авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |

«Институт лингвистических исследований РАН Языки соседей: мосты или барьеры? Проблемы двуязычной коммуникации Сборник ...»

-- [ Страница 8 ] --

Второе переселение российских немцев-меннонитов из СССР в Германию, переселение 1970-х годов, в отличие от третьего, начавшегося в конце 1980-х, не было массовым. В  1970-е речь шла об отдельных случаях переселения, которые становились возможными по специальному разрешению властей СССР. Об стоятельства взаимодействия этих переселенцев с новой средой отличались от опыта более поздних переселенцев. Родители бы стро получали работу, дети ходили в школу, где были практиче ски единственными детьми-мигрантами в классе, и, как правило, интеграция в новую среду происходила достаточно быстро. В ре троспективных рассказах информантов о переселении и первых годах жизни в Германии не представлен какой-либо негативный опыт взаимодействия с новой средой.

Наши данные свидетельствуют о том, что переселение значи мым образом не отражалось на языке семейного общения пред ставителей этой группы. Как до этого в СССР, так и в Германии родители продолжали говорить между собой и с детьми преиму щественно на Plautdietsch. Дети, в зависимости от возраста, гово рили и говорят друг с другом на Plautdietsch и/или литературном немецком языке. Русским языком младшие из детей (те, которые в СССР еще не ходили в школу или родились уже в Германии) или не владеют, или освоили его в определенной степени позднее от других переселенцев. Несмотря на сильные позиции нижнене мецкого диалекта у переселенцев первого поколения (поколение родителей), дети переселенцев в своих семьях чаще всего говорят на литературном немецком (хотя, как правило, браки заключа ются также с российскими меннонитами и оба супруга в той или иной степени владеют Plautdietsch).

Меннонитские общины, членами которых являются переселенцы первой волны и их потомки, — это местные общины, в которые затем включались и рос сийские переселенцы. Эти общины менее консервативны, чем общины, основанные переселенцами последних десятилетий, существующие, как правило, отдельно от местных меннонитских общин.

266 Ирина Бахмутова К русскому языку у переселенцев этой волны отношение по ложительное — как у поколения родителей (свободно владеющих русским), так и у поколения детей (компетенция которых раз лична, в зависимости от возраста на момент переселения, окру жения в Германии, степени интереса к своему происхождению и т. д.). Однако в том и в другом случае лояльность по отношению к нижненемецкому диалекту заметно выше, чем к русскому язы ку: именно он воспринимается как «свой» язык, связываемый со своей группой и происхождением8.

Переселение российских немцев-меннонитов в Германию в 1980-х — 2000-х годах было массовым, поэтому говорить о пе реселенцах этой волны как о группе в целом сложно: слишком велико ее разнообразие. В общем и целом можно сказать, что языковая компетенция в области диалекта, выбор языка и отно шение к языку во многом зависят от лингвистической биографии информантов до переселения. Сильные позиции диалекта (и по зитивное к нему отношение) имеют шанс сохраниться и сохраня ются только в тех семьях, где они были сильны и до переселения.

Не исключены, однако, и случаи, когда вполне компетентные носители диалекта склонны дистанцироваться от него. Так, один из наших собеседников, будучи носителем диалекта, не стремил ся передать его детям, говорил на нем только в редких случаях и старался дистанцироваться от «меннонитов» как этнической группы («платских»), в том числе и от их традиционного языка:

Инф.: Я совсем не чувствую себя «платским» (ich fhle mich berhaupt nicht plautdietsch), потому что я считаю этот менталитет и вообще поведение… В це лом, немцы, или именно платские, они же тоже немцы, даже если и жили где-то в другом месте, у  них всегда был порядок. Например, если при Именно представители этой группы, приехавшие в Германию детьми, яв ляются сегодня активистами движения по поддержке диалекта Plautdietsch «Plautdietsch-Freunde». Сейчас в этом объединении участвуют и более поздние переселенцы, но костяк движения образуют именно дети переселенцев 1970-х годов.

Между собой активисты объединения говорят на Plautdietsch. Выбор языка в этом случае они оценивают как «принципиальный» (Detmold_2009, м., 1969 г.р.). При этом вне объединения с другими знакомыми, также российскими меннонитами, активно владеющими нижненемецким диалектом, они чаще всего говорят на ли тературном немецком. Это позволяет трактовать выбор Plautdietsch в ограниченном контексте общения между собой активистов объединения как своего рода языковую игру, отличаемую коммуникантами от «естественной» ситуации общения между собой переселенцев их возраста.

Символическая функция диалекта Plautdietsch… в Германии езжаешь в деревню, так рассказывают родители и бабушка с дедушкой, сразу видно, где живет немец, потому что дом был лучше, сад лучше прибран, все гораздо аккуратнее. Этим я восхищаюсь и ценю… (…) Но есть у них и другая сторона, высокомерие:

«мы лучше, чем другие». Что они себя считают бо лее набожными (frommer), чем другие, более свя тыми (heiliger). Это мне не нравится.

Соб.: И это для платских характерно?

Инф.: Именно что (Meschede_2009, м., 1981 г.р.).

Информант является членом общины меннонитов-переселен цев третьей волны «Evangelische Christen-Baptisten» (традици онно — меннонитской общины, но по ряду причин еще в России принявшей название евангельских христиан-баптистов). Все, что касается традиционной религии своей группы, он оценивает по ложительно (правда, старается использовать при этом имя «бап тисты», а не «меннониты»), однако стремится позиционировать себя вне этнического и языкового своеобразия меннонитов. В про цитированном фрагменте, правда, пример отрицательных черт «платских» немцев информант приводит из области религиозного (или производного от нее), но интерпретирует их как связанных не с религией (что для него обозначается словом «баптисты»), а с «этническим» своеобразием группы («платских»). Своим род ным языком («Muttersprache») информант называет в интервью литературный немецкий, что в его случае является актом выра жения языковой лояльности и стремления ассоциировать себя именно с этим языком (хотя его первый язык — Plautdietsch). На наш взгляд, это стремление отделить себя от группы, к которой ты можешь быть отнесен на основании своего происхождения, языка и  т.  д., связано со статусом недавнего переселенца, когда от одной из идентичностей человек дистанцируется, чтобы упро чить свое членство в другой группе. Этим данный информант от личается от наших информантов, представителей второй группы переселенцев, которые, оказавшись в Германии детьми в 1970-х годах, сегодня (по крайней мере, декларативно) сочетают оба компонента идентичности: свое происхождение как «платских»

немцев они не воспринимают в качестве угрозы своему статусу «немца в Германии».

В полевом исследовании основное внимание мы уделяли третьей из обозначенных групп переселенцев, наиболее много 268 Ирина Бахмутова численной. Поскольку эта категория переселенцев весьма неод нородна, поставленный вопрос рассматривается в этой статье на примере одной из групп переселенцев третьей волны, выходцев из нескольких так называемых «старых» немецких поселений Омской области. Этот выбор был мотивирован тем, что летом и 2008 годов мы имели возможность познакомиться с языковой ситуацией в поселениях Омской области в ходе полевой работы9.

Таким образом, оказалось возможным сравнить, как реализуется символическая функция меннонитского немецкого Plautdietsch в одной и той же группе до и после переселения.

Plautdietsch до и после переселения:

насколько «чужим» является диалект в старом и новом окружении?

Отметим два момента, важных для понимания языковой ситуа ции у членов описываемой группы, предшествующей их пересе лению в Германию.

Во-первых, речь идет о деревнях, основанных в начале XX  века немцами-меннонитами, переселенцами из Украины.

До Второй мировой войны поселения оставались однородными:

в них жили, за небольшим исключением, только немцы-меннони ты. Во-вторых, во время войны немецкие поселения в эти местах не были ликвидированы: немцы Сибири не подверглись депорта ции, и те жители, кто был отправлен в трудармию10, а после дол жен был жить под административного надзором органов МВД в спецпоселениях («под комендатурой»), после отмены «коменда Основными пунктами «российской» части полевого исследования были деревня  Аполлоновка и село  Солнцевка Исилькульского района и деревня Миролюбовка Москаленского района Омской области.

Неофициальное обозначение отрядов, куда мобилизовали немцев для вы полнения принудительной трудовой повинности. Массовый призыв немцев в тру дармию основывался на постановлениях Государственного Комитета обороны СССР от 10 января 1942 года «О порядке использования немцев-переселенцев призыв ного возраста от 17 до 50 лет» и от 14 февраля 1942 года «О мобилизации немцев мужчин призывного возраста от 17 до 50 лет, постоянно проживающих в областях, краях, автономных и союзных республиках». Постановлением от 7 октября 1942 года «О дополнительной мобилизации немцев для народного хозяйства СССР»

в трудовую армию были призваны женщины в возрасте от 16 до 45 лет и увеличен диапазон призывного возраста для мужчин — теперь он был установлен в границах от 15 до 55 лет.

Символическая функция диалекта Plautdietsch… в Германии туры» в 1956 году, в отличие от немцев, депортированных из ев ропейской части СССР, могли вернуться в свои родные деревни.

Хотя во время войны в этих деревнях появились и другие группы (в первую очередь поволжские немцы и русские), там сохранялись большие компактные поселения меннонитов, а деревни продол жали восприниматься их жителями и окружением как «немец кие». Как во время войны, так и после в деревнях сохранялась необходимая для воспроизводства языка немецкоязычная среда.

