразный "сгусток" памяти, возникающий как бы из "ниоткуда", начинающийся in medias res. Хосе Ортега-и-Гассет писал о том, что главная тема М. Пруста "не вещи, которые вспоминаются, но воспоминания о вещах"25.

Подобным образом дело обстоит и в "Педро Парамо". Цель Рульфо выходит далеко за пределы интериоризации человека, введенные как норма английским модернизмом 20-х.

Толстой и Рульфо не придают ей статуса формы, образующей художественное целое:

например, предсмертный монолог в "Анне Карениной" и в "El Hombre" составляют лишь часть целого, работают на мысль, далеко превосходящую сосредоточенность на индивидуальном психологическом проживании мира. Так и в "Педро Парамо" Рульфо много дальше от психологизма, чем от эпической задачи тотального оживления цельности бытия, всех смыслов этого мира, а взять их можно лишь из памяти мертвых, ибо знают истину прошлого только они.

Центром схождения фабульных линий (Фульгора, падре Рентериа, Доротеи и т.д.) становится фигура Педро Парамо. За пределами этого рисунка лежат лишь два "голоса" Долорес, матери Хуана Пресиадо и жены Педро, и Сусанны Сан Хуан, возлюбленной Педро. Из памяти умерших вырастает "внешний" образ Педро Парамо - властного, сильного и жестокого стр. касика. Эта фигура приобретает мифологическое измерение: Педро, как неоднократно интерпретировали его имя исследователи, - камень, на котором воздвигнут мир Комалы.

Октавио Пас соотносит ее с Богом: "Педро, основатель, камень, отец, хранитель и господин рая, умер;

Парамо - некогда бывший его садом, теперь иссушенная долина...

Сад Господа: Парамо [выжженная долина] Педро"26. Для Рульфо вообще характерно соединение в одном образе предельно конкретного, обыденного, с универсальным: так, со многими жителями Комалы Педро в буквальном смысле связан кровью (они его дети), но его "отцовство" приобретает и символический характер. Погонщик Абундио, ведущий Хуана Пресиадо в Комалу, говорит о себе в числе детей Педро: "А мы, хоть и его дети, да, видно, родились в недобрый час, и рожали нас матери в нищих халупах, на соломенных циновках" ("nuestras madres nos malparieron en un petate aunque eramos hijos de Pedro Paramo")27, и в этом "мы" появляется оттенок, имеющий иной, гораздо более широкий масштаб ("мы" как род человеческий). В имени "Pedro" можно также услышать аллитеративное "padre": так из конкретного имени прорастает фигура Отца.

Здесь можно вспомнить параллели этой проблематики в романе гватемальского писателя Мигеля Астуриаса "Сеньор Президент", где дается вывернутый наизнанку сюжет о падении Люцифера, своеобразный его негатив: Мигель Кара де Анхель соотносится с Люцифером, о чем говорят его имя и постоянная характеристика "он был красив и коварен, как Сатана", фигура безымянного Президента обретает вселенский масштаб, а слово "Senor" с прописной буквы соотносится со значением "Господь". У Астуриаса Президент сознательно овнешнен.

"Педро Парамо" - исключительно сложное художественное построение. Во всей своей полноте образ главного героя не дается ни в одном из "фрагментов", только в их соединении: он возникает лишь как сумма слагаемых, как равнодействующая играющих сил жизни. По словам погонщика Абундио, Педро Парамо есть "воплощенная злоба", а его воспоминания о Сусанне Сан Хуан, наполненные тонким и глубоким лиризмом, уводят нас вглубь субъективного мира героя. Ни одна из "точек зрения" в романе не доминирует, Рульфо сознательно и последовательно удалял следы присутствия "вездесущего автора", каждый раздающийся голос - это сколок цельности мира, одно из его представлений. В финальной сцене смерти Педро Парамо роман замыкается почти герметично: последнее слово романа "piedras" смыкается с первым словом его названия "Pedro", и эта же сцена становится завершением образа главного персонажа. В движении романа к этой высшей точке осмысления, с каждым новым воспоминанием о Педро, с каждым новым воспоминанием самого Педро все отчетливее проступают очертания его фигуры, его сути - и через такое метанарра-тивное "таинство" выполняется задача, обозначенная в первых строках книги: поиск отца (Отца), вопреки фабуле, увенчивается успехом. "Живой образ" Педро Парамо вырастает из ткани романа, в сущности это и есть сам текст, на что и указывает название книги. Читатель же, дошедший до конца романа, завершает миссию Хуана Пресиадо.

Философски-поэтическая трактовка памяти у Рульфо очень далеко выходит за рамки поверхностного прустианства: память не только есть таинственное вместилище и ретранслятор всех вещей мира, подвластных ху стр. дожнику, она обладает бытийной силой, быть может, сближаясь с понятием большого исторического времени. В "Педро Парамо" и герои, и Комала существуют лишь в измерении памяти, в воспоминании воссоздается и вновь проживается ее история, которая имеет центром поиск Отца Сыном. Память губит Хуана Пресиадо - единственного живого, очутившегося посреди голосов мертвых и их нашептываний о прошлом. Но такова цена истины, которую роман парадоксально притязает видеть эпической изнутри предельного углубления в, казалось бы, субъективно-лирическом воспоминании.

