авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Кемеровский государственный университет» ...»

-- [ Страница 5 ] --

Возрастная группа Показатель 65 лет Общая 45-64 года и старше группа Возраст 52,14 ± 0,81 72,92 ± 0,76 62,29 ± 1, Менархе 13,82 ± 0,20 14,00 ± 0,33 13,90 ± 0, Наступление менопаузы 46,61 ± 0,58 47,76 ± 0,96 47,12 ± 0, Вступление в первый брак 20,30 ± 0,53 19,53 ± 0,63 19,92 ± 0, Рождение первого ребенка 23,04 ± 0,75 21,87 ± 0,95 22,47 ± 0, Рождение последнего ребенка 32,24 ± 1,33 32,27 ± 1,38 32,26 ± 0, Примечание. x ± s.e. – средний возраст и его ошибка.

Вместе с тем реальный репродуктивный период, определяемый разницей между возрастом рождения первого и последнего ребенка, был значительно меньше и составил в общей выборке шорок 9,79 года, т. е. менее 1/3 всего физиологического репродуктивного периода. Из чего следует, что шорки практикуют планирование семьи и/или регулирование рождаемости достаточно давно, с 1950-х годов. Очевидно, здесь немаловажную роль сыграл тот факт, что пришлое русскоязычное население к середине прошлого века составляло большую долю населения национального района и, вероятно, оказало влияние на репродуктивные установки женщин-шорок. Обнаружена временная тенденцию к повышению среднего возраста рождения первого ребенка: 23,04 года у шорок «младшей» возрастной группы и 21,87 года – поколение назад.

Несмотря на относительно непродолжительный реальный репродуктивный период, для шорок характерны высокие значения среднего числа беременностей и живорожденных детей (табл. 4). При этом     регистрируются возрастные различия по этим показателям: у женщин «старшей» возрастной группы достоверно выше средние оценки числа беременностей, живорожденных и выживших детей по сравнению с «младшей», что свидетельствует об общем снижении рождаемости у шорцев.

Таблица 4. Витальные характеристики женщин шорской национальности завершенного репродуктивного периода, x ± s.e Возрастная группа Показатель 65 лет Общая 45-64 года и старше группа Беременности 7,11 ± 0,71 9,5 ± 0,78 8,28 ± 0, Живорожденные 3,80 ± 0,42 5,28 ± 0,39 4,52 ± 0, Мертворожденные 0,20 ± 0,06 0,14 ± 0,06 0,17 ± 0, Медицинские аборты 2,52 ± 0,50 3,17 ± 0,54 2,84 ± 0, Спонтанные аборты 0,59 ± 0,14 0,88 ± 0,30 0,73 ± 0, Выжившие дети 3,25 ± 0,34 4,67 ± 0,35 3,94 ± 0, Пренатальные потери 3,32 4,21 3, Дорепродуктивные потери 0,55 0,62 0, Примечание: жирным шрифтом выделены значения, статистически достоверно отличающиеся в разных возрастных группах.

В целом у шорок наблюдается существенная разница между числом беременностей и числом живорожденных, в связи с чем были проанализированы пренатальные и дорепродуктивные потери. Пренатальные потери рассчитаны как разница между средним числом беременностей и средним числом живорождений, они составили 3,76 в общей группе.

Основной вклад в пренатальные потери вносят медицинские аборты, среднее число (2,84) которых превышает среднее число мертворождений и спонтанных абортов (0,91) больше чем в три раза.

Следует отметить, что именно мертворождения и спонтанные аборты в основном отражают «биологическую приспособленность» организма к влиянию окружающей среды. Пренатальные потери у более молодых женщин (45–64 года) ниже, чем у женщин старше 65 лет, причем ниже у них среднее число медицинских абортов (2,52 и 3,17 соответственно), тогда как число     мертворождений и спонтанных абортов примерно одинаково в обеих возрастных группах (0,80 и 1,02 соответственно). Очевидно, что наряду с сохраняющимся регулированием рождаемости (медицинские аборты) у шорок «младшей» возрастной группы возросла значимость планирования семьи.

Дорепродуктивные потери рассчитывались как разница между средним числом живорожденных и средним числом доживших до репродукции, т. е.

это, по сути, показатель смертности детей до 18 лет. В изученной группе шорок дорепродуктивные потери относительно низки – они составляют 0, в общей возрастной группе, и не регистрируется существенных возрастных различий (в «старшей» группе – 0,62;

в «младшей» – 0,55). Для сравнения:

дорепродуктивная смертность у русских Таштагольского района на порядок ниже – 0,08.

Таким образом, проведенный анализ динамики генетико демографической структуры сельских территориальных групп шорцев за три поколения показал наличие неблагоприятных изменений ряда характеристик, таких как снижение общей и генетически эффективной численности, смена типа воспроизводства на суженный, «постарение» населения, снижение частоты однонациональных браков. Однако обнадеживающим является тот факт, что, несмотря на некоторое снижение рождаемости, шорки ориентированы на расширенный тип воспроизводства. Кроме того, возрастает значимость планирования семьи.

Библиографические ссылки 1. Алексеев В. П., Гохман И. И. Антропология азиатской части СССР. – М., 1984. – с.

2. Кимеев В. М. Шорцы. Кто они? Этнографические очерки. – Кемерово: Кемеров. кн.

изд-во, 1989. – 189 с.

3. Кучер А. Н., Тадинова В. Н., Пузырев В. П. Генетико-демографическая характеристика сельских популяций Республики Алтай: половозрастной состав, фамильная и родовая структура // Генетика. – 2005. – Т. 41. – № 2. – С. 254–260.

4. Осипова Л. П., Табиханова Л. Э., Чуркина Т. В. Динамика генетико-демо графических процессов в популяциях коренного населения Шурышкарского района ЯНАО // Коренное население Шурышкарского района Ямало-Ненецкого автономного округа: демографические, генетические и медицинские аспекты / отв. ред Л. П.

Осипова. –Новосибирск: ИПП «Арт-Авеню», 2005. – С.9–45.

    5. Пузырев В. П., Эрдыниева Л. С., Кучер А. Н. и др. Генетико-эпидемиологическое исследование населения Тувы. – Томск: STT, 1999. – 256 с.

6. Тюркские народы Сибири / отв. редакторы: Д. А. Функ, Н. А. Томилов / Ин-т этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая РАН;

Омский филиал института археологии и этнографии СО РАН. – М.: Наука, 2006. – 678 с.

Т. А. Толочко, М. В. Ульянова, М. Б. Лавряшина, А. В. Мейер, М. А. Асанов Кемеровский государственный университет г. Кемерово ДИНАМИКА ПОКАЗАТЕЛЕЙ РЕПРОДУКТИВНОГО СТАТУСА У ШОРСКОГО НАСЕЛЕНИЯ КЕМЕРОВСКОЙ ОБЛАСТИ Изучение динамики показателей репродуктивного статуса необходимо для оценки современного состояния и прогнозирования генетико демографических процессов в популяциях человека. Оно особенно актуально для малых народностей, к которым принадлежат шорцы, компактно проживающие на территории Кемеровской области.

В конце ХХ и начале ХХI века значительно трансформировались социальные, миграционные, экологические составляющие, оказывающие как прямое, так и опосредованное влияние на воспроизводство населения. В систему генетико-демографических исследований, проводимых кафедрой генетики Кемеровского госуниверситета, включен анализ основных параметров репродуктивного статуса для шорского населения в динамике за 1997–2004 годы.

Материалом для исследования послужили 195 историй родов родильного дома г. Таштагола. Для анализа показателей репродуктивного статуса создана компьютерная база, включающая данные о возрасте родителей, состоянии их здоровья, семейном положении рожениц, количестве предыдущих беременностей и их исходов, о физическом развитии новорожденного и наличии врожденных пороков развития. Статистическая обработка данных проведена с помощью программы Statistica 6.

                                                             Работа выполнена при поддержке грантов РФФИ (проект №12-04-32218 мол_а и № 10-04-0097-а).

    На течение беременности и статус новорожденного оказывают влияние генетические, социальные, экономические, культурные, экологические факторы, наличие соматических, инфекционных и других заболеваний у матери, возраст матери и порядковый номер родов.

Анализ возрастной структуры рожениц представлен в табл. 1. В первую возрастную группу (молодородящих) включены женщины моложе лет;

во вторую группу (нормородящих) – от 18 до 29 лет;

в третью группу (старородящих) – старше 29 лет.

Таблица 1. Анализ возрастной структуры рожениц Возрастные группы Год Молодородящие Нормородящие Старородящие 1977 8,51 85,1 6, 1993 18,87 60,38 20, 2002 17,02 65,96 17, 2004 12,5 58,33 29, У шорского населения наблюдается тенденция к снижению доли нормородящих в динамике с 1977-го по 2004 годы, главным образом за счет женщин старшей возрастной группы. Известно, что у женщин старше 30 лет возрастает риск рождения детей с врожденными пороками развития, обусловленных генетическими мутациями, поэтому выявленную тенденцию можно охарактеризовать как неблагополучную. Повышение доли молодородящих также рассматривается как неблагоприятный прогностический признак, т. к. у юных матерей незрелость морфофункциональных систем, обеспечивающих репродуктивную функцию, может быть причиной осложнений беременности, родов и развития плода.