Традиционные нормы выбора языка в описываемых менно нитских сообществах Сибири предполагали тесную связь диалек та группы (его использования) и родной деревни. Этой корреля ции была противопоставлена ситуация выбора языка вне деревни, когда в зависимости от тех или иных обстоятельств говорили на диалекте или на русском языке (речь идет не только о реальном выборе языка, но и о представлениях сообщества, о его нормах).

То есть, в противоположность городу, где можно было говорить, а можно было и не говорить на своем диалекте, в собственных деревнях обычаем было говорить именно на Plautdietsch. Это от носилось к комплексу культурных норм этого языкового сообще ства.

Таким образом, Plautdietsch имел в Сибири статус локально го варианта и был связан в сознании носителей с локальным со обществом:

А вот когда вы с женой решили пожениться, вы как Соб.:

то с ней естественно стали говорить по-платски?

Инф.: Да.

Соб.: Ну, просто же со своими ровесниками из своей де ревни вы по-русски говорили, даже с братьями и сестрами?

Инф: Да.

Соб.: Почему тогда вы с женой по-платски стали гово рить?

Инф.: Потому что я знал, что это наш язык и что дома у них по-русски не разговаривают. И вообще у них в не мецкой деревне11, в ихней деревне, не принято было говорить по-русски. И оно у меня почти automatisch.

(Marienheide_2009, м., 1959 г.р.) Сам информант вырос в русской деревне.

270 Ирина Бахмутова С переселением меннонитов в Германию Plautdietsch теря ет свою связь с этнически и лингвистически гомогенными (и что важнее  — считающимися немецкими, меннонитскими) дерев нями Сибири и вместе с ней — свой статус локального языково го варианта («эта наша деревня, наше сообщество, мы говорим здесь на своем языке»). В этом смысле в новой среде Plautdietsch оказывается более чужим, чем раньше, несмотря на свое близкое родство с новым языковым окружением.

В Германии Plautdietsch становится языком мигрантов, ко торый  — несколько неожиданным образом  — маркирует мен нонитов-переселенцев как русских, в то время как в России ис пользование этого диалекта было и для сообщества, и для его окружения важным символом «немецкости». Это выражается, например, в  широко распространенном среди российских нем цев-меннонитов Германии представлении, что их соседи, мест ные немцы, принимают Plautdietsch за русский язык. Большин ство информантов в интервью или просто беседе считали нужным отметить, что если местные немцы слышат Plautdietsch, то гово рящего на нем они принимают за русского:

Одна соседка думала, например, что я на русском раз говариваю, когда я на платском разговаривала. (…) Они думают, что это на русском мы. Которые вообще не зна ют платский, я думаю, они думают, что мы на русском разговариваем. Потому что она говорит: «Я думала всег да, вы на русском разговариваете дома». Я говорю: «Мы ни раз на русском не разговариваем». Мы же всегда на платском… (Marienheide_2009, ж., 1953 г. р.) Брат Андрея работает на фирме, где большинство местные немцы. Иногда несколько из России говорят между собой по-русски. [Тогда] те: «Ну, опять по русски». Тут как-то мы были у этого брата и говорили на Plautdietsch. Коллега: «О, я понимаю русский!» — «Jo, etj ha Plautdietsch jered, oba nich Rusch [Да, я говорил на Plautdietsch, а не по-русски]». (Meschede_2009, ж., 1960 г. р.) Разумеется, это следует интерпретировать не как буквальное отражение восприятия и «классификации» местными немцами Символическая функция диалекта Plautdietsch… в Германии Plautdietsch (хотя случаи, о которых рассказывают информанты, действительно могли иметь место), но прежде всего как состав ляющую представлений меннонитов о своем языке и сообществе в новой среде.

И в России, и в Германии использование диалекта имело двойное символическое значение. В России оно маркировало го ворящего как немца (чужого) для окружающих и как своего для тех, кто говорит так же. В Германии использование диалекта тоже маркирует говорящего как своего для тех, кто говорит так же, и как русского (чужого) для окружающих. В различных конкрет ных ситуациях взаимодействия та или иная перспектива может получать ведущее значение. Однако, как кажется, в совокупном представлении о себе группы в тот или иной момент ее истории ведущую роль также может иметь одна из этих перспектив, при том что вторая сохраняет свое значение, реализуемое в отдельных ситуациях, но является более периферийной с точки зрения свое го участия в формировании образа группы в целом.

В России представители рассматриваемой группы жили в меннонитских поселениях, ассоциировали себя с ними, что вку пе с присущей группе ориентацией на традиционность определя ло символическое значение языка как маркера целостности груп пы, сохранения традиционного образа жизни. Использование языка выражало прежде всего принадлежность к группе говоря щего, перспективу «наш». Точка зрения окружающих, возмож ное негативное их отношение к этому языку для тех меннонитов, кто жил в деревнях и относил себя к сообществу, не меняла их отношения к Plautdietsch как символу «своего». В Германии же, как кажется, внешняя перспектива (оценка языка окружающи ми) и соответственно роль диалекта Plautdietsch, маркирующего говорящего на нем как «чужого», является в данный момент для рассматриваемой группы ведущей и субъективно более весомой, чем его значение как маркера принадлежности к группе («свой»).

По всей видимости, это связано с важностью для недавних пере селенцев внешней оценки. Кроме того, хотя зачастую недавние переселенцы живут в городе большими группами, они ассоцииру ют себя преимущественно не с непосредственной «менонитской»

улицей или районом, а скорее с городом в целом, то есть с немец ким городом, немецкоязычной средой, что в какой-то степени и определяет значимость ориентации на окружающих. Таким обра зом, есть основания полагать, что если в меннонитских деревнях Сибири диалект в первую очередь выражал символическое значе 272 Ирина Бахмутова ние «наш, свой», то в Германии в представлении его носителей он скорее акцентирует смысловое поле «чужой».

Представление о своем диалекте как актуализирующем ка тегорию «чужие» сочетается в рассматриваемом сообществе с представлением, интерпретирующим диалект в противополож ном ключе и опирающемся на близкое родство диалекта с новым языковым окружением. Российские немцы-меннониты осознают потенциал своего нижненемецкого диалекта как инструмента укоренения группы в новой среде, который реализуется через сравнение его с автохтонными нижненемецкими диалектами.

Для Вестфалии, где живут наши информанты, это особенно акту ально, поскольку эта область относится к нижненемецкому про странству. Несмотря на то, что нижненемецкие диалекты в этом регионе в большой мере исчезли из живого обихода (см., напри мер, обзор положения нижненемецкого в различных землях Гер мании, в том числе Северном Рейне-Вестфалии в [Fllner 2004]), «знание» и память о том, что это нижненемецкий регион, сохра няется среди его жителей как благодаря личному лингвистиче скому опыту, так и благодаря общественной и государственной деятельности по поддержке местных нижненемецких диалектов (публикации и репортажи в местных СМИ, так или иначе по священные нижненемецкому [Plattdeutsch], создание кружков любителей диалекта и т. д.). Кроме того, как и в других исконно нижненемецких регионах, диалект оказал влияние на региональ ный обиходный язык. В этой ситуации для меннонитов-пересе ленцев оказывается важным, что реакцией местных немцев на их диалект может быть сопоставление его со своим диалектом и «опознание» в нем знакомых им черт местного нижненемецкого:

Aber здесь вот в Германии многие коренные жители, они понимают Plattdeutsch. Многие. Вот отсюда я беру, что некоторые истоки нашей речи, нашего разговора, языка исходят отсюда. Как я узнал, этот шеф, где я рабо таю на фирме, [когда] я с ними [с семьей] разговаривал по телефону, он все понял. Я думал, он не понимает. По том он смеется, мои родители, говорит, тоже так же раз говаривали. Значит эти раньше когда-то тоже так разго варивали. Он говорит, мы сейчас по-другому говорим, а наши прародители, родители, они тоже так разговари вали. Отсюда я беру, что это здесь наши корни и есть.

(Meschede_2009, м., 1963 г. р.) Символическая функция диалекта Plautdietsch… в Германии Интерпретация собственного диалекта как близкого автох тонному нижненемецкому с точки зрения сообщества может упрочить статус собственной группы в новой среде, обосновать право меннонитов жить в Германии.

Еще один момент, который регулярно становится в описы ваемом сообществе основанием для сравнения собственного диа лекта с автохтонными нижненемецкими диалектами, — это про цесс языкового сдвига. Многие информанты подчеркивали, что местные немцы «только чуть-чуть» говорят на диалекте или со всем его не знают. С одной стороны, это сравнение используется как некое оправдание того, что часть меннонитов также посте пенно отказываются от своего традиционного диалекта. С другой стороны, указывая на сходное развитие языковой ситуации, со общество подчеркивает общее между своей группой и местными немцами, что важно для меннонитов-переселенцев.

Сколько «диалектного» необходимо для реализации символической функции Plautdietsch?

У российских немцев-меннонитов в Германии принадлежность к группе может сегодня маркироваться не только активным ис пользованием диалекта, но и участием членов группы в некоем социальном взаимодействии, опирающемся на общее языковое прошлое, обыгрывающее его. Примером тому может служить своеобразная языковая игра с отдельными диалектными элемен тами, которую условно можно назвать «А знаете, как будет на Plautdietsch…?» (фраза, с которой, собственно, часто и начинает ся эта «игра»).

