авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 |

«Оглавление "Спор о России" в переписке Василия Маклакова и Василия Шульгина, А. В. Мамонов................. 2 ...»

-- [ Страница 10 ] --

Продолжение переклички с Федотовым было бы весьма полезным и в отношении ещё одной немаловажной проблемы - судьбы русской интеллигенции и её отношения к большевизму. Выдающемуся русскому мыслителю было ясно, что "за восемь лет, протекших между 1906 и 1914 годами, интеллигенция растаяла почти бесследно", и он решительно протестовал против взгляда, что большевизм является "самым последовательным выражением русской интеллигенции"3. Наконец, не поддаётся объяснению тот факт, что автор проходит мимо проблемы отношения интеллигенции к революциям в России. На худой конец, стоило хотя бы упомянуть о "Вехах" и полемике вокруг них, о сборнике "Из глубины" как памятниках интеллигентского самосознания и исторической мысли эпохи русских революций.

Два замечания, касающиеся концепции книги в целом. Если проект базируется на интеграционном, системно-функциональном подходе к изучению явлений культуры, на предельно широкой трактовке понятия "культура", то был ли смысл в отделении "власти" и "об стр. щества" от "культуры" в подзаголовке тома? Ведь власть и общество фигурируют здесь и как культурные акторы, и как продукты культурной деятельности одновременно. Правда, при таком подходе начинают стираться границы между сферами ведения социальной, политической и культурной истории. Кстати, интересно было бы знать, как видится редакционной коллегии издания разделительная линия между их предметными областями.

При всём богатстве своего содержания рецензируемый том всё-таки заставляет говорить об одной весьма существенной потере. Я имею в виду тему общественной мысли. Ей был отведён специальный том в предшествующей серии, посвященной русской культуре XIX в. Здесь же она оказалась раздробленной и скомканной. Думается, не лишним было бы представить в отдельном очерке процесс трансформации основных идеологий (либерализм, консерватизм, социализм) на рубеже веков.

В целом же коллектив авторов тома выполнил большую и полезную работу. Научная добротность её результата не вызывает сомнений. Все авторы - далеко не новички в проблематике своих материалов. Вскрывающиеся же дискуссионные моменты и лакуны являются неизбежным атрибутом процесса дальнейшего углубления в тему.

Примечания См.: Уортман Р. С. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. Т. 2. М., 2004.

Федотов Г. П. Судьба и грехи России: Избранные статьи по философии русской истории и культуры. Т. I. СПб., 1991. С. 159 - 162.

Там же. С. 97 - 98.

стр. А. Е. Иванов. Мир российского студенчества. Конец XIX - начало Заглавие статьи XX века Автор(ы) Н. Ю. Сухова Источник Российская история, № 2, 2013, C. 214- Обзоры и рецензии Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 14.5 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи А. Е. Иванов. Мир российского студенчества. Конец XIX - начало XX века, Н.

Ю. Сухова Очерки. М.: Новый хронограф, 2010. 333 с.

В последние годы заметно возрос исследовательский интерес к истории отечественного образования вообще и российских университетов в частности. Ежегодно выходят статьи и монографии, посвященные тем или иным периодам развития университетской системы в России, научной аттестации, проблемам учебного процесса, различным аспектам жизни и деятельности преподавательских и студенческих корпораций, отдельным факультетам и конкретным профессорам. Но и на фоне этого многообразия рецензируемая книга привлекает особое внимание. Её автор - доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН А. Е. Иванов по праву считается патриархом в историографии высшего образования Российской империи. Несколько его фундаментальных трудов, написанных за последние 20 лет1, составили своего рода энциклопедию высшей школы указанного периода, поставив много проблемных вопросов, открывающих перспективы для дальнейшего изучения темы. Как свидетельствуют историографические обзоры в диссертациях и монографиях последних лет, ни один исследователь, занимающийся историей образования в дореволюционной России, не может обойтись без работ А. Е. Иванова. Недавно ему была присуждена премия имени В.

О. Ключевского, что стало выражением признания его заслуг научным сообществом.

Раскрывая мир российского студенчества конца XIX - начала XX в., автор рассматривает своё исследование как "историко-культуроведческое" и видит его смысл в "детальном социокультурном портретировании сообщества учащихся высшей школы Российской империи" (с. 5). Следует отметить, что отдельные попытки представить облик студентов конца XIX - начала XX в. или какой-то его профессиональной части предпринимались и в дореволюционной литературе2, и в работах последних лет3. Однако, Иванову впервые удалось представить палитру всего российского студенчества стр. "корпорацию молодой интеллигенции с собственной субкультурой умственного труда", этическими и эстетическими представлениями, духовностью, стилем жизни и межличностных отношений. Из обширного комплекса источников, изученных автором, особое значение имеют материалы студенческих социологических опросов ("самопереписи") и студенческая периодика (журналы и газеты, издаваемые самими учащимися). Огромный интерес представляют также "иконографические источники" помещённые в книгу фотографии студентов, которые Иванову удалось собрать.

В монографии семь очерков, в каждом из которых анализируется один из аспектов студенческого мира, включавшего не только студентов университетов и специальных высших учебных заведений, но и слушательниц высших женских курсов: учебные занятия, научное соработничество с профессорами, книжные увлечения (книги и журналы, библиотеки и книгоиздание), роль искусства, празднично-развлекательная культура, одежда российского студенчества, наконец, его культурный портрет в широком смысле слова.

Первый очерк, посвященный учебному процессу (с. 9 - 30), разделён на два параграфа, в первом из которых автор, опираясь на мемуаристику, выделяет типы студентов по степени втянутости в учебно-научный процесс. Это увлечённые наукой будущие учёные, "зубрилы", "карьеристы", учившиеся лишь для поступления на службу, "кутилы" - более циничный и богатый подразряд "карьеристов", "студенческий шлак", мало способный или не склонный к занятиям вообще, из которого обычно "ничего не выходило". Во втором параграфе очерка характеризуются формы аудиторных занятий (лекционных и практических, или "семинарских") и академической отчётности, приводятся мнения студентов о "курсовой" и "предметной" системах, о возможности сочетания научно профессиональной специализации и широты образования. В историографии эти проблемы как правило рассматриваются с точки зрения преподавателей, по документам профессорских совещаний, дискуссий и аналитических записок, Иванов же ставит иную задачу: увидеть их глазами студентов. В его книге ярко освещены попытки учебной администрации контролировать посещаемость занятий и отношение к ним студентов, что позволяет лучше понять студенческое восприятие одной из знаменитых "университетских свобод" - свободы обучения (Lernfreiheit), отчасти узаконенной в российских университетах в 1906 г. Очень любопытны в этом отношении статистические данные о посещении лекций, приведённые Ивановым по студенческим "самопереписям" (с. 26 - 28).

Второй очерк посвящен учебному и научному сотворчеству учащих и учащихся высшей школы (с. 31 - 90). Представив в первом параграфе взгляд студентов на своих профессоров, в последующих четырёх параграфах Иванов рассматривает их общение на лекциях, собеседованиях, учебно-научных экскурсиях, в семинариях и студенческих научных обществах и кружках, в которых наиболее ярко проявлялась увлечённость студентов самостоятельной исследовательской деятельностью. Вместе с тем в подобных кружках было немало радикально настроенных членов (в частности, в Научно литературном обществе при Петербургском университете состояли участники знаменитого террористического покушения 1 марта 1887 г.). Кроме того, некоторых преподавателей настораживало то, что самодеятельность отвлекала студентов от систематических учебных занятий, а это нередко уводило их от серьёзных научных проблем к "периферийным" темам, по тем или иным причинам более интересным для малоопытных начинающих исследователей. Однако судя по собранному в книге материалу, при удачном сочетании инициативы студентов и умелого руководства профессоров научные общества и кружки являлись содержательной и результативной формой работы.

В третьем очерке описаны читательские интересы российских студентов и роль литературы и периодической печати в формировании их мировоззрения (с. 91 - 136).

Очерченный Ивановым круг книг, журналов и газет, читавшихся студентами, отчасти позволяет судить о том, на каких идеях возрастали последние предреволюционные поколения российской стр. интеллигенции. В то же время наряду с обществами и кружками студенческие библиотеки, читальни и издательские комитеты свидетельствовали о желании и умении учащихся начала XX в. создавать научные инфраструктуры (с. 124 - 136). По-видимому, их интересовали отнюдь не только забастовки и политические дебаты.

В связанных между собой четвёртом и пятом очерках внимание автора сосредоточено на интересе студентов к искусству и "празднично-развлекательной культуре" студенчества (с. 137 - 196). Опираясь преимущественно на данные "самопереписей", Иванов заключает, что искусство являлось одним из значимых факторов, влиявших на формирование студенческой субкультуры (с. 139). При этом потребность в театре, музыке, живописи и ваянии проявлялась как в созерцании и слушании, так и в художественно-самодеятельном творчестве молодой интеллигенции. Классифицируя театральные и музыкальные увлечения студентов, автор выделяет "классическое" направление (любовь к опере, драме, классической музыке) и склонность к "новым наслоениям" - синематографу, театральному фарсу.

