авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Содержание О силе и бессилии Автор: Фёдор Лукьянов........................................................ 2 И все-таки она вертится. Вокруг денег Автор: Сергей Дубинин......................... ...»

-- [ Страница 3 ] --

Экономисты Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф утверждают, что после финансовых кризисов экономика восстанавливается медленнее, чем после рецессий, обусловленных бизнес-циклом, процесс оказывается длительным и бурным. Болезненно медленное восстановление в Соединенных Штатах и резкое ухудшение в Европе подкрепляют этот тезис. Но в истории немало примеров, когда финансовые потрясения делали экономику сильнее. После азиатского кризиса 1997 - 1998 гг. Южная Корея приняла жесткий пакет мер помощи, предложенный МВФ, укрепила финансовую систему, сделала рынок труда более гибким - результатом стал экономический бум. Мексика демонстрирует уверенные показатели после краха песо и помощи, оказанной Вашингтоном в 1994 году. Подобный феномен наблюдался в ряде стран Латинской Америки - хотя долговые кризисы конца 1980-х гг. были не столь масштабны, как крах финансовой системы в США в 2008 г., выход из них происходил по схожей схеме - рынки капитала отказывались от старого порядка и начинали серьезную реструктуризацию экономики.

стр. РЕСТРУКТУРИЗАЦИЯ АМЕРИКИ Почему недавние кризисы укрепят экономики Америки и Европы? В Соединенных Штатах бум обеспечат возрождающийся сектор недвижимости, революция в производстве энергии, реформированная банковская система и более эффективное промышленное производство. В то же время переизбрание президента Барака Обамы и угроза "фискального обрыва" увеличили шансы на результативные переговоры по сокращению дефицита бюджета и решению проблемы долга.

Во-первых, пережив катастрофический крах, рынок недвижимости сейчас готовится к серьезному многолетнему росту. Исторически, когда сектор недвижимости в США откатывался достаточно далеко и надолго, затем, восстанавливаясь, он достигал очень высокого уровня. Перед последним кризисом пузырь на рынке жилья раздулся так, что, когда он, наконец, лопнул, сектор просто рухнул. С 2000 по 2004 гг. в среднем ежегодно строилось 1,4 млн. домов, рассчитанных на одну семью, после кризиса цифра упала до тыс. и оставалась на этом уровне до недавнего времени. Продажи новых домов, достигавшие в среднем 900 тыс. в год в период раздувания пузыря, сократились на две трети, когда он лопнул. А общий объем инвестиций в жилищное строительство, составлявший 4% от ВВП в 1980 - 2005 гг., в среднем достигал лишь 2,5% после года.

Хотя падение рынка жилья стало катастрофой для миллионов домовладельцев, которые не смогли выплачивать ипотеку, он выявил нарушения, существовавшие в секторе на протяжении многих лет. В результате американские банки потратили несколько лет на улучшение стандартов предоставления ипотечных кредитов и обеспечение стабильности рынков, а отношение семей к ипотеке и стоимости недвижимости стало более трезвым.

Сейчас основные трудности остались позади. С мая 2012 г. основной индекс цен на недвижимость в 20 крупнейших городах (S&P/Case-Shiller 20-city composite) вырос на 8%.

Уровень относительного предложения резко снизился (т.е. на продажу выставлено меньше домов), ипотечные кредиты предоставляются более охотно, а рост населения в сочетании с восстановлением показателей по количеству семей, вероятно, приведет к повышению спроса. Все это означает, что цены на жилье будут расти и дальше. Эти факторы, по всей вероятности, в ближайшие пять лет стимулируют инвестиции в недвижимость, включая строительство новых домов и перестройку существующих, на 15 20%. Уже одно это изменение может добавить один процентный пункт к годовому росту ВВП и создаст около 4 млн. новых рабочих мест в экономике.

стр. Во-вторых, благодаря новым технологиям происходит настоящий переворот в производстве нефти и газа. Усовершенствованные методы сейсморазведки и инновационные подходы к гидроразрыву пластов и горизонтальному бурению открыли для использования запасы энергоресурсов, ранее неизвестные или недоступные.