Речь идет о «новых» диалектных словах, которые в шутку придумываются переселенцами прежде всего для обозначения тех реалий, с которыми группа впервые столкнулась в Германии.

В пример можно привести слово Tschernobylkastrol (букваль но  — «чернобыльская кастрюля») вместо немецкого Mikrowelle «микроволновая печь», где первая часть слова (Tschernobyl), ме тафорически характеризуя бытовой предмет, становится основ ной для своеобразной (отчасти горькой  — в связи с событиями, к которым отсылает метафора) иронии. Юмор, элемент эвристи ки при «изобретении» таких слов — непременная составляющая этой языковой игры.

274 Ирина Бахмутова Основная часть слова (Kastrol) — узуальная диалектная еди ница. Ее происхождение в диалекте, однако, не вполне очевидно.

С одной стороны, соответствующая лексема была распростране на в западногерманских языках (немецкое Kastrol, Kasserolle, нидерландское kastrol, нижненемецкое kastroll из французско го casserolle) и стала непосредственным источником слова ка­ стрюля в русском языке (Фасмер 1986: т. II, 263). С другой сто роны, например, в словаре Plautdietsch канадца Джека Тиссена (Thiessen 2003) подобная единица отсутствует: есть только слово Topp. Также оно отсутствует и в словарях Plautdietsch, разме щенных в Интернет12. В случае Тиссена, меннонита, родившегося в  1931  году в Канаде, чьи родители эмигрировали из Украины, и  других авторов из Северной Америки это может быть свиде тельством того, что в их варианте диалекта этой единицы дей ствительно нет (она или вышла из употребления13, или — напро тив — не успела войти в широкое употребление, в отличие от тех вариантов диалекта, которые испытали более сильный контакт с русским языком). В случае словаря, составленного недавними переселенцами из России, это может указывать на восприятие ав торами этого слова как русского заимствования (что и могло стать основанием не включать его в словарь, в котором также присут ствует только слово Topp14). Мы предполагаем, что, несмотря на то, является Kastrol в рассматриваемом диалекте давним заим ствованием из французского или — менее давним — из русского, в игре «А знаете, как будет на Plautdietsch....?» основной элемент слова Tschernobylkastrol воспринимается как «искаженное» рус ское кастрюля, что также является источником комизма.

Отметим в этой связи, что третья группа переселенцев отли чается от двух других своей крепкой связью с русским языком, который зачастую после переселения в Германию выступает пря мым конкурентом нижненемецкого диалекта в борьбе за «право»

маркировать группу как отличную от окружения, обладающую особым прошлым и т. д. Возвращаясь к описываемой игре, отме http://www.mennolink.org/doc/lg/;

20.08.11;

http://www.wiedbuek.de/ pages/wiedbuek.html;

20.08.11;

http://www.opplautdietsch.de/html/wieedabuak.

html;

20.08.11.

Как показывает анализ словарей, эта единица не употребительна также и в современных немецком и голландском языках.

Такое восприятие может быть поддержано и тем, что в современном немец ком литературном языке из приведенных выше единиц, заимствованных из фран цузского, распространено только слово Kasserolle, обозначающее сосуд для туше ния и жарения, обычное же слово для «кастрюли» — Topf, Kochtopf.

Символическая функция диалекта Plautdietsch… в Германии тим, что для некоторых информантов, приводивших нам подоб ные слова, русский язык является более активным языком, чем Plautdietsch, и, несомненно, русские элементы этих диалектных слов не могут ими не осознаваться15.

Еще одним примером «новых» диалектных слов является слово Lutschbassem  — «пылесос» (нем. Staubsauger), букваль но  — «сосущий веник», также сконструированное в шутку, по скольку «естественным» расширением диалектного словаря было бы использование соответствующей русской или немецкой лексе мы. Вторая часть слова — диалектное Bassem «веник» (стандарт ное Besen). Что касается первой части, то корень lutsch проявляет интерференцию со стороны русского языка. В русском значения lutschen и saugen сочетаются в многозначном глаголе «сосать».

В  диалекте Plautdietsch, согласно словарю Тиссена (Thiessen 2003), глаголы lutsche и se соответствуют глаголам lutschen и saugen литературного немецкого языка, то есть первый имеет значение «сосать что-то (леденец, соску и т. д.)», а второй — «вса сывать». Ясно, что в образовании этого слова должен был бы уча ствовать не глагол lutsche, а глагол se, но под влиянием русского языка произошло расширение лексического значения lutsche.

Подобные слова вряд ли частотны в обычной бытовой речи:

имеющаяся в диалекте лакуна, как правило, будет заполнена включением в адаптированной или неадаптированной форме сло ва из русского или литературного немецкого языка. Тем не менее, эти слова очень популярны в описываемой группе. Они известны большинству членов сообщества, называются в кругу друзей и пе ресказываются дальше, то есть передаются, подобно анекдотам.

В этом задействованы и те члены сообщества, которые, возмож но, обладая в той или иной мере пассивной компетенцией, актив ными носителями диалекта не являются. При этом участие в этой «игре» в какой-то мере подтверждает их включенность в группу, принадлежность группе. В ситуации языкового сдвига подобный «языковой фольклор» маркирует причастных к нему (то есть по Отметим, что представление о «смешанном» характере диалекта Plautdietsch, то есть наличии в нем многих элементов контактных языков, очень распростране но в сообществе и часто осмысляется юмористически, например, в популярной среди российских немцев-меннонитов песне Андреаса Дюка «Plautdietsche Mensche»: De Sproak, dei es gounz eifach, festeit ons jiedra Mensch: det Banotschka op­em Polotschka («Язык, он совсем простой, поймет нас каждый человек: “баноч ка на полочке”…»). Отметим, что здесь обыгрываются те же заимствованные еди ницы, что и в знаменитой фразе Щербы Bring die банка mit варенье von der полка im чулан.

276 Ирина Бахмутова меньшей мере способных оценить его юмор) как группу с одними и теми же истоками, общим традиционным языком (или языка ми) и общим прошлым. Тем самым это явление можно расценить как модификацию символической функции диалекта.

В ситуации повседневного общения, когда Plautdietsch боль ше не служит основным бытовым языком, он проявляет себя не только как источник акцента или лексико-грамматических осо бенностей16 в литературном немецком языке (если тот выступает как основной язык общения), но выступает и источником мотиви рованного переключения кодов17. Речь идет о сознательном вклю чении говорящим в речь диалектных элементов, обусловленном, например, возможностью использовать диалект как источник смешного. Приведем в пример семью, где муж является актив ным носителем диалекта (разговаривает на нем с родителями), а жена обладает только пассивной компетенцией. В автомобиле, готовясь к отъезду (при этом разговор в основном шел по-русски между супругами и на литературном немецком при обращении к детям), муж спросил у жены, пристегнулась ли она, на диалек те: aunjepold? (Part. II от aunpole). При этом он использовал сло во, буквально означающее «привязывать скот к ограде» (Vieh an einen Pfahl anbinden) (Thiessen 2003: 14). Затем, отвечая на наш уточняющий вопрос, информант со смехом пояснил: «У  нас так про телят говорили».

Выводы Восприятие диалекта Plautdietsch в нескольких группах рос сийских немцев-меннонитов, условно выделяемых по времени и обстоятельствам их переселения Германию, различно: для од них связь с диалектом непосредственна и эмоционально окра шена, для других  — опосредована прежде всего причастностью Например, замена генетива по диалектной модели поссесивной конструк цией с дативом: «Deutsche Bibel hatte ich, meinem Vater seine», «mein Schwager, meine Frau ihr Bruder». Оба примера взяты из речи одного информанта. Отсутствие формы датива во втором примере связано с тем, что в диалекте притяжательное местоимение в женском роде имеет во всех падежах единую форму (в данном слу чае «mine»). Будучи перенесенной вместе со всей конструкцией в литературный язык, эта форма совпадает с номинативом и аккузативом литературного языка, а не с традиционным для данной конструкции дативом.

Немотивированного, разумеется, тоже, но здесь нам хотелось бы обратить внимание на примеры мотивированного переключения.

Символическая функция диалекта Plautdietsch… в Германии к меннонитской общине;

одни воспринимают приверженность Plautdietsch как препятствие в обретении и поддержании стату са «немца в Германии», для других он выступает «интересным»

и положительным компонентом их идентичности;

для одних Plautdietsch — единственный языковой маркер группы, для дру гих он делит эту функцию с русским языком.

По всей вероятности, особенности отношения к Plautdietsch отражают различные этапы взаимодействия переселенцев с новой средой, различные этапы позиционирования себя в ней. Сегодня наиболее живым, динамичным и противоречивым является отно шение к диалекту у переселенцев третьей волны. Основная роль диалекта как маркера групповой принадлежности (перспектива «свой, наш»), традиционная для сообщества и находившаяся на переднем плане в России, осложняется тем, что в Германии боль ший акцент получает его восприятие с точки зрения внешней пер спективы («чужой»). Диалект в значительной степени оказывает ся связанным со смысловым полем «русский», а не «немецкий».

Тем не менее, его символический потенциал представлять говорящих на нем как немцев осуществляется в близкородствен ном языковом окружении через соотнесение с автохтонными нижненемецкими диалектами. В ситуации языкового сдвига Plautdietsch сохраняет свою символическую роль как маркер групповой принадлежности, которая, однако, все чаще реализу ется не в ходе «нормального», регулярного использования языка, а в виде игры с отдельными диалектными элементами.