Участие студентов в "празднично-развлекательной" жизни было, конечно, очень дифференцированно: будущие учёные или "зубрилы" вряд ли являлись завсегдатаями вечеринок и игорных клубов. Однако с развлечениями были тесно связаны и важные проявления студенческой жизни, в частности, общества (кассы) взаимопомощи и благотворительность по отношению к нуждающимся товарищам, а также корпоративные праздники. Такие торжества имели свой "типовой" ритуал, выявленный и описанный Ивановым: богослужение в домовой церкви высшего учебного заведения, официальная часть с профессорским "актовым" докладом, чтением годового отчёта и вручением медалей за сочинения, неформальное студенческое празднество с уличными шествиями, танцами и застольями (с. 185 - 196). Конечно, реконструкция этих сторон студенческой жизни крайне трудна, и выстроить целостную картину по отдельным "самопереписям" и фрагментарным упоминаниям в дневниках и воспоминаниях практически невозможно.

Тем не менее Иванову удалось передать её максимально подробно и ярко.

Отдельный очерк посвящен студенческой одежде, символизировавшей принадлежность к высшей школе (с. 197 - 240). Как отмечает Иванов, сама идея "студенческого мундирного платья" была связана с дворянско-военно-бюрократическими представлениями о государственной службе, к которой готовили учащихся высших школ. Однако со временем военизированная пластика, мундирные золотые галуны и шпаги постепенно вытеснялись более "академическими" и "демократичными" сюртуками и полупальто ("тужурками", ставшими неотъемлемой частью образа "студента конца XIX - начала XX в."). Излагая историю форменной студенческой одежды на основании положений "Полного собрания законов Российской империи", "Сборника постановлений по Министерству народного просвещения" и "Собрания узаконений и постановлений правительства", Иванов одновременно раскрывает и отношение самих студентов к своей форме, отразившееся в их воспоминаниях.

В самом большом по объёму и сложном по структуре очерке (с. 241 - 314) представлен обобщающий культурный портрет студенчества. В нём Иванов касается самых неоднозначных и интимных сторон студенческой жизни: внутрикорпоративной этики, "душевного" настроя и духовных исканий, "полового вопроса", отношения к браку, семье, винопитию, курению табака. Особое внимание при этом уделено распространению в студенческой среде "вируса разочарованности", который получал иногда "суицидальные мотивы" (с. 260 - 273). Данные об этом были собраны в ходе исследования, проведённого в 1912 г. Комиссией по борьбе со школьными самоубийствами неправительственного "Русского общества охранения народного здравия", и затем опубликованы доктором Е. П.

Радиным. Иванов полагает, что упадочные настроения вызвал "стремительный перепад в эмоциональном состоянии" студентов, начавшийся после "подъёма" 1905 г. и усугублённый "репрессивным режимом", утвердившимся в высшей школе с 1908 г., стр. когда Министерство народного просвещения возглавляли А. Н. Шварц и Л. А. Кассо (с.

272 - 273). Однако было бы интересно проследить, насколько это возможно, как сказался данный "перепад" настроения на разных типах студенчества: увлечённых наукой, "зубрилах", "карьеристах" и проч.

Чрезвычайно важен и затронутый Ивановым вопрос о вере и безверии в студенческой среде. Из статистических данных "самопереписей" складывается печальная картина, отчасти объясняющая последующие катастрофические события российской истории.

Конечно, следует учитывать "моду" тех лет на социалистические и атеистические идеи, которой приходилось противостоять тем, кто заявлял о своей вере. Поэтому неудивительно, что Иванов пишет о "глубинной внутренней убежденности" верующих студентов (с. 277). Некоторые выпускники университетов после революции приняли священный сан, стали новомучениками и исповедниками в России или служили Церкви в диаспоре. Среди них был, в частности, и студент историко-филологического факультета Петербургского университета 1910 - 1914 гг. Сергей Безобразов, будущий епископ Кассиан.

Выводы из своих многолетних исследований жизни русского студенчества, его роли и значения в истории России Иванов излагает в заключении, которое построено в форме своеобразной полемики с знаменитой "веховской" статьёй А. С. Изгоева "Об интеллигентной молодёжи (заметки об её быте и настроениях)" (с. 315 - 323).

Последовательно разбирая все обвинения, предъявленные в ней студенчеству - в профессиональной незаинтересованности и непригодности, в слабой культуре ума и воли, в оценке профессоров не по научным заслугам и лекторскому мастерству, а исключительно по политическим симпатиям, в "нравственном разгильдяйстве" и бытовых пороках - Иванов убедительно показывает их поверхностность, мелочность и предвзятость.

Сожаление вызывает лишь отсутствие в книге сведений о студентах православных духовных академий. Конечно, они имели свою специфику, связанную с самим понятием "духовные" во всех его аспектах и нюансах, включая предназначение выпускников. Но, несмотря на самостоятельность духовно-учебной системы и своеобразие её внутренней жизни, учащиеся академий, безусловно, являлись частью российского студенчества.

Видимо, "мир студентов духовных академий" требует специального исследования.

Ещё раз следует отметить, что труд Иванова стал замечательным вкладом в историю российской высшей школы. Обширная информация, тонкие сравнения, студенческие "самосвидетельства", воспоминания и портреты позволили автору настолько живо реконструировать прошлое, что читатель буквально погружается в этот особый "студенческий мир". Каждый, имевший личный студенческий опыт, невольно сравнивает его с реалиями конца XIX - начала XX в., пытаясь выделить, с одной стороны, то общее, что характерно для студенчества всех времён, а с другой стороны, - особенности дореволюционной интеллектуальной жизни России. И эта возможность, предоставленная монографией А. Е. Иванова, является её несомненным достоинством.

Примечания Иванов А. Е. Высшая школа России в конце XIX- начале XX века. М., 1991;

он же.

Учёные степени в Российской империи. XVIII в. - 1917 г. М., 1994;

он же. Студенчество России конца XIX - начала XX века: социально-историческая судьба. М., 1999;

он же.

Студенческая корпорация России конца XIX - начала XX века: опыт культурной и политической самоорганизации. М., 2004;

он оке. Еврейское студенчество в Российской империи начала XX века. Каким оно было? Опыт социокультурного портретирования. М., 2007.

Гарин-Михайловский Н. Г. Студенты. Инженеры. М, 1985;

Иванов П. Студенты в Москве.

Быт. Нравы. Типы (Очерки). М., 1903;

и др.

Вишленкова Е. А., Малышева С. Ю., Сальникова А. А. Terra universitatis. Два века университетской культуры в Казани. Казань, 2005.

стр. Заглавие статьи О. В. Волобуев. Н. А. Рожков: историк и общественный деятель Автор(ы) В. В. Тихонов Источник Российская история, № 2, 2013, C. 218- Обзоры и рецензии Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 10.8 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ О. В. Волобуев. Н. А. Рожков: историк и общественный деятель, В. В.

Тихонов М.: Собрание, 2012. 320 с.

О. В. Волобуев занимается изучением жизни и научного творчества историка, политического и общественного деятеля Н. А. Рожкова (1868 - 1927) на протяжении многих десятилетий. В значительной степени вышедшая книга является подведением итогов скрупулёзной работы над реконструкцией жизненного пути и исторической концепции одного из самых крупных и оригинальных русских учёных-гуманитариев. По замыслу автора, исследование состоит из трёх составляющих: биографии историка, рассмотрения его научных взглядов и, наконец, анализа эвристического потенциала сравнительно-исторических изысканий Рожкова. Научная, педагогическая и общественно политическая деятельность учёного восстанавливается на основе солидной источниковой базы. Здесь и опубликованные источники, и многочисленные архивные документы, большинство из которых вводятся в научный оборот впервые.

Волобуев выделяет в жизни Рожкова три периода: 1890-е гг. - начало XX в., время активной научной и педагогической работы;

1905 - 1917 гг. - период, когда политическая деятельность отодвинула всё остальное на задний план;

1918 - 1927 гг. - годы вынужденного сотрудничества с советской властью и труда над итоговой фундаментальной 12-томной "Русской историей в сравнительно-историческом освещении".

Первый период освещен относительно бегло. Описываются юношеские годы историка, становление его личности, время учёбы на историко-филологическом факультете Московского университета, где огромное влияние на него оказал В. О. Ключевский. К сожалению, оказался незатронутым вопрос о месте Рожкова в московской исторической школе, что было бы тем более интересно, учитывая, что само существование школы до сих пор продолжает оставаться дискуссионным. Большое внимание в книге уделено педагогической работе учёного. Рассматривается его участие в Педагогическом обществе при Московском университете, преподавание в различных высших и средних учебных заведениях Москвы. Подчёркивается, что Рожков придерживался реформаторских взглядов на преподавание истории, настойчиво проводя идею приоритета экономического фактора при освещении процессов и событий прошлого и ратуя за переход школы на лабораторную систему. Ещё одним важным направлением его деятельности стали публичные чтения и лекции на учительских курсах, которые были прочитаны во многих городах Российской империи. Автор монографии наглядно показывает тесную связь педагогических взглядов историка и его политических предпочтений. Факты и оценки, предложенные в данном разделе, представляют несомненный интерес и для изучения истории отечественного образования начала XX в.

Второй период жизни Рожкова (1905 - 1917) оказался предельно насыщен событиями.

Волобуев впервые в историографии обстоятельно показывает участие историка в политической борьбе того времени, анализирует причины, по которым он примкнул к большевикам. При этом подчёркивается, что Рожков имел заметные расхождения во взглядах с лидерами партии, в частности с В. И. Лениным (например, на аграрный вопрос, на перспективы революции и т.д.). Активная политическая позиция не прошла для него даром: 1908 - 1916 гг. историк провёл в ссылке в Сибири, где сконцентрировался на научной работе. В это время, как показано в монографии, происходит его отход от большевиков, что проявилось не только в общественно-политических, но и в мировоззренческих и научных вопросах. Анализ политической деятельности и взглядов Рожкова в этот период позволили Волобуеву сделать важный вывод о том, что "традиционное представление о двухполюсном характере этого движения (большевики меньшевики)... требует пересмотра". С точки зрения автора, "между большевиками и меньшевиками было постоянно меняющее контуры мозаичное политическое поле, включающее различ стр. ные группировки... и ряд внефракционных индивидуальных социал-демократов" (с. 62).

