авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 26 |

«У Н И В Е Р С И Т Е Т С К А Я Б И Б Л И О Т Е К А ...»

-- [ Страница 6 ] --

ПРО БЛ Е М А И Н Т Е Р С УБ Ъ Е К Т И В Н ОС Т И го элемента — априорного единства моего и другого Я, подобного идее потока переживаний в целом, единства, в рамках которого мое и другое Я соотносились бы так же, как соотносятся временные модальности одного и того же сознания? Тогда пришлось бы признать некорректность примор динальной редукции и всей теории примординального генезиса феномена alter ego, как это делает К. Хельд: «Неудача гуссерлевской теории аналоги зирующей апперцепции другого субъекта подводит к простой интуиции о несводимости друг к другу, т. е. о равноизначальности трех видов представ ления: квази-позиционального примординального представления фанта зийных модификаций моего Я, каким оно могло бы быть в данный момент, позиционального примординального представления модификаций моего актуального настоящего в бывшее или будущее настоящее и выходящего за рамки примординальной сферы позиционального представления как модификации действующего (fungierenden) настоящего в компрезентатив но данное действующее настоящее другого субъекта (Mitfungieren). Имен но последний вид представления не проясняется в теории оригинальной апперцепции другого, но остается в ней скрытой предпосылкой» 12.

В следующем разделе статьи мы покажем, что в поздних текстах Гуссер ля действительно намечены возможности построения теории интерсубъ ективности, в которой интерсубъективное отношение вполне аналогично отношению временных модальностей в рамках одного сознания, т. е. ego и alter ego рассматриваются как конститутивно симметричные и равным образом фундированные в общем для них априорном единстве. Но преж де рассмотрим один весьма интересный момент теории аналогизирующего переноса, связанный с телесным эквивалентом жизни Я. А именно мы попы таемся показать, что уже первый из названных К. Хельдом видов представ ления — квази-позициональное представление иных возможностей моего бытия в данный момент — выходит за рамки примординальной сферы, что, следовательно, примординальная редукция «не срабатывает» не только в акте аналогизирующего переноса, но уже на уровне синтеза сочетания.

II. Синтез сочетания и примординальная редукция Рассмотрим подробнее первое звено генезиса феномена alter ego — син тез сочетания двух предметов моего примординального мира, один из кото рых представляет собой одушевленное тело, другой же — всего лишь «вещь», которая, однако, приобретает статус одушевленного тела в результате вчув ствования. Как было показано выше, этот синтез заключается в том, что в восприятии этой вещи — обозначим ее для простоты Х — я обнаруживаю 12 Idem. Das Problem der Intersubjektivitt…, S. 44.

Е ВГЕ Н И Й БОРИС О В ее сходство с моим телом, т. е. замечаю ряд качеств, присущих как моему телу, так и вещи Х. Следует обратить внимание на то, что ни одно из этих качеств не имплицирует «свойство» одушевленности, т. е. ни одно из них сущест венным образом не связано с жизнью сознания и может быть представле но (помыслено) как качество совершенно неодушевленной вещи. Это сле дует из того, что одушевленность как характеристика какого бы то ни было другого (не моего) тела является результатом акта вчувствования, но син тез сочетания, будучи мотивом этого акта, предшествует ему. И посколь ку некоторые из таких качеств присущи моему телу, мы можем различить в феномнологической данности мне моего тела два региона: 1) совокуп ность качеств, не связанных с моей душевной жизнью (и субъективностью вообще), по крайней мере, не связанных с нею внутренне, т. е. мыслимых в отрыве от нее;

2) совокупность качеств, неотделимых от моей душевной жизни, стало быть, первоначально (после проведения примординальной редукции) не присущих ни одной «внешней» вещи моего примординально го мира. Очевидно, аналогизирующий перенос представляет собой расши рение сходства, фиксируемого мною (в акте «синтеза сочетания») в рамках первого региона, за счет содержания второго.

Мы уже рассмотрели проблематичность такого расширения в связи с гуссерлевским постулатом о позициональном характере феномена alter ego;

теперь рассмотрим чрезвычайно интересный момент, связанный с его мотивацией. Чем мотивирован переход от синтеза сочетания к вчув ствованию? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо прежде всего выяснить, какова специфика второго региона. Специфическая данность моего тела как одушевленного связана, по Гуссерлю, с кинэстетическим характером всех переживаний, т. е. с тем обстоятельством, что всякое мое переживание имеет телесный эквивалент или, точнее, телесную состав ляющую (например, движения головы и глаз при зрительном восприятии внешней вещи или — в более общей формулировке — «окуломоторная»

составляющая любого зрительного представления).

«Собственные» кинэстезы, акты, непосредственно осуществляемые «моим» Я, обусловливают процессы восприятия предметов «моей» при мординальной сферы, лежат в основе данной мне природы. (XV, 580) Итак, кинэстезы неотделимы от моего Я, поскольку осуществляются им непосредственно, поскольку входят в сферу Я-активности не как один из возможных ее предметов, но как момент внутреннего содержания актов Я. Кроме того, кинэстетическая (телесная) компонента Я-активно сти универсальна: она обусловливает любую данность в примординальной сфере, в том числе и данность мне моего собственного тела.

Даже когда само мое тело становится предметом, когда какая-либо его часть, в других случаях функционирующая как орган, теперь восприни ПРО БЛ Е М А И Н Т Е Р С УБ Ъ Е К Т И В Н ОС Т И мается как предмет, — такому восприятию тоже предшествуют кинэстезы, в свою очередь локализованные телесно, осуществляемые тем или иным живым органом. (XV, 643) Но поскольку кинэстезы предшествуют моему восприятию собствен ного тела и обусловливают его, они первоначально должны осуществ ляться «анонимно», оставаясь вне пределов предметно данного, стало быть, мое восприятие тела или какого-либо отдельного органа предпола гает «опредмечивание» их функций, т. е. такую модификацию отношений Я и тела, при которой кинэстезы как телесные функции из актов, непо средственно осуществляемых моим Я, превращаются в предмет для моего Я, из внутреннего содержания сознания — в его внешнее выражение. Нетруд но видеть, что именно эта модификация обусловливает возникновение первого из указанных выше регионов данности мне моего тела — регио на качеств, внешних по отношению к сознанию (те же движения глаз и т. п. могут быть восприняты «просто» как движения определенных час тей неодушевленной вещи). И именно эту модификацию следует, видимо, считать мотивационным основанием «вчувствования». Действительно, перцепция тех или иных качеств моего тела в рамках первого региона представляет собой восприятие модифицированных — опредмеченных — кинэстез, которые первоначально составляют содержание второго регио на, и если я это осознаю, то перцепция тем самым превращается в апперцеп цию: теперь качества и движения моего тела я воспринимаю как выраже ние чего-то существенно отличного от них — душевной жизни. И эта же мотивационная связь имеет место в случае восприятия вещи Х, которая тем самым превращается для меня в другое (одушевленное) тело. Вчувст вование представляет собой, таким образом, как бы нейтрализацию опи санной модификации кинэстез, их «распредмечивание»13.

Апперцепция вещи, находящейся там, в качестве другого одушевлен ного тела, или, что то же, в качестве тела другого Я, есть апперцепция выражения… (XV, 651) Для нас существенно, что это положение относится не только к друго му одушевленному телу, но и к моему собственному, ведь если бы я не вос принимал мое тело как «внешнюю вещь», в которой выражаются для меня мои переживания, то не был бы возможен и «синтез сочетания». И здесь мы обнаруживаем весьма интересный момент. «Результат вчувствования, — говорит Гуссерль, — можно назвать самоотчуждением.» (XV, 634.) Действи 13 Правомерность рассмотрения самой этой модификации обеспечена тем, что опредмечивание кинэстез имеет отчетливо выраженный рефлексивный харак тер, а рефлексивность сознания составляет, как известно, одну из базовых феноменологических интуиций.

Е ВГЕ Н И Й БОРИС О В тельно, в этом акте я переношу («отчуждаю») мою душевную жизнь (как уже говорилось, не во всем ее конкретном многообразии, но лишь в сущ ностных чертах, к которым теперь можно добавить кинэстетический характер переживаний) в некоторую внешнюю вещь, тем самым приобре тающую статус одушевленного тела. Однако, как мы теперь видим, этому всегда предшествует самоотчуждение другого рода — интенциональная модификация, делающая возможной апперцепцию моего тела как выра жения вовне (точнее, извне для меня) моих переживаний. Если можно так выразиться, самоотчуждению в другое тело предшествует — в качестве условия его возможности — самоотчуждение в своем теле, т. е. восприятие собственных кинэстез, опосредованное моим телом как одной из «просто»

вещей. Причем качества этой вещи — те качества, «за» которыми я усмат риваю мои переживания, — для нее не специфичны, но могут принад лежать какой угодно другой вещи. Если так, то какой-либо другой вещи может быть присуще, например, движение, идентичное движению моего тела, которое я «интерпретирую» как взгляд на некий предмет;

тогда в силу описанной модификации я и это движение другой вещи начинаю воспринимать как взгляд — другой взгляд на тот же самый предмет. Но воз можность другого взгляда на тот же самый предмет есть не что иное как объективность в гуссерлевском определении, стало быть, один из трех моментов, подпадающих под действие примординальной редукции.