Литература Алфавитный перечень национальностей и этнических наименований (http://demoscope.ru/weekly/knigi/alfavit/alfavit_nacional.html;

17.05.2011) Ипатов, А. Н. Меннониты: Вопросы формирования и эволюции этнокон фессиональной общности. М.: Мысль, 1978.

Соколовский, С. В. Меннониты Алтая: история, демография, ономастика.

М.: ИЭА РАН, 1996.

Фасмер, М. Этимологический словарь русского языка: В 4-х т. М.: Про гресс, 1986. Т. 2.

Fllner, U. Zum Gebrauch des Niederdeutschen in der Gegenwart  — sozio linguistische und pragmatische Aspekte,   // D.  Stellmacher, Hg. Nie derdeutsche Sprache und Literatur der Gegenwart. Hildesheim: Georg Olms Verlag, 2004. S. 99–148.

278 Ирина Бахмутова Nieuweboer, R. Das Plautdiitsche der russlanddeutschen Mennoniten vor und nach der Aussiedlung. Jahrbuch des Vereins fr Niederdeutsche Sprachforschung. 2000. Vol. 123. S. 115–143.

Nieuweboer, R. The Altai dialect of Plautdiitsch (West-Siberian Mennonite Low German). Dissertation. Groningen University, 1998.

Stlting­Richert, W. Glaube und Sprache: Die Rolle der Konfession bei sprach soziologischen Wandlungen in deutschen Sprachinseln  // N.  Berend, K.  J.  Mattheier, Hg. Sprachinselforschung: eine Gedenkschrift fr Hugo Jedig. Frankfurt a. M.: Peter Lang, 1994. S. 179–192.

Thiessen, J. Mennonite Low German Dictionary. Madison;

Wisconsin: Max Kade Institute for German-American Studies, 2003.

Winland, D. N. The quest for Mennonite peoplehood: ethno-religious identity and the dilemma of definitions // Canadian Review of Sociology & An thropology, 1993. Vol. 30. N 1. P. 110–137.

Наталья Бичурина Окситания и Арпитания:

модели создания «новых романских языков»

и трансграничных общностей В настоящее время с расширением процесса европейской ин теграции уменьшается роль национальных государств и увели чивается роль регионов;

прежние границы теряют свою значи мость, однако им на смену приходят новые. При этом зачастую для проведения новых границ используются языковые крите рии: сегодня все новые идиомы добиваются признания в качестве самостоятельных «региональных» языков.

В частности, существенные изменения статуса идиомов про исходят во Франции, самом первом и самом ярком примере на ционального государства. Известная своей последовательной и жесткой языковой политикой, Франция вносит в 2008 году по правку в Конституцию, гласящую, что «региональные языки принадлежат культурному достоянию Франции». Спустя год французский регион Рона-Альпы признает два идиома  — окси танский и франкопровансальский  — своими «региональными языками» (Culture 2009).

В данной статье мы затронем два вопроса, связанные с совре менным процессом становления этих идиомов в качестве само стоятельных языков: вопрос о выборе имени для языка и вопрос о связи этого имени и самого языка с представлениями об осо бой идентичности. Анализируется дискурс представителей двух групп участников данного процесса: лингвистов-«экспертов» и активистов. Основным материалом исследования послужили ин тервью и наблюдения, проведенные в 2009 и 2011 годах в регионе Рона-Альпы и в зонах распространения окситанского и франко провансальского идиомов за его пределами, а также научная ли тература.

280 Наталья Бичурина 1. Имя языка и его существование 1.1. Наименование как способ разделения языкового континуума «Существует, наверное, мало других языков, для которых дебаты о “настоящем” имени языка достигли таких размеров», — пишет об окситанском языке Гюнтер Белинг (Behling 2009: 691–692).

Проблема выбора имени для языка оказывается особенно важной в исследуемых контекстах, так как акт называния часто интер претируется информантами как перформативный — язык будет существовать, если его назвать, и очень важно назвать его пра вильно. Название идиома оказывается больше чем просто отсыл­ кой к той или иной модели разделения языкового континуума:

называние объекта само по себе проводит эту границу.

В изучаемом регионе можно выделить две конкурирующие модели конструирования языка и сообщества: условно мы будем называть эти модели узкой и широкой.

Узкая модель предполагает названия идиомов по названиям исторических провинций: провансальский, гасконский, ланге докский, савойский, лионский (от названия провинции Лионне), бресский… В рамках этой модели наиболее значительны движе ния за признание провансальского и савойского языков. Грани цы языковой общности совпадают с той или иной исторической провинцией — например, Провансом или Савойей.

Широкая модель вводит новые названия:

• Окситанский язык  — термин встречается в латинских тек стах с конца XIII века, но в широкий обиход вошел во второй половине XX века благодаря движению «окситанистов», и в особенности Института окситанских исследований (Institut d’Estudis Occitans), созданного в 1945 году.

• Франкопровансальский язык — термин придуман в 1873 году итальянским лингвистом Грациадио Исайя Асколи, впервые объединившим идиомы на франко-итало-швейцарской гра нице в единый самостоятельный язык (Ascoli, 1878 [1873]).

• Арпитанский (от «Альпы») — конкурирующее название того же идиома, которое появилось в 1980-е годы в долине Аоста, а в настоящий момент активно пропагандируется Арпитан ским культурным альянсом (Aliance Culturla Arpitana), главным образом среди молодых активистов Франции.

Окситания и Арпитания: модели создания «новых романских языков»… Широкая модель предполагает существование обширной трансграничной языковой общности: Окситания включает в  себя часть территории Франции, Италии и Испании;

Арпита ния — районы Франции, Италии и Швейцарии. Провансальский при этом считается одним из диалектов окситанского языка, а са войский  — диалектом франкопровансальского/арпитанского языка.

Узкая модель Широкая модель Рис. 2. Узкая и широкая модели Ожесточенные споры между приверженцами окситанского и провансальского языков, к которым апеллирует Гюнтер Белинг в приведенной выше цитате, отражают конфликт широкой (ок ситанской) и узкой (провансальской) моделей. Возражения сто ронников узкой модели можно продемонстрировать на примере критики отчета Серкилини, выделившего окситанский в числе «языков Франции»1, Ассоциацией культурного наследия Гаско ни (Conservatoire du Patrimoine de Gascogne 2006, цит. по Costa 2010: 208):

[1] Этот политический выбор был недопустим для ассоциа ций, которые, в наших регионах, стремятся сохранить исконные языки, к которым привязано население: он Отчет Серкилини (Cerquilini 2003), представляющий 75 языков Франции (метрополии и заморских департаментов), был представлен в 1999 году Правительству Франции в рамках подготовки к подписанию Хартии региональных и миноритарных языков Совета Европы. Впоследствии Конституционный совет отклонил ратификацию Хартии на основании ее противоречия статье 2 Конституции.

282 Наталья Бичурина уничтожил бы их в пользу единой утопичной политиче ской «Окситании», которая говорила бы на едином «ок ситанском», чуждом всем естественным носителям.

В таком представлении узкая модель, соотносимая с «искон ными языками» и аффективными привязанностями населения, противопоставляется широкой модели с пропагандируемым ею искусственным, чуждым носителям, языком обширной, но уто пичной политической общности.

Этой критике вторит в дискурсе информантов — привержен цев узкой модели повторяющийся мотив «двойной колониза ции»  — сначала французами, а затем и окситанистами: «Мало того, что французы нас колонизовали, так теперь еще и окситан цы нас колонизуют»2.

Примечательно, что в активистской деятельности в деревне зачастую избегаются оба термина  — как «окситанский», так и «провансальский». При этом употребляемое самими носителями слово патуа также не приветствуется: с одной стороны, потому, что оно соотносится с представлением о некоем «недоязыке», противопоставленном Языку как таковому, с другой стороны, потому, что это общее наименование  — «говор»  — может отно ситься к любому идиому во Франции, кроме французского. Аль тернативным вариантом выступает выражение наш язык. MC, 1955, oc3:

[2] В моей деятельности в деревне я обращаю особое внимание на то, чтобы не использовать термины провансальский, окситанский, патуа, потому что в Толиньяне это ни о чем не говорит / патуа это слово которое используется / но я все время использую термин, с которым все согласны (extrmement consensuel), на самом языке я говорю la lenga nostra [наш язык]. (…) И это определение говорящее, la lenga nostra, оно перформативно.

Ср. «[Для провенсалистов] окситанец — это одновременно представитель средних классов, глобализации и чужого (l’tranger), пришедшего с юго-запада»

(Costa 2010: 235).

Указываются условные инициалы информанта, примерный год рождения и приверженность тому или иному движению. Мы используем следующие сокра щения: патуа — pat., провансальский — prov., окситанский — oc., савойский — sav., арпитанский — arp., франкопровансальский — fp.

Окситания и Арпитания: модели создания «новых романских языков»… Другой информант, KN, 1950, oc, приводит в пример аль пийские долины Пьемонта в Италии как место, где нет споров об имени идиома и где консенсус достигается путем использования сходного наименования: parlar la nosta moda, говорить на наш манер.

Отказ от имени собственного и использование выражения «наш язык», с референцией к некоему «мы», которое этот «язык»

объединяет, позволяет создать образ языковой общности, при этом без необходимости четко определять ее границы.