Данный постулат позволил исследователю пересмотреть традиционную периодизацию политической деятельности Рожкова с обозначением в ней большевистского и меньшевистского этапов. Он обоснованно считает возможным выделить время с 1911 г.

по август 1917 г., когда историк занимает позицию внефракционного социал-демократа.

События 1917 г. властно втягивают Рожкова в свой круговорот: он возвращается в Москву, становится одним из лидеров "объединенцев", сотрудничает с Временным правительством, наконец, примыкает к меньшевикам. Автор выделяет три периода в деятельности историка в 1917г.: первый- с марта до середины мая, "когда он является одним из лидеров московских объединенцев, членом лекторской социал-демократической группы, одним из организаторов и активных авторов газеты "Пролетарий"" (с. 84);

второй - с конца мая до августа - время участия в коалиционном Временном правительстве, из которого он уходит из-за разочарования в возможности союза с кадетами;

третий, август октябрь, - меньшевистский.

Октябрьскую революцию Рожков встретил критически. В книге блестяще показана, в том числе и на основании новых архивных материалов, система взглядов историка на проходящие события. Опираясь на исторический опыт, учёный разработал прогностическую концепцию революционной динамики, считая, что на смену революции неизбежно придёт реакция. В связи с этим он призывал Ленина установить личную диктатуру. На этой почве произошёл его разрыв с меньшевиками.

С 1918 г. начался новый период жизни Рожкова, насыщенный педагогическим и научным трудом. Интенсивную и плодотворную работу не останавливали даже частые аресты.

Волобуев пишет: "Рожков вынужденно делает выбор: он отказывается от активного участия в политической жизни и решает отныне посвятить себя только исторической науке и преподавательской... деятельности" (с. 122). Тем не менее между ним и большевиками остался барьер, преодолеть который не позволяли фундаментальные разногласия во взглядах на будущее революции и страны. Рожков считал, что Россия не готова к форсированному построению социализма, ей ещё необходимо пройти фазу "культурного капитализма". В качестве подэтапа в его жизни выделяется время с 1923 по 1927 г., ознаменовавшееся псковской ссылкой и возвращением в Москву после смерти Ленина. Затем Рожков сразу же включился в активную научно-организационную и преподавательскую работу. Напряжённый труд подорвал здоровье учёного, скончавшегося в ночь со 2 на 3 февраля 1927 г. в возрасте 58 лет.

Волобуев считает, что "в мировоззрении Рожкова как личности был заложен демократический по своей исходной сущности радикализм, присущий общественной позиции значительной части русской интеллигенции того времени" (с. 294). Этот радикализм толкал к активной политической деятельности. Тем не менее, по мысли автора, Рожков не был политиком по призванию, скорее "он им стал по долгу". В более спокойное время он, вероятнее всего, сделал бы блестящую университетскую карьеру.

Во второй части монографии представлен обстоятельный анализ исторических взглядов учёного. Автор исследования тщательно, с учётом различных нюансов и оттенков описывает и анализирует построения своего героя. В центре внимания оказывается историко-социологическая концепция Рожкова, рассматриваемая на широком историографическом фоне. Развитие взглядов историка прослеживается от работ начала XX в. до фундаментальной "Русской истории в сравнительно-историческом освещении".

Для восстановления целостной картины представлений Рожкова об историческом процессе были привлечены и его неопубликованные труды, в частности, "История народного хозяйства и рабочего движения от первобытных времён до наших дней".

Волобуев вычленил важнейшие составные части концепции Рожкова: экономический монизм, сравнительно-исторический метод, деление истории на органические и критические периоды, теорию общественных типов, теорию торгового капитализма.

стр. Автор сумел показать многообразие идей и теорий, которые оказали влияние на научное мировоззрение историка (марксизм, позитивизм, психологическая школа в социологии, государственная школа, московская историческая школа, и т.д.). При этом в книге последовательно проводится мысль, что Рожкова нельзя считать, как это делалось ранее, эклектиком в теоретико-методологическом плане. Подчёркивается, что в его взглядах органично сочетались элементы различных теорий. На основе этих наблюдений Волобуев делает вывод, что концепция Рожкова "представляла собой оригинальное историографическое явление, отразившее поиски синтеза новых для того времени методологических подходов к пониманию процессов общественного развития" (с. 304). Не мог исследователь пройти и мимо вопроса о месте марксизма во взглядах историка. Спор о том, был ли Рожков марксистом или нет, продолжается уже давно. С точки зрения Волобуева, марксизм в мировоззрении учёного легко уживался с позитивизмом, что объяснялось ещё и тем, что у этих двух направлений научной мысли было много точек соприкосновения.

Несмотря на склонность к теоретизированию, в своих построениях Рожков старался оставаться на прочном основании фактического материала. Однако нередко возникало противоречие между желанием историка объяснить многообразие явлений через призму своей схемы и добросовестностью "эрудита и любящего факты историка" (с. 215). К сожалению, недостаточно подробно разбирается фундаментальная монография "Сельское хозяйство Московской Руси в XVI веке". Между тем, если широкомасштабные теории историка основательно подзабыты и многими рассматриваются сугубо историографически, то его конкретно-историческое исследование до сих пор пользуется заслуженным авторитетом.

О. В. Волобуев подчёркивает, что во многом построения Рожкова соответствуют современной научно-исторической картине прошлого. Он подробно останавливается на знаменитой теории психических типов, считая, что наработки историка "должны занять видное место в историографии социальной психологии" (с. 291). В целом монография позволяет полнее представить развитие отечественной исторической науки и общественно-политической жизни в конце XIX и первые десятилетия XX в. Без сомнения, она будет способствовать популяризации идеи Н. А. Рожкова среди современных историков, поможет выявить те потенциально плодотворные подходы и теории, которыми изобиловало его научное творчество.

стр. Русистика Руслана Скрынникова. Сборник статей памяти профессора Заглавие статьи Р. Г. Скрынникова в честь его 80-летия Автор(ы) В. А. Аракчеев Источник Российская история, № 2, 2013, C. 220- Обзоры и рецензии Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 17.0 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи Русистика Руслана Скрынникова. Сборник статей памяти профессора Р. Г.

Скрынникова в честь его 80-летия, В. А. Аракчеев Под ред. Д. Свака и И. О. Тюменцева. Будапешт;

Волгоград, 2011. 288 с.

Рецензируемая книга, выпущенная в память Р. Г. Скрынникова, является пятым по счёту сборником статей в его честь, начиная с 1993 г., что количественно сопоставимо лишь с изданиями, посвященными Л. В. Черепнину и А. А. Зимину. Очевидно, что вклад этих представителей советской исторической науки в изучение истории нашей страны не может быть переоценён и по-прежнему привлекает внимание исследователей.

Сборник открывается статьёй Д. Свака, предпринявшего попытку реконструировать творческую биографию Р. Г. Скрынникова в контексте развития советской исторической науки последней трети XX в. В работе основоположника школы венгерской русистики помимо основательной проработки проблемного горизонта, в котором работал его учитель, присутствует ряд точных наблюдений, характеризующих его, например, как "медитативную личность" (с. 14). В очерке Свака Скрынников предстает неким "безмолвным борцом" с системой, а творческий заряд исследователя оказы стр. вается противопоставлен современному ему периоду "брежневского застоя", когда "честные историки не решались заниматься теоретическими обобщениями", удаляясь в своего рода добровольную ссылку в "антикварную историю" (с. 11).

Парадокс, однако, состоит в том, что для многих историков того времени именно "брежневский застой" оказался звёздным часом в реализации их научных начинаний. Во первых, 1970-е- начало 1980-х гг. оказались удивительно "либеральными" для публикации целого ряда теоретических трудов западноевропейских учёных, содержавших плодотворные для гуманитарных наук идеи. В это время большими тиражами в СССР были изданы новаторские работы Э. Бенвениста, М. Фуко, Т. Куна, знаменитый сборник "Философия и методология истории", сборники работ Р. Дж. Коллингвуда, К. Поп-пера и К. Леви-Стросса1, хотя советским историкам и надлежало относиться к ним критически.

Во-вторых, воспринимать всерьёз утверждения автора об обязательном порядке цитирования "классиков марксизма-ленинизма" не следует: целый ряд книг по истории России в то время выходил без ссылок на них. Главное, однако, состоит не в этом.

Историческая наука, конечно, нуждается в обобщающих методологических концепциях, дающих системную характеристику обществу или мироустройству, но для успеха исторического исследования вовсе не обязательно, чтобы в нём эти концепции были заявлены и реализованы. Обобщающие концепции могут присутствовать в исследовании имплицитно, а историк обязан твёрдо следовать предписаниям избранной им "теории среднего уровня", пытаясь воплотить заявленную методику исследования источников.

Именно так создавались классические труды В. Л. Янина, основанные на сумме методических приёмов сфрагистики ("Актовые печати Древней Руси"), комплексного источниковедения ("Очерки комплексного источниковедения: средневековый Новгород") и генеалогии ("Новгородская феодальная вотчина").