Чем крупнее художник, тем больше оснований предполагать его глубинную связь или "созвучие" с различными явлениями большой литературной традиции. В случае с Рульфо именно так и происходит. Новеллистический цикл "Равнина в огне" с четкими смысловыми линиями, имплицитно заданными самой композицией, выразительно напоминает о "Назидательных новеллах" и "Декамероне". Отсылки к сагам, Боккаччо, Шекспиру, Сервантесу, Кальдерону позволяют поставить вопрос о формах связи Рульфо со старой европейской, а в особенности кастильской, традицией: темы смерти и памяти, общая архетипическая образность отцовства и сыновства сближает роман "Педро Парамо" с поэмой Хорхе Манрике "Строфы на смерть отца", созданной в XV в. Еще более их роднят поэтическая общность, установка на создание такой художественной материи, которая не только говорит о памяти, но ею становится.

"Строфы..." - произведение с отчетливо обозначенной "внешней" причиной написания: это посмертное посвящение известному человеку, в данном случае отцу поэта. В XV в. тексты такого рода были довольно распространены: их появление служило своеобразным социальным ритуалом, славным завершением славной жизни и удовлетворяло желание живых удержать образ ушедшего в художественном слове, а тем самым и в памяти. Поэма Хорхе Манрике разрабатывает концепцию "третьей жизни" - посмертной чести и славы в памяти людей (в дополнение к оппозиции двух "первых" - земной и вечной жизни).

Новаторски трактуя жанр плача, Х. Манрике наделяет абсолютной ценностью самую идею утешения скорби по умершем памятью о нем. Память, таким образом, внешне определяет "причину" появления произведения (посвящение умершему отцу) и внутренне-поэтически становится важнейшей проблемой "Строф...", которая особенно выразительно звучит в их финальной коде. Более того, логика памяти, сам процесс воспоминания определяет и внутреннее развертывание текста. Этот парадоксальный аналог столь раннего "прустианства" XV в. и позволяет прямо соотнести разделенные пятью веками тексты Манрике и Рульфо.

Поэма XV в. дает выразительный контрастный фон поиску Рульфо, идущему по ее древним тропам "памяти" и "отцовства". "Строфы..." - это не только символический путь к смерти, но и движение к образу умершего, и его воссоздание - воскрешение - является его парадоксальным уничтожением, теперь уже уничтожением внутри смерти, в которую мы должны войти для воспоминания. Исследователи "Строф..." неоднократно указывали на замыкание их композиции через последнее ("memoria") и первое ("recuerde") слова текста поэмы28. (Отметим, что глагол "recordar" в староиспанском имел значение "пробуждаться", и эта сложность семанти стр. ки удачно передана в переводе О. Савича императивом "опомнись"). В. Н. Топоров, исследовавший анаграмматические структуры в литературе в статье, посвященной Х.

Манрике, писал о том, что фонетическая организация первой строки "позволяет как бы нащупать абрис имени Rodrigo Manrique" (Recuerdc el alma dormida)29.

Впрочем, если в начале этот абрис и намечается, первые 24 (из 40) строфы никак не касаются самого образа Родриго. Имя его звучит только в строфе XXV, затем следует панегирик, воспевающий добродетели и деяния магистра, сам же он появляется в строфе XXXVIII. Подобно тому, как из абстрактной смерти поднимается фигура смерти персонифицированной, через поэтическую ткань постепенно проступает образ Родриго.

Вспоминание идет от дробного к целому: от звука (первая строка) к слову (имя отца, строфа XXV), затем к описанию добродетелей (XXV-XXVIII), дел и поступков (XXIX XXXIII) и, наконец, воплощается в финальной сцене встречи магистра со Смертью (XXXVIII). Это движение синтезирует различные виды художественной материи:

эфемерная музыкальность звука переходит в написанное и звучащее поэтическое слово, и оно же в свою очередь - в пластичный образ человека.

Так в поэме показан путь памяти, путь воссоздания отнятого смертью. Усилием вспоминания и силой искусства (только в искусстве мертвый может вновь заговорить) Родриго как бы поднимается из "небытия" и обретает новую жизнь - жизнь в художественном пространстве. Это "о-су-ществление", обретение существенности, проявляется через символическую передачу "голоса": текст начинается с максимально абстрагированной точки зрения "всеведущего автора", и в финальной сцене слово, право голоса передается Смерти, а затем - Родриго. В движении к нему читатель проходит и по пути универсального - воссоздания идеализированной фигуры образцового человека, христианина и воина, и по пути личного и частного - пути, на котором отец обретается его "воскрешением" в живой памяти. Мотив же воскресения дублируется введением в текст двойного обращения к Христу: в начале, в строфе IV, как структурный элемент риторического дискурса (обращение к Музам), и в конце, произнесенное от лица Родриго, оно усиливает христианский пафос сцены. Магистр, умирая, "отдает" душу Богу. В этой точке предельно проявлена истина его образа: это воссозданный памятью, обретенный отец - Родриго Манрике и одновременно один из бесконечного множества людей - сын, который возвращается к Отцу. Движение этой внутренней формы поэмы наследует и строгости схоластики, и христианской этической вертикали вообще. Мир имеет выход в чистые, хотя и страшные для живых, пространства истины, святости, вечности;

есть неизменное и строго должное внутри его бесконечной изменчивости;

сошедшие с пути, извратившиеся канут в небытие, и разве что кто спросит о них "ubi sunt?";

словом, "есть Божий суд - он ждет". Десакрализация еще не коснулась человека, осмысляющего себя в этом мире.