Таким образом, мы оказываемся в ситуации «порочного круга»: уже в примординальном мире, до всякого вчувствования, Я находится — назо вем это так — в пространстве альтернативности: взгляда, восприятия, в конце концов — переживания вообще. Т. е. для всякого моего пережи вания, поскольку оно выражено в чисто вещном и неспецифическом для моего тела качестве (или движении, положении и т. п.), возможно аль тернативное — не мое — переживание, выраженное для меня идентичным качеством какой-либо внешней вещи. Поскольку же «ни одно конкретное переживание нельзя рассматривать как самостоятельное в полном смыс ле» (III, 208), т. е. в отрыве от других, мотивационно связанных с ним переживаний, в отрыве от Я и от потока переживаний в целом, то всякое альтернативное переживание имплицирует также и альтернативное созна ние, т. е. именно-таки alter ego, по меньшей мере как возможность.

Следует ли отсюда сделать вывод, что примординальная редукция проведена не до конца? Если так, то, очевидно, синтез сочетания в гус серлевской трактовке осуществляется не в примординальном, но уже в интерсубъективно-объективном мире, следовательно, не является пер вым звеном генезиса alter ego, и этот генезис фундирован в каких-то более глубинных конститутивных процессах. Или же наш анализ показал неуда чу примординальной редукции как таковой, т. е. показал, что интерсубъ ПРО БЛ Е М А И Н Т Е Р С УБ Ъ Е К Т И В Н ОС Т И ективность является в принципе нередуцируемым моментом душевной жизни, так что процесс конституирования alter ego (alter ego в любом слу чае остается феноменом, следовательно, в любом случае остается в силе и вопрос о его конституции) имеет «транс-примординальные» основания?

Заметки по «феноменологии интерсубъективности», а также некоторые места в «Кризисе европейских наук» и ряд других работ этого периода показывают, что Гуссерль вполне осознавал эти вопросы и опробовал оба названных варианта дальнейшего исследования, не сделав, впрочем, окончательного выбора. В следующей части мы рассмотрим гуссерлев скую аппробацию второго варианта — его попытку построить феномено логию интерсубъективности как изначальной и нередуцируемой детер минанты душевной жизни.

III. Учение о перво-Я В этом разделе мы будем опираться главным образом на пятнадцатый том «Гуссерлианы», в котором собраны небольшие (чаще всего на пять-де сять страниц) тексты Гуссерля, написанные уже после завершения «Кар тезианских размышлений» и посвященные проблеме интерсубъектив ности. Сразу следует оговорить, что это тексты из рукописного насле дия, не предназначавшиеся для публикации, и их нужно рассматривать не как окончательный результат исследований автора, но как отдельные мысли по ходу исследования, «письменные медитации» (И. Керн): мно гие из них носят характер черновых набросков, пробных ходов мысли, зачастую противоположных или даже противоречащих друг другу. Одна ко, по нашему мнению, в этих текстах довольно отчетливо проявляется тенденция мысли «позднего» Гуссерля, которую мы уже назвали: тенден ция, связанная с поиском транс-примординальных оснований конститу ции alter ego и, соответственно, интерсубъективных отношений.

Это направление поиска заслуживает самого пристального изучения, поскольку оно предполагает фундаментальную трансформацию как док тринальных, так и методических оснований феноменологии в целом.

Действительно, в этом случае феноменология уже теряет характер «эго логии», «трансцендентального солипсизма» и т. п. — уже потому, что по меньшей мере один феномен, а именно феномен alter ego, не явля ется продуктом конститутивной активности моего (примординального) Я. Но разумеется, эта трансформация не может ограничиться только тео рией интерсубъективности: так или иначе она должна сказаться и при рассмотрении конституции любого объекта (в гуссерлевском определе нии) и объективного мира в целом. Но как возможно феноменологиче ски помыслить транс-примординальное конституирование? И как соотно Е ВГЕ Н И Й БОРИС О В сится с транс-примординальной сферой мое, примординальное Я? Ведь я практически постоянно вступаю в те или иные отношения к другим Я — непосредственные (в «живом» общении, в усвоении предметностей куль туры и т. д.) или опосредованные интендированием объекта как такового, т. е. как возможного предмета альтернативных когитаций, — в этом смыс ле практически все мои переживания протекают в транс-примординаль ном горизонте. Но может быть, они и немыслимы вне такого горизонта?

Иначе говоря, не является ли и само мое Я продуктом транс-приморди нального конституирования? И если да, то в каком смысле?

Обратимся к текстам Гуссерля. В заметке, озаглавленной «Ночной разговор: Редукция к абсолютному Я первоначального течения потока, которое содержит в себе бытие собственного и другого Я. Бесконечность первоначальных ego. Монадология» и датированной 22-м июня 1933 г. Гус серль пишет:

Но говоря о текущем моменте, о прошлом — о модальностях времени, — я еще не достигаю последнего трансцендентального уровня, который уже нельзя охарактеризовать как текущий момент живого настоящего. (XV, 583–584) И несколько ниже:

Да, жизнь — это активная жизнь, однако последний шаг в преодоле нии наивности заключается в рефлексивном взгляде на течение потока и в ингибиции всякой активности, которая имеет свою тему, свои повтор ные идентифиации и пр., а значит, за которой остается определенная жизненная среда, в рамках самой этой активности предметно не пред ставленная. Акты относятся к первоначальной жизни первоначального Я, которое на всех ступенях временной конституции (Zeitigung) и самого темпорально конституированного субъекта остается одним и тем же, про сто Я, т. к. представляет собой Я сферы первоначального, первоначальной жизни, в рамках которой протекает любое временное конституирование.

Метод преодоления наивности: последняя редукция, направляющая взгляд на абсолютно изначальную жизнь, на первоначальное Я-есмь, на течение, на изначально-пассивное течение потока, а также на действия, идентифи кации и другие акты моего Я, но как протекающие в этом течении, — и уже отсюда взгляд направляется на идентичное, на «образования» всех уровней, которые рассматриваются как имплицитно содержащиеся в течении пото ка возможности идентифицирующего действия и пр. (XV, 585) Итак, «последний трансцендентальный уровень» или «первоначальное течение потока» представляет собой сферу трансцендентальной актив ности, в которой конституируются временные модальности прошлого, ПРО БЛ Е М А И Н Т Е Р С УБ Ъ Е К Т И В Н ОС Т И настоящего и будущего, и которая сама, следовательно, не может быть оха рактеризована в понятиях времени. В самом деле, временные модально сти суть вполне определенные характеристики феноменов, имеющие себе тождественное содержание, что позволяет многократно идентифициро вать то или иное событие, например, как прошлое. Но любое идентичное содержание является продуктом соответствующих конститутивных про цессов, стало быть, всякой идентичности должна предшествовать сфера «чистого течения» (конститутивных переживаний), которая, будучи усло вием возможности актов идентификации, не может быть их предметом, т. е. не может быть представлено как нечто идентичное. (Подобным же образом и чистое Я оказывается ноэматически пустотным, поскольку вся кая ноэма есть продукт определенных конститутивных актов, тогда как чис тое Я представляет собой условие возможности любого переживания.) Если иметь в виду аналогию, которую Гуссерль проводит между отноше ниями «примординальное ego — alter ego» и «оригинальная данность — вос поминание (соотв. предвосхищение)», то становится ясно, что «послед няя редукция», о которой говорилось в приведенной цитате, раскрывает более глубокий уровень интенциональной жизни, чем редукция примор динальная, тем более, что как ego, так и alter ego суть себе тождествен ные, легко идентифицируемые «образования» — так же, как и временные модальности переживаний. Приведем еще одну большую цитату:

Первоначальное Я первоначальной жизни содержит в себе свое собст венное бытие в качестве ego, в противоположность всем alteri, а значит, и данное посредством вчувствования бытие других, оно содержит это бытие не как нечто собственное (поскольку другие Я отличны от собст венного Я, каждое имеет свою отдельную сферу собственного), но в абсо лютном бытии, т. е. бытии Я первоначальной данности. И если в начале феноменологии ego cogito принимается как выражение Я, выявляемого посредством редукции, то это оказывается экивокацией: феноменология начинается с абсолютно необходимой экивокации14. Ибо лишь впослед ствии становится ясно, что Я первоначального течения потока пред ставляет собой абсолютное Я, которое несет в себе Я как собственное 14 Такого рода экивокацией оказывается, очевидно, и аналогизирующий перенос, как он определяется в «Картезианских размышлениях», поскольку любой смы словой перенос есть «апперцепция одного сообразно смыслу другого» (I, 142) — формулировка, которую можно считать общим определением экивокации. Как было показано в первом разделе, аналогизирующий перенос есть апперцепция квази-позиционального «дубликата» моего Я сообразно бытийному (позицио нальному) смыслу оригинала.