Заслуги Р. Г. Скрынникова в понимании истории России XVI - начала XVII в. велики и многообразны. В активе современной науки остаётся его анализ системы вассально княжеских отношении, предпосылок и хронологии опричнины, механизма опричного террора, феномена "заповедных лет", самозванства, природы народных движений периода Смуты. Введённые им в оборот источники, его аргументация и концептуальные построения были не только с интересом восприняты, но и остались в актуальном научном обороте до настоящего времени. Конечно, Скрынников далеко не всегда обращался к архивным источникам. Например, проблему "заповедных лет" он изучал не по подлинным документам, а по публикациям Д. Я. Самоквасова и Г. Н. Анпилогова. Но и в этом случае Скрынников использовал в своём исследовании неопубликованные писцовые книги 1580 х гг. Результатом его изысканий стало появление непревзойдённых работ по истории России второй половины XVI - начала XVII в. К его трудам, как ни к каким другим, применима метафора Пушкина, сказанная им по поводу последних томов Карамзина: "Это злободневно, как свежая газета"2.

Статья Ш. Сили посвящена работам Скрынникова о завоевании Сибири в 1580-х гг. Автор с сожалением констатирует, что российские историки в массе своей до сих пор игнорируют выводы Руслана Григорьевича. Справедливости ради следует отметить, что версия похода Ермака- это единственное концептуальное построение Скрынникова, которое не оказало существенного воздействия на современные научные знания о России XVI в. Другие его идеи заметно повлияли и продолжают оказывать влияние на процесс выработки нового знания.

По своему содержанию сборник делится на статьи, посвященные истории XV-XVI вв. и Смутного времени. Исследования первой части сборника открываются статьёй А. И.

Алексеева "Об авторстве одного отрывка, приписываемого новгородскому архиепископу Геннадию Гонзову". Автор осуществил текстологический анализ фрагмента, в котором затрагивались эсхатологические сюжеты, атрибутированного Н. А. Казаковой и Я. С.

Лурье новгородскому владыке. Чтобы уточнить авторство "Отрывка", Алексеев обстоятельно рассмотрел корпус сочинений, достоверно созданных Геннадием, стр. и пришёл к выводу, что "текст Отрывка является ответом на Послание архиепископа Геннадия архиепископу Иоасафу", но написал его не сам Иоасаф (с. 60). Проанализировав послание другого активного участника дебатов конца XV в. - Дмитрия Траханиота - автор показал, что именно он мог быть автором "Отрывка".

В. И. Ульяновский также обратился к трудам одного из иерархов конца XV в. митрополита Спиридона-Саввы. В дискуссии об обстоятельствах и времени написания его "Изложения" автор поддержал точку зрения митрополита Макария (Булгакова) о том, что текст написан Спиридоном в Литве для паствы Киевской митрополии и не имеет отношения к дискуссии иосифлян и нестяжателей (с. 118 - 137).

Статья Дж. Мартин "От отцов к сыновьям? Собственность и наследственные права помещиков в Московии XVI в." посвящена сложной проблеме соотношения между государственной собственностью и владельческими правами служилых людей. Автор сопоставила данные о землевладении помещиков Клементьевых в новгородских пятинах и Ливонии в 1530 - 1580-х гг. и установила, что тенденция, когда поместье остаётся во владении членов семьи, к этому времени проявилась, но не стала господствующей. На примере Клеменьевых показано, что когда помещики покидали свой регион, они сохраняли права лишь на определённое количество земли, но не на конкретные поместные дачи, что подтверждает суждения Р. Г. Скрынникова о верховной собственности государства на землю (с. 73).

К неожиданному выводу приходит А. Клеймола в статье ""Я не буду слушать свою мать":

присяга Владимира Старицкого 1554 г.". Сопоставив различные факты политической истории России первой половины XVI в., она показала отсутствие явно выраженной оппозиционности старицких князей в 1550-х гг. Согласившись с версией о тенденциозности летописных сообщений, американская исследовательница предприняла убедительную попытку объяснить акты присяги кн. Владимира в апреле и мае 1554 г.

готовившимся разводом Старицкого с Авдотьей Нагой, последовавшим в апреле 1555 г., и его свадьбой с Авдотьей Одоевской, состоявшейся 28 апреля 1555 г. (с. 80). Удалённая в Воскресенский Горицкий монастырь, мать удельного князя Евфросинья Старицкая в соответствии с традицией должна была оказать влияние на выбор сына, но не могла этого сделать по причине запрета в акте присяги. Результатом стал брак кн. Владимира с дочерью кн. Р. И. Одоевского, принимавшего активное участие в "поимании" его отца Андрея Старицкого в 1537 г., -брак, который по определению не мог укрепить положение удельного княжеского дома в среде придворной аристократии.

Языку посланий Ивана Грозного посвящена статья Ч. Гальперина "Ты собака! Собачья брань Ивана IV". Известные факты активного использования слов "собака", "пес", "собачий" в посланиях царя автор интерпретирует в широком контексте традиций восточнославянской культуры. Многочисленные примеры называния врагов собаками найдены автором в литературных произведениях XV-XVI вв., что позволило ему отвергнуть концепцию А. А. Булычёва, согласно которой, используя медведей и собак как орудия казни, Иван Васильевич предавал преступников Божьему суду, поскольку именно Бог решал, убьёт или пощадит животное обвиняемого. Проанализировав известные факты, Гальперин приходит к выводу, что рассказы об использовании собак и медведей для казней не более чем недостоверные легенды и слухи о жестокости и варварстве царя Ивана (с. 98). Автор статьи отказывается видеть в словах царя отражение эсхатологических представлений, предпочитая традиционное объяснение: "Творческое использование Иваном негативных собачьих ругательств в литературных произведениях было целиком основано на книжных моделях и продиктовано собственным жизненным опытом" (с. 100).

Д. Кайзер скрупулёзно проанализировал документальные материалы, касающиеся владений и завещаний известного дьяка середины XVI в. Мясоеда Вислого, казнённого в 1570 г. В противовес выводам П. А. Садикова, определившего сделки Вислого с земельной собственностью как спекуляции, замешанные на коррупции, автор показал, что завещанные Кирилло стр. Белозерскому монастырю вотчины дьяка действительно продавались обители за полцены (с. 110 - 114). С точки зрения Кайзера, завещания дьяка показывают его человеком глубоко верующим и преданным родному Белозерскому краю.

Статьи о Смутном времени открывает работа Ч. Даннинга "Царь Дмитрий и самозванчество". Автор утверждает, что Лжедмитрий I не был сознательным обманщиком, будучи убеждённым в своём царском происхождении. Не согласен Даннинг и с тем, что широкую поддержку Лжедмитрия следует рассматривать как "спонтанный, бессмысленный ответ людей на их положение или как результат циничных манипуляций аполитичными массами" (с. 143). Отвергает он и весьма влиятельные концепции "народной социальной утопии" К. В. Чистова и "бинарной структуры" русской культуры Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского (с. 144 - 145). При этом исследователь не сомневается в религиозных корнях самозванства, объединявшего представителей всех классов в борьбе за праведного царя (с. 146).

Н. В. Рыбалко, скрупулёзно проанализировав документальный материал, привела данные о службе государевых печатников в 1598 - 1613 гг., согласившись с суждением Д. В.

Лисейцева об отсутствии Печатного приказа в годы Смуты (с. 154- 155). И. О. Тюменцев развивает наблюдения И. И. Смирнова и И. Л. Андреева над текстом известного "Послания дворянина дворянину" и предлагает его новую датировку. По мнению автора, вторая часть "Послания..." была создана в феврале-октябре 1612 г.: после кончины патриарха Гермогена, но до освобождения Москвы от поляков (с. 161 - 162). П. В.

Епифановский заново исследовал состав смоленского гарнизона в обороне 1609 - 1611 гг., отметив большой удельный вес служилых людей по отечеству и прибору в составе гарнизона (с. 172 - 173). В. Г. Ананьев рассмотрел персональный состав "семибоярщины", используя приёмы просопографического исследования, придя к выводу, что этот орган управления формировался на основе традиций местничества и пропорционального представительства родов (с. 176 - 184).

Т. Бохун в статье "В поисках нового царя и московское предложение кандидатуры королевича Владислава" рассмотрел развитие идеи династической унии Речи Посполитой и Московского государства со времени посольства Льва Сапеги в 1600 г. По мнению автора, после 1600 г. мысль о возведении Владислава на московский престол не звучала ни в официальных русско-польских переговорах, ни в антимосковской пропаганде в Речи Посполитой. В конце 1606 г. гонец Иван Безобразов от имени части боярской думы изъявил готовность выдвинуть его кандидатуру в случае свержения с престола Самозванца, однако Сигизмунд и правящие круги Польско-Литовского государства проигнорировали это предложение. Фактически впервые об этом всерьёз заговорили в феврале 1610 г. под Смоленском, на переговорах Сигизмунда с тушинской делегацией (с.

199 - 200).

Статья А. П. Павлова посвящена утверждению при дворе Михаила Фёдоровича родни царицы Евдокии Стрешневой. Автор привёл свидетельство о возвышении дяди будущей царицы ещё в 1624 г., что могло способствовать выбору царской невесты, а также впечатляющие перечни Стрешневых и их родственников и свойственников, продвигавшихся по службе в столице и провинции вследствие царского брака. В числе бенефициаров взлёта Евдокии Стрешневой оказался даже её духовник из Калуги (с. 204).