В табл. 2 приведены показатели исходов беременностей за 1977– годы, которые свидетельствуют о значительном снижении завершения беременностей родами у шорцев, главным образом за счет медицинских абортов.

Изучение влияния медицинских абортов на витальные характеристики показало, что однократное прерывание беременности не оказывает существенного влияния на исход последующих беременностей. Установлено, что двукратное прерывание беременности приводит к достоверному (p 0,05)     увеличению средних значений частоты спонтанных абортов и мертворождений при последующих беременностях. Показано, что за анализируемый период происходит существенное возрастание частоты врожденных пороков развития, среди которых отмечены врожденная миогенная кривошея, вальгусная установка стопы, врожденная косолапость и множественные пороки развития. К позитивным тенденциям динамики репродуктивного статуса относится снижение частоты мертворождений и спонтанных абортов.

Таблица 2. Сравнительная характеристика показателей завершения беременностей в 1977-м и 2004 годах, % Кол-во Спонтанн Медицинс Мертворо Врожден Год беременн Роды ые кие жденные ные остей, ед. аборты аборты пороки 1977 102 74,5 4,9 19,6 0,9 1, 2004 185 54,6 4,3 39,5 0,54 4, Проведен анализ семейного положения женщин исследуемых групп, который показал, что значительную долю составляют роженицы, не состоящие в браке или состоящие в гражданском браке. Особенно неблагоприятная ситуация была в 2002 году (табл. 3).

Таблица 3. Характеристика семейного положения женщин исследуемой группы Семейное 1997 1993 2002 положение Одинокие 6,52 11,32 12,77 11, В зарегистрир. браке 69,57 49,06 36,27 51, В незарегистрир.

23,91 39,62 51,06 37, браке Проведенный анализ позволил установить, что у одиноких матерей значительно чаще рождаются недоношенные дети, частота преждевременных родов у них составила 11,9%, тогда как в группе женщин, состоящих в зарегистрированном браке, данный показатель составил 4,88%. Доказано, что     у рожениц из полных семей достоверно (p 0,05) выше средние значения содержания гемоглобина, а у новорожденных выше средние значения всех антропометрических показателей.

Соотношение полов является одной из важнейших характеристик популяции. Для человека, как биологического вида, соотношение представителей мужского пола к женскому среди новорожденных составляет 51:49. Изучение динамики данного показателя позволило установить, что начиная с 1993 года среди новорожденных шорской национальности преобладают мальчики (табл. 4). Изменение соотношения полов, вероятно, обусловлено более высокой частотой внутриутробной гибели плодов женского пола. Показано, что среди мертворожденных в исследуемой группе с более высокой частотой (55,5%) выявлялись девочки.

Таблица 4. Динамика показателя соотношения полов у новорожденных Год Мальчики Девочки 1977 19 (40,43%) 28 (59,57%) 1993 30 (56,60%) 23 (43,40%) 2002 26 (55,32%) 21 (44,68%) 2004 27 (56,25%) 21 (43,75%) Физическое развитие новорожденных и состояние их здоровья являются интегральными показателями, отражающими весь комплекс экзогенных и эндогенных факторов, воздействующих на организм матери и плода в период внутриутробного развития. К основным характеристикам, отражающим нарушения репродуктивного здоровья, относят хроническую внутриутробную гипоксию плода, внутриутробное инфицирование, нарушение психоневрологического статуса, патологии новорожденных, низкую оценку по шкале Апгар (6 баллов и ниже), изменения тотальных и парциальных антропометрических показателей, задержку внутриутробного развития. Рассматривая динамику средних значений оценки новорожденных по шкале Апгар, отметили, что в период 1977–2002 годов новорожденные с оценкой 6 по шкале Апгар отмечались в единичных случаях, а 2004 году они составили 25% от всех обследованных.

Средние значения массы тела новорожденных снижаются с 1977-го по 2002 год, особенно у девочек, и незначительно повышаются в 2004 году. Такая же динамика прослеживаеся и по средним значениям длины тела у девочек. У     мальчиков за весь анализируемый период наблюдается линейное снижение средних значений длины тела. Статистически значимые отличия (р 0,05) выявлены между средними показателями за 1977-й и 2004 годы (рис.1, 2).

Рис. 1. Динамика средних показателей массы тела новорожденных шорской национальности Рис. 2. Динамика средних показателей длины тела новорожденных шорской национальности У новорожденных мужского пола динамика изменений средних значений окружности головы и груди однонаправленны. В 1993 году наблюдается некоторое повышение средних значений относительно года, затем идет резкое снижение к 2002 году и незначительное повышение в     2004 году (рис. 3, 4). Для новорожденных женского пола по данным показателям в целом наблюдается отрицательная динамика, при этом следует отметить незначительное повышение среднего значения окружности груди в 2004 году.

Рис. 3. Динамика средних показателей обхвата головы новорожденных шорской национальности Рис. 4. Динамика средних показателей обхвата груди новорожденных шорской национальности     Индексами называют различные числовые соотношения между отдельными антропометрическими признаками (двумя, тремя и более), выраженные в априорных математических формулах. Метод индексов позволяет оценивать физическое развитие по соотношению отдельных антропометрических признаков и с помощью простейших математических выражений. Методом индексов широко пользуются для оценки многих функциональных показателей физического развития.

Массо-ростовой индекс Кетле применяется для оценки состояния упитанности. По предложению А. Ф. Тура в нашей стране он используется в период новорожденности и отражает состояние питания ребенка во внутриутробном периоде. Вычисляется индекс как отношение массы тела (г) при рождении к его длине (см). При нормотрофии величина индекса составляет 60–70. Снижение этого показателя свидетельствует о внутриутробной гипотрофии.

У новорожденных шорцев общие тенденции динамики индекса Кетле аналогичны, но как у мальчиков, так и у девочек в 2002 году значение данного показателя ниже физиологической нормы. И, несмотря на некоторое его повышение в 2004 году, у девочек индекс Кетле остается сниженным, а у мальчиков – приближенным к нижней границе нормы (рис. 5).

  Рис 5. Динамика индекса Кетле у новорожденных шорской национальности     Индекс Эрисмана отражает степень развития грудной клетки.

Вычисляется он по формуле: окружность груди (см) – полурост (см). У новорожденных характеристики динамики индекса Эрисмана у девочек и мальчиков не совпадают: у мальчиков наблюдается повышение среднего значения относительного размера грудной клетки в 2004 году по сравнению с 2002 годом, а у девочек налицо противоположная тенденция (рис. 6).

6, 6, 6, 6, 5, 5, 5, 5, 1977 1993 2002 годы девочки мальчики Рис. 6. Динамика индекса Эрисмана у новорожденных шорской национальности Проведенное исследование репродуктивного статуса шорского населения Кемеровской области позволило выявить ряд негативных тенденций, что свидетельствует о необходимости их продолжения и углубления с целью разработки рекомендаций по улучшению показателей воспроизводства для данной группы населения.

    А. В. Мейер, Т. А. Толочко, А. А. Тимофеева, А. В. Ларионов, М. Ю. Синицкий, В. Г. Дружинин Кемеровский государственный университет г. Кемерово ГЕНЕТИЧЕСКИЕ МЕХАНИЗМЫ АДАПТАЦИИ ДЕТЕЙ И ПОДРОСТКОВ ШОРСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОСТИ К ДЛИТЕЛЬНОМУ ВОЗДЕЙСТВИЮ РАДОНА Тюркоязычный народ шорцы являются одним из малочисленных этносов на территории Сибири. Они проживают на юге Кемеровской области в горно-таежной местности, получившей в начале XX века название Горная Шория. Около половины шорского населения сосредоточено в населенных пунктах Таштагольского района, районный центр которого г. Таштагол характеризуется незначительным уровнем химического загрязнения контактных сред. При этом, согласно результатам геофизического районирования, территория г. Таштагола относится к радоноопасным. В связи с этим большой интерес вызывают исследования, связанные с изучением адаптивного потенциала данной этнической группы к длительному воздействию радона.

В обеспечении клеточного гомеореза и гомеостаза в организме важное значение имеет система биотрансформации ксенобиотиков. Ферменты первой фазы осуществляют активацию ксенобиотиков с образованием активных промежуточных электрофильных соединений, за преобразование промежуточных метаболитов в водорастворимые соединения отвечают ферменты второй фазы, а их выделение из клетки обеспечивается системой третьей фазы биотрансформации. Система ферментов биотрансформации ксенобиотиков контролируется генами, для которых характерен множественный аллелизм, поэтому их активность может варьировать, определяя одну из главных биохимических составляющих конституции человека, обеспечивающих адаптацию человека к воздействию неблагоприятных экологических факторов.

                                                             Работа выполнена при поддержке грантов РФФИ (проект № 12-04-32218 мол_а и № 10-04-0097-а).