Если в окситано-провансальском контексте споры об имени сводятся к спорам о проведении границ в языковом континууме, то в арпитано-савойском контексте проблематика несколько сме щается, и вопрос встает об имени как таковом. Название «франко провансальский» было придумано Асколи как лингвистический термин. Однако этот термин, устраивавший на протяжении сто летия лингвистов-диалектологов, оказался несостоятелен, когда речь зашла о политических правах, которые существование на званного таким образом языка могло бы обеспечить — как само му идиому, так и соответствующей языковой общности. Ориенти рованность языковых активистов на институционально-полити ческий контекст вызвала потребность к поиску альтернативных названий, и таких названий оказалось несколько, среди которых основные — вышеупомянутые арпитанский («широкая модель») и савойский («узкая модель»).

На неудобство термина «франкопровансальский» указывают и сами лингвисты-«франкопровансалисты». Один из крупней ших теоретиков, Гастон Тюайон отмечает:

[3] И действительно, это слово [франкопровансальский] (…) недостаточно солидный аргумент, чтобы доказать, что объект, таким образом означенный, заслуживает того, чтобы считаться чем-то иным, нежели французским и провансальским, собранными воедино и перемешанны ми» (Tuaillon, 2007: 10).

Отметим, что название языка рассматривается как аргумент (плохой или хороший) для его признания.

В дискурсе активистов-франкопровансалистов также призна ется неудачность названия «франкопровансальский». KL, 1932, fp подчеркивает его в сравнении с «окситанским»:

284 Наталья Бичурина [4] Окситанисты это другой дух // это что-то сконструированное, гордое, у них есть трубадуры, у них есть то, у них есть сё // а мы (…) мы что-то / что-то вроде выродков (un peu btard) // вот // это совсем не так, это просто слово обманчивое При этом «савойский» язык информант соотносит с особой идентичностью:

[5] во внутреннем использовании они говорят савойский (…) Савойю присоединили к Франции 150 лет назад, поэтому там дух / вроде особости Один из самых видных активистов-савоярдистов (узкая мо дель), PB, 1960, sav, аргументирует выбор названия «савойский язык» следующим образом:

[6] Мы просили [признания] для савойского, потому что франкопровансальский слово немного кривое (un mot un peu tordu), потому что оно создает впечатление, что это немного французского и немного провансальского, тогда как это исконный язык (une langue autentique) (…) и так как слово савойский засвидетельствовано очень давно (…) мы утвердились с этим словом, которое всем понятно и тем более, что в то время у нас не было запросов из Лиона, от остальных, и очень естественно мы просили этого / [7] в Савойе говорить, что савойцы говорят на савойском это как­то более логично и просто, вот // Здесь на первый план выходит не столько апелляция к тем или иным границам языковой общности, сколько убедительность самого имени. Название языка «савойский», по названию региона и его жителей, кажется «очень естественным», оно «логично и просто», к тому же, его легитимирует то, что оно «засвидетель­ ствовано очень давно». Отметим, тем не менее, типичный для узкой модели в целом образ «исконного языка» и референцию к населению.

Окситания и Арпитания: модели создания «новых романских языков»… Активисты-арпитанисты (широкая модель) критикуют линг вистический термин «франкопровансальский» по тем же кри териям, однако, не признавая географическую ограниченность термина «савойский», вводят альтернативный термин — «арпи танский». Приведем начало интервью с NV, 1975, arp:

[8] — Итак, ты говоришь по-франкопровансальски?

— Да. По-арпитански (…) Франкопровансальский это техническое название, научное, которое определяет язык через имя его соседей / как если бы называли ка таланский «окситано-кастильским» / с этим именем у языка нет собственной идентичности (…) я думаю, что это ключевой элемент для ревитализации, чтобы было недвусмысленное имя, которое придает языку свою идентичность Похожая система аргументации встречается и у АB, 1983, arp:

[9] Я никогда не любил имя «франкопровансальский», я считаю, что оно ничего не значит. Оно не только искус­ ственное, но и приводит к путанице. Незнатоки, даже из региона, даже арпитаноговорящие, думают, что наш язык это смесь французского и провансальского. Это тем более катастрофично, что с этим именем осознание осо­ бой языковой идентичности замедлено, иначе говоря, отсутствует Имя идиома выступает, таким образом, как «ключевой эле­ мент для ревитализации». При этом существование имени у языка и, соответственно, самого языка тесно связано в дискурсе активистов с определенной самоидентификацией (или ее отсутст вием). Во время интервью информант неоднократно возвращают ся к вопросу об имени:

[10] Я думаю, что в Арпитании появляется интерес, но что осознание несколько заторможено использованием раз ных названий: франкопровансальский (путаница), па туа (это не язык), савойский (савойский патриотизм…), лионский говор (parler lyonnais), водский патуа (patois 286 Наталья Бичурина vaudois), валезийский (valaisan), груэрийский (grurien) и т. п.

1.2. Выбор имени как маркер легитимности говорящего Предпочтение того или иного имени почти всегда однозначно ка тегоризует говорящего как приверженца того или иного движе ния. Отметим, тем не менее, что в арпитано-савойском контексте для активистов характерна гибкость в использовании названий, менее типичная для окситано-провансальского контекста. Если франкопровансалисты часто толерантны к прочим названиям, признавая прагматическую «невыгодность» термина «франко провансальский» (KL, 1932, fp: Лично я сказал бы, что можно назвать этот язык как угодно, лишь бы он существовал [смеется], лишь бы он смог выжить), то савоярдисты и арпитанисты могут использовать термин «франкопровансальский» как доказатель ство собственной легитимности как специалистов или как «сво их». NV, 1975, arp:

[11] Со стариками я использую [слово] патуа, это то, что они знают / если я говорю с учеными, это франкопрован­ сальский / с лингвистами это франкопровансальский, с тобой, ты социолингвист, это будет арпитанский / Не признавая конкурирующего названия «савойский», пред полагающего другие границы общности, информант использует все прочие названия идиома, которые будут понятны собесед никам и послужат для категоризации его самого как «своего».

Заметим, что отчасти этим же вызвано, видимо, предпочтение выражения «наш язык» активистами-окситанистами при дея тельности в деревне.

1.3. Имя как способ разделения социально­политического пространства Как было показано выше, термин «окситанский» воспринима ется как идеологизированный, политизированный, в противо положность «естественному» провансальский. Так же термин Окситания и Арпитания: модели создания «новых романских языков»… «арпитанский» противопоставляется как названию франкопро­ вансальский, так и названию савойский по критерию наличия или отсутствия политического наполнения:

Если термин «франкопровансальский» дает отсылку [12] к языковому пространству, а именно к мозаике говоров, объединенных в XIX веке Г.И. Асколи, термин «арпитан ский», в свою очередь, отсылает к пространству потенци ально политическому, Арпитании, внутри которого ар питанский был бы унаследованным и исчезающим язы ком. Таким образом, термин «арпитанский» упрощает идентификацию между языком, территорией и народом, в соответствии с триптихом, классическим в создании на циональных государств с XVIII века (Costa 2011: 6).

Схожее противопоставление обнаруживается и в дискурсе информантов. KL, 1932, fp:

[13] [Арпитанский] это одно из имен франкопровансальского, ну Арпитания, свободная Арпитания (Arpitanie, Arpitania libre) и так далее, это вроде политического слогана.

Сами арпитанисты отрицают политический смысл введения «неологизма» «арпитанский». Этот термин объясняется как «не­ двусмысленное пиар­средство» («outil de communication non ambigu»), созданное, главным образом, в ответ на отказ Мини стерства образования признать франкопровансальский язык.

Кроме того, обе модели воспринимаются как политизирован ные, и в особенности окситанисты и провенсалисты противопо ставляются как политически левые (широкая модель) и правые (узкая модель) силы.

Наконец, в настоящий момент отношения между арпитани стами (широкая модель) и савоярдистами (узкая модель) обостря ет растущий интерес администрации региона Рона-Альпы к тер мину «арпитанский». NV, 1975, arp:

[14] Активисты-регионалисты в Савойе видят появление сло ва «арпитанский» как угрозу и противостоят ему, т.  к.

они думают, что этот термин сможет придать легитим ность [региону] Роне-Альпам (…) наперекор возможно сти эмансипации региона Савойя.

288 Наталья Бичурина Существование «арпитанского»  — то есть «альпийского»

языка на территории нынешнего региона Рона-Альпы потенци ально легитимирует существование самого региона — что в свою очередь препятствует проекту создания отдельного французского региона Савойя, который объединил бы нынешние департаменты Савойю и Верхнюю Савойю на основании их культурного един ства, ярким маркером которого является «савойский язык».

2. Язык и самоидентификация Как показывают примеры выше, в дискурсе информантов язык соотносится с особой идентичностью. В узкой модели, для про венсалистов и савоярдистов, идентичность определяется пре жде всего рождением в соответствующем регионе. При этом если языковое единство oкcитанского как группы близкородственных языков или франкопровансальское языковое единство не отри цаются, существование особой культурной специфики и особой самоидентификации, разделяемой жителями соответствующей территории, не признается. PB, 1960, sav:

[15] — Кажется ли вам, что есть некое единство за лингвисти ческим единством — единство самоидентификации?

— Нет!  // Единство было показано лингвистами / ко торые устраивали у нас конференции тридцать лет, объясняя нам почему это единство (le pourquoi du commun).