Е ВГЕ Н И Й БОРИС О В Я и другие Я как интенциональные модификации собственного — подоб но тому, как бывшие Я суть интенциональные модификации собствен ного Я в данный момент. Абсолютное Я, которое всегда и с необходи мостью предшествует всему сущему и «конкретность» которого предше ствует всякой конкретности, Я, содержащее в себе любое сущее, какое только можно помыслить, — это Я есть первое ego редукции, ego, кото рое на самом деле не должно так называться, поскольку для него не имеет смысла alter ego».15 (XV, 586) Теперь мы можем зафиксировать две принципиальные новации в фено менологии «позднего» Гуссерля. 1) На уровне доктрины это понятие пер во-Я (первоначального течения потока, первоначальной жизни и т. п.;

в некоторых местах Гуссерль называет его также первомонадой), главная сущностная черта которого заключается в том, что оно первично по отно шению к любым идентичным (и, соответственно, идентифицируемым) интенциональным образованиям, в частности — по отношению к ego и alter ego. Это некое до-примординальное единство, в рамках которого впервые возникают и могут быть различены ego и alter ego, каждое со своей особой «сферой собственного». 2) На уровне метода это «последняя редукция», заключающаяся в ингибиции всякой активности, направленной на пред мет в его идентичности. Но, как показывает Э. Штрекер, «идентификация всякого объекта уже предполагает по меньшей мере неактуальное осозна ние идентичности самого идентифицирующего субъекта».16 Следователь но, такая редукция уже выходит за рамки идентифицирующего самосоз нания, а значит, и за рамки эгологической (картезианского типа) рефлек сии вообще. И более того: редукция к перво-Я противоположна редукции к чистому сознанию, как она описывается, например, в «Идеях…», посколь ку эта последняя имеет целью тематизацию моего Я, определяемого как принцип активности и как идентичный полюс переживаний. В этом смыс ле редукция к перво-Я оказывается действительно «последней» редукци ей: она она раскрывает изначально-пассивный уровень интенциональной 15 Ср. в «Кризисе европейских наук»: «То Я, которое я полагаю в результате эпохэ,… называется «Я», собственно, лишь в силу экивокации, хотя это существенная экивокация.» (VI, 188) Далее Гуссерль говорит, что в «Идеях…» был некор ректен методический момент, связанный с непосредственным обращением к интерсубъективности, «минуя перво-Я моего эпохэ, перво-Я, от которого неотделима единичность и которое несклоняемо по лицам.» (там же) Склоняе мость по лицам, т. е. возможность различить Я, Ты и пр., есть результат вто ричной «интенциональной модификации» перво-Я.

16 Stroeker E. Husserls transzendentale Phnomenologie. Frankfurt / M., 1987. S. 130.

ПРО БЛ Е М А И Н Т Е Р С УБ Ъ Е К Т И В Н ОС Т И жизни — уровень конститутивных переживаний, в которых мое Я не уча ствует не столько по определению пассивности (пассивный генезис есть генезис, протекающий без участия моего Я), сколько в силу того обстоя тельства, что на этом уровне моего Я как такового еще нет. Иначе говоря, в этой редукции фиксируется предел феноменологической рефлексии17 — конеч но, это не внешний предел в смысле «дальше некуда», но предел, пола гаемый в рамках самой феноменологии как условие возможности ее реф лексии. (В скобках отметим, что в самом общем виде эти новации были обозначены уже в «Идеях I»: «Сфера трансцендентально «абсолютного», которую мы выявили с помощью редукций, в действительности не являет ся первоначальной сферой: она сама конституируется в некоем глубинном и совершенно своеобразном смысле, и она имеет своим истоком область изначально и подлинно абсолютного.» — III, 204).

Говоря о перво-Я, следует иметь в виду, что ни в «Заметках по фено менологии интерсубъективности», ни в других работах Гуссерль не дает конкретной экспликации этого понятия: дело ограничивается лишь ука занием на то, что перво-Я есть единство, охватывающее бытие ego и alter ego и конститутивно первичное по отношению к ним. Но тот факт, что это понятие вводится Гуссерлем в связи с проблемой интерсубъективно сти, свидетельствует о том, что Гуссерль вполне осознавал неудовлетво рительность «неокартезианского решения этой проблемы и необходи мость выхода за рамки «трансцендентально-солипсистского» подхода к ее решению. Вводя это понятие (и коррелятивное ему понятие «последней редукции»), Гуссерль тем самым раскрывает горизонт для более широкой трактовки конституции ego, alter ego и интерсубъективности — трактов ки, которая уже не должна сводить эти феномены к примординальной сфере как единственному их основанию. Конечно, абстрактность этого понятия не позволяет говорить в связи с ним о новой «теории» интер субъективности, но по меньшей мере следующее мы можем утверждать с полной уверенностью: «поздний» Гуссерль допускал возможность парал лельного конституирования моего и другого Я в рамках монадного сооб щества, возможность того, что мое Я, равно как и другое Я, в принципе не может существовать вне горизонта интерсубъективности, причем так, что этот горизонт не конституирован мною, но сам является конститу тивным априори по отношению ко всякому Я. В этом смысле всякое Я ока зывается феноменом — конституированным образованием. И теперь ста 17 Ср. у Л. Ландгребе: «“Глубинное измерение” конститутивного процесса (речь идет именно о пассивном генезисе) недостижимо посредством феноменоло гической рефлексии.» — Landgrebe L. Faktizitt und Individuation. Studien zu den Grundlagen der Phnomenologie. Hamburg, 1982. S. 73.

Е ВГЕ Н И Й БОРИС О В новится понятным положение о трансцендентности феномена alter ego:

оно трансцендентно по отношению к моему Я в том смысле, что консти туировано не мною: как и само мое Я, оно конституировано на другом (не эгологическом, точнее, до-эгологическом, стало быть, до-рефлексивном) уровне субъективности18. Различение Я и перво-Я снимает отмеченное в начале статьи противоречие в понятии «трансцендентный феномен»:

в «Картезианских размышлениях» Гуссерль еще не проводит это различе ние и потому неявно отождествляет понятия «феномен» («конституиро ванное») и «феномен для меня» («конституированное мною»).

Но отдельные Я суть феномены, очевидно, не только для перво-Я, но и друг для друга. Как же теперь следует понимать их отношение друг к другу? Иначе говоря: в какой мере ego и alter ego взаимно конституиру ют друг друга и каков смысл этого конституирования?

IV. Смысл взаимного конституирования и пассивный генезис Чтобы понять смысл интерсубъективных отношений, нужно иметь в виду два момента: 1) я конституирую alter ego как ego, конституирующее меня самого, стало быть, интерсубъективное отношение есть частный случай самоконституирования;

2) я и другое Я — мы совместно конституи руем наш, объективный мир. Рассмотрим эти моменты подробнее.

Самоконституирование трансцендентального Я есть определение им самим его собственной конституции. По своей конституции Я представ ляет собой фактор активности по отношению к потоку переживаний:

Я «исполняет» переживания, они суть «его» акты. Тогда конкретное содер жание конституции Я можно определить как горизонтную организацию потока переживаний: их мотивационные взаимосвязи, связь перцепции и апперцепции, аффицирования и осмысления и т. п. На ноэматическом уровне такой организации потока переживаний соответствуют основные структуры мира данного Я: смысловые взаимосвязи реальных предметов (причинно-следственные, генетические, функциональные и пр.), логиче ские взаимосвязи в эйдетической сфере и отношения «субсумпции» (под падения реального предмета под соответствующий эйдос). В таком пони 18 Х. Ирибарне, говоря о гуссерлевской трактовке феномена интерсубъективно сти как целостной теории, различает два основных ее уровня: рефлексивный, включающий в себя статический анализ эйдоса alter ego и его генезис в качест ве феномена для меня, и до-рефлексивный — уровень тематизации «трансцен дентального рождения» и социализации Я как процесса, фундирующего саму возможность индивидуального самосознания и рефлексии Я. — Iribarne J. V.

Husserls Theorie der Intersubjektivitt. Freiburg in Br. — Mnchen, 1994. S. 178ff.

ПРО БЛ Е М А И Н Т Е Р С УБ Ъ Е К Т И В Н ОС Т И мании конституция трансцендентального Я определяет конкретное ноэти ческое и ноэматическое содержание всякой когитации. Если так, то смысл моего отношения к другому Я как к трансцендентному заключается пре жде всего в раскрытии для меня горизонта иных возможных способов направленности на…, а вместе с тем и иной возможной организации пото ка переживаний, т. е. иных форм конститутивной деятельности. Но кон ститутивная деятельность является самой существенной характеристи кой бытия трансцендентального субъекта как такового, следовательно, мое отношение к alter ego в конечном счете означает для меня раскрытие горизонта альтернативных возможностей быть субъектом.

Действительно, в самом начале статьи мы отметили, что в гуссер левском понимании alter ego — ни в коем случае не дубликат моего Я, но трансценденция по отношению к последнему;

«в оригинале» конкрет ное содержание его переживаний (конститутивной активности, субъект ного бытия) мне никогда не дано. Однако я осознаю, что alter ego — тоже трансцендентальный субъект, оно тоже конституирует предметы, в том числе и предметы моего мира, поэтому данность мне феномена alter ego оказывается данностью чистой возможности, открытого горизонта субъ ектного бытия. В интерсубъективном отношении я конституирую свое собственное бытие как одну из возможностей наряду с другими. (Очевид но, такой модус самоконституирования немыслим в чисто примординаль ной сфере, как она трактуется в «Картезианских размышлениях».) Универсум моих возможностей иного бытия в то же время «совпадает»

с универсумом возможностей Я вообще. (XIV, 154) На ноэматическом уровне такому самоконституированию соответст вует открытый горизонт возможных интерпретаций любого предмета и мира в целом — осознание мною того обстоятельства, что данный пред мет или данная «констелляция» предметов всегда могут быть рассмотре ны с другой точки зрения, причем таких точек зрения в принципе может быть сколь угодно много.

«Сама» вещь есть нечто, чего в действительности никто, собственно, не видел;

напротив, она все время в движении, в каждый момент она, как коррелят сознания, причем всякого сознания, представляет собой един ство бесконечного открытого многообразия опыта, чередующегося моего и чужого опыта, и данных в опыте вещей. При этом сами другие субъек ты (Mitsubjekte) этого опыта суть для меня и друг для друга бесконечный открытый горизонт виртуально (moeglicherweise) данных и вступающих в актуальные отношения со мной и друг с другом людей. (VI, 167) Но интерсубъективное отношение — это не только раскрытие альтер нативных возможностей субъектного бытия, но и действительное общение, т. е. обмен такими возможностями, их рецепция и реализация («испол Е ВГЕ Н И Й БОРИС О В нение») в собственном бытии, что и составляет смысл процедуры «вчув ствования». Результатом общения является, очевидно, усвоение взгляда на вещи, в более общем плане — мировидения других субъектов, т. е. вхо ждение в «конститутивную традицию», в конечном счете — раскрытие исторического горизонта собственной интенциональной жизни. При чем такое вхождение в традицию включает в себя не только чисто рецеп тивное усвоение ее содержания, но и мою собственную активность в ней:

входя в традицию, я вношу в нее собственный интенциональный «габи тус», тем самым в той или иной степени трансформируя ее. И более того, я могу сознательно ставить перед собой цель такой трансформации: тради ция может быть для меня неприемлемой;

в наиболее общей формулиров ке для меня может быть неприемлем мир, сконституированный другими, в целом.