    На гладкой эндоплазматической сети локализуются цитохромы семейства Р450, которые являются оксидазами со смешанной функцией. Они участвуют в метаболизме эндогенных соединений (стероидные гормоны, билирубин) и детоксикации промышленных органических веществ, а также лекарственных препаратов. Индукция активности цитохромов ксенобиотиками одновременно ускоряет инактивацию эндогенных веществ, стимулирует продуцирование клеткой окиси азота.

Носители аллелей, связанных с высокой активностью цитохромов Р450, имеют повышенный риск развития оксидативного стресса, особенно при дополнительном воздействии сильных окислителей и ионизирующей радиации, провоцирующих образование свободных радикалов.

Оксидативный стресс сопровождается цитотоксическими и генотоксическими эффектами, которые приводят к развитию патологий.

Целью данной работы стало изучение генетических механизмов адаптации детей и подростков шорской национальности к длительному воздействию радона. В качестве маркеров адаптационного процесса рассматриваются цитогенетические параметры буккального эпителия, в качестве кандидатных факторов, способных влиять на изменения популяционного уровня данных параметров, – особенности генетического полиморфизма генов I (CYP1A1 (A2455G), CYP1A2 (А163С)) и II фаз системы биотрансформации ксенобиотиков у детей и подростков шорской национальности.

Материалы и методы исследования. Материалом для исследования послужили препараты буккального эпителия, цельная периферическая кровь и образцы ДНК, выделенные из лимфоцитов периферической крови детей и подростков, проживающих в школе-интернате Таштагола. На каждого обследуемого был оформлен протокол информированного согласия, подписанный родителями либо лицами, осуществляющими опеку несовершеннолетних. В группу обследованных вошли представители трех этнических групп: шорцы, европеоиды и метисы. Половозрастная структура обследованных представлена в табл. 1.

Приготовление препаратов буккального эпителия и идентификацию кариологических показателей осуществляли в соответствии с рекомендациями N. Holland [Holland, Bolognesi, Kirsch-Volders et al., 2008] и P. E.

Tolbert [Tolbert, Shy, Allen, 1992]. Анализ препаратов проводился на микроскопе Nikon E200 при увеличении 1001,5x10. На каждом препарате анализировали     1000 клеток. Параллельно с учетом микроядер (МЯ) проводилась регистрация ядерных протрузий типа «пузырек», «язык», «разбитое яйцо».

Частоту клеток с МЯ, протрузиями ядра выражали в промилле (‰).

Таблица 1. Половозрастная структура обследованных групп Средний Пределы Этническая N Мальчики Девочки возраст, варьирования группа лет возраста, лет Шорцы 180 91 89 12,08±0,22 7– Европеоиды 61 34 27 12,18±0,36 7– Метисы 77 47 30 12,91±0,32 7– Выделение ДНК проводили методом фенолхлороформной экстракции.

Молекулярно-генетическое типирование проводили методом «SNP-экспресс»

с использованием клинических наборов для тестирования SNP фирмы «Литех».

Статистическую обработку результатов осуществляли с помощью пакета программ Statsoft Statistica 6.0. Достоверность отличий между группами оценивали с использованием U-критерия Манна – Уитни. Различия считали достоверно значимыми при p 0,05.

Результаты и обсуждение. Современный протокол микроядерного теста включает учет микроядер как основного показателя генотоксичности, так как их образование связывают с ацентрическими фрагментами хромосом, почкованием ядер или нарушениями расхождения целых хромосом на стадиях анафазы митоза, а также с незавершенностью телофазы [Полиорганный..., 2007]. Ядерные протрузии являются маркерами цитогенетических нарушений, так как их формирование связывают с образованием ацентрических терминальных фрагментов хромосом, разрывом межъядерных мостов во время клеточного деления, почкованием ядер [Кузоватов, 2000], удалением из клетки амплифицированной ДНК, элиминацией из ядра ДНК-репарационных комплексов [Sharma, Igbal, 2005]. В соответствии с формой выделяют протрузии типа «пузырек», «разбитое яйцо», «язык». Анализ частот выявления данных цитогенетических нарушений может позволить выявить особенности адаптивного ответа различных этнических групп в условиях сложившейся экологической ситуации.

    Среди изученных цитогенетических показателей буккального эпителия значимые отличия выявлены только для частоты клеток с протрузией типа «язык» (p 0,05) (табл. 2).

Таблица 2. Частоты цитогенетических нарушений буккальных эпителиоцитов в группах различной этнической принадлежности Показатель,‰ Шорцы Европеоиды Метисы Частота клеток с микроядрами 0,88±0,09 (0–8) 0,82±0,19(0–7) 0,55±0,08 (0–3) Частота клеток с протузией 3,46±0,24 (0–24) 3,48±0,42 (0–18) 3,26±0,32 (0–12) типа «пузырек»

Частота клеток с протрузиями 0,12±0,03 (0–2) 0,09±0,06 (0–3) 0,13±0,05 (0–2) типа «разбитое яйцо»

Частота клеток с протрузиями 0,35±0,07*(0–3) 0,30 ± 0,04* (0–3) 0,11±0,05* (0–2) типа «язык»

Суммарная частота протрузий 3,87±0,25 (0–24) 3,69±0,43 (0–18) 3,73±0,34 (0–13) Суммарная частота 5,01±0,29 (0–25) 4,31±0,44 (0–14) 4,45±0,36 (0–14) цитогенетических повреждений Минимальное значение данного показателя характерно для группы европеоидов (0,11±0,05‰);

отличия статистически значимы в сравнении с группами шорцев и метисов. Полученный результат можно объяснить тем, что метисация, приводя к увеличению наследственного разнообразия, потенциально способна формировать дезадаптивные генетические комплексы, что в нашем исследовании выражается в максимальном значении частоты встречаемости клеток с протрузией типа «язык» в группе метисов в сравнении с другими изученными этническими группами.

На втором этапе была осуществлена оценка молекулярно-генетического полиморфизма по генетической системе, значимой в адаптационных процессах – системе биотрансформации ксенобиотиков (табл. 3).

Анализ частот распределения генотипов изученных полиморфизмов в различных этнических группах выявил значимые отличия по генам GSTT и GSTM. Для гена GSTT в группе шорцев отмечено максимальное значение делетированного варианта GSTT 0, достоверно превышающее значения в группе метисов. Для гена GSTM, напротив, выявлено значимое снижение делетированного варианта относительно группы европеоидов. В отношении других генов достоверно значимых отличий в характеристиках распределения генотипов между этническими группами получено не было.

Однако можно отметить, что в группе шорцев наблюдается тенденция к     накоплению мутантных аллелей по локусу CYP1A1 462 и снижение частоты мутантных генотипов по локусу GSTP 114.

Таблица 3. Частоты распределения генотипов в изученных группах Генотипы Группы обследованных CYP1A1 Ile462Val Шорцы N Европеоиды N Метисы N II 38,52±6,75 52 52,17±14,42 12 50,91±9,45 IV 54,07±5,83 73 47,83±15,06 11 45,45±9,96 VV 7,41±8,28 10 0,0 0 3,64±13,24 CYP1A2 А163С Шорцы N Европеоиды N Метисы N AA 44,88±6,59 57 31,58±18,98 6 50,00±9,81 AC 48,82±6,35 62 52,63±15,79 10 40,38±10,71 CC 6,30±8,59 8 15,79±21,05 3 9,62±13,19 GSTP Ile105Val Шорцы N Европеоиды N Метисы N II 30,08±7,25 40 44,0±14,97 11 26,42±11,78 IV 50,38±6,11 67 40,0±15,49 10 60,38±8,65 VV 19,55±7,78 26 16,0±18,33 4 13,21±12,79 GSTP Ala114Val Шорцы N Европеоиды N Метисы N AA 57,58±5,67 76 40,91±16,39 9 59,26±8,69 AV 38,64±6,82 51 45,45±15,75 10 33,33±11,11 VV 3,79±8,54 5 13,64±19,82 3 7,41±13,09 GSTT Шорцы N Европеоиды N Метисы N + 82,86±3,13 145 91,07±3,99 51 94,37±2,82 0 17,14±6,88 30 8,93±12,75 5 5,63±11,53 GSTM Шорцы N Европеоиды N Метисы N + 93,33±2,22 126 69,57±11,50 16 94,55±3,15 0 6,67±8,32 9 30,43±17,39 7 5,45±13,11 На заключительном этапе исследования был проведен анализ сопряженности цитогенетических показателей буккального эпителия с носительством различных аллельных вариантов изученных генов в группе детей и подрстков шорской национальности. В результате статистической обработки данных значимых отличий выявлено не было.

Таким образом, в результате проведенного исследования можно заключить, что к адаптивно значимым особенностям относится повышение в группе шорцев носительство гена GSTM(+), что обеспечивает синтез биологически активного фермента.

Библиографические ссылки 1. Holland N., Bolognesi C., Kirsch-Volders M. et al. The micronucleus assay in human buccal cells as a tool for biomonitoring DNA damage: The HUMN project perspective on current status andknowledge gaps // Mutat. Res. – 2008. – № 659. – P. 93–108.

    2. Sharma S. D., Igbal M. Lithium induced toxicity in rats: a hematological, biochemical and histopathological study // Biol. Pharm. Bull. – 2005. – № 28(5). – P. 843–847.