Результатом стало резкое восстановление нефтяной и газовой индустрии. В 2012 г.

производство природного газа в США достигло 65 млрд. кубических футов в день - это на 25% больше, чем пять лет назад, и абсолютный рекорд. Такой рост в основном обеспечил сланцевый газ. Одновременно выросла и добыча нефти. По оценкам, только в 2012 г.

производство нефти и других жидких углеводородов, включая биотопливо, увеличилось на 7% - до 10,9 млн. баррелей в день, крупнейший годовой рост с 1951 года.

Министерство энергетики прогнозирует, что в 2013 г. этот объем увеличится еще на тыс. баррелей, а по оценкам Международного энергетического агентства, приблизительно к 2017 г. Соединенные Штаты опередят Саудовскую Аравию и станут крупнейшим мировым производителем нефти. В ближайшие 10 лет энергетический бум может суммарно добавить 3% к ВВП, кроме того, он создаст 3 млн. хорошо оплачиваемых рабочих мест - прямых и сопутствующих. США смогут сократить импорт нефти на треть и улучшить показатели платежного баланса. Более того, высокий уровень добычи природного газа позволит уменьшить средние расходы потребителей на коммунальные услуги почти на тысячу долларов в год, что станет для экономики дополнительным стимулом. А потребность американского общества в восстановлении экономики и появлении новых рабочих мест смягчит неприязненное отношение к этой энергетической революции.

В-третьих, если отвлечься от сложившегося негативного впечатления, после 2008 г.

произошла рекапитализация и тщательная реструктуризация американской банковской системы. Никто не мог представить себе таких темпов улучшения показателей капитала и ликвидности банков. Крупнейшие банки последовательно проходили жесткие стресс тесты под контролем Федеральной резервной системы, и им удалось значительно раньше графика выйти на показатели обеспеченности капитала, прописанные в международном Базельском соглашении III. Ситуация с банками среднего уровня обстоит даже лучше.

Хотя работа еще не завершена, эти финансовые учреждения быстро избавились от проблемных активов, особенно от ценных бумаг с ипотечным покрытием. И крупные, и средние банки отказались от большого количества активов и привлекли новые из государственных и частных источников. Кроме того, во многих случа стр. ях обновились менеджмент и состав советов директоров. Учитывая эти изменения, можно сказать, что наиболее острые опасения по поводу финансовой стабильности банков уже сняты.

Действительно, банки Соединенных Штатов вновь активно кредитуют бизнес и потребителей. По данным ФРС, объем кредитов, предоставленных предпринимателям, сейчас составляет 1,45 трлн долларов, при этом в последние четыре квартала демонстрируется двузначный уровень роста. Это все еще ниже пика 2008 г., но разрыв быстро сокращается. Что касается потребительских кредитов, то предыдущий рекордный максимум превышен в 2011 г., а общий объем вырос еще на 3 - 4% в 2012 году. Все эти кредиты способствуют росту ВВП, и банковский сектор, по-видимому, будет последовательно увеличивать показатели по кредитованию в ближайшие несколько лет.

В-четвертых, "Великая рецессия" незаметно способствовала повышению эффективности производственного сектора. Издержки производства в расчете на единицу продукции сейчас на 11% ниже, чем 10 лет назад, в то время как во многих других индустриально развитых странах они продолжали расти. При этом разница в стоимости рабочей силы в США и Китае сокращается. Производственный сектор американской экономики с 2010 г.

приобрел полмиллиона новых рабочих мест, и в ближайшие годы тенденция должна сохраниться. Наиболее наглядно это проявилось в автомобильной отрасли. В 2005 г.

затраты автопроизводителей на почасовую оплату труда были на 40% выше, чем у иностранных компаний, владеющих заводами в Соединенных Штатах. Но сегодня эти цифры практически равны, а "большая тройка" - Chrysler, Ford и General Motors - вернула себе долю североамериканского рынка.