Таков, по мнению Гуссерля, современный мир — «иррациональ ный мир, мир, против которого восстает человек, созревший для автоном ного существования, мир, который он не может и не хочет принять таким, каким он предстает, каков он есть и как он развивается.» (XXVII, 106) Видимо, понятие перво-Я можно интерпретировать в качестве едино го смыслового пространства интерсубъективных отношений, т. е. прост ранства, в котором протекает описанный процесс мета-эгологического, транс-индивидуального конституирования индивидуального субъектно го бытия каждого ego — процесс формирования конкретно-содержатель ных перспектив интенциональной жизни каждого Я, а также их обмена, рецепции, трансформации и т. д. И видимо, именно в этом смысле следует понимать конститутивную первичность перво-Я, его значение конститу тивного априори по отношению к эгологической сфере вообще и ко всем отдельным Я. Говоря проще, перво-Я есть пространство взаимоконституи рования ego и alter ego как равноизначальных, «несводимых» друг к другу конститутивных центров.

Если так, то в рамках моего собственного сознания, для меня самого, должны каким-то образом манифестировать себя другие Я в их конститу тивной первичности по отношению к моему Я. В связи с этим нам нужно обратиться к гуссерлевскому понятию пассивного генезиса, поскольку в самом общем виде пассивность понимается им как не-задействован ность Я, как характеристика переживаний (конститутивных процессов), в исполнении которых мое Я не участвует, но которые фундируют всякую Я-активность в качестве аффицирующего и мотивирующего фактора.

(Строго говоря, пассивность как предикат скорее следовало бы приписать не самому процессу «пассивного» генезиса, но именно трансценденталь ному Я в его отношении к этому процессу.) Всякий actus по своей природе порождается Я-полюсом: не пассивно проистекает из него, но порождается им в специфическом для каждого ПРО БЛ Е М А И Н Т Е Р С УБ Ъ Е К Т И В Н ОС Т И переживания (einzigartigen) модусе активности. Но всякое такое ego cogi to имеет в качестве необходимой предпосылки, что предмет, аффицирую щий Я-полюс и побуждающий его к акту, предварительно уже сконституи рован в сфере пассивной интенциональности, на которую еще не распро странилась активность Я (in der das Ich noch nicht waltet). (IX, 209) Итак, главным признаком пассивности является ее чуждость по отноше нию к Я. (Уточним: пассивный генезис следует отличать от инактивирован ных, или седиментированных содержаний сознания. Последние представ ляют собой продукт конститутивной активности Я, неактуальный в данный момент, т. е. не являющийся предметом актуальных переживаний, тогда как первый, как было сказано выше, первичен по отношению к Я-активности — как актуальной, так и седиментированной.) Поэтому на первый взгляд пас сивный генезис представляется аналогом естественной установки: в самом деле, в обоих случаях Я имеет дело с предметами, им самим не конституи рованными и выступающими в качестве аффицирующего начала (различие лишь в том, что пассивный генезис ограничен активным, аффицирование сосуществует с конституированием, тогда как в естественной установке вообще конститутивная активность сознания вообще не тематизируется).

Однако пассивная конституция принадлежит тем не менее к сфере субъек тивности — это значит, что ее содержание может быть полностью раскры то в рефлексии, причем не как нечто внешнее по отношению к рефлекти рующему Я, но именно как переживание, стало быть, как нечто по своей сущ ности имманентное Я и чуждое ему лишь по исполнению.

Нетрудно видеть, что данность мне alter ego и перво-Я в их конститутив ной первичности по отношению к моему Я подпадает под это определение пассивного генезиса, — именно поэтому «последняя редукция», посредст вом которой тематизируется процесс конституирования моего Я, заклю чается в «ингибиции всякой активности». Это позволяет рассматривать пассивный генезис как форму манифестации для меня процесса интер субъективного конституирования моего Я19, стало быть, как форму при 19 «Мое трансцендентальное рождение. Врожденные инстинкты — пробуждаю щиеся инстинкты в течении «пассивного», «внеположного моему Я» (Ich losen) временного становления (Zeitigung), конституирующего первоосно ву (Urboden). Они «поочередно» пробуждаются, что означает: от единств, конституирующихся в первооснове, исходят аффекции, направленные на Я полюс.» (Архивный манускрипт E III 9, 4a (1933), цит. по: Yamaguchi I. Passive Synthesis und Intersubjektivitaet bei Edmund Husserl. Den Haag, 1982. S. 56f.) Гуссерлевское различение активности и пассивности коррелятивно различе нию разума и инстинкта (или интенциональности влечения, Triebintentional itaet). Очевидно, «первоосновой» моей интенциональной жизни, в которой Е ВГЕ Н И Й БОРИС О В сутствия в моем собственном сознании alter ego в качестве со-исполните ля моих интенциональных актов. (Тогда примординальную сферу можно было бы определить как сферу чистой активности, которая, однако, будет в таком определении не более, чем «идеализацией», поскольку ни один actus немыслим в отрыве от фундирующего его «аффективного единства», как и индивидуальное Я немыслимо вне интерсубъективного горизонта.) При этом важно иметь в виду, что не существует однозначно фиксиро ванной границы между активностью и пассивностью. Мы уже отметили, что пассивный генезис отличается от трансценденции, данной в естественной установке, тем, что для всякого «аффективного единства» в силу его субъек тивной природы всегда возможна реактивация процесса его конституирова ния, т. е., собственно, пассивного генезиса, в моем сознании, моим Я.

…их (интерсубъективных отношений) внешний эквивалент (Index) в пас сивном аспекте представляет собой природу, в активном же аспекте — консти тутивную деятельность, в которой одно Я через посредство полагания при роды воздействует на другое Я и наоборот, усваивает акты другого Я, тем самым становясь носителем чужеродных духовных функций. (VIII, 506) Реактивируя ту или иную пассивную данность — усваивая ту или иную «чужеродную духовную функцию» — я тем самым сдвигаю границу между регионами активности и пассивности, расширяя первый за счет второго.

В результате этого аффективные единства, конечно, утрачивают характер «готовых» и внешних (по отношению к моей Я-активности) данностей, каковыми они являются мне в моих аффективных переживаниях, — и рас крываются в качестве имманентного продукта субъективных актов. Этим двум видам данности предмета — изначально-пассивной и реактивирован ной — соответствуют две основных формы феноменологического иссле дования: статический анализ, раскрывающий конституцию предмета как завершенного результата соответствующего конститутивного процесса, в отвлечении от самого этого процесса, — и анализ генетический, направ ленный на ход становления этого предмета в субъективных актах. Ясно, что статический анализ какой-либо пассивной данности мотивирует поста новку вопроса о генезисе этой данности (уже потому, что в рефлексивной установке, после проведения трансцендентальной редукции, для субъ екта невозможна аффектация внесубъектного происхождения), стало быть, переход к генетическому анализу. И наоборот: коль скоро всякий actus фундирован соответствующей пассивной данностью, то и раскры конституируются направленные на Я аффекции, может быть только процесс монадизации, а само «трансцендентальное рождение» является результатом этого процесса.

ПРО БЛ Е М А И Н Т Е Р С УБ Ъ Е К Т И В Н ОС Т И тие актуального генезиса какого-либо предмета включает в себя раскры тие новой — более глубинной (в смысле мотивации) — пассивной данности, которая становится предметом нового статического анализа. Японский исследователь И. Ямагухи показывает, что «продвижение всех (гуссерлев ских — Е. Б.) исследований по пассивному синтезу после двадцатых годов представляет собой такого рода зигзагообразное углубление». Подведем итог. Основные черты трансцендентальной феноменологии, как она представлена в «Идеях I», заданы следующими постулатами:

Первичным онтологическим феноменом — основой предметного бытия вообще — является интенциональное переживание. Иначе гово ря, всякий предмет существует лишь постольку, поскольку является коррелятом соответствующих актов сознания.

Все акты сознания — как в отдельности, так и в их горизонтной взаи мосвязи — представляют собой конститутивный процесс: строение предмета задается способом его данности в переживании (или в ряду переживаний), т. е. формой соответствующего опыта.

Поэтому истинное познание предмета — познание предмета, как он есть, т. е. в его корреляции сознанию, — означает рефлексивное рас крытие той последовательности переживаний, в которой он был кон ституирован. При этом переживания чистого сознания абсолютно прозрачны для рефлексии.

Все акты сознания исполняются «чистым Я», поэтому «чистое Я» ока зывается интенциональным коррелятом и основой существования всего предметного универсума в целом. Это значит, в частности, что вместе со всяким предметом мне потенциально дан и его конститутив ный генезис, актуальное раскрытие которого обеспечивается рефлек сивным обращением взгляда.

Из этих постулатов первые три остались в силе во всех последующих работах Гуссерля;

последний же был подвергнут существенной трансфор мации, которую можно представить в следующих пунктах:

Конститутивный процесс вообще возможен только в горизонте интер субъективности, т. е. осуществляется многими субъектами совместно.