В работе Д. А. Ляпина "Социальный состав участников волнений в городах Юга России в середине XVII в." представлен анализ российской историографии проблемы и изложены факты руководства и участия в движении служилых людей. Приведённые автором факты убедительны, но релевантны лишь для городов Засечной черты, следовательно, критика в адрес В. И. Буганова, исследовавшего восстания в Москве и принимавшего во внимание восстания в Новгороде и Пскове, не может быть признана справедливой (с. 221). Ведущая роль посадских людей в Псковском восстании 1650 г. общепризнанна, а роль борьбы за власть в правящей элите как катализатора движения низов была изучена на примере Смуты ещё С. Ф. Платоновым.

стр. Символика власти, а именно царская геральдика, стала предметом изучения в статье М.

Перри, рассмотревшей восприятие образа орла на российском гербе промосковскими кругами населения Левобережной Украины и старообрядцами Дона. По мнению автора, украинцы видели в изображении на гербе библейский образ орла-покровителя из Второзакония (Втор. 32:11). Донские старообрядцы во главе с их идейным руководителем попом Самойлом тоже смотрели на герб сквозь призму библейских символов, но усматривали в нём орла-угнетателя из третьей книги Ездры (3 Ездр. И), отождествлявшегося первыми христианами с римским императором, а старообрядцами с царём Алексеем Михайловичем (с. 235 - 237).

Тема законности и её соблюдения в России второй половины XVII в. нашла отражение в статье П. В. Седова. Автор отходит от прокламируемого во многих трудах по истории права подхода, заключающегося в абсолютизации официального законодательства, и осуществляет исследование практики правоприменения на материалах делопроизводства двух монастырей. Вывод автора идёт вразрез с традиционными представлениями о России как государстве, где не соблюдаются законы и торжествует правовой нигилизм. Законы, с точки зрения Седова, российские чиновники знали, но вынуждены были соизмерять обыденное понимание закона населением с провозглашённым писаным правом, результатом чего и были коррупция и волокита (с. 250 - 251).

С. В. Мирский подготовил к печати и прокомментировал письмо польского наемника Яна Вислоуха, содержащее описание похода Лжедмитрия I в первой половине 1605 г. Автор отмечает важность сохранившихся в письме сведений о широких масштабах первого заговора Шуйских, в котором, по его словам, участвовали "десять тысяч сынов боярских" (с. 262). Завершает сборник публикация Н. В. Рыбалко и И. О. Тюменцевым девяти писем касимовского царя Ураз-Мухаммеда Я. Сапеге, относящихся к декабрю 1608 -маю 1609 г.

Из них становится ясно, что Ураз-Мухаммед перешёл на сторону "тушинского вора" после подтверждения прав на прежние владения служилых татар и получения в вотчины и поместья целых волостей и станов в Углицком, Владимирском и Романовском уездах.

Подводя итоги, отметим актуальность рассматриваемых в сборнике проблем, многие из которых были впервые поставлены в трудах Р. Г. Скрынникова. Преемственность идей учителя и его учеников и последователей свидетельствует о его значительном вкладе в развитие в российской историографии научного направления по исследованию социально политической истории XV-XVII вв.

Примечания Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974;

Кун Т. Структура научных революций. М., 1977;

Фуко М. Слова и вещи. М., 1977;

Философия и методология истории. М., 1977;

Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980;

Поппер К. Р. Логика и рост научного знания;

Избранные работы. М., 1983;

Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1983.

Пушкин А. С. Собрание сочинений в десяти томах. Т. 9. М., 1977. С. 182.

стр. H.-H. Nolte. Geschichte Rublands. Mit zahlreichen Karten, Schaubildern Заглавие статьи und Tabellen Автор(ы) Н. Э. Вашкау Источник Российская история, № 2, 2013, C. 224- Обзоры и рецензии Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 11.8 Kbytes Количество слов Постоянный адрес http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ статьи H.-H. Nolte. Geschichte Rublands. Mit zahlreichen Karten, Schaubildern und Tabellen, Н. Э. Вашкау Stuttgart: Philipp Reclam jun., 2012. 576 S.* Ханс-Хайнрих Нольте - выдающийся немецкий учёный, изучающий историю России, доктор, профессор, много лет руководивший семинаром по Восточно-Европейской истории Ганноверского университета. Основатель и бессменный главный редактор журнала "Zeitschrift fur Weltgeschichte" с 1998 г., он стал ор * Х. -Х. Нольте. История России. С многочисленными картами, графиками и таблицами. Штутгарт: Изд-во Филиппа Реклама мл., 2012. 576 с.

стр. ганизатором и руководителем "Общества по изучению всемирной истории", аккумулируя вокруг себя исследователей из различных стран Европы и Америки. Интерес к нашей стране и русскому языку привил ему отец, в 1941 г. участвовавший в сражениях на Восточном фронте, потерявший на войне четырёх братьев и нашедший в себе мужество извлечь уроки из кровавой трагедии XX в. Х. -Х. Нольте неоднократно посещал Россию, выступал с докладами на совместных российско-германских конференциях, читал лекции в университетах Москвы, Санкт-Петербурга, Волгограда, Воронежа, Казани, Кемерова, Липецка и Томска. Все это дало учёному материал для сопоставлений, позволило в своих выводах, относящихся к новейшему периоду российской истории, опираться в том числе и на собственные наблюдения.

Ещё в 1972 г. исследователь опубликовал книгу "Германская история в советских школьных учебниках"1. В период холодной войны его чрезвычайно интересовало, как у молодёжи СССР формируются знания о Германии, с которой были связаны самые печальные воспоминания нескольких поколений советских людей. В книге о германской агрессии против Советского Союза, вышедшей к 50-летию начала Великой Отечественной войны, он подчёркивал, что после окончания противостояния между СССР и западными державами и преодоления раскола Германии нужно "шаг за шагом осуществлять великую цель" - "единение и мирное добрососедство на Востоке", с тем чтобы немцы и русские сотрудничали в деле созидания "единой Европы - в духе доверия и партнёрских отношений"2.

Будучи убеждённым последователем знаменитого историка Отто Хётча, основателя Германского общества по изучению Восточной Европы3, Нольте излагает события максимально непредвзято, с глубокой симпатией к России. Рецензируемый труд, состоящий из 26 глав, является значительно расширенным и дополненным вариантом "Краткой истории России", написанной им 15 лет назад для студентов-гуманитариев, стремившихся познакомиться со страной, до недавнего времени закрытой от мира.

В первой главе автор описывает природные условия России, акцентируя внимание на отсутствии в ней естественных труднопреодолимых границ, на её просторы, продолжительность зимы, суровый климат на севере и засушливый - на юге, что и сегодня делает сельское хозяйство в нашей стране тяжёлым и рискованным занятием (S. 17 - 22).

Затем историк показывает процесс становления основ российской государственности, внутреннюю борьбу между князьями, влияние Церкви на социальную структуру Киевской Руси, вплетая в масштабные события картины повседневности. Исследователь объясняет различные термины, в частности, обозначающие формы собственности и категории зависимого населения (вотчина, холопы, смерды, челядь и т.д.), подробно описывает церковные праздники.

Автор последовательно сопоставляет развитие России и Запада. Касаясь дискуссии о времени формирования и роли городов на западе и на востоке Европы, он справедливо указывает, что их развитие на Руси существенно замедлилось в результате монгольского ига, последствием которого стало и значительное усиление в стране роли государственного аппарата (S. 62). Значимым, на мой взгляд, представляется проводимое в книге сравнение завоевания Португалией и Испанией Южной и Центральной Америки, с освоением Русским государством Сибири. Существенным отличием русской колонизации от западной Нольте считает, в первую очередь, создание русскими щита от набегов кочевников и расширение торговли России с азиатскими странами (S. 66). Одной из важнейших теоретических разработок автора является мысль о различиях между центром, полупериферией и периферией огромной территории Российского государства4. Историк констатирует, что, несмотря на постоянное укрепление центральной государственной власти, на периферии существовали относительная свобода и самостоятельность (S. 77, 136, 158).

Нольте вписывает историю России в рамки всеобщей истории, анализирует взаимодействие событий, происходивших в нашей стране и мире. Интересны сравнительная таблица сходства и разли стр. чий между Россией и Западной Европой в XVII столетии (S. 81), сопоставления уровней их индустриального и социального развития к 1913 г. (S. 162). Излагая отдельные исторические факты, исследователь проводит временные параллели, например, говоря об Александре Невском, тут же упоминает и об ордене его имени, учреждённом в 1942 г. и свидетельствующем о значимости патриотических традиций для отражения фашистской агрессии (S. 44 - 45).

Автор анализирует процесс формирования и восприятия образа "чужого" на протяжении всей российской истории и отмечает существенную, с его точки зрения, черту этого процесса- наличие толерантности и взаимодействия между различными этносами государства. В книге содержатся краткие характеристики многочисленных наций и народностей, постепенно входивших в орбиту российского влияния (татары, остзейские и поволжские немцы, кавказские народы и др.). Немецкий читатель, таким образом, погружается в мозаичный мир различных языков, религий, обычаев и повседневных жизненных практик, которые не встречаются в таком многообразии в истории Западной Европы (S. 67 - 68, 118 - 120, 139 - 141). Конечно, автор особо останавливается на появлении с XV в. в России немцев, сначала как купцов, ремесленников, врачей, а при Екатерине II - приглашённых ею переселенцев, основавших многочисленные колонии на Волге. Нольте знакомит читателя с условиями переселения, подчёркивая, что в результате было сформировано "особое сословие в русском социальном устройстве" (S. 119).