3. Tolbert P. E., Shy C. M., Allen J. W. Micronuclei and other nuclear anomalies in buccal smears: methods development // Mut. Res. 1992. – № 271. – P. 69–77.

4. Кузоватов С. Н., Кравцов В. Ю., Вахтин Ю. Б. Межъядерные хромосомные мосты и ядра с протрузиями в клеточных популяциях рабдомиосаркомы РА-23 крыс // Цитология. – 2000. – № 42 (11). – С. 1097–1102.

5. Полиорганный микроядерный тест в эколого-генетических исследованиях / под ред.

Ю. А. Рахманина, Л. П. Сычевой. – М.: Гениус, 2007. – 312 с.

  3. НАЦИОНАЛЬНЫЕ ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ И ИХ РОЛЬ В РЕШЕНИИ ПРОБЛЕМ СОХРАНЕНИЯ ТРАДИЦИОННОГО ОБРАЗА ЖИЗНИ, КУЛЬТУРЫ И СРЕДЫ ОБИТАНИЯ КОРЕННЫХ МАЛОЧИСЛЕННЫХ НАРОДОВ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В. В. Поддубиков Кемеровский государственный университет г. Кемерово ЭТНОЛОГИЧЕСКИЙ МОНИТОРИНГ В РЕГИОНАХ ЮЖНОЙ СИБИРИ: ПРАКТИЧЕСКИЙ ОПЫТ В РЕШЕНИИ ПРОБЛЕМ СОХРАНЕНИЯ ЭТНОКУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ И ТРАДИЦИОННОГО ОБРАЗА ЖИЗНИ КОРЕННЫХ МАЛОЧИСЛЕННЫХ ЭТНОСОВ (НАУЧНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ АСПЕКТ) В настоящее время в области российской национальной политики, т. е.

той отрасли внутриполитического курса государства, которая ориентирована на поддержание в обществе устойчивых толерантных форм межэтнических отношений и которая гарантирует всем народам России равные права в сфере сохранения своих национальных культур, существует вполне ясная и однозначно актуальная проблема. В предельно общем смысле ее можно сформулировать как объективно существующее противоречие между очевидной необходимостью своевременно диагностировать, предупреждать и регулировать любые возникающие или возможные в будущем конфликтные ситуации и практически полным отсутствием требуемых для этого научно обоснованных данных.

Парадоксально, но факт: в таком многонациональном государстве, как Российская Федерация, в котором по определению всегда присутствует некоторый конфликтогенный фон и сохраняется вероятность межэтнических противоречий, не существует развитой исследовательской традиции этнической конфликтологии. В последние десятилетия предпринимаются                                                              Работа подготовлена при финансовой поддержке РГНФ (проект № 12-01-00211) и ФЦП «Научные и научно-педагогические кадры современной России на 2010–2013 гг.» (проект № 2012-1.2.2-12-000-3001 8237).

    лишь первые попытки эмпирически исследовать феномен межэтнического конфликта с опорой на строгие научные данные и отчетливые индикаторы роста этнической напряженности [Губогло, 2003;

Сикевич, 1999].

Подавляющее же большинство существующих научных разработок [Мосина:

2010;

Конфликты..., 1999;

Этническая..., 2007;

Белозерова, 2008;

Гуриева, 2011;

Залужный, 2006;

Якупов, 2008] в целом более касаются теоретической стороны вопроса, чем практики экспертизы сложившейся ситуации на основе анализа обширного корпуса эмпирических данных. Думается, что это весьма нежелательное упущение, поскольку, даже глубоко осмыслив теоретическую сторону этнического конфликта, его невозможно практически предотвратить и вовремя обнаружить – до тех пор, пока не сформируется необходимая для этого фактическая основа, некий достаточный массив научных данных, систематический анализ которых и есть, по сути, средство ранней диагностики конфликтов.

Известно, что межэтнический конфликт – исключительно сложный, многогранный феномен, диапазон возможных форм практической реализации которого простирается от небольших по масштабу столкновений на почве так называемого бытового национализма до крупных этнополитических манифестаций с применением насилия. Широк и перечень общественных практик, способных сформировать опасную конфликтогенную среду. В этом качестве, к примеру, иногда выступают этномиграционный экспансионизм, формирование этнически гомогенных секторов экономики и конкуренция в отдельных сегментах рынка труда, лингвонационализм, этнотерриториальные, кросс-культурные и прочие взаимодействия на межэтническом уровне.

Не является здесь исключением и практика традиционного природопользования в пределах этнической территории. В этой сфере хозяйственно-экономической деятельности, составляющей основу культур жизнеобеспечения, практикуемых сельскими сообществами коренных малочисленных этносов, в настоящее время нередко возникают конфликтные ситуации, часть которых угрожает не просто столкновением интересов граждан, но возникновением именно этнически окрашенных противоречий [Поддубиков, 2012, 2009;

Гвоздкова, Садовой, Онищенко и др., 2003;

Губогло, 2003]. Для некоторых общин коренных народов Сибири традиционно хозяйственная практика является почти единственным доступным источником средств к существованию. Поэтому любые препятствия на пути     доступа коренного населения к биоресурсам кормящего природного ландшафта, возникающие, к примеру, в результате создания особо охраняемых природных территорий или вывода части земель из традиционно-хозяйственного оборота в зоны развития промышленной индустрии, туризма, рекреации, могут восприниматься резидентными группами коренных народов как прямая угроза их выживанию [Поддубиков, 2007].

С другой стороны, этническая территория, обеспечивающая необходимый ресурс выживания сообщества, почти всегда наделяется глубоким сакральным смыслом, превращаясь в традициях народного фольклора, мифологии, в религиозной культуре и сфере самосознания в важный компонент локально-групповой и даже этнонациональной идентичности [Абаев, 1992;

Казанник, 2008;

Калуцков, 2000;

Назаров, Бельгибаев, Садовой и др., 2009]. В этой связи территориальные противоречия в местах традиционного проживания и хозяйственной деятельности коренных народов почти всегда оцениваются ими как тревожный инцидент на границе «своего» и «чужого» пространства не только в географическом, но и культурном и собственно этническом смысле.

Несомненно, все эти обстоятельства не способствуют межнациональному миру. Напротив, они формируют почву для роста этносоциальной напряженности в местах традиционного проживания коренных малочисленных этносов и в ряде случаев приводят к возникновению ситуации повышенной конфликтности, нарастающей в основном вокруг вопроса о землях традиционного природопользования и нарушенного права коренного населения свободно их в хозяйственном отношении осваивать.

Вероятно, этим перечень причин конфликтов не исчерпывается.

Важнейшая научная проблема здесь заключается в том, что ни конкретные причины возникающих противоречий, ни механизмы конфликтогенеза и уж тем более возможные варианты урегулирования поземельных конфликтов абсолютно неясны по причине недостаточной изученности темы.

Совершенно очевидно, что данный пробел необходимо восполнить. Это становится особенно актуальным в преддверии новой редакции Федерального закона о территориях традиционного природопользования.

Очевидно, что при первых же попытках реализации соответствующих норм и выделения коренному населению конкретных земельных участков – угодий     традиционного хозяйствования – региональная практика национальной политики столкнется с проблемой разрешения всех имеющихся конфликтных ситуаций, что без наличия достоверных научных данных будет невозможно.

В этой связи уже в настоящее время необходима научная экспертиза, которая позволила бы выявить важнейшие факторы риска земельных конфликтов в местах традиционного проживания и хозяйственной деятельности коренных малочисленных этносов.

Иначе говоря, речь идет об обширной программе научно-прикладных исследований, примерный перечень вопросов которых можно в целом свести к следующему. Где именно в пределах этнических территорий возникают или могут возникнуть острые или латентные конфликтные точки? Каковы наиболее значимые причины конфликтогенеза? В чем состоят основные механизмы и факторы развития конфликтных ситуаций? Существуют ли эффективные способы их урегулировать в рамках имеющегося нормативно правового поля или здесь необходимы качественно новые законодательные инициативы? И наконец, имеет ли в каждом конкретном случае поземельный конфликт потенциальную возможность перерасти в конфликт межэтнический?

Научный коллектив лаборатории этносоциальной и этноэкологической геоинформатики Кемеровского государственного университета имеет в указанной области некоторый заслуживающий внимания исследовательский опыт. С 2001 года лаборатория осуществляет мониторинг этносоциальной ситуации в местах традиционного проживания и хозяйственной деятельности коренных малочисленных этносов Южной Сибири, уделяя значительное внимание вопросам земельных отношений в национальных районах и их влияния на формирование конфликтных ситуаций с участием локальных групп коренного населения [Бойко, Садовой, Поддубиков и др., 2008;

Садовой, Нечипоренко, Поддубиков и др., 2005;

Садовой, Поддубиков, 2010].

Методологически мониторинг земельных конфликтов основывается на принципах системного подхода. Это означает, что все выявленные конфликтные ситуации рассматриваются не столько в контексте отношений конфликтующих сторон и их интересов, сколько в общей системе территориальных связей, которые зависят от целого ряда как внутренних для этноса условий (этнические традиции и обычаи землепользования и землевладения;

состояние природно-ресурсной составляющей используемых территорий;

традиционные нормы дистрибуции промысловых,     сельскохозяйственных и иных угодий и т. д.), так и от некоторой совокупности факторов внешней социально-экономической и культурной среды.