Конститутивный процесс представляет собой историческую традицию.

20 Yamaguchi I. Passive Synthesis und Intersubjektivitt bei Edmund Husserl. Den Haag, 1982. S. 14.

Е ВГЕ Н И Й БОРИС О В «Воздействие,» которое в рамках этой традиции оказывает на меня дру гое Я, манифестируется для меня в форме «пассивного генезиса», т. е. как данность предмета, конституирование которого осуществлено другими.

Универсальность пассивного генезиза означает, что моя «приват ная» конститутивная деятельность никогда не начинается «на пустом месте», но всегда базируется на пассивных данностях: отдельное Я нико гда не начинает конститутивный процесс, но всегда только продолжает его. Иначе говоря, конститутивная деятельность Я определяется его лока лизацией в той или иной традиции.

Поэтому полное раскрытие конституции предмета всегда предполага ет «усвоение» его «интенциональной истории» — тех самых «чужеродных духовных функций», которые представлены в моем сознании в качестве «пассивной интенциональности».

Исторический характер конститутивного процесса определяет в качест ве исторического и само предметное бытие, а значит, и познание: познать какой бы то ни было предмет — значит раскрыть его становление в соот ветствующей исторической традиции. По сути дела, речь идет о своеобраз ной трансцендентальной герменевтике, которая, по замыслу Гуссерля, должна стать необходимым элементом всякого познания, в том числе и естествен нонаучного. Герменевтический аспект феноменологического исследова ния реализуется в чередовании статического и генетического анализа.

Всякая пассивная данность может быть реактивирована, иначе говоря, любая «чужеродная духовная функция» может быть усвоена. Но усвоение, как снятие «чужеродности», означает и снятие онтологической границы между ego и alter ego.

Граница между ego и alter ego задает локализацию отдельного Я в тра диции, тем самым определяя существование отдельного Я как индиви дуальное, т. е. — в данном контексте — исторически ограниченное. Стало быть, снятие этой границы в то же время означает снятие исторической определенности индивидуального сознания. Поскольку же возможность реактивации в принципе не ограничена, индивидуальное сознание имеет в качестве идеального предела сознание абсолютное, т. е. лишенное исто рических границ.

В заключение подчеркнем еще раз, что отмеченные новации предста ют в поздних текстах Гуссерля не в качестве итога завершенных исследова ний, но как «пробный ход», мысленный эксперимент, результат которого еще не получил окончательной оценки. Все сказаное о «мнениях» «поздне го Гуссерля» нужно понимать с этой ограничительной поправкой.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ МИХАИЛ МАЯЦКИЙ ДЕМОКРАТИЯ КАК СУДЬБА Мир обречен на демократию. Это наше общее светлое будущее, наша общая судьба. Некоторые идут к ней сами, кого то приходится вести, а кого то и тащить, в зависимости от сообразительности и покладистости.

Некоторых особо упёртых тащить придется еще долго. Объяснить такое упрямство можно только их дикостью и тупостью: ведь достоинства демо кратии очевидны. Кстати, Запад всегда эти достоинства понимал, отсюда его преуспевание. Запад это и есть демократия, а демократия — Запад.

Такова, коротко, догма или докса, которая гласно или негласно сопро вождает большинство речей о демократии из уст политиков и обывателей.

Было бы неимоверным самомнением полагать, что всегда свободны от нее и размышления интеллектуалов: политологов, социологов, философов, историков. Что хуже. Потому что они (т. е. мы) должны стремиться понять немножко больше, чем это полагается тенденциозному политику или затур канному обывателю. Потому что они / мы должны яснее их видеть, что на практике с демократией далеко не все в порядке. Потому что они/мы должны лучше помнить т. наз. «уроки истории», в том числе недавней.

Если философия смогла только благодаря многократной смене вех и парадигм забыть свой давний солипсистский скандал, то наука о поли тике и, в частности, теория демократии, как мне кажется, полагает, что ей удастся безо всяких усилий переморгать недавнюю, прошлого века, серию скандалов.

Сначала наиболее демократические страны мира демократично или при явной поддержке своих народов пошли друг на друга абсолютно бес смысленной войной. Потом в одной из наименее демократических стран совершили революцию, установили диктатуру одного, и не самого мно гочисленного, класса и объявили ее наивысшей из имеющихся форм демократии. Затем в другой довольно демократической стране избирате ли совершенно демократично выбрали рейхсканцлером человека, кото рый вскоре начал еще более кровавую мировую войну. После чего самая демократичная страна в мире почему то сбросила на два мирных горо МИ ХАИ Л МАЯЦК ИЙ да по атомной бомбе и принялась систематически поддерживать разные режимы и организации, предпочитая почему то самые, с точки зрения демократии, подозрительные, и вести и раздувать локальные войны, даже не утруждая себя поисками более правдоподобного объяснения, чем то, что, преследуя свои интересы, она автоматически и непосредственно защищает демократический порядок в мире.

Но правомочно ли судить о демократии по ее эмпирическим резуль татам или следует рассматривать ее как своего рода политический регу лятив, кантианская чистота которого не должна ставиться в зависимость от возможной и неизбежной грязи ее реальных воплощений?

Скандалом в философии было собственно не существование солипси стской позиции, а ее неопровержимость. Теория демократии мало чего стоит, если после — перечисленных и иных, прошлых и будущих — скан далов будет упорно делать вид, что в понятии демократии нет иных про блем, кроме как отсутствие доброй (= демократической) воли у народов или правительств.

В этой заметке мне хотелось — полу обывательски, но и полу философ ски — поразмышлять над демократией, отталкиваясь от того, что с ней делали интеллектуалы и что делала с интеллектуалами она — в ее минуты роковые: в Германии перед приходом нацистов к власти и во Франции перед оккупацией1.

Можно ли было избежать гитлеровской диктатуры и второй мировой войны? Этот вопрос не выходит и еще долго не выйдет из фокуса истори ческого сознания — не только сильных задним умом любителей истории, на досуге перекраивающих прошлое по прихоти своих вкусов, но и исто риков профессионалов, причем далеко за рамками «Virtual History».

Вопрос может звучать и иначе: можно ли было спасти демократию?

В самой Веймарской республике у демократии было крайне мало шан сов. Это известно так же хорошо, как и то, что пятнадцатилетие 1918– 1933 гг. явило собой время необыкновенно богатого расцвета немец кой культуры. Два этих глобальных обстоятельства совпали неслучайно.

1 Я использовал в основном, по Германии: Gay, P., Die Republik der Auenseiter. Geist und Kultur der Weimarer Zeit 1918–1933, 1970, Gusy, Ch. (Hg.), Demokratisches Denk en in der Weimarer Republik, 2000, Kolb, E., Die Weimarer Republik, 6, 2002, Mller, H., Die Weimarer Republik. Eine unvollendete Demokratie, 7, 2004, Sontheimer, K., Antide mokratisches Denken in der Weimarer Republik, 1962;

по Франции: Le Collge de Sociolo gie. Textes prsents par D. Hollier, 1979, Roche, A. & Tarting, Ch. (ds), Des annes trente: groupes et rouptures, 1985, Winnock, M., La France politique. XIXe — XXe sicle, 2, 2003, Winnock, M., Le sicle des intellectuels, 2, 1997.

Д Е М ОК Р А Т И Я К А К С УД Ь Б А Юный, робкий и хрупкий демократический строй сразу с момента рож дения превратился в предмет осмысления и многоплановой критики, как чисто политической, так и культурно интеллектуальной, и справа и слева.

Он стал оселком, на котором оттачивались лучшие перья нации, стал естественным и непосредственно доступным объектом анализа для мно гих общественных наук, которые — несомненно, благодаря этому, — имен но в этот период родились, возродились или революционизировались2.

Одни интеллектуалы критиковали республику справа (за развал монархии, например), другие — слева (за сворачивание системы советов, за нерешительность и непоследовательность революционных реформ);

одни отвергали демократию в принципе, как идею, другие — осуждали Веймар (как конституцию или как реальный режим) за несоответствие идее демократии. И здесь было где разгуляться: республика была поло винчатой, переходной, вся в родимых пятнах старого режима, с кото рыми никак не хотела расстаться. Все — и националисты (подавляющее большинство), и интернационалисты (меньшинство), — конечно, желали добра своей стране, и поэтому честно и от души выполняли свою критиче скую миссию;

как им и положено, они, подобно оводу Сократу, не давали демократии застояться. Кто виноват в том, что под непосильным грузом проблем и под ударами критики демократия не смогла и — состояться?

Сам факт, что демократический строй предоставлял им возможность для выражения и критики, до самого 1933 г. никем даже и не замечал ся, казался само собой разумеющимся, отнюдь не — хоть и скромным, но все же — преимуществом строя (например, перед монархией Гогенцол лернов), а тем минимумом, который всяко причитается интеллектуалам.

Демократия и стала первой и привилегированной темой ею установлен ной свободы слова. Как это часто бывает, на того, кто разрешил открыть рот, и обрушилось давно наболевшее. Ибо за века наболело, а последние травмы были свежи.

Если в целом для Европы и верно, что первая мировая война была главным травматизмом эпохи, то по отношению к Германии этот тезис 2 Достаточно упомянуть Макса Вебера и школу, впоследствии названную Франк фуртской. Мысль, что обществоведу можно заниматься не только средне вековым Китаем или глобальными историософскими схемами, но и анали зом современности, была еще диковинкой, например, во Франции. Важным информантом переводчиком выступил здесь Рэмон Арон со своей книгой 1936 г. «Современная немецкая социология». С этим радикальным обраще нием к современности как то связан и поворот от чистого познания к суще ствованию экзистенции. Он тоже, как известно, вскоре стал крайне важным и для французской философии.