В широкой модели более ранние теоретические работы, в особенности, окситанистские, доказывали, что члены языковой общности — представители особой этнической группы, описывая ее развитие с доисторических времен (напр., Nouvel 1977, Jeanjean 1992). Сегодня в дискурсе активистов также утверждается существование особой идентичности у членов окситанской или арпитанской языковых общностей, однако она представляется как внеэтническая. Для окситанистов значимой оказывается отсылка к общей культуре и, в особенности, литературе (средневековые трубадуры и фелибры XIX  века).


Кроме того, часто эта особая идентичность оказывается связанной с проживанием в той или иной географической местности (Юг для окситанцев, горы для Окситания и Арпитания: модели создания «новых романских языков»… арпитанцев), роднящей местных жителей с жителями пригранич ных территорий соседних государств, но отчуждающей их от со отечественников из других регионов. Географические и климати ческие особенности обуславливают определенные повседневные практики. Так MC, 1955, oc, говорит о чувстве колонизованности, появляющемся, например, когда приезжие с севера открывают днем ставни, запуская в помещения солнце, тогда как на юге су ществует культура избегания солнца — ставни открываются, как правило, лишь вечером, чтобы впустить вечернюю прохладу. От крытие их днем воспринимается как посягательство на традици онный стиль жизни и на личную территорию:

[16] Необходимость в языке появилась только когда мы утра тили всю культурную идентичность // потому что иден тичность для нас это стиль жизни, манера быть (une faon d’tre) (…) пока была идентификация с другими, не было необходимости в языке, он нас не касался! // даже если мы знали, что он существовал, даже если мы знали, что он был мертв, даже если мы знали, что он умирал (…) это была наша идентичность, я не ставлю сюда прилага тельное, это была не французская идентичность, не окси танская идентичность, это были мы / это были мы // Так же информант NV, 1975, arp, утверждает, что арпитан ское единство скорее не культурное или языковое — так как ар питанские говоры сильно различаются между собой, — а геогра фическое, связанное с жизнью в горах (информант упоминает выражение «Гора кует человека» — «C’est la montagne qui forge l’homme»). При этом марокканцы, приезжающие заниматься сельскохозяйственными работами на горных лугах  — такие же арпитанцы: «Здесь не нужно прикладывать никаких усилий, все ассимилируются очень быстро // Горы всё делают». С жизнью в горах связываются и психологические особенности, по кото рым, по словам информантов, можно узнать арпитанца: гордость и высокомерие (те же особенности приписывают себе савойцы), а  также коллективный дух (общее ведение хозяйства) и любовь к знанию ради знания в отличие от буржуазной идеи образования ради подъема по социальной лестнице (что объясняется тем, что долгими зимами в горах крестьяне традиционно учились читать, писать и считать).

290 Наталья Бичурина Заключение В обоих исследуемых контекстах среди целого ряда прочих во просов особенно остро встает вопрос о выборе имени для идиома.

Предпочитаемое имя четко соотносится с определенным пред ставлением об этом идиоме и границах территории его исполь зования. При этом информанты сходятся на мысли, что выбор «правильного» имени способен обеспечить идиому существова ние, тогда как отсутствие у идиома полноценного названия яв ляется важным препятствие на пути к его признанию в качестве самостоятельного языка и ставит его существование под угрозу.

Акт называния идиома служит для разделения языкового, географического и административно-политического простран ства. С другой стороны, предпочтение того или иного названия служит маркером принадлежности говорящего к «своим» или «чужим».

Существование названного определенным образом языка всегда соотносится в дискурсе с особой самоидентификацией го ворящих;

тем не менее, как правило, эта самоидентификация на ходится в представлении информантов вне этнической категори зации.

Литература Ascoli, G. I. Schizzi franco-provenzali. AGI 3, 1878 (1873). P. 61–120.

Pierre, B. Manuel pratique d’occitan moderne. Paris: Picard, 1973 (Coll. Con naissance des langues).

Behling, G. «Images de l’Occitanie». Quelques reflexions sur les reprsenta tions de la culture occitane // Guy Latry, dir., La voix occitane. Actes du VIIIe Congrs de l’Association Internationale d’Etudes Occitanes (Bor deaux 12–17 octobre 2005). Bordeaux: Presses universitaires de Bor deaux, 2009. Tom 1. P. 691–701.

Cerquilini, B. Les langues de France. Paris: PUF, 2003.

Costa, J. Revitalisations linguistiques: discours, mythes et idologies. Руко пись диссертации. Universit Stendhal Grenoble III, 2010.

Costa, J. Patois, gaga, savoyard, arpitan… Quel nom pour une langue ?  // Langues et cit. Bulletin de l’observatoire des pratiques linguistiques.

Janvier 2011. N 18 «Le francoprovencal». P. 6.

Rapport n 09.11.450, Culture: «Reconnatre, valoriser, promouvoir l’occitan et le francoprovenal, langues rgionales de Rhne-Alpes». Lyon, Окситания и Арпитания: модели создания «новых романских языков»… 2009 (http://www.rhonealpes.fr/485-langues-regionales-rhone-alpes.

htm#par16931;

29.11.2011 ).

Jeanjean, H. De l’utopie au pragmatisme  ? (Le mouvement occitan 1976– 1990). Perpiny: Llibres del Trabucaire, Colleccio «Cap al Sud», 1992.

Nouvel, A. L’occitan langue de civilisation europenne, in: Alain Nouvel et Andr Dupuy, dir. Collection «Connaissance de l’Occitanie».  Montpel lier, 1977.

Tuaillon, G. Le francoprovenal, tome premier Dfinition et dlimitation.

Phnomnes remarquables. Valle d’Aoste: Musuleci diteur, 2007.

Татьяна Богомолова «Славянское единство» как основа для лужицкой идентичности:

особенности выбора языков в условиях славяно­германского многоязычия (на примере летних курсов лужицкого языка и культуры) В данной статье я хотела бы на одном небольшом примере пока зать, каким образом свойства одновременно «моста» и «границы»

могут проявиться в случае миноритарного языка. Речь пойдет о лужицком языке. Данная статья основана на полевом матери але, собранном в июле-августе 2010 года методом включенного наблюдения в рамках участия в 17 международных летних кур сах серболужицкого языка и культуры (26 июля  — 13 августа 2010 года, г. Коттбус, Германия).

Говоря о лужицком, я буду в этой статье иметь в виду либо совокупность верхне- и нижнелужицкого идиомов, либо один из них, в тех случаях, если уточнение не представляется принципи альным.

Лужица, историческая область Германии, входящая в состав двух федеральных земель, Саксонии и Бранденбурга, в полном смыс ле является пограничным регионом. В разное время эта террито рия входила в состав различных немецких феодальных владений, около двух столетий была в составе Богемии;

сейчас эта область располагается практически на границе Германии с Польшей и Чехией. Лужица  — это не только регион, где сегодня проходит внешняя межгосударственная и межъязыковая граница, это ре гион немецко-славянских внутренних границ и их пересечений.

В  эпоху раннего средневековья Лужица была заселена запад «Славянское единство» как основа лужицкой идентичности… нославянскими племенами, несколько веков спустя начинается германское завоевание этой территории, что ведет постепенно к лингвистической и этнической ассимиляции. Тем не менее, на базе сохранившихся к началу Нового времени лужицких идиомов в XVI веке под влиянием Реформации появляется письменность на верхне- и нижнелужицком языках;

постепенно в течение XVI XIX веков формируются два литературных языка: верхнелужиц кий и нижнелужицкий (Glaser 2007: 99–100). До XIX века при менительно к верхнелужицкому языку можно было вести речь и о двух письменных вариантах, которые параллельно использова лись в двух частях Верхней Лужицы: протестантской (основная территория) и католической.

На протяжении XX века происходит дальнейшая германи зация региона и языковой сдвиг в пользу немецкого языка, ко торый сегодня наиболее ощутим в Нижней Лужице. При этом в  конце 1940-х  годов впервые происходит официальное призна ние лужицких языков (по-немецки их обычно называют sorbische Sprachen), возникают первые государственные школы, в котором изучаются лужицкие языки (как язык обучения и как предмет);

на базе Института славистики университета Лейпцига образуется Институт сорабистики, а в Баутцене, культурной столице Верх ней Лужицы, в рамках Академии наук ГДР открывается Инсти тут серболужицкой этнологии.

Число носителей верхнелужицкого языка составляет на се годняшний около 18 тысяч, нижнелужицкого  — около 7 тысяч человек (Elle 2009: 298).

Учитывая специфику исторического развития Лужицы и лу жицких сербов, тот факт, что история этой этнической группы на протяжении столетий была частью истории Германии, можно го ворить о том, что этот регион стал не столько регионом отдельно го «славянского острова» в составе Германии, сколько регионом, с  одной стороны, лужицко-славянского, с другой  — славянско немецкого контакта.

С  одной стороны, близость лужицкой культуры с другими славянскими культурами была воспринята и артикулирована в XIX веке, в эпоху национального возрождения зарождающейся лужицкой интеллигенцией, идеологами в области культурных и научных инициатив, особенно в сфере лингвистических и этно графических исследований, развития лужицкой литературы и публицистики. Для становления сорабистики как науки чрезвы чайно важным была ее причастность славистике. Исследования 294 Татьяна Богомолова лужицких языков проводились на протяжении XIX–XX веков не только лужицкими и немецкими учеными, активно в этом про цессе участвовали ученые из славянских стран (Zeil 1996). Идеи и конкретные стратегии национального возрождения лужицкие сербы нередко черпали в славянских движениях (так произошло, к примеру, с созданием научно-культурного общества «Maica Serbska», ставшего пятой славянской «Матицей») (Herrity 1973:

368).