Источниками данных по состоянию сферы земельных отношений в местах традиционного природопользования и возможным рискам развития здесь конфликтов обычно служат материалы первичного статистического учета населения;

данные ведомственной и муниципальной статистики, массовые экспертные оценки, материалы социологических опросов и интервью. Все выявляемые в процессе полевых работ конфликтогенные факторы локализуются на пространственной основе методом картографической фиксации, классифицируются и оцениваются через следующие специализированные признаки: 1) область действия и территория конфликта;

2) круг и число вовлеченных сторон, социальных и этнических групп;

3) индекс реальной (возможной) дестабилизации этносоциальной ситуации;

4) институциональная составляющая возможных конфликтов;

5) масштабы манифестации этничности в процессе развития конфликтной ситуации.

Накопленные за более чем десятилетний период научные данные позволяют приблизиться к решению проблемы классификации земельных конфликтов на территориях традиционного природопользования, а также выделить некоторые их причины и механизмы развития на уровне локально регионального межэтнического взаимодействия.

Факторы поземельных конфликтов в местах традиционного природопользования: общая характеристика. Как представляется автору этих строк, среди важнейших конфликтогенных факторов в местах традиционного природопользования следует признать нерешенность (правовую неурегулированность) вопроса о статусе земель традиционно хозяйственного назначения, которые большой частью коренного населения воспринимаются не иначе как земля предков, т. е. этническая, по сути, территория, «святое» право распоряжаться которой в среде коренных народов воспринимается как одно из необходимых условий сохранения не только экономической основы традиционных форм этнической культуры, но даже и самой этнонациональной идентичности. Возникающие на этой основе конфликты большей частью протекают в латентной форме, не выходя на уровень открытого противостояния конфликтующих субъектов. Однако в этом-то и сокрыта значительная проблема.

    Чаще всего отсутствие работоспособных государственно-правовых механизмов распределения территорий традиционного природопользования приводит к их фактической замене обычно-правовыми традициями земельных отношений [Онищенко, Поддубиков, 2002]. В результате в местах традиционного природопользования нередко осуществляется незаконный оборот земель, реально используемых коренным населением в практике традиционного хозяйствования, но юридически отнесенных, к примеру, к категории федерального резерва, территориям особо охраняемых природных территорий или же арендованных под развитие охотничьих хозяйств.

Таким образом, фактически часть коренных жителей, ведущих традиционное хозяйство на землях, для этой цели официально не предназначенных, автоматически становятся правонарушителями. Попытки государства восстановить законный порядок оборота соответствующего земельного фонда в большинстве случаев не приводят к прямому успеху, а напротив обостряют ситуацию и формируют основу для развития конфликта.

В некоторых случаях при этом запускается механизм манифестации этничности малочисленных групп коренных этносов, основанной на восприятии курса государственной земельной политики как явной угрозы выживанию и устойчивому развитию этнического меньшинства. Возможен ли в данном контексте переход конфликта в плоскость именно межэтнических отношений на уровне «коренное меньшинство» – «титульное (пришлое) большинство»?

Такие случаи, хотя и немногочисленные, все же отмечаются в процессе социологических опросов по проблемам традиционно-хозяйственного землепользования и сопутствующим этому процессу аспектам межэтнических отношений. Проявляется, в частности, склонность некоторой части коренного населения интерпретировать государственно-правовые и административно-территориальные препятствия в области традиционно хозяйственной практики, которые возникли сравнительно недавно (если судить в масштабах «исторического времени» традиционной культуры), как своеобразные формы «этнического рейдерства» со стороны доминирующего (в основном славянского) социума.

На уровне личных оценок данной ситуации нередко можно встретить указания на то, что при изъятии из традиционно-хозяйственного оборота необходимых коренному населению земель достаточно часто их распорядителями становятся представители некоренных национальностей:

    руководители особо охраняемых природных территорий, арендаторы охотничьих угодий и территорий рекреационного назначения. Подобные настроения весьма тревожны, поскольку фактически переводят земельный конфликт в плоскость межэтнических отношений. Если к этому добавить давно приобретшие политическое звучание проблемы культурной ассимиляции малых народов Сибири и их непропорционального (в сравнении с этническим большинством) доступа к социально престижным сегментам рынка труда, становится ясен весь опасный контекст, казалось бы, «безобидных» земельных споров и противоречий.

Нередко фактором риска земельных конфликтов является само по себе соседство общин коренных малочисленных этносов с объектами «внешней»

социально-экономической и культурной среды. Здесь в качестве иллюстраций можно было бы привести длинный список конфликтных ситуаций в местах традиционного природопользования, возникших в результате прямого изъятия части традиционно используемых коренным населением угодий с целью расширения сети особо охраняемых природных территорий или же выделенных в зоны индустриального развития. Стоит заметить, что все они представляют собой исключительно сложные системы противоречий, существующих не только на уровне локальных взаимоотношений, но в ряде случаев затрагивающих и сферу межэтнического взаимодействия.

Имеющиеся в настоящее время исследовательские разработки в целом недостаточны для глубокого научного понимания затронутых нами проблем.

Прикладная этнология в России только делает в этом направлении первые, но оттого особенно важные шаги. В этом смысле особенно актуальным представляется охарактеризовать далее опыт эмпирического исследования систем поземельных отношений и факторов территориальной конфликтности в местах традиционного природопользования коренных народов на примере исследований, проведенных автором в регионах Южной Сибири.

Итак, дадим ниже характеристику некоторым методикам получения эмпирических данных по состоянию поземельных связей систем традиционного природопользования. Приводимые далее по тексту содержательные примеры в основном относятся к локальным группам коренных малочисленных этносов Алтая и Саян.

Локализация территорий традиционного природопользования в процессе полевых исследований: методы сбора и анализа данных.

Пожалуй, первой и наиболее значительной проблемой при изучении     поземельных связей традиционных форм природопользования коренных народов является часто наблюдаемое отсутствие точных данных о расположении и площади территорий традиционно-хозяйственного использования. Такое заключение нам позволяет сделать опыт, накопленный в Алтае-Саянском экорегионе при попытках руководства особо охраняемых природных территорий (ООПТ) установить контроль над землепользованием сообществ коренного населения.

В регионе в период с 2007 года по настоящее время реализуется крупный международный проект (при поддержке Программы развития Организации Объединенных Наций и Глобального экологического фонда), направленный на обеспечение всех необходимых условий для устойчивого сохранения биологического разнообразия. Одной из важнейших задач проекта является организация сбалансированного территориального устройства заповедников, национальных и природных парков, при котором любые допустимые виды хозяйственной деятельности, включая и хозяйственную деятельность коренного населения, не наносили бы ущерба экологическому ядру территории и охраняемым природно-территориальным комплексам или же в значительной степени минимизировали его.

Однако уже на ранней стадии проекта стало ясно, что практически повсеместно персонал особо охраняемых природных территорий не имеет достоверных сведений о реальных размерах, конкретном местоположении и режиме использования коренным населением традиционно им осваиваемых угодий. Причем если в отношении скотоводческой специализации аборигенов и используемых при ней сенокосах и пастбищах ситуация более или менее прозрачна, поскольку оборот сельскохозяйственных угодий входит в область компетенции муниципальной власти и в целом поддается хоть какому-то контролю, то этого отнюдь нельзя сказать об экстенсивной практике охотничьего и рыболовного промысла, а также о заготовках дикорастущего сырья (например, кедрового ореха) – т. е. о тех отраслях традиционного хозяйства сибирских этносов, которые для многих автохтонных этнических групп всегда составляли основу культуры жизнеобеспечения и в настоящее время нередко являются важным источником средств к существованию.

В условиях установленных запретов и ограничений на использование заповедных территорий традиционное промысловое хозяйство автоматически перешло в сферу нелегальной экономической деятельности, а это означает и     определенную степень скрытности, латентности реальной практики этнического природопользования.

Местные охотники, опасаясь ответственности за нарушение природоохранного режима, скрывают свои промысловые участки и стараются осваивать их максимально незаметно. Все это в конечном итоге создает большую трудность для региональных ООПТ, которые иногда не имеют даже представления о том, какая часть охраняемой территории систематически используется местными сообществами в традиционно-хозяйственных целях.

Где конкретно находятся важные для населения угодья? Каковы их размеры и каков реальный масштаб традиционного землепользования в пределах ООПТ? Как соотносится система поземельных связей традиционного хозяйства аборигенов и сеть функциональных зон заповедников, национальных и природных парков? Это круг основных практически значимых вопросов, требующих подробного изучения.

Имеющийся у нас опыт позволяет предложить некоторые методы получения данных, позволяющих локализовать территории реального (а не формально-юридического) традиционного природопользования коренного населения ООПТ. Прежде всего заметим, что документальных источников на данную тему практически не существует. В пределах Алтае-Саянского региона ни одно ведомство, официальное учреждение или общественная организация не ведет учета территорий промыслово-хозяйственной практики коренных народов. Юридически такой категории землепользования попросту не существует.