Отдельного внимания заслуживает обращение немецкого исследователя к истории Второй мировой войны. Историк утверждает, что "ни политики, ни военные круги Германии не опасались советского нападения", а план "Барбаросса" должен был привести "к уничтожению России как государства". Он подчёркивает, что заранее готовился "комплекс преступных приказов", "война с самого начала была запланирована как грабительское мероприятие" (S. 256 - 259)5. В главе "Немцы в Сталинграде, русские в Берлине" автор пишет, что на занятых фашистами территориях СССР проводилась политика уничтожения, приведшая к голоду и смерти миллионов гражданских лиц.

Южные районы Советского государства предполагалось ориентировать на производство зерна для Рейха, северные как неперспективные для освоения - очистить с помощью голода (S. 260). Германия нуждалась в рабочей силе, и с этой целью около 2.8 млн.

"восточных рабочих" заменили немецких, отправленных на фронт (S. 258 - 261). По мнению Нольте, в карательных операциях, расстрелах, в поддержке айнзацгрупп и формирований СС систематически участвовал и вермахт. Отдельную главу историк посвящает запланированному немцами ещё до начала войны Холокосту в СССР.

Изложение событий российской истории доведено в книге до 2005 г. Логическим её завершением служит раздел "Вклад России в мировую историю". Quo vadis, Rupiand? спрашивает автор. Ответ на этот вопрос, по его словам, остаётся открытым и находится "между опасением и надеждой": "Будет ли Россия осуществлять шаги по направлению к демократии, в условиях, когда Запад требует реализации прав человека, но одновременно поддерживает диктаторские режимы в нефтедобывающих странах? Решать этот вопрос будут сами русские" (S. 478).

Большинство глав книги заканчивается краткими биографиями исторических персонажей, которые, по мнению автора, отражают дух эпохи. Так, рассказ о революции 1905 г.

сопровождается жизнеописаниями В. Н. Фигнер, Л. Н. Толстого и П. А. Столыпина (S.

165 - 167), знаковыми фигурами революционных потрясений 1917г. для автора стали В. И.

Ленин, Л. Д. Троцкий и А.М. Коллонтай (S. 186 - 189). В главе, посвященной периоду индустриализации, помещены биографии жившего в России швейцарского коммуниста Ф.

Платтена, известного историка Н. М. Дружинина и поэтессы А. А. Ахматовой (S. 246 248). Воплощением конкретных человеческих судеб, перемолотых безжалостной машиной уничтожения в годы Великой Отечественной войны, являются биографии пережившей еврейские погромы и закончившей войну в партизанском отряде Л. Абрамович из Слонима, стр. отправленной на принудительные работы в Германию А. Третьяк, и попавшего в плен сентября 1941 г. солдата Ф. Е. Кожедуба (S. 268 - 270).

Подробно описывая новые исторические методы современных учёных, Нольте напоминает об ответственности каждого, кто берёт на себя труд излагать "большую" историю. Очень важна его мысль о том, что историк только "рассказчик" прошлого, необходимы "малые" истории с собственной хронологией и фактическим наполнением.

Тысячелетнее прошлое такой огромной страны, как Россия, разнообразно и многогранно и не может быть втиснуто в рамки устоявшихся и зачастую ошибочных клише. "В моей научной работе, - признаётся автор, - я всегда стараюсь изменить немецкие ошибочные представления о России и поддержать примирение Германии со всеми восточными соседями" (S. 271 - 272). Чрезвычайно важен для западного историка вывод: "Мы не можем составить для себя правильного понимания о мире, если мы не понимаем Россию" (S. 478).

В издании имеются внушительный перечень источников и литературы, библиография по темам, список географических названий. Труд снабжён подробными картами и таблицами.

Отдельным приложением в книге даны материалы о родах Рюриковичей и Романовых, о династических браках, наглядно демонстрирующих тесную связь истории, политики и конкретных человеческих судеб Германии и России.

Примечания Nolle H. -H. Deutsche Geschichte im sowjetischen Schulbuch. Gottingen, 1972.

Nolle H. -H. Der deutsche Uberfall auf die Sowjetunion. 1941. Text und Dokumentationen.

Hannover, 1991. S. 7.

См. подробнее: Шлёгель К. Берлин, Восточный вокзал. Русская эмиграция в Германии между двумя войнами (1918 - 1945). М., 2004. С. 519 - 546.

Подробнее см.: Nolle H. -H. Zentrum und Regionen in Rubland // Innere Peripherien im 20.

Jahrhundert. Stuttgart. 1997.

Нольте неоднократно писал об ответственности Германии за преступное развязывание войны на уничтожение. См., например: Nolle H. -H. Der deutsche Uberfall auf die Sowjetunion... В 1991 г. он организовал международную конференцию, посвященную германской агрессии против СССР. Наряду с немецкими историками в ней участвовали Алесь Адамович и Михаил Гефтер. См.: Der Mensch gegen den Menschen. Uberlegungen und Forschungen zum deutschen Uberfall auf die Sowjetunion 1941. Hannover, 1992.

стр. Заглавие статьи Interpreting Emotions in Russia and Eastern Europe Автор(ы) М. Н. Лукьянов Источник Российская история, № 2, 2013, C. 227- Обзоры и рецензии Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 13.5 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Interpreting Emotions in Russia and Eastern Europe, М. Н. Лукьянов Ed. by M.D. Steinberg and V. Sobol. De Kalb: Northern Illinois University Press, 2011.

VIII, 303 p.* Уже не один год исследователи ведут речь об "эмоциональном повороте" в историографии. По образному выражению Яна Плампера, современная исследовательская литература по гуманитарным дисциплинам "переполнена эмоциями"1. Пока сложно говорить, приведёт ли это к столь же значительным сдвигам, как знаменитый лингвистический поворот, но усиление внимания к различным аспектам эмоций в истории несомненно2.

Возникнув на материале зарубежной истории, мода на изучение эмоций в 2000-е гг.

распространилась и на историю российскую. В 2003 г. специальная конференция по истории эмоций в России была проведена в Чикагском университете. В 2008 г. в Москве состоялась конференция "Эмоции в русской истории и культуре"3. Заметным явлением в этом ряду стала конференция, организованная летом 2008 г. Русским, Восточно Европейским * Интерпретируя эмоции в России и Восточной Европе / Под ред. М. Д. Стейнберга и В. Собол. Де Калб:

Издательство университета Северного Иллинойса, 2011. VIII, 303 с.

стр. и Евразийским центром университета Иллинойса в Урбана-Шампейн в рамках Форума Ральфа и Рут Фишер. В рецензируемой книге собраны обсуждавшиеся на этой конференции доклады, которые дают возможность судить о реальных плодах "эмоционального поворота" применительно к современной русистике.

Объектом специального исследования стали в сборнике различные проявления эмоций в истории России и Восточной Европы на протяжении двух веков, от рубежа XVIII-XIX до рубежа XX-XXI столетий. Их носителями выступали как отдельные личности, так и различные социальные и политические группы, революционеры, националисты, жертвы и палачи эпохи сталинских репрессий, а выражались они в прозаических и поэтических текстах, музыкальных произведениях, кино и т.д. Авторы исходят из того, что даже самые сокровенные эмоции непосредственным образом связаны с социальными условиями, и проявления эмоций, при всех их различиях у различных индивидов, детерминированы социально и могут выступать объектами контроля и манипуляции (р. 7). В социуме складываются "эмоциональные режимы" (У. Редди) или "эмоциональные сообщества" (Б.

Розенвейн), которые нормируют формы выражения и восприятия эмоций (р. 10).

Конкретно-исторические исследования, помещённые в сборнике, выстроены по хронологическому принципу. Они начинаются статьёй И. Виницкого ""Королева возвышенных мыслей": культ меланхолии в русском сентиментализме". По мнению автора, русские сентименталисты не просто адаптировали западные идеи и чувствования к русским реалиям, но выработали собственную версию этого литературно художественного течения. Популярность сентиментализма в России во многом объяснялась социальными факторами: часть дворянства восприняла дарованные Петром III и Екатериной II привилегии как признание властью свободы частной жизни.

Важнейшим компонентом последней казалась возможность отдаться собственным чувствам. При этом понятием "меланхолия" описывался весьма широкий диапазон эмоций. Виницкий выделяет 3 основных типа меланхолии, отразившихся в текстах той эпохи: "мрачную" ("dark"), нежную ("tender"), мечтательную ("dreaming"). Несмотря на различия между ними, все они решали одну и ту же задачу - достижение гармонии разума и чувства, выступая основой "сентиментально-меланхолической культуры, последней умиротворяющей утопии Века Разума" (р. 39).

Если Виницкий делает упор на общие характеристики в эмоциональном складе образованных русских людей конца XVIII - начале XIX в., то А. Зорин подчёркивает наличие в нём диаметрально противоположных тенденций. Анализируя дневниковые записи и письма к жене М. Н. Муравьёва, отца знаменитого декабриста, автор приходит к заключению, что в Михаиле Никитиче уживались два типа личности, в глазах современного человека совершенно несовместимые. Весьма болезненно переживая отсутствие знаков благоволения свыше по случаю коронации Павла I в 1797г., он в духе сентименталистского канона видел в этом кару свыше за "легкомысленные надежды" и "детское тщеславие". Однако, по мнению Зорина, такая непоследовательность не даёт никаких оснований считать Муравьёва неискренним. Просто чувства дворянина, ревностно служащего государю, и приверженца семейной идиллии вдали от света и бюрократических коридоров благополучно сосуществовали в одном и том же человеке (р.


59).