Возрождение жилищного и энергетического секторов позитивно сказывается и на промышленности. Учитывая перспективы бума жилищного строительства, а для новых домов требуется много промышленной продукции, можно с уверенностью говорить о дальнейшем создании новых рабочих мест. Кроме того, снижение цен на газ поможет химическому сектору и всем видам производства, где используется это топливо.

Наконец, хотя твердой гарантии нет, выше шансы, что Вашингтон решит проблему национального долга. Поскольку Обама называет сокращение дефицита первоочередной задачей второго срока - а результаты выборов оказались не в пользу республиканцев, позицию которых по налогам не поддерживает общество, - перспективы соглашения по решительному сокращению дефицита стали существенно более светлыми. Если это произойдет в 2013 г., возрастет доверие бизнеса и инвесто стр. ров, что создаст дополнительный стимул для привлечения частных инвестиций в целом.

НАДЕЖДА ДЛЯ ЕВРОПЫ В Европе пока меньше признаков того, что экономика окрепнет после кризисных лет. В первую очередь потому, что после резкого спада в 2008 г. Европа восстанавливалась, пока в 2011 г. в еврозоне не разразился двойной кризис - долговой и банковский. Кроме того, по сравнению с США ей требуется более глубокая экономическая реструктуризация, которую трудно осуществить. Отчасти это связано со сложностью устройства Евросоюза, объединяющего 27 очень разных государств, отчасти - с закостенелой природой многих экономик Старого Света. Поэтому последствия кризиса там пока неопределенны, а вопрос о том, приведет ли он к широкомасштабной реструктуризации, остается открытым. Тем не менее позитивные перемены возможны, и уже есть признаки, внушающие оптимизм.

Еврозона лихорадочно движется к фискальному союзу и банковской реформе. Экономики стран ЕС повышают производительность и конкурентоспособность экспорта, а правительства активно занимаются регулированием бюджетного сектора.

В Европе также можно найти прецеденты реструктуризации и укрепления после крупных финансовых катаклизмов, например, опыт Швеции в 1990-х годах. Бум в сфере кредитования и недвижимости совпал там с длительным периодом расширения госсектора, а соотношение долга к ВВП составляло около 80%. Швеция считалась тогда моделью европейского государства благосостояния. Однако в 1992 г. банковская система рухнула, уровень безработицы подскочил до 12%, пришлось осуществлять глубокие экономические, фискальные и банковские реформы. Стокгольм повысил налоги, отказался от госрегулирования электроэнергетического и телекоммуникационного секторов и урезал бюджетные расходы, в том числе на пенсии и пособия по безработице. Все эти меры повысили конкурентоспособность Швеции и стимулировали рост ВВП, который спустя два года вернулся на уровень 4%.

Правительства еврозоны добились первичных результатов. Для начала возьмем фискальную сторону, где наблюдается движение к созданию центрального органа с реальными полномочиями по контролю бюджетов и долгов стран-членов. Государства еврозоны вряд ли согласятся на полноценный фискальный союз с юридически закрепленными обязательствами, целиком отвергающими национальные бюджеты.

Однако если он заручится доверием финансовых рынков, то получит ре стр. альную власть, поскольку его неодобрение будет провоцировать соответствующую реакцию рынков.

Во-вторых, решение предоставить Европейскому Центробанку полномочия по мониторингу крупнейших частных банков - это большой шаг вперед. В перспективе банки будут регулироваться современным, прозрачным и независимым образом - что станет существенным отличием от нынешней ситуации, когда слабые местные регуляторы нянчились с финансовыми учреждениями. Это существенное изменение, поскольку приблизит ЕЦБ к более мощной и гибкой модели ФРС США.

Чтобы полностью восстановить банковскую систему, еврозоне требуется план, аналогичный американской Программе выкупа проблемных активов (TARP), и рекапитализация испанских банков - первый шаг в таком направлении. Европейский стабилизационный механизм, фонд оказания помощи в ЕС, предоставляет средства испанским банкам на условиях приведения в порядок балансовой документации. Если подобный подход использовать и в других странах, финансовую систему ждет оздоровление.