МИ ХАИ Л МАЯЦК ИЙ нужно уточнить. Конечно, — увы, не столь уж многочисленные — пацифи сты и просто миролюбивые граждане были потрясены и тем, что войну не удалось предотвратить, и — все без исключения, включая ура патрио тов и оголтелых милитаристов — ее неслыханной по ту пору бесчеловеч ностью. Но национальной немецкой трагедией стала отнюдь не война, а поражение в ней. Именно с последствиями, в том числе и социо пси хо идентитетными, этого поражения столкнулась Веймарская республика в лице своих, иногда клипоподобно сменявшихся правительств. И имен но с этим травматическим поражением и стал ассоциироваться Веймар у большинства немцев. Для многих демократический строй непосредст венно предстал предательством по отношению к принесенным жертвам.


Реакция обывателя на невиданное политическое действо была простой:

не для того вчера погибали наши дети, чтобы сегодня толстопузые заседа ли в парламенте. Впрочем, для чего же именно погибали немецкие и дру гие дети, оставалось неясным.

Другой, непосредственно вытекающей из первой, травмой стал Вер сальский договор. Поскольку вопрос о немецкой вине в развязывании мировой войны не был в массовом сознании даже поставлен, то всё обще ство справа налево и сверху донизу восприняло Версаль как бесстыдный и унизительный грабеж. Который был, опять же, признан и, выходит, одобрен Веймарским режимом. Наиболее романтически настроенные интеллектуалы увидели в этой навязанной Германии иностранными либе ралами и демократами сделке не просто корыстную и незаконную дипло матическую акцию, но вмешательство в саму немецкую судьбу. Симптома тичен афоризм Фридриха Вольтерса, одного из столпов и политического идеолога круга Штефана Георге: «Лучше судьбоносное [schicksalhafte] поражение, чем несудьбоносное перемирие». Ибо отнюдь не все и не все гда считали демократию нашей общей европейской и общечеловеческой судьбой. Скорее, даже наоборот: некоторые западноевропейцы видели в демократии отрицание своей национальной судьбы и — хуже того — приход мира, где судьба станет пустым звуком, приравняется к жребию, а один жребий — к другому в духе равенства перед законом и случаем.

Неудивительно поэтому, что массы восприняли конец монархии и уста новление республиканского строя как какое то несуразно чрезмерное тре бование победившего врага: произвести в Германии чуть ли не Французскую революцию. Существовала, конечно, и собственная немецкая либеральная, гумбольдтовская, традиция, но теперь демократический строй, рыночное хозяйство, впавшая в маразм церковь и царство машины, вся эта «каналья»

(Дерлет уже в 1904/5 гг.) приобрела отчетливую франко британскую окра ску и вызвала ожесточенное сопротивление. Германское достоинство уни жено;

ценности растоптаны и механически заменены чужими;

при слове Д Е М ОК Р А Т И Я К А К С УД Ь Б А «Версаль» у патриота закипает кровь;

Германия вернулась оттуда в шутов ском колпаке — вот лейтмотив многих речей и статей того времени.

От избранного в рейхспрезиденты в 1925 г. после социал демокра та Эберта маршала Гинденбурга было бы так же странно ждать усилий по демократическому обновлению страны, как от пришедшего за Анд роповым Черненко — радикальных реформ социалистического общест ва. Председатель фракции немецких националистов Куно Вестарп так прокомментировал выборы Гинденбурга: «Те 14,6 миллиона, которые апреля последовали за призывом нашей партии, выразили тем самым свое кредо, свою приверженность идее вождя [der Fhrerpersnlichkeit], при верженность своему прошлому, остановленному 1918 м годом. [… ] Воля, победившая в голосовании 26 апреля, ознаменовала отвержение респуб ликанско демократической парламентской системы, чуждой немецкой сущности и привнесенной нам иностранными врагами. Выбор народа ясно показывает, что эта система не пустила реальных корней в нашем народе» (речь в рейхстаге 19 мая 1925 г.). «Консервативный революцио нер»3 Артур Мёллер ван ден Брукс в вышедшей в 1923 г. «Третьей Импе рии» (Das Dritte Reich) задавался риторическим вопросом, не совсем незнакомо звучащим для русского уха: что это за немецкое безумие, наса ждать у нас, в Германии, всё, что приходит с Запада?!

Ибо Запад — он был Западом и для Германии. Германия тоже — как мно гие с тех пор — оправдывала свою неспособность или нежелание стать «современным» государством своим особым, чрезвычайным, межеумоч ным геоисторическим положением, в данном случае между молотом сла вянского и наковальней романского мира4, а теперь — между большевика ми и либералами. А тут и пятая колонна: свои коммунисты, которые кин жальным ударом (легенда о Dolchsto) в спину принудили непобедимое отечество к поражению, да родные либералы, которые потом распродали за три пфеннига Германию в Версале.

Особенно была распространена моральная критика либерализма. Он осуждался как безнравственное оправдание и даже поощрение поворо та граждан к своим частным интересам, тогда как подлинное (а значит, сильное) государство имеет право и должно быть выше частных инте ресов. Ослабленному либерализмом государству только и остается, что 3 Вероятно, он, а не Армин Молер (Mohler), первый послевоенный, хотя и симпа тизирующий, но все же исследователь феномена, был автором этого понятия.

4 В книге «Социализм и внешняя политика» 1922 г. того же Мёллера ван ден Брук са не без изумления читаем: «У немцев нет своего дома. Они рассеяны по миру;

судьба хочет, однако, чтобы они служили земле. Но им нужно место, откуда отправиться и куда вернуться. Им нужна своя земля.»

МИ ХАИ Л МАЯЦК ИЙ быть посредником между индивидуальными (читай: индивидуалистски ми) интересами, беспринципно и цинично искать между ними компромисс.

«Компромисс» — ругательное слово эпохи, маркер аморализма, лицеме рия, релятивизма, оппортунизма, сделки, рынка. Юдофобские конно тации — вовсе не бывшие монополией одних только национал социали стов — прямо или косвенно намекались этим рядом.

Там, где частные интересы выходят на авансцену, а государство ослаб лено, возникает вакуум политической идеи, который заполняется идея ми экономическими. Карл Шмитт, еще не главный, но уже видный юрист, осуждал либерализм за «неискренность» и считал пределом падения опти мистическое пророчество Вальтера Ратенау5, что следующий век будет эко номическим. Эта логика предлагала видеть в Другом партнера по обмену, словесному или торговому, тогда как здорово природное отношение состо ит в подразделении Других на друзей и врагов. С друзьями как у Шмитта, так и у Германии было непросто. В теории Шмитта они остаются конст руктом, бледно схематичным противовесом врагам для симметричности схемы. Зато англо большевистский враг пишется смачными мазками, он зрим и наличен. Так и в реальной политике: кроме нескольких временных и условных партнеров, весь мир представал враждебным, и особенно то, что, вселяя ужас, притягивало, как, например, советская диктатура или американский джаз. Немцы воображали себя народом одиночкой, — один среди враждебного окружения на земле, один как перст перед богом.

Легкой мишенью была республика и для критики слева. Коммуни сты видели спасение от этого в лучшем случае буржуазного, а на самом деле облепленного аристократически помещичьими атавизмами режи ма, в пролетариате и его диктатуре. Русский пример был примером для всех — как для восхищенных, так и для устрашённых. Национал боль шевики не находили особого противоречия между диктатурой проле тариата и национальной идеей, как, впрочем, все меньше находили его теперь и в Москве: диктатура (национального) пролетариата — разве это не единственная форма современного государства, если оно хочет быть государством (т. е. сильным)? Слухи о большевистской теории отмирания государства у наиболее догадливых вызывала одобрение: ловкое изобрете ние, чтобы за его ширмой построить государство невиданной силы. Ибо сила было ключевым словом веймарской шарады: на слабость демократии роптали равно монархисты, нацисты, «народники», социал демократы и коммунисты. Как это ни ужасало правых и левых, их риторика часто смыкалась. Позже, в 1930–1933 годах, взаимопереход членов (не говоря 5 Министр иностранных дел, видный политический деятель и мыслитель, еврей.

Убит в 1922 г. членами группы «Консул».

Д Е М ОК Р А Т И Я К А К С УД Ь Б А уже об избирателях) между компартией и национал социалистами был явлением если не массовым, то весьма распространенным.

Одним словом, Веймарской демократии не на кого было опереться.

Уже с 1921 г. большинство парламента (рейхстага) было против парла ментской системы! Демократически избранное парламентское большин ство не было по духу демократическим: парламент был недоволен своей слабостью, нерешительностью, дефицитом «децизионизма», чувствовал себя не на высоте национальной «судьбы», т. е. прошлой славы и грядущей великой задачи;

он бессознательно сопротивлялся принципу, по которому все 40 миллионов бюллетеней должны рассматриваться как равные, нако нец, он не мог и не хотел подавлять или хоть порицать тех депутатов, кто продолжал называть революцию, поставившую их у руля, «ноябрьским предательством» и призывал к пересмотру самой демократической сис темы, поскольку таких то и было большинство!