В романе XX в., романе Рульфо, при сохранении воли к тому, чтобы построить, как и в древней поэме, "воспоминание", мы видим поразительную и вразумляющую разницу в трактовке памяти, человека, времени, а главное, структурированности мира. Нет сомнения, что мы все еще в зоне действия силовых линий христианства, и так же нет сомнения, что утрачена не стр. только великая вертикаль старых этических смыслов, но самый тип связности вещей мира. Лишь женский, материнский образ искупления и жертвы смягчает у Рульфо в "Равнине в огне" и "Педро Парамо" безнадежность человеческого удела, обреченность его смерти в хтонической тьме. Вместо этической непреложности верха и низа, как в христианской вселенной, или вместо противопоставленности центра периферии, как в древнегерманском мифе, мы обнаруживаем лабиринт без верха и низа, без начала и конца, в котором одна лишь воля человека, не опирающегося ни на что, кроме себя, рвется к смыслам, теряясь в непостижимом. И важна здесь не эта вполне известная гносеология, опознаваемая современным человеком, как восходящая к Барокко, важны тонкие поэтические схождения современного романа и поэмы XV в. в построении "вспоминания" после смерти при столь разных результатах в концепции человека. Для Хорхе Манрике и Хуана Рульфо, авторов, разделенных веками литературной истории, высшим воплощением памяти является память об Отце, которая становится не только центральной темой, но и самим средством художественного выражения. Память, подобно фольклорной "мертвой" и "живой" воде, неразрывно соединяет в себе жизнь и смерть: объектом памяти может стать только мертвое, ее усилием оно воскресает и обретает новую сущность, и искусство является одной из наиболее долговечных ее форм.

ПРИМЕЧАНИЯ А. Ф. Кофман. Хуан Рульфо. - История литератур Латинской Америки, кн.5. Очерки творчества писателей XX века. М, 2005, с. 450 - 480.

. Мартинес Борресен. Творчество Хуана Рульфо в его связях с наследием Кнута Гамсуна.

Автореф. канд дисс. М., 2011.

На русской почве эти вопросы плодотворно ставились еще в раннем XX в. См.: О. М.

Фрейденберг. Целевая установка коллективной работы над сюжетом "Тристана и Изольды". Сюжет "Тристана и Изольды" в мифологемах Средиземноморья. - Труды Института языка и мышления, вып.4. Л., 1932. Следует также упомянуть недавнюю ценную работу: Е. В. Желтова. Античная традиция о персидских магах. СПб, 2011.

В. Б. Земсков. Латиноамериканская культура как предмет междисциплинарного изучения. - lberica Americans, вып. 1, с. 275 - 278.

В. Б. Земсков. От изучения цивилизационного процесса к осмыслению цивилизаци онной парадигмы. - lberica Americans. Латиноамериканская культура в дискуссиях конца XX - начала XXI веков. М, 2009, с. 376.

К. -Г. Юнг. Психология и поэтическое творчество. - Самосознание европейской культуры XX века. М, 1991, с. 103 - 129.

См.: М. Ф. Надъярных. Овладение образом: модель формирования бразильской литературы. - lberica Americans. Механизмы культурообразования в Латинской Америке.

М., 1994, с. 208 - 218.

Л. С. Осповат. Вступительная статья. - X. Рульфо. Педро Парамо. Равнина в огне. М., 1970, с. 18 - 19.

J.RuIfо. El Llano en llamas. Madrid, 1988.

Х. Рульфо. Равнина в огне. Педро Парамо. М., 1970.


См.: З. Мартинес Борресен. Художественные миры Хуана Рульфо и Кнута Гамсуна в сопоставительном аспекте. - Латинская Америка, 2008, N 2, с. 70 - 81.

А. Ф. Кофман. Хуан Рульфо. - История литератур Латинской Америки, с. 464 - 465.

стр..Rulfo. Op. cit.,p. 69.

Ibid., p. 85.

Х. Рульфо. Указ. соч., с. 80.

J.Rulfo. Op. cit.,p. 101.

Ibid., p. 107.

Ibid., p. 108.

Ibid., p. 110.

Ibidem.

Ibid., p. 118.

Ibid., p. 135.

Ibid., p. 136.

См.: J.P.Вuxo. Juan Rulfo: los laberintos de la memoria. - La Fiction de la Memorial Juan Rulfo Ante la Critica. Mexico, 2003, p. 272 - 282;

M.Mansоur. El discurso de la memoria. Ibid., p. 283 - 299.

X.Ортеган-Гассет. Время, расстояние и форма в искусстве Пруста. - Х. Ортега-и-Гассет.

Эстетика. Философия культуры. М., 1991, с. 178.