Известное исключение здесь составляет лишь институт штатных охотников местных промыслово-заготовительных хозяйств, которые иногда на договорной с ООПТ основе осуществляют ограниченные заготовки промысловой продукции в пределах специально отведенных участков с минимальным режимом охраны. В настоящее время эта практика почти прекращена, но в недавнем прошлом штатными охотниками в основном становились представители коренных народов, за которыми официально закреплялись промысловые участки. Местонахождение таких участков, конечно, было известно, поскольку каждый из них снабжался техническим паспортом с подробным указанием границ.

Сегодня же подобной документации не ведется: большинство промхозов ликвидировано или превратилось в заготовительные пункты по приему промысловой продукции у населения. При этом функция     поддержания эффективной системы хозяйственного оборота угодий в настоящее время практически никем не осуществляется. Частично ее вынуждены брать на себя особо охраняемые природные территории, которые, разумеется, основной акцент делают на природоохранных задачах, а не на стремлении повысить хозяйственно-экономический, т. е. ресурсный, потенциал территории. Стало быть, и текущая документация заповедников, национальных и природных парков также не дает никакого представления о реально сложившейся системе промыслового природопользования в границах ООПТ.

Данных о территориях традиционно-хозяйственного использования коренного населения, как ни странно, не содержится и в обширном комплексе документов региональных обществ охотников и рыболовов. Складывается такое впечатление, что этническая традиция хозяйствования автохтонных этносов, даже в местах их традиционного проживания (!), не признается как реальный факт или попросту игнорируется. В этом можно легко убедиться на многочисленных практических примерах. Нам, в частности, известно достаточно много случаев, когда в материалах охотустройства тех или иных охотничьих хозяйств ни слова не говорится не только об исторически сложившейся практике традиционного природопользования аборигенов, но и само присутствие последних даже не констатируется, а значит, не принимается во внимание. Результат такого положения дел очевиден: в этом случае охотник – представитель коренной народности, осуществляющий, как ему кажется, свое святое право охотиться на земле предков, сам того не подозревая, зачастую переходит в разряд браконьеров.

Что касается традиционного рыболовства, то и здесь имеет место примерно та же ситуация. В принимаемых на уровне субъектов Федерации региональных правилах рыболовства никоим образом не фигурируют важные для коренного населения рыболовные участки. Соответственно, и по этой линии нет возможности получить пригодный для анализа документальный материал.

В свете всех отмеченных обстоятельств остается только заключить, что исследования традиционных форм промыслового землепользования коренного населения должны начинаться с эмпирической фазы, т. е. фазы сбора необходимых сведений о расположении осваиваемых локальными этническими сообществами угодий. Единственным возможным здесь методом является массовый опрос населения, практикующего традиционные     модели хозяйствования, с топологической привязкой и картированием всех выявленных промысловых – охотничьих, рыболовных и заготовительных – участков. Задача эта крайне затруднена на фоне отмеченных выше проблем и формально нелегального характера самого процесса традиционного хозяйствования аборигенов. Значительная степень табуированности темы заставляет прибегать к некоторым специальным приемам и методикам получения данных.


В первую очередь, опыт показывает, что в настоящее время круг лиц, систематически практикующих промысловые формы традиционного природопользования, на местах достаточно узок. К примеру, в отдаленных сельских поселениях шорцев и народов Северного Алтая, как правило, имеется всего несколько десятков человек на один улус (поселок), способных охотиться. Следует также понимать, что этническая традиция чаще всего предполагает коллективный – иногда общинный, а в ряде случаев и семейный – принцип поземельных отношений на промысле. На практике это означает, что часто субъектами промыслового землепользования выступают не отдельно взятые лица, а целые социальные группы, выявить которые значительно проще, чем весь круг местных охотников, рыболовов и собирателей. Сделать это возможно путем предварительного ознакомления с материалами муниципальной статистики населения, которая содержит данные о составе населения и некоторых аспектах его хозяйственной деятельности. В этом отношении наиболее полезны книги похозяйственного учета населения в сельской местности. Именно с их обработки следует начинать работу в полевых условиях. Массовый по своему содержанию документ содержит первичные количественные данные об этническом, половозрастном и социальном профиле локальных групп населения, а также о некоторых показателях практикуемых систем жизнеобеспечения на уровне отдельных домохозяйств.

С определенной степенью достоверности в данном источнике перечислены официально трудоустроенные и безработные лица, показано поголовье скота, принадлежащего семьям, площади осваиваемых ими огородов, сенокосов, а иногда и пастбищ. На этой основе по ряду косвенных признаков вполне возможно выявить группы домохозяйств, по половозрастным, социальным и экономическим критериям способных к ориентации на практику традиционных промыслов. К примеру, семья, не имеющая в своем составе лиц с постоянным доходом (в виде заработной     платы по месту постоянной работы, пенсии или иных социальных трансфертов), практически не развивающая приусадебное хозяйство, но включающая мужчин трудоспособного возраста, с большой долей вероятности может оказаться сориентированной на выживание за счет экстенсивной практики опромышления тайги, рыболовства или собирательства. При ознакомлении с данными книг похозяйственного учета, исходя из подобной логики, целесообразно предварительно сформировать список домохозяйств, по которым в дальнейшем и следует проводить опрос для выявления реально используемых промысловых территорий.

На стадии проведения самого опроса также следует придерживаться некоторых правил, позволяющих получить максимально достоверные сведения о местонахождении земель традиционного этнического природопользования. Цель опроса населения в данном случае состоит в прояснении и картографическом отображении (фиксации) следующих важнейших моментов: 1) размещение и границы участка;

2) хозяйственное назначение;

3) круг пользователей участка;

4) правовой режим использования и обычно-правовой статус участка;

5) уровень продуктивности по основному хозяйственному назначению;

6) наличие реальных или потенциальных поземельных конфликтов на участке.

Как правило, у исследователя нет возможности задавать респондентам прямой вопрос о нахождении их промысловых участков. Это привело бы к отказу последних что-либо сообщить или же к даче заведомо неверных сведений. Вместо этого целесообразно на начальной стадии опроса установить места промысла, которые, по мнению респондента, в прошлом составляли традиционные угодья его семьи (рода, общины), т. е. осваивались его предками. Иногда имеет смысл спросить, имел ли ранее сам опрашиваемый (или кто-либо из ныне здравствующих членов его семьи/родственников) практический опыт хозяйствования в указанных им местах.

Удачным приемом является также вопрос о том, где мог бы респондент вести традиционный промысел, если бы это было законно. Практический опыт показывает, что в большинстве случаев только подобным косвенным путем можно с допустимой степенью погрешности определить места расположения реально используемых (или, по крайней мере, важных с точки зрения местных жителей) промысловых угодий.

    В дальнейшем важно корректно зафиксировать (картографическим способом) границы каждого из выявленных этнохозяйственных участков.

Здесь также приходится учитывать несколько существенных обстоятельств, связанных с традиционной практикой природопользования коренных народов. Несмотря на кажущуюся простоту элементарной, с технической точки зрения, процедуры – нанесение на топографическую основу полигонального объекта промыслового участка, здесь имеется ряд нюансов, предопределенных традиционной культурой природопользования.

По существу промысловая территория далеко не всегда представляет собой полигон с четко выраженными в пространстве границами. На основе имеющегося у нас опыта полевой работы по выяснению особенностей поземельных отношений сообществ охотников и собирателей Южной Сибири можно с полной уверенностью утверждать, что, например, охотничьи участки в привычном смысле этого слова (т. е. некоторые освоенные части территории, заключенные в замкнутом контуре) встречаются у коренных народов гораздо реже, чем охотничье-промысловые маршруты.

Последние представляют собой своего рода охотничьи тропы (путики), которые по традиции используются одними и теми же людьми (группами).

Такие маршруты зачастую пересекаются в пространстве и в целом представляют собой весьма плотную сеть линейных магистралей. Участки традиционного рыболовства и вовсе точечные по характеру объекты, т. к.

часто располагаются в наиболее «уловистых» местах: у омутов, на перекатах и плесах. Пожалуй, более или менее близки по конфигурации к полигонам лишь места промысловых заготовок дикорастущего сырья: кедрового ореха, ягод, грибов, лекарственных растений и т. д.: как правило, респонденты указывают на наличие у них своих ягодников, грибных мест и кедровников.

При этом большинство достаточно четко может указать места их нахождения.

Так или иначе, но все отмеченные особенности пространственной конфигурации традиционно-хозяйственных участков коренного населения непременно следует учитывать при проведении массовых опросов. В противном случае исследователь рискует быть непонятым, когда попросит охотника указать на карте, где находятся угодья, которые он осваивает или хотел бы/готов осваивать. Нередко следуют ответы типа: «Одной тропинкой всегда хожу, по кругу... иногда по большому, а иногда – по малому… Там везде у меня балаганы поставлены: есть где отдохнуть…» или даже такие     изречения: «Тайга большая… У каждого охотника своя дорога… Мы друг другу не мешаем…»

Определенные трудности при попытке составить карту традиционного природопользования коренного населения возникают и благодаря особенностям культурного восприятия пространства, которые могут существенно отличаться от привычных для современного человека географических представлений. Здесь стоит прежде всего помнить, что этническая культура природопользования многих охотничьих народов Сибири возникла и всегда основывалась на бесписьменных формах передачи и межпоколенной трансляции всей полезной информации, а следовательно, и необходимых охотнику пространственных знаний. В результате сформировались своеобразное восприятие пространства, своя особенная народная география и свои уникальные способы ориентации в освоенном и осмысленном пространстве.