В-третьих, некоторые европейские государства занимаются решением проблемы структурной производительности, которая во многом способствовала кризису, хотя это не очень широко признается. Вполне возможно, что менее конкурентоспособные европейские экономики, в основном расположенные на юге континента, смогут добиться успехов в повышении производительности. Не обесценивая местные валюты, они сокращают расходы посредством внутренней девальвации, включающей снижение трудозатрат. В Греции, Португалии и Испании, входящих в еврозону и оказавшихся под наибольшим финансовым давлением, с 2010 г. затраты на рабочую силу в расчете на единицу продукции значительно снизились. Эти государства инициировали ключевые реформы рынка труда, касающиеся установления пределов минимальной оплаты, а также отмены ограничений по найму и увольнению сотрудников. Пример Ирландии может оказаться полезным. После краха банковской системы в 2008 г. Дублин резко сократил производственные издержки и стимулировал повышение производительности. Сегодня, спустя всего несколько лет, Ирландия вновь занимает одно из ведущих мест в Европе по производительности.

В-четвертых, экспорт периферийных стран континента, которые уже давно страдают от торгового дефицита в отношениях с Германией и другими государствами севера Европы, восстанавливает конкурентоспособность. Италии, Португалии и Испании удалось сократить дефицит торго стр. вого и платежного баланса благодаря низкой стоимости экспорта и ослаблению евро. В Греции, несмотря на серьезный экономический спад, абсолютные показатели экспорта вернулись к докризисному уровню.

Наконец, начав сокращать госсектор, правительства еврозоны выполняют важную задачу обновления экономики континента, так как урезание расходов создаст больше пространства для роста частного сектора. По данным Еврокомиссии, в 2011 г. суммарный дефицит 17 стран еврозоны упал до 4,1% от ВВП - это существенное снижение по сравнению с 6,2% в 2010 году. В целом в Евросоюзе суммарный дефицит сократился в 2011 г. на одну треть. Конечно, во многих странах соотношение дефицита бюджета к ВВП по-прежнему значительно превышает официально установленный предел в 3%, а долг фактически рос быстрее, чем ВВП еврозоны в целом в прошлом году. Тем не менее давление финансовых рынков должно способствовать дальнейшему сокращению госсектора.

В современной истории тяжелые финансовые кризисы были очень болезненными для наименее защищенных слоев общества, но одновременно они часто способствовали укреплению экономики. Два этих противоборствующих феномена проявляются сегодня в США. Европа по своей сути более уязвима, но появились первые признаки аналогичной динамики. Если эта историческая модель окажется верной, Соединенные Штаты и Европа смогут бросить вызов распространенной точке зрения и вновь возглавят рост мировой экономики.

стр. Заглавие статьи Удар цунами Автор(ы) Тимофей Бордачв Источник Россия в глобальной политике, № 1, Том 11, 2013, C. 82- Запад: закат или рассвет?

Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 21.1 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Удар цунами Автор: Тимофей Бордачёв Европейский союз и функциональная дезинтеграция Европа, настоящее которой еще недавно воспринималась как синоним истории успеха, а будущее - как маяк для всего человечества, уже несколько лет не может выбраться из полосы затмения. За последние четыре года ни одна из масштабных инициатив, направленных на преодоление кризиса интеграции, ни одно из решений следующих один за другим саммитов Европейского союза не реализованы в полном объеме. Вместо этого налицо фактическое расслоение Европы на бедные и богатые страны и неуклонное снижение политического веса Брюсселя, на который с конца 1950-х гг. смотрели как на "вечный двигатель" объединения, а сам проект "евроинтеграция" представляется все менее интересным ведущим государствам. Что, в свою очередь, ставит перед соседями единой Европы вопрос, каковы могут быть сценарии того, что еще несколько лет назад представлялось немыслимым - распада или качественной деградации Евросоюза.

В завершении "золотого века" ЕС нельзя винить исключительно самих европейцев.