Потом пришел 1933 год. Из уже сказанного понятна упрощенность схемы, представляющая сценарий веймарского пятнадцатилетия перевер нуто телеологически, т. е. из знания о том, чем дело кончилось. По этой схеме поединок Демократии и Нацизма, поддерживаемых каждый своими союзниками, кончается поражением первой и победой второго. На деле победила если не дружба, то альянс: (само) разбор Веймарской консти туции начался уже с марта 1930 г. и к январю 1933 г. Гитлер был председа телем самой многочисленной — и с большим отрывом — фракции рейхс тага. Он был несомненным врагом демократии, но опирался при этом на самую демократическую базу. Парадоксально, но отнюдь не абсурдно, что процесс формирования им правительства больше отвечал демокра тически парламентским нормам, чем формирование двух (фон Папена и фон Шляйхера) предыдущих правительств! Но важнее, что практически в течение всей истории Веймарской республики демократия рассматрива лась большинством — граждан, депутатов, интеллектуалов — как часть про блемы, а не решения. Она была частью бездушного нового порядка, кото рый опирается на технику, с одной стороны, и на массу, с другой. Многие критики демократии параллельно подвергали решительному осуждению и осмеянию и нацистскую идеологию. И все же для многих главной забо той было нынешнее правительство, и шок января 1933 г. вызвал у них чув ство вины: по самой меньшей мере, они трагически ошиблись мишенью!


Сходное можно сказать и о других европейских странах. В соседней Франции, будущей жертве агрессии, затем союзнице анти гитлеровского блока, а пока обычной демократической стране многие правые и левые интеллектуалы обрушивают основной вес своей критики на собственный демократический строй.

МИ ХАИ Л МАЯЦК ИЙ За что ругает, например, правый интеллектуальный журнал «Combat»

Народный фронт и лично Леона Блюма6 в его главе? За ту же измену судь бе, за то, что они воплощают идею государства, «которое являет собой уже не высокую идею национальной судьбы, требующей самопожертво вания, а совокупность услуг, приносящих прибыль» (Ж. де Фабрег). Или:

«В то время как большая часть европейских стран ведома своими вождя ми к величию и приключению, наши вожди призывают нас преобразовать Францию в общество страховых компаний» (Ж. П. Максен). Коммунисты осуждают Блюма за буржуазно непоследовательный характер его социа лизма. И те, и другие, как говорится, торят дорогу агрессору, тем более что борьба между пацифистами и патриотами проходит трансверсально традиционному лево правому водоразделу, смешивает ряды и приводит в конечном итоге к тому, что Франция, с одной стороны, крайне недоста точно вооружается, но, с другой, в войну все же вступает. Если во Фран ции многие интеллектуалы также ошиблись мишенью, то нашлись здесь и те, кто, пусть на короткий срок, смог поставить себе задачей найти сис темный характер этой «ошибки», отнестись к фашизму и к тоталитариз му (новое тогда слово) как к предмету изучения и понимания. Некоторые из них в течение двух предшествующих оккупации лет (1937–1939 гг.) сотрудничали с Жоржем Батаем и Роже Кайуа в рамках так называемого довольно странного образования: Collge de Sociologie. Здесь выступи ли Пьер Клоссовски, Александр Кожев (Кожевников), Мишель Лейрис, Жан Полан, Рене Гасталла, Ханс Майер и другие. Коллеж исповедовал «сакральную социологию», анти договорную теорию общества, вниматель ную к месту и функциям Сакрального, одновременно неприкосновенного и неприкасаемого, бесценного и бесценка, предмета вожделения и отвра щения, особенно в его соотношении с Властью. По Батаю, «… для боль шинства людей власть остается реалией одновременно притягательной и устрашающей, и всегда есть что то неудовлетворяющее коллективную ментальность, если внешняя сторона власти не содержит ни притягатель ности, ни устрашения.» Проблема современного демократического госу дарства состоит в его «гомогенности»: элементы его индивидуализирова ны и разрознены, сакральное место, вокруг которого они некогда были собраны, опустело в ходе секуляризации и революций. Равенство, стати стически эгалитарный принцип не может занять это место.

Опираясь на Дюмезиля, Кайуа различал две ипостасти власти, назван ных по божествам ведийской мифологии Варуна и Митра. Маг, харизма тический правитель, жрец Варуна и судья, администратор, формалист 6 Премьер министр, социалист и еврей, Леон Блюм был объектом ненависти с двух флангов, подобно Эберту или Ратенау в Германии.

Д Е М ОК Р А Т И Я К А К С УД Ь Б А Митра дополняют друг друга: первый действует в кризисное время, вто рой — в мирное. Коллеж интересует прежде всего первый. Но именно со вторым, с Митрой, Кайуа сравнивает Леона Блюма, только что ушед шего в отставку: «Совершенно ясно, что для Блюма легальность — основа власти. Однако боюсь, что дело обстоит как раз наоборот и что власть — основа легальности. Всякая власть сурова и строга: не злоупотреблять ею, когда нужно, означает почти разрушать ее и, во всяком случае, ее без толку тратить.»

Однако политическая злободневность заостряла тематику Коллежа.

Уже в 1934 г. Батай собирался начать работу над книгой под названи ем «Фашизм во Франции» или «Трагическое предназначение [destine]»

с подзаголовком «Исследование по сакральной социологии фашистской Европы». Фашизм был для Коллежа несомненным предметом восхищен ного ужаса. Он являл собой живую и напрашивающуюся альтернативу гомогенной демократии, хотя никто из участников Коллежа не питал по поводу фашизма никаких иллюзий, как, впрочем, и никаких надежд на способность Франции противостоять его военной угрозе. Коллеж, осо бенно в лице Батая, не только не закрывал глаза на трагизм своего поло жения, но, наоборот, интенсивно этот трагизм переживая, черпал в нем специфический познавательно понимающий потенциал.

В своем докладе об армии Кайуа утверждал, что сам феномен армии по сути тоталитарен, т. к. основывается на дисциплине. Тенденция обще ства к увеличению степени принудительности отношений между людь ми и группами приближает общество к армейской структуре и объектив но способствует войне, приглашает к ней. Поэтому общества, в которых индивидуалистские тенденции могут развиваться более свободно (либе ральная демократия), менее склонны к войне и прежде всего не воспри нимают войну как ценность, что свойственно обществам тоталитарного типа. Эта идея развивала интуицию Батая о фашизме как редукции суве ренитета к военному садизму.

Тема неспособности демократии к войне, к вооруженной защите от агрессора стал в Коллеже предметом острых дебатов. Некоторые, осо бенно сторонники демократии, главной опасностью считали соблазн ответить на немецкую угрозу усиленным вооружением. Активный уча стник Коллежа Дени де Ружмон пишет в своем дневнике вскоре после Мюнхенского сговора: «Показать свою силу — это не то же самое, что воо ружаться до зубов. Реагировать на тоталитарную угрозу собственными планами вооружения означало бы втащить к себе троянского коня. Ибо для того, чтобы вооружиться так же, как неприятель, нам пришлось бы подчинить страну дисциплине, сходной с той, которая правит немцами.

Даже если бы у нас это получилось, мы бы все таки от них отстали: из двух МИ ХАИ Л МАЯЦК ИЙ великих и равно вооруженных стран неизбежно восторжествует та, кото рая наделена более сильной мистикой. Вооружаясь так же, как тоталитар ное государство, государство демократическое потеряло бы свои наивыс шие моральные достоинства: свою «мистику» свободы».

У каждого режима своя мистика, и Ружмон их противопоставляет7.

Но не всем коллегиантам была свойственна такая антиномичная логика.

Кайуа вспоминал позже, что его личная борьба против фашизма началась с сопротивления, которое он оказывал демократии. В апреле 1939 г. он писал: «Между демократией и фашизмом есть более, чем просто точки соприкосновения;

есть, несмотря на их явный антагонизм, некоторое неизбежное родство, странные сходства, позволяющие увидеть, что фашизм не полностью отказывается от демократического наследия и что можно представить себе враждебность к демократии, сопровождающую ся таким же отвращением к фашизму. Демократия содержит в себе неиз бежность [fatalit] фашизма.»

Если трагик и гегельянец Батай ставит на мистику, то бывший сюрреа лист Кайуа — на тайные общества: сам Коллеж был нетайной пробой соз дания такого тайного общества, «аристократического ордена, который бы взял в свои руки судьбу [destin] человеческого общества» (P. Prvost). Под полье, дисциплину тайного ордена Коллеж надеялся поместить в пусто ту, зияющую в центре современного демократии, и таким образом одуше вить и омолодить государство. Успех большевистской революции Кайуа объясняет отчасти тем, что коммунисты смогли предложить пролетариа ту проект организации, окрашенной романтикой подполья и секрета, где дисциплина выступила обещанием безграничного всесилия.

Тайна, дисциплина, аскеза, жертвенность… На вопрос о «позитивной программе», Кайуа высказывается в пользу «организации, которая во всех областях дала бы власть интеллектуальной компетентности и моральным достоинствам, и неохотно шла бы на их подчинение мнению большинст ва и еще неохотнее на то, чтобы они опирались на единодушие опьянен ных или запуганных масс». Эту грезу, как видим, можно уличить в идеа лизме, но трудно заподозрить ее в демократизме.

На заседании 13 декабря 1938 г. после доклада Батая «Структура демо кратий и сентябрьский кризис 1938 г.» весьма показательная дискуссия столкнула его с Жюльяном Бенда, автором знаменитого «Предательства интеллектуалов». Бенда защищал демократию, свободу слова и принцип дискуссии, спора, обмена мнений. Батай повторил свой тезис о нехват 7 Через некоторое время и после года, проведенного в качестве преподавателя в нацистской Германии, Ружмон пришел к радикальному анти этатизму как единственно действенному антифашизму.

Д Е М ОК Р А Т И Я К А К С УД Ь Б А ке Сакрального в современной демократии, последним жалким остатком которого может считаться принцип территориальной целостности, кото рый, конечно, уже начисто лишен всякой мистики. Подлинно сакральное в частности не должно подлежать обсуждению.