По большей части всё это географическое знание существует в виде устойчивых представлений о природных ландшафтах и топографических особенностях местности. Оно имеет непосредственную связь с традиционной хозяйственной практикой и духовной культурой этноса. При этом каждый географический объект воспринимается не абстрактно, а в тесной связи с реальной картиной географического пространства. Именно по этой причине такой привычный современному человеку источник географической информации, как карта или любая другая плоскостная проекция местности, иногда малопонятна для носителя традиционных географических знаний.

Нами неоднократно было замечено, что многие респонденты, прекрасно знающие свои родные места, с большим трудом «читают» топографическую карту. Определяя места традиционного промысла, они лучше ориентируются по речной сети, водораздельным хребтам и другим визуально значимым географическим объектам.

Следует отметить, что на подобный факт мы указываем не впервые. В этнографической литературе это уже было замечено на примере подвижных (кочующих) групп эвенков и эвенов [Лаврилье, 2010], у которых локальная гидросеть играет роль связующего элемента в общей географической картине местности и выполняет практическую функцию важнейших кочевых «магистралей».

Проблемой при попытке локализовать промысловые угодья коренного населения являются также расхождения в официальной и традиционной     топонимике. Используемые на современных картах наименования географических объектов достаточно часто не совпадают с принятыми в этнической среде обозначениями. Чаще всего это касается гидронимов и наименований горных вершин, что, конечно, затрудняет работу с респондентом по карте. Отмеченное несовпадение, кстати говоря, иногда выходит далеко за рамки терминологической коллизии, затрагивая и сферу этнонациональных отношений. В среде коренных народов в определенной степени распространено представление о практике избегания автохтонной топонимики, равно как и о некорректном ее использовании в официальной географии как о проявлении своего рода лингвогеографического национализма со стороны этнического большинства населения Сибири, в основном славянского происхождения. Основано такое убеждение на том справедливом наблюдении, что одновременно с выходящими из употребления исконными топонимами исчезает и широкий пласт народных знаний коренного населения, целый массив географически связанных смыслов и символов – части духовной культуры автохтонных этносов.


Учитывая весь приведенный ряд нюансов, связанных с практикой полевой работы по выявлению сети территорий традиционного природопользования сообществ коренных народов, заметим, что это одна из наиболее важных составляющих исследования, требующая максимально корректного и тщательного подхода. Конечным результатом здесь является основной картографический продукт – карта-схема реально используемых населением угодий. От того, насколько полно она будет соответствовать действительности, во многом зависит достоверность выводов, получаемых на последующих стадиях работы. Участки этнического природопользования могут накладываться на особо охраняемые зоны в составе особо охраняемых природных территорий или земли охотничьих хозяйств в системе региональных организаций спортивной охоты и рыболовства. Все это рождает конфликтные ситуации. Некачественные научные данные здесь могут лишь усугубить и без того достаточно острые противоречия.

Проблемы классификации и пространственной локализации территорий традиционного природопользования. Одной только схемы расположения участков традиционного природопользования в пределах обследуемой территории недостаточно для решения всего круга этносоциальных проблем, важных с научно-практической точки зрения.

Зачастую необходимо обладать более широким набором данных,     позволяющих комплексно подойти к оценке роли и значения промысловых угодий в самой системе жизнеобеспечения заинтересованных сообществ коренного населения, их исконных культурных традиций и исторически сложившегося образа жизни. Здесь большое значение имеют следующие основные вопросы:

1) на какой нормативной (обычно-правовой) основе осуществляется дистрибуция промысловых угодий;

как воспринимает коренное население свои права в области традиционного землепользования;

укладываются ли эти представления в рамки государственно-правового поля;

2) насколько отдельные этнохозяйственные участки обеспечены осваиваемыми биоресурсами и удобны для традиционной хозяйственной практики;

3) каково реальное число семей (отдельных лиц), использующих те или иные промысловые угодья в хозяйственных целях;

4) где расположены места потенциальных или уже сформированных поземельных конфликтов с участием локальных групп коренного населения.

Все перечисленные четыре пункта, по сути, являются самостоятельными исследовательскими задачами на стадии полевых работ по сбору исходных данных этнологической экспертизы в области оценки состояния традиционных форм природопользования. В результате должна быть получена логически связанная структура картографических слоев, пространственное соотнесение которых будет основным методом анализа этносоциальных проблем в области экстенсивного этнического природопользования.

Прокомментируем далее основные особенности полевой работы по сбору и первичной обработке данных, необходимых для классификации реально используемых коренным населением территорий традиционного природопользования в соответствии с отмеченными задачами исследования.

Первое, на что следует обратить внимание, это наличие/отсутствие у обследуемых групп населения практики самостоятельного распределения территории традиционного природопользования на основе норм обычного права. Для оценки характера поземельных отношений в местах традиционного природопользования и возможных на этой основе конфликтов данный показатель исключительно важен. Имеющийся у автора исследовательский опыт свидетельствует, что он в обязательном порядке должен изучаться в процессе проведения экспертных изысканий в местах     традиционного природопользования. Используемые населением земли не только являются необходимым средством традиционно-хозяйственного производства, но и имеют прямое отношение к соционормативной культуре сообществ коренных малочисленных этносов. Устоявшийся характер поземельных отношений часто основывается на обычном праве. Нередко у локальных групп коренных народов Сибири с высокой степенью традиционной хозяйственной специализации можно наблюдать ситуацию, когда жители национальных поселков решают большинство вопросов в области распределения участков традиционного природопользования самостоятельно, в обход установленных государством правовых механизмов.

Существует негласное зонирование осваиваемых земель с выделением зон, «по традиции» используемых отдельными общинами, семьями или даже лицами из числа местных жителей. В нормативной культуре этнических групп присутствуют представления о порядке возникновения и передачи (чаще всего межпоколенной) прав на использование земель хозяйственного назначения. При этом в расчет практически не принимаются права других категорий пользователей земель, таких, например, как промыслово заготовительные организации, учреждения лесного хозяйства, особо охраняемые природные территории и т. д., за которыми законодательно закреплены используемые населением площади. Фактически перед нами готовая основа для возникновения поземельных конфликтов.

Местные этнические сообщества часто воспринимают осваиваемую территорию как этническую. Они в целом готовы отстаивать свое право на сохранение традиционной культуры природопользования, несмотря на нелегитимность сложившихся поземельных отношений и практики распределения земель на основе норм обычного права. Любого рода посторонние вмешательства в устоявшуюся систему отношений, как, например, бывает при начале строительства новых производственных объектов и коммуникационных линий, землеустройстве и организации охраняемых природных территорий в местах традиционной хозяйственной деятельности коренного населения, неминуемо вызовут дестабилизацию этносоциальной ситуации, обострят межгрупповые противоречия и могут привести к возникновению острых конфликтных ситуаций.

Учитывая сказанное, очерченному кругу проблем следует уделять особое внимание при проведении экспертных этнологических исследований.

Основным здесь методом также является опрос лиц, практикующих     традиционное хозяйство. В ходе опроса данные по формам обычно-правовой регуляции поземельных отношений следует фиксировать максимально подробно, с нанесением на карту отдельных хозяйственных участков. По каждому из них необходимо выяснять, для каких групп пользователей доступен участок: осваивается ли он жителями одного или нескольких населенных пунктов, отдельной семьей (иной группой лиц, например, промысловой артелью) или отдельными пользователями. Важно также определить, является ли данный участок объектом межпоколенного наследования, арендных или субарендных отношений, т. е. возможна ли его передача от одного пользователя другому. В случае если такие операции возможны, интерес вызывает порядок передачи различных категорий земельных участков и характер правоустанавливающих условий и действий, необходимых для этого.

Когда весь массив информации по данному перечню вопросов получен, появляется возможность произвести классификацию территорий традиционного природопользования по обычно-правовому статусу и кругу пользователей с выделением, к примеру, следующих категорий участков: 1) участки систематического общего пользования с произвольным характером освоения;

2) участки систематического общего пользования с «захватным»

методом освоения;

3) участки общего пользования, осваиваемые на непостоянной основе;

4) зоны постоянного коллективного пользования отдельных общин и других объединений местного населения;

5) наследственные семейные участки;

6) индивидуальные хозяйственные участки, осваиваемые на постоянной или временной основе;

7) арендованные участки. Отдельно следует фиксировать территории, постоянно или временно осваиваемые нерезидентными группами пользователей, а также зоны, выведенные из системы традиционно-хозяйственной деятельности местных групп коренного населения по различным причинам. Таковыми могут являться, например, площади, занятые рубками, гарями или же выделенные в зоны отчуждения при строительстве объектов социально-экономической инфраструктуры.