Европа была самым крупным бенифициаром холодной войны. В случае гипотетического перехода конфронтации СССР и США в горячую фазу большинство стран Старого Света оказались бы стерты с лица земли. Однако мир, выстроенный вокруг этого противостояния, оказался для европейцев весьма комфортным и позволял проводить в жизнь немыслимые по историческим меркам политические и экономические проекты.

Крушение этого мира, именуемого на академическим языке биполярной системой международных отношений, стало для европейцев трагедией, хотя поначалу выглядело как шанс вернуть себе место одной из ведущих сил на мировой арене. Взлет Европы после 1991 г., как и Т. В. Бордачв - кандидат политических наук, заместитель декана факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ.

стр. ее сползание в политический и концептуальный кризис десятью годами позже, не могут рассматриваться вне общих международных процессов.

СОВЕТСКАЯ АТЛАНТИДА Высказывание Владимира Путина о том, что "распад СССР стал крупнейшей геополитической катастрофой XX века", емко характеризует международно-политический эффект того, что произошло в 1989 - 1991 годах. В результате тектонического сдвига исчез целый политический и военно-стратегический "континент", выступавший на протяжении 40 лет в качестве одного из двух полюсов международного порядка. Порядка, который позволял ведущим державам как-то регулировать жизнь на планете. После г. эта способность стала стремительно деградировать на глобальном и региональном уровнях. Начался мировой политический кризис, каждая следующая волна которого становится все более разрушительной. Среда начала стремительно усложняться, и, как оказалось, к новому состоянию не готов никто, и Европа не исключение.

Мир холодной войны был прост, как распределение амплуа в commedia dell'arte, и никогда ранее доминирующим государствам не приходилось вырабатывать и проводить внешнюю политику в таких немудреных обстоятельствах. Ни до, ни после элиты не стояли перед таким ограниченным количеством вызовов и задач как аналитического, так и практического свойства. Это вполне касается и отцов-основателей единой Европы, и таких тяжеловесов европейской интеграции, внесших колоссальный вклад в ее становление, как Гельмут Коль, Франсуа Миттеран или Жак Делор. Отдельным из этих грандов евростроительства, таким как Джулио Андреотти, участие в подготовке и принятии поистине исторических документов, например, Единого европейского акта, не мешало большую часть времени удалять партийным интригам и сомнительной экономической активности.

Другим внешним фактором, обеспечившим успех европейского проекта, стала, с одной стороны, опека со стороны США, заинтересованных в том, чтобы европейцам было что терять, и с другой - угроза поглощения с Востока. Она заставляла лидеров стран Западной Европы более творчески подходить к управлению на национальном уровне и гораздо больше ценить достижения интеграции вне зависимости от того, какую цену за них приходилось платить каждой из стран. Это особенно заметно на примере Германии, которая всю вторую половину XX века выполняла функцию финансовой опоры интеграционного проекта, что позволило Берлину получить от окружающих стран политическое признание в качестве стр. безопасного соседа и надежного партнера. В связи с наследием Второй мировой войны оно было необходимо.

Эти уникальные международно-политические обстоятельства внутри "европейского мирка" и за его пределами дали Старому Свету не менее уникальную возможность создать в рамках ЕС единственный в своем роде механизм разрешения межгосударственных противоречий на уровне общих надгосударственных институтов и интеграционного сотрудничества. Он позволил большой группе современных государств отказаться от исторического принципа "игры с нулевой суммой", когда успех одного обязательно означает уступку другого или других. Необходимо подчеркнуть: идеологическая составляющая интеграционного проекта всегда была незначительной и использовалась преимущественно для внешнего потребления. Не случайно, что разговоры про "миссию Европы", "европейские ценности" и так далее начали искусственно культивироваться с начала 1990-х годов. И стали в первую очередь внешнеполитическим инструментом.

И вот когда после преодоления в середине 1980-х гг. "евросклероза" стало возможным говорить о создании единого рынка и единой валюты, Европа обнаружила себя в принципиально новой геостратегической ситуации. "Затопление континента" СССР и погружение России в пучину внутренних трансформаций привело к тому, что их периферия - от Балкан до афганской границы - оказалась предоставлена самой себе.