Бенда яростно защищал «тотальный рационализм», способный и гото вый подвергнуть критике всё, не делая исключения ни для чего сакрально го или мистического. Если уж так нужно, как утверждают господа социо логи, установить что то святое для общества, то жаль свести такую ценную вещь к территориальной целостности, старому оплоту националистов;

тогда уж объявить святым, далее не дискутируемым и не дискутабельным, сам демократический принцип дискуссии. Батай ответил на это предложе ние патетико лирическим манифестом, в котором напомнил, что бывают моменты, когда человек выходит один на один со страданием и смертью, не зная исхода, ибо от робкого, слабого и нерешительного разума ждать ему ответа не приходится. Спасение демократии — в этом повороте к чело веку8 от бюргера, спорщика и раба дискуссии. По поводу развернувшихся острых дебатов один из присутствовавших, критик Бертран д’Асторг, тонко заметил: «В силу какого то странного эффекта было совершенно невозмож но уяснить, были выступавшие коварными антидемократами или же они защищали особую личную концепцию идеальной демократии».

Важно ли хранить сегодня размышляющую память о «30 х, антидемо кратичных»? Не лучше ли их поскорее забыть?

Думаю, что важно и что не лучше. Из демократии делают сегодня кри терий всего. Чтобы защитить или оправдать любой принцип, необходимо и достаточно доказать, что он совместим с идеей демократии. Политоло гия интернационального стиля производится сегодня преимущественно в свободных, демократических странах. Поскольку она одобряет демокра тию, болеет за нее, то и создает о ней науку нормативную. У такой «науки»

всегда есть опасная склонность, следуя строгим принципам рациональ ности, не желая того и неосознанно, вменить их своему объекту изуче ния — обществу. Социологическая и политическая теория, убоясь безд ны иррационализма, часто (и, кажется, всё чаще) трактует общество как некое, пусть и сложное, но все же министерство и сводит его понимание к разработке некоей «органиграммы», формулы его функционирования и управления им.

Однако и идея демократии, и ее практика, и ее прошлое, и ее настоя щее, и ее будущее — глубоко и принципиально проблематичны. Это каса 8 Здесь он близок к персоналистам из «Esprit», некоторые из которых участвова ли в работе Коллежа.

МИ ХАИ Л МАЯЦК ИЙ ется не только периферийных, гибридных, синкретичных, молодых или вечно молодых демократий типа, скажем, Венесуэлы, Южной Кореи или России, но и самых что ни на есть демократичных демократий Запада, т. е. Европы плюс США и Канады.

Есть какая то почти формальная ошибка в том, чтобы приписывать массам врожденную демократичность. Под массами я имею в виду тот в мировом масштабе относительно недавний феномен, который был поро жден и продолжает порождаться индустриализацией, форсированной урбанизацией, демократизацией образования. Ничто не указывает на то, что статически демографически массовые субъекты этих процессов будут спонтанными демократами, т. е. не захотят сильной руки, а то и короны, предпочтут обсуждение насилию, суд линчеванию, подчинятся большин ству, будут уважать меньшинство в его другости и т. д. и т. п.

В этом, надо полагать, была если и не ошибка, то некоторый объясни мый оптический обман Маркса, взгляд которого на капиталистическое производство был мрачен достаточно, чтобы приписать ему способность отбить у рабочего все и любые архаизмы, сделать из него придаток маши ны, которому не остается ничего другого, как быть солидарным с при датками машин других стран и выбирать демократический парламент, столь же солидарный с другими парламентами.

При этом содержание даже не демократии, а просто гражданскости гра жданственности претерпевает медленные, едва заметные, но за десяти летия ощутимые изменения. Когда то выставление только местных или только экономических требований считалось признаком политической отсталости. Сегодня же от человека и гражданина (и это даже стало зна ком левизны!) ожидается, что он будет говорить только от своего имени и защищать только свои интересы («свои», т. е. своей профессиональ но имущественной группы). Напротив, тот, кто аргументирует от общего интереса, должен быть готов к обвинению, что он хочет стать на пози цию власти, отождествить свою точку зрения с позицией государства: он однозначно подозрителен.

Отношения гражданина с государством стали все более, если не исклю чительно, экономическими: в этом смысле Вальтер Ратенау выиграл пари у Карла Шмитта. Через системы страхования, социального обеспечения, коллективных услуг государство все больше становится экономическим партнером индивида наряду с другими национальными или транснацио нальными экономическими партнерами. Думаю, что если бы можно было стать гражданином какой нибудь компании, скажем, Microsoft, L’Oral, Danone или DuPont (медиа уже систематически называют их «империями»), то назавтра миллионы запросили бы их паспорта. В каком то смысле (подле жащем, конечно, уточнению) статистически трудно обозримые массы уже Д Е М ОК Р А Т И Я К А К С УД Ь Б А являются партнерами гражданами негосударственных субъектов: участву ют через акции в их финансировании, пользуются их гарантиями, правами, имеют определенные обязанности, могут поощряться или наказываться.

Подозреваю, что теория демократии сегодня мало учитывает, насколь ко чудовищно съёжилось само политическое, и делает вид, что инди вид по прежнему является сначала гражданином своей страны, а потом уже всем остальным. Но сегодня гражданин стал нацело производите лем (если повезет) и едоком (если не слишком не повезет). Его мнение касается, в основном, выбора покупки, телепередачи, места проведения отпуска. Если он не враждебен политике, то потому, что у него для этого нет никаких оснований. Он просто глубоко безразличен к ней и обязует ся оставаться безразличным, если госпартнер сдержит свои экономиче ские перед ним обязательства. Сегодня государство знает о гражданине все больше, все реже давая ему слово, хотя и совсем отнимать его у него нет никакой нужды. Гражданин голосует, переключая телевизор и делая покупки. Не одному западному туристу «мерещится в странах, недавно вроде освободившихся от социализма, некоторое глухое разочарование:

демократия не предлагает ничего, не открывает никакой перспективы, кроме потребления» (Ж. М. Бенье).

Конечно, граждане гражданам рознь. Хуже того: всё более и более рознь. Лично мне трудно судить, является ли нарастающее сейчас соци альное неравенство кратковременным конъюнктурным колебанием или же эпохальной метаморфозой. Ясно только, что принцип равенства все меньше соответствует практике. Все большее число граждан расце нивается государством как партнер малоинтересный или убыточный;

все больше граждан расценивают государство как партнера слишком нена дежного (сильного, вероломного, непрозрачного). Связь между ними ста новится чистой фикцией. Безразличие к политике — это тоже род растор жения контракта.

Эту и сходную критику можно считать порицанием действительности за несоответствие идее, которой все же — надо признать — западные пра вительства остаются верны или, по крайней мере, на верность которой без устали присягают. Становятся ли западные страны менее демократич ными оттого, что не дотягивают до демократического идеала?

Я полагаю, что чем сличать демократические акциденции с какой то воображаемой и недосягаемой субстанцией демократии, куда коррект нее постулировать и впредь считать несколько стран мира (все тот же «Запад») демократиями и потом смотреть по их реальному социо полити ческому поведению, что же такое демократия. Такой номинализм изба вил бы нас, грешных, от некоторых иллюзий, а эти замечательные стра ны от вины за несоответствие небесному эталону.

МИ ХАИ Л МАЯЦК ИЙ Непредвзятое социологическое исследование показало бы, что стра ны9, которые называются (называют себя) демократиями, представляют собой разного оттенка олигархии, увенчанные демократической идеологи ей. Конечно, это не олигархия заговорщиков, денежных тузов или членов клана. Это, скорее, целая сеть олигархических практик, более или менее скрытых и более или менее не отдающих себе в этом отчета. Большая часть из них носит характер чисто экономический, но — см. выше — экономи ка во многом заняла место политики. Социальное расслоение потихоньку, без широковещательных деклараций достигло сегодня в некоторых облас тях фазы расслоения кастового: возможность перехода из одной катего рии в другую фактически близка к нулю. В частности, система образова ния отбирает не очень демонстративно, но крайне беспощадно, начинает отбор рано и почти сразу по имущественному цензу. Можно ли выско чить из этой схемы? В принципе, можно, но для этого нужна одаренность столь же невероятная, сколь невероятна сама эта ситуация.

Означает ли это, что следует переименовать современные демокра тические общества в олигархические? Нет. Мы продолжаем называть строй классических Афин и других греческих полисов демократией, зная, что по меньшей мере рабы, метеки приезжие и женщины были лише ны всех или многих основных прав. Так и здесь. Несомненно к тому же, что социальная база верхушки современной демократической олигархии значительно шире, а границы ее расплывчатее и все таки проницаемее, чем у афинской демократии. Т. е. она все же демократичнее. Впрочем, все граждане партнеры западных государств убеждены, что живут хоть и не в совершенном, но в демократическом строе (эта поголовная убе жденность и есть признак идеологии), хотя у многих членов общества крайне мало оснований для этого убеждения. На нижнем полюсе выход цы из иммиграции, безработные и все более многочисленные работаю щие «новые бедные» часто не лишены прав формально, но поставлены системой в положение, когда они де факто (будь то в силу социальной апа тии или политического невежества) отстранены от политической жизни, не говоря уже о «принятии решений». А корректно ли исключать из рас смотрения немалую часть пролетариата только потому, что она прожива ет и пашет в Таиланде, Корее, Китае?

На верхнем полюсе известные и анонимные члены этой олигархии лишены в глазах общественности какой бы то ни было ауры происхож дения или миропомазанности. Напротив, человек большинства убежден, 9 Надо ли оговаривать, что между западноевропейскими странами есть ощути мые различия, и что не всё здесь высказываемое относится к ним в равной степени?



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 26 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.