В результате анализа обычно-правовых аспектов поземельных отношений в местах традиционного природопользования экспертная группа получает возможность точно определить, какие именно группы населения могут понести ущерб в случае реализации экспертируемого проекта (программы развития), выступающего объектом этнологической экспертизы.

    Кроме того, возникает комплексное понимание ситуации, позволяющее оценить риски социальной дестабилизации в случае разрушения или трансформации устоявшихся соционормативных связей, соответствующих характерным формам поземельных отношений обследуемых этнических групп, под воздействием объекта экспертизы.

Выявленные методом опроса классы участков традиционного природопользования с различным обычно-правовым статусом подлежат картографической фиксации. Наш опыт подобной работы в среде охотников и собирателей Южной Сибири позволяет заключить, что в целом этническая традиция здесь существенно расходится с правовым полем, установленным на государственном уровне. По сути, существует параллельная, достаточно упорядоченная система регуляции поземельных отношений, основанная на обычае и нормативной культуре коренных народов.

Часто наши респонденты выказывали недостаточную осведомленность о действующих в местах их традиционного природопользования правовых режимах и официально установленных запретах или ограничениях. Но вместе с тем очень многие легко могли указать, кому из их земляков по традиции принадлежат отдельные охотничьи или орехопромысловые участки.

В результате можно констатировать, что наиболее удобные для хозяйственного освоения продуктивные угодья являются объектом ограниченно-группового права использования. В основном они принадлежат семьям, иным группам родственников и представителям старых охотничьих династий. Имеется даже условная процедура их наследственной передачи от старшего поколения младшему. По существу здесь речь идет об элементах наиболее древней формы землевладения – родовой. Она в полной мере соответствует описанным в этнографической литературе духовно культурным традициям народов Сибири, а именно их представлениям о духах – хозяевах местности. Под последними в некоторых случаях понимались давно ушедшие из жизни предки, продолжающие и после смерти следить за состоянием промысловой территории и даже защищать ее от посягательств со стороны чужаков [Мышлявцев, 2005;

Потапов, 1936, 1953, 1969, 1991].

Ясно, что такой мифологический конструкт преследовал важную практическую цель – закрепить институт родового землепользования не только в обычно-правовом, но и в мировоззренческом отношении. Сама тайга, точнее, тот ее участок, на котором ведется промысел, рассматривалась как своего рода «хлев» духа-хозяина (давно умершего предка), в котором     содержится его «домашний скот», т. е. лесные звери и птицы – объекты охоты. Таким образом, идейно закреплялось родовое право не только на территорию, но и на биоресурсы, необходимые для практики традиционного хозяйствования.

Все этнокультурные трансформации XX столетия, в том числе и целенаправленная государственная политика по распространению в среде коренных народов государственно-правовой культуры в вопросах землепользования, не смогли полностью преодолеть столь устойчивых элементов традиционных родовых связей. Частично они сохраняются и в настоящее время, хотя и в отрыве от упомянутых мифологем, почти вышедших из области живой духовно-культурной практики.

Еще одна категория участков традиционного природопользования, выявляемая в процессе исследования современных систем промыслового землепользования, представляет собой угодья общего пользования. Они, как правило, наименее привлекательны с точки зрения ресурсовой базы и/или значительно удалены от населенных пунктов, а значит, неудобны для хозяйственного использования. Здесь чаще всего действует захватный способ опромышления или же право хозяйственного использования территории никак не регулируется. Выделяются также немногочисленные промысловые участки индивидуального использования. Их систематически осваивают отдельные лица из числа коренного населения. Нередко это бывшие штатные охотники некогда действовавших в национальных районах промыслово заготовительных хозяйств.

Выделенные выше три категории земель традиционного природопользования вполне могут быть использованы в качестве основных при формировании классификационной карты-схемы угодий традиционного природопользования. Хотя они могут быть существенно дополнены в случае выявления в полевых условиях иных форм поземельных отношений. В обсуждаемом контексте важен сам принцип, методический прием классификации земель традиционного природопользования по признаку обычного права, сопровождающего процесс латентной дистрибуции в автохтонной этнической среде основного ресурса – промысловых угодий.

Существенное значение при проведении этнологической экспертизы традиционных форм природопользования коренных малочисленных этносов имеют также особенности пространственного размещения осваиваемых населением территорий. Участки традиционно-хозяйственного назначения     могут располагаться в едином территориальном массиве, в разорванном контуре или дисперсно, что объясняется влиянием различных обстоятельств:

ресурсовой емкостью и продуктивностью отдельных участков, отраслевой характеристикой хозяйственной специализации населения и его численностью, присутствием в местах традиционного природопользования нерезидентных групп землепользователей, хозяйствующих субъектов и массой других обстоятельств.

С точки зрения этнологической экспертизы, представляется важным, что от типа пространственной конфигурации зон традиционной хозяйственной активности этнических групп могут зависеть степень напряженности в поземельных отношениях и даже характер восприятия этой напряженности в групповом сознании. Так, если имеет место сплошной и компактный массив используемой населением территории, то это в большинстве случаев говорит об относительно равномерном пространственном распределении ресурсов. Когда их достаточно для населения или оно в целом не сориентировано на расширенную практику традиционного хозяйства, острых поземельных споров не возникает. Однако проникновение на территорию традиционного природопользования нерезидентных групп, к примеру, браконьеров не из числа местных жителей, а в отдельных случаев даже туристов и отдыхающих, все же является раздражающим фактором для локальных сообществ и может способствовать росту этносоциальной напряженности.

Сказанное может быть проиллюстрировано на примере такого специализированного промыслового района, как Горная Шория. Большинство угодий местного населения здесь компактно расположено на территории Шорского национального парка. Острых поземельных конфликтов на уровне локальных сообществ не отмечается. Вместе с тем развитие на некоторых участках спортивной охоты и рыболовства, а также заготовок кедрового ореха с участием жителей близлежащих городов вызывает недовольство части коренного населения.

В случае расположения территорий традиционного природопользования в разорванном контуре или дисперсно, что в основном характерно для экстенсивного скотоводства народов Центрального Алтая и Тувы, уровень потенциальной конфликтности поземельных отношений заметно выше. Подвижный образ жизни скотоводов, связанный с необходимостью сезонной смены пастбищ, обостряет проблему доступности     угодий для населения, ведущего традиционное хозяйство. В некоторых случаях удаленные друг от друга участки территориально не связаны, а маршруты отгона к ним стад пролегают через территории, занятые другими категориями пользователей. Возникающая таким образом чересполосица рождает весьма сложные поземельные конфликты. Некоторые из них удалось зафиксировать автору настоящей работы в 2007 году в переделах зон традиционного природопользования теленгитов (южная часть Республики Алтай).

Все отмеченные поземельные проблемы, связанные с особым характером размещения используемых коренным населением земель, необходимо учитывать при проведении этнологических экспертиз.

Вхождение новых групп землепользователей в систему поземельных отношений, и без того достаточно сложную и противоречивую, неминуемо вызовет новые конфликтные ситуации, возможность нейтрализации которых следует рассматривать уже на этапе экспертных изысканий. Необходимые для этого сведения могут быть получены лишь в процессе выполнения полевых работ по месту проведения экспертизы.

Задача классификации территорий традиционного природопользования по степени их ресурсной обеспеченности выполнима на основе использования лесоустроительной документации ООПТ и материалов учета промысловых животных. При всем несовершенстве применяемой практики учета этих источников вполне достаточно, чтобы дать примерную оценку обеспеченности биоресурсами отдельных участков экстенсивного природопользования. Необходимые данные могут также содержаться в текущей делопроизводственной документации учреждений сельского и охотничьего хозяйства, промыслово-заготовительных организаций. Кроме того, крайне необходимо учитывать оценку со стороны самого обследуемого населения степени хозяйственной значимости используемых им участков территории. Для этого в применяемые экспертной группой анкеты следует включить серию вопросов, направленных на выяснение возможных объемов добычи охотничьих животных, дикорастущего сырья, вылова рыбы, заготовки сена и т.п.

В результате этого направления исследовательской работы должна быть получена карта-схема ресурсного потенциала этнохозяйственных участков, позволяющая понять, где конкретно расположены наиболее привлекательные для коренного населения участки. Иногда оказывается, что они находятся в     пределах или в непосредственной близости от функциональных зон ООПТ с особо строгим режимом охраны. В этом случае формируются все условиях для роста напряженности в отношениях локальных сообществ коренных народов, с одной стороны, и персонала природоохранных учреждений – с другой. В этой связи наличие соответствующих картографических материалов крайне желательно, поскольку позволяет на ранней стадии выявить и предупредить большинство потенциально опасных конфликтных ситуаций.

В тех же случаях, когда конфликт уже сформирован и объективно существует, крайне важно его максимально подробно описать и локализовать в пространстве, создав еще один картографический слой – схему локализации поземельных конфликтов с участием местных сообществ коренного населения. Для этой цели методом опроса необходимо определить субъекты конфликта, установить точное место расположения конфликтных территорий, причины и факторы генезиса конфликта.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.