J.Ortega. La novela de Juan Rulfo: summa de arquetipos. - J.Rulfo. Toda la obra. Madrid, 1996, p. 825 - 830.

Х. Рульфо. Указ. соч., с. 148;

J.Rulfо. Pedro Paramo. Madrid, 2007, p. 68.

В. Н. Топоров. К исследованию анаграмматических структур. - Исследования по структуре текста. М., 1987, с. 193 - 238.

В. Н. Топоров. "Строфы на смерть отца..." Хорхе Манрике: попытка интерпретации. Западноевропейская средневековая словесность. М, 1985, с. 103.

стр. Заглавие статьи Миром правят идеи Автор(ы) Е. Г. Пономарева Источник Латинская Америка, № 5, Май 2013, C. 103- РАЗМЫШЛЯЯ О ПРОЧИТАННОМ Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 12.5 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Миром правят идеи Автор: Е. Г. Пономарева Г. И. Коларов, В. В. Усов. Левый радикализм в Латинской Америке: социально политические аспекты. Монография. М, РосНОУ, 2012, 317 с.

В рецензии рассмотрена монография Г. И. Коларова и В. В. Усова, посвященная анализу формирования и развития левого радикализма в странах Латинской Америки, изучению социальных (в самом широком смысле) и теоретических основ леворадикальных идеологических доктрин.

Ключевые слова: Латинская Америка, идеология, левый радикализм, общественное развитие.

Латинская Америка была и остается особой зоной мировой политики. И если сегодня основные геополитические битвы происходят непосредственно на евразийском пространстве, либо тесно связаны с ним, то Латинская Америка, будучи своеобразным инкубатором по производству и реализации идеологических конструктов современности, является несомненным лидером в столкновении и борьбе идей. Именно поэтому монография Георгия Коларова (Болгария) и Валентина Васильевича Усова (Россия) "Левый радикализм в Латинской Америке: социально-политические аспекты", вышедшая в ноябре 2012 г. в издательстве РосНОУ, представляет интерес не только для специалистов по региону.

Современность (Modernity), как верно заметил А. И. Фурсов, насквозь идеологизирована.

Идеология стала особым "фирменным знаком", изоморфой современности.

"Идеологоцентризм современного сознания таков, что любую систему идей, любую "идейно-политическую форму", будь то светская или религиозная, мы автоматически отождествляем с идеологией, квалифицируем как ту или иную идеологию. Поэтому в один ряд попадают "либеральная идеология" и "идеология национализма", "христианская идеология" и "идеология ислама", "идеология империалистического разбоя" и "шовинистическая идеология", "марксистско-ленинская идеология" и "идеология великодержавности", "идеология национально-освободительного движения" и "идеология апартеида" и т.д."1. Такого рода идеологоцентризм привел к дезавуированию, разрушению истинных (научного и практического) смыслов "идеологии", превратив этот термин в поверхностную метафору.

Будучи свидетелем, а зачастую, и непосредственным участником серьез Елена Георгиевна Пономарева - доктор политических наук, профессор кафедры сравнительной политологии МГИМО (nastya304@mail.ru).

стр. ных изменений, происходящих в мировой политике с конца XX в., научное сообщество призвано решить архиважную и чрезвычайно сложную задачу - вернуть идеологии ее сущностные характеристики частного и функционального знания. Частного - "поскольку оно ищет и отражает истину, "противостоящую" не обществу в целом, не человеку вообще, но особой группе". Функционального - "поскольку само содержание знания определяется интересами и в интересах особой социальной группы, т.е. является их социальной функцией"2.

Если религия и наука как всеобщие (универсальные) и содержательные формы знания могут использоваться и интерпретироваться в особых, групповых социальных интересах, то идеология, будучи по своей социальной природе и целям формой организации идей, исходно ориентируется на специфическое, обусловленное особыми интересами отношение к реальности как истине, на искажение и отрицание этого отношения как универсального и содержательного, на социально-заинтересованное ограничение истины, т.е. на ее функционализацию. Именно эту задачу решает представленная вашему вниманию книга, раскрывающая природу левого радикализма в Латинской Америке.

Занимаясь проблемами политического развития, я все больше убеждаюсь в том, что "мировое господство - не оружие и не деньги, а мысли, от которых потом неудержимыми надстройками идут оружие и деньги. Побеждают идеи, а не золото и кулаки"3. На фоне множества научных и публицистических работ, посвященных политическим трансформациям и обосновывающим эти сдвиги идеологическим конструктам, работа Г.

И. Коларова и В. В. Усова выделяется именно научным (не наукообразным) подходом к анализу главного предмета исследования - социально-политическим аспектам левого радикализма на примере стран Латинской Америки. Изучение генезиса радикальных идеологических концепций ведется автором в трех плоскостях: исторической, политической и социально-экономической.

Латинскую Америку по праву можно назвать лабораторией социальных движений.

Крупномасштабные социальные конфликты пережили Боливия, Гватемала, Гондурас, Колумбия, Никарагуа, Перу, Панама, Сальвадор, Уругвай, Чили, Эквадор. Серьезные потрясения тяжелым бременем легли на плечи народов Аргентины, Бразилии, Венесуэлы.