С  другой стороны, неотъемлемой частью лужицкой иден тичности (даже в тех случаях, когда она осознается именно как таковая) на протяжении долгого времени была и остается вклю ченность в немецкое сообщество, в том числе политическая ло яльность лужицких сербов немецкому политическому руковод ству (Schurmann 2003, Huebner 1988, Walde 2006 etc.) С каждым из этих «миров», славянским и немецким, лужиц ким сербам необходимо было соотнести себя, и в разные периоды истории тот или иной компонент мог превалировать.


На протяжении XIX века большинство представителей сер болужицкой интеллигенции воспринимали творческие и интел лектуальные достижения немецких коллег скорее как «свое», чем как «чужое». Только в конце XIX века начали расти изоляци онистские настроения: одним из ярких примеров является «мла досербское движение» (modoserbske hibanje)  — национальное движение молодежи Верхней Лужицы как ответ на агрессивную ассимиляцию со стороны Империи (Glaser 2007: 128).

Во внутреннем дискурсе история лужицких сербов представ лена как история борьбы с германской ассимиляцией (Tsai 2009:

78). В  этом контексте связь со славянским миром представляет собой дополнительный инструмент в этой борьбе, возможность усилить сопротивление  — тогда лужицкие языки становятся не просто малыми языками, а частью языков большого славянского мира, богатого и сильного, прежде всего, в культурном отноше нии.

Лужицкие тенденции к борьбе за отграничение и автономию продолжают в некоторой мере быть актуальными и сейчас и при определенных обстоятельствах, с виду вполне невинных, могут, как оказалось, получить внезапный импульс и усилиться, полу чив поддержку в окружении «славянского братства».

Такие тенденции проявились и на языковых курсах, описан ных в данной статье. Особые языковые отношение, ситуация, когда лужицкий стал доминирующим языком для относительно «Славянское единство» как основа лужицкой идентичности… большой международной группы (около 40 человек), высветили источники конфликта, которые, несмотря на «внешнее спокой ствие», продолжают сохраняться в лужицко-немецком простран стве.

Летние курсы лужицкого языка под эгидой Лейпцигского ин ститута сорабистики в период с 1967 по 1982 годы проводились несколько раз в Баутцене. Первоначальным толчком к их прове дению стало преподавание лужицкого языка на одной из летних школ по славистике в Праге. С 1992 года летние курсы вновь про водятся по инициативе Серболужицкого института в Баутцене, теперь с регулярностью раз в два года. На этих курсах проходят занятия по верхне- и нижнелужицкому языкам, а также проис ходит знакомство учащихся с культурой лужицких сербов. Курс рассчитан на студентов, аспирантов, исследователей в области лужицкой тематики, а также «на всех тех, кому интересны лу жицкие языки и культура».

Летом 2010 года мне удалось принять участие в этих курсах.

Впервые за много лет они проходили не в Баутцене, а в Коттбу се  — культурной столице Нижней Лужицы. Я приняла участие в  курсе как студентка в начинающей группе верхнелужицкого языка и параллельно вела полевую работу. Основные вопросы, которые я ставила в рамках этой работы, были следующие:

• какие сведения данное мероприятие может дать для понима ния современной социолингвистической характеристики лу жицких языков;

• что мы можем узнать на данных курсах методом включенно го наблюдения о характере и способах формирования этниче ской идентичности носителей этих языков;

• какие особенности приобретает преподавание лужицкого языка в условиях международного и многоязычного характе ра обучающейся группы.

В результате анализа собранных материалов я пришла к вы воду, что летние курсы лужицкого языка и культуры можно пред ставить как некоторую модель, уменьшенную копию тех явлений и отношений, которые складываются в культурном пространстве Сербской Лужицы. На короткое время возникает своего рода «Сербская Лужица в миниатюре». Эта модель ограничена во 296 Татьяна Богомолова времени, но за счет своей регулярной повторяемости она имеет в каком-то смысле постоянный характер;

участников каждый раз немного (обычно на курсах учится от 30 до 50 человек), но благо даря некоторым индивидуальным характеристикам участников (принадлежность к академической среде, языковая компетенция, заинтересованность лужицкими и владение другими славянски ми языками) курсы становятся ярким событием на лужицком культурном ландшафте.

Эта модель, частично отражая некоторые реальные процес сы, происходящие в Лужице (немецко-лужицкое культурное и языковое противоречие, тенденция к замкнутости лужицкой культуры, фольклоризация лужицкой культуры как основной инструмент ее сохранения, внутренние верхнелужицко-нижне лужицкие противоречия), также несет в себе и черты идеальной Лужицы — такого положения вещей, которое желательно для со хранения лужицких языков и культуры. Прежде всего это следу ющие черты:

• повсеместное употребление лужицких языков;

• минимальная роль немецкого языка в коммуникации и, в не котором смысле, закрепление за ним статуса «запрещенного»

языка, к которому прибегают в исключительных случаях;

• формирование духа панславянской солидарности.

Последний момент оказался для меня самым неожиданным, и именно ему в первую очередь посвящена данная статья. Мне хотелось бы показать, как протекает этот процесс: как лужицкие языки «расцветают в семье славянских народов», как актуали зируется представление о славянской культурной взаимосвязи, и как «барьер» в виде немецкого языка, препятствующий в реаль ной жизни свободному функционированию лужицкого, как будто просто снимается.

В настоящее время в дискурсе лужицких этнических активистов идея «славянской реципрокности» остается важным момен том. Как представляется, до сегодняшнего дня сохраняет свое значение идея видного идеолога лужицкой культурной жизни XIX века, писателя, издателя верхнелужицкой ежедневной газе ты «Serbske Nowiny» Яна Арношта Смолера о противопоставле нии немецкой и славянской национальной идеи, пангерманизма «Славянское единство» как основа лужицкой идентичности… и панславизма. В то время как немцы, писал он, стремятся рас ширить границы своего отечества (Vaterland) так, чтобы они со впали с границами языкового сообщества, устремления славян направлены на то, чтобы создать духовное единство, культурный союз наций, говорящих на славянских языках, а не панславян скую государственную структуру (Brock 1969: 32–33).

Двуязычная сербско-немецкая Лужица сегодня рассматри вается, в том числе, как «мост» к языкам и культурам соседних славянских стран. Особая ценность этому факту придается в кон тексте расширения Европейского Союза и стирания границ с вос точными соседями. К примеру, одной из причин, которая должна побудить родителей отдать своего ребенка в лужицкий детский сад, является идея, что владение лужицким языком станет по лезным навыком, а именно, даст возможность ориентироваться в Польше, Чехии, Словакии или с легкостью выучить языки этих стран — аргументация, похожая на ту, которая была популярна в эпоху ГДР, когда одним из пунктов агитации в пользу лужицко го служила идея, что тому, кто знает лужицкий, будет легче овла деть русским.

В летних курсах 2010 года участие приняли 38 человек (в ос новном — слависты, преимущественно в возрасте 2035 лет, сту денты, аспиранты, молодые преподаватели, а также несколько человек более старшего возраста) из 12 стран: Германия (10 чело век);

Польша, Чехия (по 7  человек), трое человек из России, по двое участников из Сербии, Словакии, Словении, одна участница из Белоруссии, по одном участнику из Финляндии, Великобри тании, США и Испании. Характерно, что в разных ситуациях, когда участников курса представляли внешним гостям или лекто рам, страны условно делились на три группы: славянские;

Герма ния;

и далее «экзотические» — все остальные.

Как позитивный отмечался момент представленности всех этих групп. Славянские участники  — это представители род ственных, а потому «по умолчанию» дружественных, стран.

Участники из Германии демонстрируют поворот интереса немцев к лужичанам, признание их языков и культуры ценной и инте ресной для изучения. Участники из прочих стран указывают на интерес к лужицкой культуре в мировом масштабе.

При этом большинство участников являлись либо слависта ми, либо представителями других гуманитарных специально стей, которые занимаются исследованиями в области лужицкой истории или культуры или планируют начать работу в этой обла 298 Татьяна Богомолова сти. Впрочем, были участники, которые изучают лужицкий язык просто из личного интереса, не имеющего никакого отношения к их профессиональной деятельности.

Основным свойством, объединяющим этих людей, явился, в той или иной степени, их интерес к лужицкому языку. Этот ин терес мог быть выражением симпатии и любви к лужицким язы кам, или мог быть обусловлен чисто научными, и в этом смыс ле  — прагматическими соображениями. Тем не менее, небез различное отношение к Лужице и ее языкам воспринималось не просто как позитивный факт сам по себе, но и как возможность использовать такое отношение инструментально со стороны ор ганизаторов мероприятия. Здесь важным моментом оказывалось не только заграничное происхождение, но и принадлежность к академическому сообществу и языковая компетенция учащих ся. При этом интерес «извне» можно рассматривать как способ стимулировать сохранение культуры «изнутри». Так, программа курса была опубликована в нижнелужицкой газете за неделю до его начала. С одной стороны, ряд лекций был открытым для по сещения всех желающих, и значит, в таком оповещении был и практический смысл. С другой стороны, это говорит о роли курса в местном сообществе, о его восприятии как о знаковом событии.