Столь же неоднозначную трактовку эмоционального мира своих персонажей предлагает и В. Фриде. Вопреки популярному образу радикалов 1850 - 1860-х гг, как рационалистов, презиравших проявления эмоций, она доказывает, что те со всей серьёзностью относились к человеческим чувствам. Чувства побуждали к действию, и в умении их контролировать видели важнейшую задачу воспитания (р. 73 - 74). Психоэмоциональный облик радикала шестидесятника имел много общего с осуждавшимся ими "романтиком" прежних времён:

отстранённость от мира, готовность игнорировать житейскую суету, последовательность в поступках и мыслях, преданность идее. И хотя ни радикалы 1860-х гг., ни их консервативные оппоненты не признавали интеллектуаль стр. ной и эмоциональной близости к "людям 40-х годов", все они являлись их наследниками.

Впрочем, в глазах современников и последующих поколений на первом плане оказалось не то, что объединяло "отцов и детей", а то, что их разделяло. В этой ситуации имя тургеневского Базарова превратилось в нарицательное обозначение человека, "лишённого эмоций". Фамилию Базаров дал персонажу своего романа "Таинственное самоубийство, или дело Базарова" писатель и журналист В. Риваль (В. А. Прохоров). Описанная Ривалем история, закончившаяся самоубийством главной героини, Елены Череповой, и суровым приговором её обидчику, была основана на реальном преступлении середины 1880-х гг.

Литератор лишь слегка изменил фамилии действующих лиц, превратив насильника Назарова в Базарова, а его жертву Черемнову - в Черепову. Используя литературное произведение и архивные материалы по этому делу, А. Оберлендер приходит к выводу о заметной трансформации морально-этических норм в русском обществе пореформенного времени, вследствие чего Черемнова была воспринята в качестве достойной уважения и сочувствия женщины, а Назаров - как законченный негодяй, что и выразилось в вердикте присяжных (р. 97).

Особое место в сборнике занимает статья Р. Суни, анализирующего роль эмоциональных факторов в эволюции многонациональных Российской и Оттоманской империй. Рубеж XIX-XX вв. и для России, и для Турции оказался временем глубоких сдвигов в имперской государственности и попыток их превращения в государства национальные. Такая метаморфоза была невозможна без чёткой идентификации власти и "титульной нации".

Первые шаги в этом направлении автор видит в исторических сочинениях Карамзина и в знаменитой уваровской триаде "Православие, самодержавие, народность" (р. 113 - 114).

Инструментом распространения нового подхода к империи в пореформенное время становится политика русификации. Однако укрепить таким образом государственное единство не удалось: националистическая риторика оказалась слабее социальных барьеров, разделявших этнических русских, тогда как у нерусских народов ставка на русский шовинизм вызывала естественное недовольство. Сравнивая Россию с Турцией, автор приходит к выводу, что турецкие власти преуспели в том, в чём потерпели неудачу российские, в "национализации" многонационального государства. Младотуркам эта попытка удалась, хотя это не спасло их империю ни от военного фиаско, ни от распада (р.

116 - 123).

Несколько статей посвящено истории эмоций советского времени. Оригинальный подход к анализу материалов февральско-мартовского пленума 1937 г. ЦК ВКП(б) предложила Г.

Янг. Она отмечает большое значение для его исхода толкования эмоциональных реакций и показывает, что обвинения в неискренности и стремлении скрыть истинные чувства стали важнейшим пунктом в обвинениях против Н. И. Бухарина (р. 136 - 137).

О сложности интерпретации эмоций применительно к советской истории свидетельствует работа П. Джонс, посвященная хрущёвской "оттепели". Рассматривая реакцию критиков и рядовых читателей на роман Ю. В. Бондарева "Тишина" и его экранизацию, она приходит к выводу, что данная эпоха характеризовалась не столько трансформацией одного "эмоционального режима" в другой, сколько сосуществованием противоположных тенденций и норм в сфере эмоций (р. 171). Современную российскую историю освещает статья Сергея Усташкина о песенных интерпретациях советского и постсоветского военного опыта. В военном шансоне автор видит важнейшее средство конструирования эмоций, создания картины прошлого, призванной обеспечить ветеранам общественное признание, которого они были лишены много лет (р. 272).

В сборник также включены исследования по аналогичной тематике в истории бывшей Югославии и Румынии. Важным компонентом книги является и список трудов по истории эмоций, который может стать серьёзным подспорьем для желающего сориентироваться в этой области (р. 277 - 280).

Рецензируемая книга наглядно свидетельствует о том, что современная историография делает лишь первые шаги стр. в изучении истории эмоций. Охват авторами временного диапазона более чем в два века позволяет затронуть самые различные её аспекты. С другой стороны, несмотря на все старания редакторов сборника статьи в нём не создают сколько-нибудь обобщённой картины эволюции эмоционального состояния российского общества. Из сферы внимания авторов выпали насыщенные эмоциями периоды войн и революционных потрясений, которые к тому же дают обильный материал для сравнительных исследований. Может быть (именно этот путь представляется наиболее перспективным), стоит стремиться не столько к выделению эмоций в особую область исторического исследования, сколько к учёту эмоциональной составляющей при работе над самыми разными темами?

И ещё одно достойное внимания обстоятельство. Авторы сборника с похвальной скромностью признают, что эмоциональные аспекты прошлого и прежде не оставались без внимания исследователей. "Историки часто использовали эмоции для объяснения поступков", - подчеркивает Р. Суни (р. 102). Это суждение в полной мере применимо и к российской историографии. Так, согласно кн. М. М. Щербатову, эмоции обязательно должны приниматься в расчёт при объяснении действий исторических личностей 4.

Аналогичным образом рассуждал и М. П. Погодин: "Предметом истории полагают обыкновенно действия человеческого рода, происшествия. Но почему ж не удостоить сей чести помышления, чувствования? Они суть семена и плоды действий, и необходимо в них отражаются. История ума и сердца человеческого должны составлять важнейшую часть истории"5.

Впрочем, эти пожелания редко реализовывались в конкретных исследованиях, и дело ограничивалось тем, что Б. Розенвейн назвала ""несфокусированным" обсуждением эмоций в истории"6. Характеристика эмоций в исторических сочинениях требовалась их авторам прежде всего для совершенствования литературной формы исторического текста, чтобы сделать его персонажей объёмнее, а повествование - увлекательнее (р. 102). При этом об эмоциях заговаривали главным образом в ситуациях, когда рациональные доводы казались недостаточными, а чувства воспринимались как нечто универсальное, постоянное и неизменное с точки зрения содержания и даже форм проявления.

Концентрируя внимание на эмоциях в истории, рецензируемый сборник указывает новые пути изучения явлений, которые не одно столетие привлекают внимание историков России и позволяют взглянуть на её прошлое с весьма неожиданной стороны.

Примечания Plamper J. Introduction // Emotion Turn? Feelings in Russian history and Culture // Slavic Review. 2009. Vol. 68. N 2. P. 229.

Среди наиболее значительных исследований в этой области см.: Stearns P., Stearns С.

Clarifying the History of Emotions and Emotional Standards// American Historical Review.

1985. Vol. 90. N4. P. 813 - 836;

idem. Anger: Struggle for Emotional Control in America's History. Chicago, 1986;

Reddy W. The Navigation of Feeling: A Framework for the History of Emotions. Cambridge, 2001;

Rosenwein B. Emotional Communities in the Early Middle Ages.

Ithaca, 2006;

Rausch und Diktatur: Inszenierung, Mobilisierung, und Kontrolle in totalitaren Systemen. Frankfurt a/M, 2006.

Её материалы см.: Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций.

М., 2010.

Милюков П. К Главные течения русской исторической мысли. М., 2006. С. 43.

Погодин М. П. Исторические афоризмы. М., 1836. С. 76 - 77.

Rosenwein B. Op. cit. P. 1.

стр. Международная научная конференция к 400-летию Совета всея Земли в Заглавие статьи Ярославле "Смутное время в России в начале XVII века: поиски выхода" Автор(ы) И. А. Устинова Источник Российская история, № 2, 2013, C. 231- Обзоры и рецензии Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 16.5 Kbytes Количество слов Постоянный http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ адрес статьи Международная научная конференция к 400-летию Совета всея Земли в Ярославле "Смутное время в России в начале XVII века: поиски выхода", И. А. Устинова 2012 год, объявленный указом Президента РФ "годом российской истории", вполне ожидаемо оказался богатым на конференции. Наибольшее внимание научного сообщества привлекли юбилеи событий начала русской государственности, Смутного времени, Отечественной войны 1812 г. Пожалуй, самыми активными оказались именно специалисты по русской Смуте. В конце 2011 - 2012 г. прошёл целый ряд конференций по данной тематике. Специфика предмета изучения обусловила значительный интерес исследователей к региональным аспектам и особенностям Смутного времени. Неслучайно гостей из разных городов России и зарубежья принимали Балахна, Нижний Новгород, Иваново, Ярославль и другие города, в истории которых Смута начала XVII в. сыграла особую роль. В череде этих мероприятий своим масштабом выделяется состоявшаяся в Ярославле 6 - 9 июня 2012 г. международная научная конференция "Смутное время в России в начале XVII в.: поиски выхода", приуроченная к 400-летию Совета всея Земли.

Место проведения конференции было выбрано неслучайно: с апреля по июль 1612 г.

Ярославль стал фактической столицей России, поскольку именно здесь находилось земское правительство - Совет всея Земли, чеканилась монета, готовился освободительный поход на Москву (эти сюжеты были подробно раскрыты в докладах д.и.н. В. Н. Козлякова (Рязанский государственный университет им. С. А. Есенина), к.и.н.