Особое место в мировой истории занимает социальный проект, осуществленный на Кубе.

Все эти события так или иначе были связаны с вооруженными конфликтами. Слова основателя маоистской компартии Перу "Сендеро Луминосо", профессора философии Абимаэля Гусмана (1934 г.р.): "убийство дает жизнь, война несет мир, а самая страшная тирания ведет к самой большой свободе"4 - являются квинтэссенцией, практически, любого латиноамериканского конфликта. Более того, для многих стран этого региона (и не только) эти слова актуальны и сегодня.

Как прекрасно показано в книге, насилие занимает особое место в на стр. родной психологии. "Оно определяет взгляд на мир латиноамериканца, его восприятие политики, оценок альтернатив эволюционного развития, фаталистический взгляд на неизбежность репрессий и порожденного ими революционного насилия масс. Он не может понять политику по-другому, кроме как организацию и систему приложения насилия в условиях антагонистических социальных отношений. В его понимании политическое насилие эмпирическим образом связано с существованием и консолидацией частной собственности и ее проявлениями в специфических формах государственной власти. Именно политическое насилие обусловливает процесс трансформаций и определяет границу качественных перемен в обществе"5. Причем следует помнить и понимать, что в странах Латинской Америки насилие является не только способом достижения перемен, но и средством для стабилизации общества.

В свою очередь роль насилия определена особым культом революции, свойственным народам региона. Как часто говорят сами латиноамериканцы: "В жизни есть только две вещи, за которые можно умереть, - это любовь и революция". Конечно, в любой революции есть как чистые идеалисты и бескорыстные романтики, так и движимые ненавистью фанатики. Однако объединяет их уверенность в том, что революция является более важным делом, чем элементарные нормы морали, т.к. на ее знаменах начертаны столь важные для каждого и недостижимые в принципе слова: "Свобода. Равенство.

Братство".

Почему именно в Латинской Америке существует неиссякаемая тяга к социальным революциям? Почему именно здесь мы наблюдаем сложнейший симбиоз и мутацию левых идеологий? Почему практически каждая страна рождает свои "измы", вырастающие из основ марксизма, ленинизма, троцкизма, маоизма: мореноизм, сендеризм, трабальизм, сандинизм, сапатизм, ин-деанизм и др.? В чем заключается философия и теология освобождения по-латиноамерикански? Почему, начинаясь как национально освободительная, кубинская революция переросла в социалистическую? И почему кубинский проект оказался таким жизнеспособным? Какую роль в социальных экспериментах в странах Латинской Америки играли и играют ближние соседи и дальние страны - США, СССР/Россия, КНР? Книга Г. И. Коларова и В. В. Усова не только дает ответы на эти и целый ряд других животрепещущих вопросов, но и чрезвычайно актуализирует проблему "поиска" идеологии.


Структура монографии позволяет легко и быстро ориентироваться в довольно объемном и концептуально насыщенном материале, находя важное и нужное по конкретному событию, конкретной стране. Книга состоит из двух не равных как по объему, так и по смысловому наполнению частей. В первой части дан анализ формирования и развития социалистических течений на континенте. Здесь особое внимание уделено латиноамериканской интерпретации ленинизма (гл. I), влиянию троцкизма на становление меронизма (гл. II), сендеризм рассматривается как маоизм конца XX в. (гл. III), а также исследуется чилийский ультралевый социализм и бразильский трабальизм (гл. IV).

Вторая часть посвящена обоснованию теоретических основ леворадикальной идеологии в Латинской Америке и анализу их преломления в конкретных исторических событиях.

Истоки и корни левого радикализма в странах Латинской Америки изучены в первой главе. Философии и теологии (что привлекает особое внимание) освобождения посвящены вторая и третья главы соответственно. Исключительно ярко написаны главы, посвященные сандинизму в Никарагуа (гл. IV), городской герилье в Уругвае под руководством "Тупамарос" и ультралевому перонистскому молодежному движению в Аргентине - "Монтонерос" (гл. V), а также сапатизму в Мексике начала и конца XX в. (гл.

VI). Анализ военно-революционных идеологий дан в седьмой главе. Не обошли своим вниманием авторы и леворадикальные модифика стр. ции индеанизма (гл. VIII). Таким образом, после прочтения этого довольно объемного труда у читателей сложится целостная картина идеологических течений леворадикального толка, сформируется понимание феномена латиноамериканского радикализма.

Россия, пережившая революционные потрясения в начале XX в. и явившая миру невиданный по масштабам и успехам социальный проект, сумевшая сохраниться после "величайшей геополитической катастрофы" (В. В. Путин) в конце века, сегодня остро нуждается в выработке адекватных современным вызовам идеологических конструкциях.

В этой связи изучение и осознание опыта идеостроения стран Латинской Америки, особенно в противовес масштабному распространению правых концептов и исламистских радикальных течений, представляется для России не просто актуальным, но жизненно необходимым.