Участники курса, знакомившиеся с лужицкой культурой, по рой сами становились инструментом ее репрезентации. Нередко в  лужицких газетах репортажи с курса шли на первой полосе.

Важным моментом здесь оказывалось не только иностранное про исхождение, но и принадлежность к академическому сообществу и языковая компетенция учащихся. В нижнелужицких радио- и телепередачах, посвященных курсу, можно услышать интервью только с учащимися продвинутой группы нижнелужицкого язы ка. Видимо, важным был здесь именно момент языковой компе тенции: показать не просто абстрактную заинтересованность, но и реальные успехи, владение нижнелужицким языком, что могло бы послужить толчком и для самих лужичан чаще практиковать свой язык.

Первую половину дня занимали языковые занятия в малых группах, потом шли факультативные доклады о лужицкой исто рии и культуре, а после обеда  — различные мероприятия. Раз деление на группы было организовано так, что две начинающие верхнелужицкие группы были поделены по языковому признаку:

в одной из них были немецкие студенты, в другой — студенты из славянских стран. Соответственно, различался и язык преподава «Славянское единство» как основа лужицкой идентичности… ния (в одном случае — немецкий, во втором — верхнелужицкий, и в этой группе преподаватель мог давать пояснения на русском, чешском, польском). Все остальные группы — начинающая ниж нелужицкая, продвинутые группы верхне- и нижнелужицкого — были смешанными по составу.

Лужицкие языки на курсе были основными языками, кото рые предлагались для коммуникации участников, по крайней мере, в официальной части программы. Кроме непосредственно занятий, все остальные мероприятия  — культурные, развлека тельные  — проходили на лужицких языках, чаще на нижнелу жицком. Использование участниками лужицких языков в нефор мальных ситуациях также всячески поощрялось. Надо сказать, что в определенных ситуациях лужицкий был наиболее удобным языком внутригруппового общения.

Употребление немецкого языка всячески ограничивалось, а использование славянских — напротив, считалось нормальным и даже поощрялось. Так, на литературной прогулке по Коттбусу и поэтическом фестивале студентов просили прочесть фрагменты текстов на польском и словацком языках соответственно. Пред ставляя кому-либо из гостей географию участников курса, обыч но начинали со славянских стран.

Мысль, что на курсе развивается «панславизм», я слышала от некоторых участников из других, неславянских стран. При этом отношение этих людей к происходящему можно было определить как легкую иронию. Проявления недовольства я не встречала, разве что один раз моя немецкая коллега сказала мне с улыбкой и малой долей возмущения: «В своей собственной стране я чув­ ствую себя как за границей!»

Следует учитывать, что значительная доля участников курса были славистами. Соответственно, профессиональный интерес к лужицкому как к одному из славянских и эмоциональное отно шение могли смешиваться. В  разговоре со многими славистами из славянских стран (впрочем, не только славистами) всплывала тема необходимости помощи лужицким сербам и лужицкому как малому славянскому языку, чтобы справиться с ситуацией язы кового сдвига.

Характерно, что разграничение пространства на славянское и германское на летних курсах происходило и в виде неформаль ных повседневных практик. Так, от славянских участников я периодически слышала фразу «наша немецкая группа…» — под разумевалось, что студенты из Германии делают что-то отдельно 300 Татьяна Богомолова от всех. В  то же время, немецкие участники говорили мне с не удовольствием о том, что до них постоянно доносится критика со стороны организаторов как раз за это их несколько отдельное существование.

Безусловно, «конфликт», с которым мы встретились на кур се, был во многом скрытым, в целом отношения между участни ками можно было назвать доброжелательными и никакой жест кой границы между студентами из разных стран не ставилось.

Тем не менее, некоторые наблюдения могут считаться косвенным свидетельством того, что славянско-германские противоречия в Лужице живы и при определенных условиях могут проявляться даже в условиях совершенно мирного сосуществования.

Я приведу некоторые примеры из своего полевого дневника, в  котором я фиксировала не только происходящие события, но и собственную реакцию на них. Как мне кажется, в данном слу чае это позволит мне, с одной стороны, обойти щекотливый во прос об этической стороне подобного исследования, поскольку я опираюсь здесь на собственный опыт, стараясь не касаться чувств коллег-студентов лужицкого языка и информантов. С другой сто роны, мне кажется, что мое положение на курсе, сочетание на циональной принадлежности (русская) и языковой компетенции (свободное владение немецким) позволило мне занять некоторую «промежуточную» позицию, с которой при необходимости можно было «переключаться» в условно обозначенные мной далее груп пы: славянскую и германскую1. Само ощущение необходимости такого «переключения» является для меня признаком того, что все-таки это разделение имело место, пусть и не в явной форме.

Анализируя материалы своего дневника, я нахожу, что уже через несколько дней погружения в лужицкоязычную программу (не только языковые уроки, но и все остальные мероприятия так же шли на том или ином лужицком языке), я все чаще сознательно начинала говорить на лужицком языке, иногда пытаясь имити На курс я приехала с хорошим знанием немецкого и давним интересом к этому языку, с другой стороны, со слабым знанием лужицкого, уровень которого в ходе курса, к счастью, заметно повысился;

опыта изучения других славянских языков у меня никогда не было.

«Славянское единство» как основа лужицкой идентичности… ровать даже нижнелужицкий в общении с моими нижнелужиц кими собеседниками (в основном, пожилыми). Это приводило и к довольно забавным ситуациям: так, после посещения в один из свободных вечеров своих немецких друзей в Коттбусе, когда в те чение нескольких часов мы говорили по-немецки, я почувство вала некоторую «усталость» от этого языка и желание снова по грузиться в атмосферу лужицкого языка, которая на тот момент казалась мне более близкой. В итоге, перед уходом из дома моих друзей, ожидая приезда машины, я стала играть с их собакой, об ращаясь к животному на лужицком, при этом испытывая сильное эмоциональное удовлетворение.

В  ходе курса возникало желание все чаще говорить на лу жицком, в том числе с теми носителями языка, с которыми мое первое знакомство произошло на немецком. Также мне показа лось, что часть людей, с которыми мне удалось познакомиться, хотя бы шапочно, во время моей первой полевой поездки, когда я еще не говорила на лужицком, после бесед или хотя бы моих по пыток говорить с ними на их родном языке стали относиться ко мне с большим расположением. Более того, оказываясь в ситуа ции разделения участников курсов на две группы, «германскую»

и «славянскую», я нередко сталкивалась с чувством замешатель ства, а иногда, в случае активного общения с моими немецкими коллегами, и странным чувством неловкости, что здесь, на курсе лужицкого языка я  — представительница «дружественной сла вянской страны» — говорю на немецком, «языке доминирования и угнетения» по отношению к лужицкому.

В  других случаях я чувствовала, как начинаю испытывать раздражение, к примеру, если наши немецкие коллеги на меро приятии, котором полагается говорить на лужицком, начинали говорить на немецком. Например, в самом начале курса проис ходил вечер настольных игр, основная задача которых как раз сводилась к практике разговорного языка, кроме того, в некото рых из них в шуточной форме можно было почерпнуть различные сведения о лужицкой культуре — лужицких народных обычаях, художниках, городах и районах и т. д. С учетом того, что уровень лужицкого языка у немецких студентов в основном также был начальным, неудивительно, что на второй день изучения языка они еще не могли на нем говорить, а общаться ведь как-то нужно было, и ничего естественнее, чем общаться на родном для них не мецком, придумать было нельзя. Понимая все это, я тем не менее испытывала некоторое раздражение в их компании, чувство, что 302 Татьяна Богомолова немецкие студенты не просто не могут  — ведь в основном, они слависты  — а просто не хотят, не считают нужным, проявив чуть более ответственности и проделав чуть больше внутренней работы, хотя бы пытаться говорить на этом языке.

Еще более сильное возмущение по поводу «отсутствия лу жицкого» я испытала через несколько дней, посетив народный праздник ощипывания петуха (луж. apanje kokota, нем. Hahn­ rupfen). Четверо участников курса решили посмотреть на этот обряд и отправились в деревню. Судя по тому, что на празднике было красочно и многолюдно, и по тому, как ведущая объявляла каждого всадника и рассказывала о нем (около 30 человек), скла дывалось впечатление, что это мероприятие, которое проводится не только здесь, но и в других местах Нижней Лужицы примерно в это же время, в июле-августе, и традиционно освещается в лу жицких СМИ, принадлежит к числу любимых в деревне.

Придя немного раньше назначенного времени, первыми, кого мы увидели, были несколько молодых женщин в народных нижнелужицких костюмах, накрывающих столы, к одной из которых (она оказалась ведущей) мы и обратились. Она расска зала о том, что на лужицком в деревне никто не говорит, кроме нескольких человек, но будет обязательно приветствие на лужиц ком, и обычно кто-то приезжает из «Домовины» — общественной лужицкой организации.

Приветствие на лужицком действительно прозвучало, правда, уже во время соревнования  — «для тех, кому, возмож но, понятнее услышать на этом языке», хотя у меня сложилось впечатление, что таких только нас четверо и было. Разговоры во круг звучали на немецком, девушки в народных костюмах (что то вроде «группы поддержки» и спутницы потенциальных коро лей урожая) пели немецкие песни и удивленно смотрели на наше общение на славянских языках (вперемешку русский, польский, верхнелужицкий, нижнелужицкий).



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.