С. В. Зверева (музеи Московского Кремля), Т. А. Рязанцевой (Ярославский музей заповедник).

Организаторами конференции выступили Институт российской истории (ИРИ) РАН и Ярославский государственный историко-архитектурный и художественный музей заповедник (ЯГИАХМЗ) при участии и поддержке правительства Ярославской области.

Состав участников конференции в географическом и институциональном отношении был весьма разнообразен. Докладчики прибыли из Москвы, Санкт-Петербурга, Рязани, Нижнего Новгорода, Костромы, Воронежа, Иваново, Нижневартовска, Мышкина, Череповца и других городов. Участвовали в этом научном форуме представители Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, Российского государственного гуманитарного университета, Российского государственного архива древних актов, Санкт-Петербургского института истории РАН, Нижегородского государственного университета (ННГУ) им. Н. И. Лобачевского, музеев Московского кремля, Института русской литературы РАН (Пушкинский Дом), Российской государственной библиотеки (РГБ) и других учреждений. Почётными зарубежными гостями конференции стали доктор истории, профессор Варшавского государственного университета Иероним Граля, научный сотрудник того же университета Томаш Бохун, доцент Гамбургского университета Марита Шмюккер-Брелер и др. В своих выступлениях, интервью и дискуссиях участники и организаторы конференции неоднократно отмечали, что сегодня объединение усилий русских и польских историков открывает новые научные перспективы в изучении Смуты (В. Н. Козляков), расширении источниковой базы (Ю. М. Эскин, РГАДА), преодолении искажений, вполне естественных при патриотическом увлечении, характерном для оценки событий высокой национальной значимости (И. Граля).

Работа конференции включала в себя пленарное заседание, доклады по секциям и подведение итогов. Многочисленные и разнообразные по тематике доклады более чем стр. 30 участников конференции были распределены по четырём секциям: 1) Совет всея Земли в Ярославле и освобождение Москвы в 1612 г. (исследовательские перспективы);

2) Люди Смутного времени;

3) Проблемы истории, экономики и политической мысли Смуты;

4) Смутное время в исторической памяти, литературе и русской культуре. Тем не менее внимание докладчиков было сконцентрировано вокруг нескольких узловых проблем:

личностное измерение Смуты;

столкновение, конфликт и взаимодействие культур в условиях общегосударственного кризиса;

Смута как предмет национальной рефлексии, её место в общем контексте исторического развития России. Традиционным исследовательским фоном конференции стали дискуссии источниковедческого характера, введение в научный оборот новых источников. Наиболее интересными в этом плане оказались доклады М. Шмюккер-Брелер о документах князей Пожарских из архивов Гамбурга, а также Т. Н. Гулиной (ЯГИАХМЗ) о Синодике 1656 г. из собрания музея.

Историографические истоки возникновения концепции "Смута -гражданская война" раскрыла в своём докладе д.и.н. А. А. Севастьянова (Рязанский государственный университет им. С. А. Есенина). Она детально проанализировала идеи В. Б. Кобрина1.

Системный кризис государства и общества, осложнённый иностранными вторжениями, имел не только общенациональный ракурс. Не менее драматичными являлись личностный, семейный, корпоративный аспекты. Большинство людей, оказавшись вовлечёнными в гражданскую войну, были вынуждены делать собственный моральный, социальный, политический выбор, который нередко предрешал, помимо прочего, и судьбы их потомков. Эта сложная проблема, близкая к популярным сегодня в исторической науке направлениям микроистории и истории повседневности, привлекла внимание многих докладчиков. Д.и.н. Я. В. Леонтьев (МГУ им. М. В. Ломоносова) попытался проникнуть в коллизии личного выбора военных деятелей Смуты князей Барятинских, один из которых, Яков Барятинский, оказался воеводой М. В. Скопина Шуйского, тогда как его не менее талантливый брат Федор стал "тушинским" воеводой.

К.и.н. В. Н. Беляева (Нижегородский институт менеджмента и бизнеса) проанализировала политический выбор трёх земских старост Балахны - В. Кухтина, С. Добрынина и А.

Суровцева, в 1605 - 1606 гг. агитировавших земляков присягнуть Лжедмитрию I, что обернулось для двоих из них виселицей, а для их семей - разорением и переездом из города. Я. Э. Харитонова (церковно-археологический кабинет Свято-Троицкого Антониево-Сийского монастыря) раскрыла обстоятельства ссылки Фёдора (Филарета) Никитича Романова (1600 - 1605 гг.), для которого Смута стала колоссальным испытанием, крушением и последующим возвышением. Доклад к.и.н. И. А. Устиновой (ИРИ РАН) был посвящен игумену Даниловского монастыря в Переяславле-Залесском Ионе, ставшему местоблюстителем патриаршего престола и фактическим главой русской Церкви в 1614 - 1619 гг., что едва ли было возможно в обстоятельствах мирного времени.

В то же время для кого-то Смута являлась лишь одним из обстоятельств, фоном жизни. В частности, д.и.н. Д. В. Лисейцев (ИРИ РАН) детально реконструировал долговое дело в семье Ужовкиных, длившееся более десяти лет, невзирая на перипетии Смутного времени.

Предсказуемый интерес был проявлен и к отдельным аспектам биографии кн. Д. М.

Пожарского. Ю. М. Эскин в своём докладе показал, что и сегодня остаётся немало проблем и белых пятен в реконструкции его жизненного пути. Например, неизвестна точная дата его рождения, есть пробелы в восстановлении родственных связей.

Предметом оживлённых дискуссий на конференции стали эпизоды биографий Н. В.

Вышеславцева (д.и.н. А. А. Селин, Санкт-Петербургский филиал НИУ "Высшая школа экономики") и М. А. Вельяминова (д.и.н. В. Н. Глазьев, Воронежский государственный университет), а также реконструкция деятельности ряда других участников Смуты по материалам Жития Иринарха Ростовского (к.ф.н. И. А. Лобанова, ИРЛИ РАН). Интерес молодых исследователей М. И. Балыкиной (Нижний Новгород) и А.М. Молочникова (Санкт-Петербург) привлекли дворянские роды Алябьевых и Вараксиных и их участие в событиях Смутного времени.

стр. Корпоративное средневековое общество было надёжно скреплено разветвлёнными сословными и иными связями, основой которых являлись совместная служба или близкий род занятий, родство и свойство, соседство и т.п. С одной стороны, вихрь Смуты разрывал многолетние связи, проникая даже в узкий семейный круг. С другой стороны, и сами корпорации, и государство стремились их сохранить. Так, в докладе к.и.н. В. Б. Перхавко (ИРИ РАН) был предложен обобщенный портрет купеческого сословия на фоне Смуты.

Исследователь показал, что купцы, заботясь о сохранении своих капиталов и имущества, в то же время выступали активными борцами с интервенцией, давали займы государству, участвовали в организации Ополчений. Интересный образец сохранения корпорации смоленских дворян при их переселении в Белозерский уезд после потери Смоленска исследовал С. А. Алексеев (Череповецкий государственный университет). Д.и.н. А. П.

Павлов (СПбИИ РАН) рассказал об участии дворянских корпораций "украинных городов" в событиях Смутного времени.

Ещё одной сквозной темой, затрагивавшейся многими участниками конференции, стал вопрос о взаимодействии культур в условиях системного кризиса. Эта проблема имеет много аспектов. С одной стороны, вполне очевидно, что во время Смуты в общественном сознании постепенно оформлялся и закреплялся образ врага - иноверца-"латинянина", поляка-"ляха". Пребывание польского гарнизона в Москве в 1610 - 1612 гг., судя по докладу Т. Бохуна, как нельзя лучше способствовало закреплению подобных представлений. Нередко жертвами подобных стереотипов становились и весь народ, и отдельные его представители. Прекрасной иллюстрацией этого является жизненный путь Яна Петра Сапеги, реконструированный И. Гралей. Гетман Сапега, по мнению учёного, был лишь "солдатом удачи", кондотьером-наёмником, желавшим как можно дороже продать своё умение, чуждым ярко выраженных политических симпатий. К.и.н. А. В.

Малое (ИРИ РАН) представил в докладе коллективный портрет особой группы служилых людей - иностранных наёмников. С опорой на обширный источниковый материал и просопографический метод исследователь показал, что, несмотря на настроения Смутного времени, иноземцы на русской службе ценились, активно привлекались для решения различных задач, получали хорошее жалование и делали относительно быструю карьеру.

Наём иностранцев стал одной из форм проникновения западного влияния в Россию. О взаимоотношениях иностранных наёмников и II Ополчения рассказал известный специалист к.и.н. О. В. Скобелкин (Воронежский государственный университет). Смута дала возможность не только русским людям познакомиться с европейцами, но и иноземцам присмотреться к России. Итогом этого стало появление насыщенных эмоциями и мифами сочинений о Московском государстве, которые проанализировал к.и.н. Р. Я. Солодкин (Нижневартовский государственный гуманитарный университет).

С другой стороны, Смута способствовала активизации внутренних культурных контактов.

С момента своего возникновения Русь была полиэтничной, представители разных народов постепенно втягивались в общегосударственную элиту. Особенно интенсивно этот процесс происходил на завершающих стадиях централизации (конец XV-XVI вв.), но ко времени Смуты он не был ещё завершён, свой отпечаток накладывали и региональные различия, контакты и связи. В. О. Ключевский метко отметил, что боярские родословные книги "производят впечатление каталога русского этнографического музея"2. К.и.н. А. В.



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.