Разум - это способность понять иное, не такое, как ты сам. Книга "Левый радикализм в Латинской Америке" разумная и чрезвычайно важная не только для тех, кто интересуется политикой, но для тех, кто делает ее. Картина мира, представленная в работе, видение сегодняшних и завтрашних проблем через призму радикальных течений левого толка могут вызвать целую гамму чувств - от полного одобрения до бурного протеста, за исключением равнодушия. Кроме того, читателю откроется масса интересных, а в ряде случаев уникальных деталей, которые раскрывают глубину социально-политических и культурно-исторических проблем латиноамериканских стран.

И хотя не со всеми позициями и выводами ученых можно согласиться, следует признать, что это издание имеет чрезвычайное значение для понимания логики и смысла современного этапа развития мира. Авторам удалось не только максимально плотно изложить весьма объемный материал, но и создать книгу, способствующую саморазвитию, - вдумчивый читатель легко и свободно определит пути и перспективы будущих идеологических битв.

"Мир меняется" - эта ключевая фраза из романа английского писателя Толкиена "Властелин колец" как нельзя лучше характеризует состояние современной эпохи, эпохи политических кризисов, конфликтов и войн. Одним из важнейших двигателей столь активной турбулентности мировой системы являются идеи. Именно поэтому знание их природы, социально-политических аспектов идеологий становится необходимым условием выживания и сохранения себя как личности, как нации, как государства.

ПРИМЕЧАНИЯ А. И. Фурсов. Идеология и Идеология. - А. Курстарев. Нервные люди: Очерки об интеллигенции. М., 2006, с. 7.

Там же, с. 20.

К. А. Свасьян. Гнозис и политика. - Политический класс, 2009, N 10, с. 51.

Г. И. Коларов, В. В. Усов. Левый радикализм в Латинской Америке: социально политические аспекты. М., 2012, с. 115.

Там же, с. 9 - 10.

стр. Заглавие статьи "El RusoLatino de negocios" информирует Автор(ы) АЛЕКСАНДР МОИСЕЕВ Источник Латинская Америка, № 5, Май 2013, C. 107- ДЕЛОВАЯ ХРОНИКА Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 5.9 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ "El RusoLatino de negocios" информирует Автор: АЛЕКСАНДР МОИСЕЕВ Потенциал экономического сотрудничества России с Латинской Америкой может быть увеличен. Об этом заявил директор Латиноамериканского департамента МИД РФ А. В.

Щетинин, выступая на 15-ом, юбилейном, годовом собрании членов Национального комитета содействия экономическому сотрудничеству со странами Латинской Америки (НК СЭСЛА). На сегодняшний день заокеанский регион превратился в наиболее кризисоустойчивый, а по темпам экономического развития занимает третье место, уступая лишь Китаю и Индии. В целом Латинская Америка развивается без скачков, ровно и стабильно, что и привлекает предпринимателей России, считает Щетинин, поэтому связи со странами континента должны крепнуть и расширяться. Сегодня товарооборот с ними пока невелик - лишь немного превышает 16 млрд. долл., но Россия имеет все возможности расширить взаимодействие с регионом. По мнению Щетинина, потенциал роста находится прежде всего в сфере атомной энергетики, авиации, космоса, информационных технологий. В свою очередь председатель НК СЭСЛА А. Старовойтов призвал ориентироваться на инновации, отметив, что к совместной работе необходимо подключать не только государственные структуры, но и частные предприятия, включая малый и средний бизнес.

Генеральный директор НК СЭСЛА Д. Панюшкин сказал, что к расширению экономических связей с Латинской Америкой важно также привлекать деловой мир регионов России, чем, собственно, в последнее время эта некоммерческая организация и активно занимается.

"Путешествия и туризм" MITT-2013. Юбилейная международная выставка проходила в Москве под знаком Латинской Америки. Впервые ее участником стал Уругвай, и вновь после нескольких лет перерыва был открыт стенд Гватемалы. Почетным гостем на этот раз была провозглашена постоянная участница выставки - Куба. Кроме того, в работе MITT-2013 приняли участие Аргентина, Бразилия, Венесуэла, Мексика, Панама, Парагвай, Эквадор, а также ряд карибских государств. MITT "Путешествия и туризм" входит в пятерку крупнейших туристических выставок мира и представляет собой главное ежегодное событие для российской "индустрии гостеприимства". Особо нужно отметить, что именно участие в таких крупных туристических форумах приносит позитивные плоды. Так, во многих странах - участницах выставки в последние годы заметно выросли турпотоки из России и других государств Европы и Азии.

Онлайн-семинар "Деловые советы со странами Латинской Америки: ИТОГИ И перспективы" состоялся в Торгово-промышленной палате (ТПП) России. Директор Департамента внешних связей и работы с деловыми советами Владимир Па-далко предварил работу семинара сообщением, в котором рассказал о целях, задачах и основных функциях этих сообществ предпринимателей, ставших действенным механизмом предоставления услуг, необходимых для делового общения с зарубежными партнерами.

стр. Всего под эгидой ТПП действует 71 деловой совет, занимающийся вопросами сотрудничества более чем со 100 странами. Их работа включает в себя консультирование, изучение рынка, проработку и продвижение инвестиционных проектов, организацию зарубежных бизнес-миссий, патентное дело, урегулирование корпоративных споров и многое другое. Как отметил в интервью "РусоЛатино" заместитель генерального директора НК СЭСЛА Юрий Горский, деловые советы сформированы с Аргентиной, Бразилией, Венесуэлой, Кубой, Мексикой и Чили. Однако в регионе насчитывается более трех десятков других государств и территорий, и российские компании в той или иной степени проявляют к ним интерес, который, безусловно, будет только нарастать. В семинаре приняли участие более 20 представителей региональных торгово промышленных палат и предприятий - членов ТПП России.

Российские наркополицейские передадут опыт перуанским коллегам. Соглашение об этом в перуанской столице с российской стороны подписал руководитель Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков (ФСКН) Виктор Иванов. Документ предусматриваег, что специалисты из России будуг готовить наркополицейских для стран латиноамериканского региона и окажут техническую помощь в оснащении этих служб.

Стороны будут также обмениваться информацией по борьбе с наркотиками. В. Иванова принял президент Перу Ольянта Умала. Глава ФСКН РФ в беседе с ним отметил, что победить наркотрафик только репрессивными мерами невозможно. Работа в этом направлении должна сопровождаться созданием для крестьян, выращивающих коку, альтернативных возможностей, замещающих культивацию наркотических растений.

Самое сложное - найти эту выгодную для крестьян альтернативу.

Торговый оборот между Аргентиной и Россией в 2012 г. превысил 1,8 млрд. долл. При этом аргентинцы поставили в Россию товаров на 720 млн. долл. и импортировали - на 1,122 млрд. долл. Специалисты аргентинской таможни подчеркивают, что в последнее время во взаимной торговле заметно выросли товары с более высокой добавленной стоимостью, такие, как продукция фармацевтики, сельскохозяйственная техника, вино, кожи, автомобили и запчасти к ним. Особое внимание обращено на то, что в 2012 г.

заметно выросли поставки в Россию аргентинских кож и вин - соответственно на 6 и на 24,7%.

АЛЕКСАНДР МОИСЕЕВ, главный редактор газеты НК СЭСЛА "El RusoLatino" (cuba2006(S),inbox.ru) стр. Заглавие статьи ИБЕРО-АМЕРИКАНСКАЯ МОЗАИКА Источник Латинская Америка, № 5, Май 2013, C. 109- ДЕЛОВАЯ ХРОНИКА Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 6.1 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ ИБЕРО-АМЕРИКАНСКАЯ МОЗАИКА Китай и Латинская Америка. Расширение экономического присутствия КНР большинство латиноамериканцев расценивают положительно. По данным опроса, проведенного "Barometro de las Americas", 20% респондентов считают Китай наиболее влиятельным в регионе, а 23% полагают, что таким он станет в течение ближайших десяти лет. Влияние Китая в каждой из стран 63% оценили как положительное и очень положительное. Самую активную поддержку деятельности азиатского гиганта оказали жители Ямайки, а самую низкую - мексиканцы.

В опросе также сравнивалось доверие латиноамериканцев к Китаю и США. В этом плане более всего КНР доверяют в Панаме (59%), а менее всего - в Суринаме (17%). В то же время США больше всего доверяют в Гайане (80%) и меньше всего - в Аргентине (23%).

В качестве модели развития для своей страны 16% опрошенных выбрали бы Китай 27,5% - США, 12,4% - Японию и 7% - Бразилию.

По данным американского аналитического центра Вудро Вильсона, Латинская Америка является второй по значимости для китайских инвестиций после Азии: в 2000 г. они составили 10 млрд. долл., в 2009 г. - 100 млрд, а в 2011 г. - уже 245 млрд. долл. Велика также зависимость от КНР латиноамериканской экономики: 1% прироста ВВП в Китае означает 0,4% прироста в Латинской Америке;

10% роста Китая на 25% увеличивают латиноамериканский экспорт в Поднебесную.

Венесуэла - основной импортер вооружений в регионе. Это данные Международного института мира Стокгольма. С 1999 г., когда к власти пришел Уго Чавес, боливарийская республика вышла на лидирующие позиции в мире по импорту обычных вооружений.

Рост его закупок был впечатляющим: в период 2002 - 2006 гг. они увеличились на 555% по сравнению с предыдущим периодом, что поставило Венесуэлу на первое место в регионе (второе место занимала Бразилия) и на 13-е место в мире. 66% вооружений, поставленных в 2008 - 2012 гг., были закуплены в России, причем совершенно очевидна тенденция к росту, прежде всего благодаря открытой Москвой кредитной линии на сумму в 4 млрд. долл.

Среди российского оружия, которое поступает в Венесуэлу, фигурируют танк Т-72В1, системы противовоздушных ракет ближнего радиуса действия S-125 Печора-2М, вертолеты Ми-28, многофункциональные истребители Su-30MK2, пехотные бронетранспортеры ВМР-ЗМ и BTR-80A и др.

Эксплуатация детского труда в Колумбии. Эта страна производит половину всех изумрудов в мире. К примеру, стоимость камня весом в 20 карат может достигать 600 тыс.

долл., но из этой суммы рабочие на месторождениях получают лишь незначительную сумму. Этот бизнес, который приносит прибыль лишь немногим, превращается в тяжелый труд для подростков и детей, работающих в ужасающих условиях.

И хотя некоторые утверждают, что обвинения в использовании детского труда при добыче изумрудов являются ложными (это запрещено законом), многочисленные фото и видео, появляющиеся в Интернете, доказывают, что дети и подростки активно добывают драгоценные камни, в частности, потому что у них нет иного источника для заработка.

стр. Новинка ДЛЯ ШКОЛЬНИКОВ. С целью повышения уровня безопасности и предотвращения насилия один из колледжей в аргентинской провинции Мисьонес выступил с инициативой обязать учащихся носить школьные принадлежности в прозрачных ранцах. Большинство родителей учеников подобную идею поддержали, поскольку таким образом сразу становится понятно, есть ли у ученика оружие или нет. Но не обошлось и без критики. Некоторые считают, что такие ранцы довольно трудно приобрести, а другие выступают против, считая, что это нарушает право на частную жизнь.

Аргентина - не первая латиноамериканская страна, которая вводит подобную практику. В Мексике в рамках программы "Безопасная школа" правительство выдает такие ранцы бесплатно, в 2012 г. их получили 10 тыс. учащихся.

Услуга "Мой полицейский". В Мексике столичная полиция представила новинку:

отныне по сотовому телефону в экстренных случаях незамедлительно можно связаться с полицейским, находящимся поблизости. Такой услугой смогут воспользоваться около млн. владельцев смартфонов и современных мобильников. "Мой полицейский" имеет две опции: одна предназначена для чрезвычайных ситуаций, когда лицо становится жертвой или свидетелем преступления или попадает в ситуацию угрозы его жизни. С помощью другой кнопки пользователь может сориентироваться по карте, найдя место, где находится ближайший полицейский, и связаться с ним. Эта услуга действует круглосуточно в течение всего года и предоставляется бесплатно.

Уникальная находка. Археологам, проводившим раскопки в Сальвадоре, сопутствовал успех: под вулканической пылью они нашли поселение древних майя. В конце VI в.

произошло мощное извержение вулкана, приведшее к гибели всех жителей, но утварь сохранилась так же, как в Помпее в Италии.

Впервые удалось "попасть" на кухню майя. Там сохранилось порядка 70 керамических сосудов, которые жители использовали для хранения овощей, перца, ароматических трав и других засушенных растений. Как подчеркивают ученые, некоторые из этих растений уже не выращивали в Сальвадоре.

Известно, что цивилизация майя насчитывает боле 2 тыс. лет. В 2011 г. в мексиканском штате Чьяпас был найден дворец майя, в котором полностью сохранились комнаты.

Толщина их стен со скругленными углами достигает одного метра.

В рубрике использованы материалы информационных агентств и печати.

стр. Заглавие статьи Прием в аспирантуру ИЛА РАН Источник Латинская Америка, № 5, Май 2013, C. ДЕЛОВАЯ ХРОНИКА Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 3.1 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Прием в аспирантуру ИЛА РАН Институт Латинской Америки РАН объявляет прием в аспирантуру с отрывом и без отрыва от производства на конкурсной, а также контрактной основе по специальностям (страны Латинской Америки, Испания и Португалия):

- мировая экономика (08.00.14);

- политические институты, процессы и технологии (23.00.02);

- политические проблемы международных отношений, глобального и регионального развития (23.00.04).

Аспирант в течение 2 - 4-летнего срока обучения получает:

- отсрочку от призыва в ряды Вооруженных сил;

- возможность стажировки в ведущих университетах Латинской Америки, Испании, Португалии и США;

- условия для изучения и совершенствования испанского, португальского и английского языков;

- доступ к уникальным библиотечным фондам ИЛА РАН и информационным базам;

- возможность участия в крупных международных форумах;

- перспективу трудоустройства в Институте Латинской Америки РАН.

Прием документов - до 30 сентября 2013 г.

Прием вступительных экзаменов - октябрь 2013 г. по дисциплинам: философия, иностранный язык, специальность.

Прием в аспирантуру на контрактной основе осуществляется в течение учебного года (сентябрь - июнь).

Адрес института: 115035, Москва ул. Большая Ордынка, 21/16. Телефоны для справок:

(495) 951 - 48 - 24, 8 - 903 - 685 - 51 - 39 Факс: (495) 953 - 40 - 70 E-mail: congreso-ila@mtu net.ru Для поступления в аспирантуру необходимо представить следующие документы:

- заявление на имя директора института о приеме в аспирантуру (с отрывом или без отрыва от производства) с указанием научной специальности;

- личный листок по учету кадров (заполняется в институте);

- научный реферат объемом не более 20 - 25 машинописных листов по теме в соответствии с избранной специальностью. Если имеются опубликованные научные работы по специальности такого же объема, они представляются вместо реферата;

- выписка из протокола заседания Ученого совета (для лиц, рекомендованных в аспирантуру советами вузов (факультетов) непосредственно после окончания учебного заведения;

- копия диплома об окончании высшего учебного заведения (диплом специалиста или диплом магистра) и выписки из зачетных ведомостей;

- 2 фотографии (3x4);

- копия второй и третьей страниц паспорта.

Если сданы экзамены кандидатского минимума, предоставляются подтверждающие документы.

стр.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.