Возникновение в Центральной и Восточной Европе группы сравнительно небольших и гомогенных в политическом и экономическом смысле государств, тянущихся на Запад, бросило Евросоюзу международно-политический вызов. И нельзя сказать, что единая Европа встретила новую стратегическую реальность неподготовленной. Во-первых, к 1991 г. евроинтеграция смогла накопить правовую основу, легко обращаемую в инструмент трансформации стран-кандидатов, целенаправленной работы по их социально-политическому сближению с государствами "старой" Европы. Во-вторых, создана качественная институциональная и бюрократическая инфраструктура, способная претворять в жизнь необходимые политические решения.

Ну и наконец, важнейшим ресурсом стал рост глобальных амбиций интеграционной группировки, получившей 7 февраля 1992 г. название Европейского союза. Источники этого роста: процветание западноевропейских экономик и стремление создать "мягкий" баланс для могущества США, неимоверно возросших после советского распада. А также точка зрения, что сопротивления расширению ЕС на восток со стороны России в силу разных, во многом личностных, причин ожидать не приходится.

стр. С этим багажом оптимизма и уверенности в своих силах Европейский союз и отправился на заре 1990-х гг. к решению технических проблем мироустройства, возникших после конца биполярной системы. Выработаны, приняты и успешно применены "Копенгагенские критерии", направленные на то, чтобы максимально "откалибровать" страны-кандидаты перед их вступлением. Евросоюз поддержал расширение НАТО на Восток и включение бывших сателлитов СССР в единственный военный альянс современности. Оценивая техническую сторону, нельзя не признать, что ЕС впечатляюще проявил себя в деле ликвидации "первой очереди" последствий конца холодной войны.

Однако цена, которую участники интеграционного проекта заплатили за этот тактический успех, оказалась на поверку слишком высокой.

ПОСЛЕ ОТЛИВА Как известно, одним из наиболее частых признаков разрушительной волны цунами является внезапный и сильный отлив. Он следует за землетрясением в недрах океана и предшествует сокрушительному удару непреодолимой силы. Стихия как будто заманивает человека и одновременно предупреждает его. Люди в большинстве случаев, к сожалению, реагируют на предупреждения неадекватно, отправляясь набивать карманы "сокровищами", что остались на внезапно обнажившемся дне. Расширение Европейского союза на Восток, в ходе которого за 13 лет (1994 - 2007 гг.) к нему присоединились государств, увеличило число стран-членов более чем в два раза. Кратно возросла сложность механизма принятия решений и количество интересов, которые необходимо принимать во внимание.

Накопились и политические издержки расширения. В результате более чем десятилетней практики "дрессировки" кандидатов была подорвана культура взаимного уважения.

Одновременно у ведущих стран-доноров интеграционного процесса сформировалась психология покровительственного отношения к экономически менее развитым партнерам.

В 1985 г. глава итальянского правительства, связи которого с организованной преступностью широко обсуждались прессой, мог открыто ставить на место саму Маргарет Тэтчер. И "железной леди" не оставалось ничего другого, кроме как идти на компромисс с партнерами по единой Европе. Теперь же в Евросоюзе начали практически открыто делить страны на категории. И, что еще более губительно, высокомерно воспринимать себя "клубом для избранных".

Рассуждения в категориях "свой - чужой", "первый сорт - второй сорт" применительно к широкому международному контексту неминуемо стр. ведут к экстраполяции подобной логики и на ближайшее окружение. Особенно когда экономическая конъюнктура все более сурова, плата за участие в интеграционном процессе растет, а политики в Париже или Гааге охотно списывают собственные проколы на издержки европейской бюрократии или "нахлебников" из Центральной и Восточной Европы.

Поэтому наиболее важными негативными последствиями для Евросоюза от мировой бури, поднятой крахом СССР, стали последствия именно политические. Они разрушили внутриполитическое единство Европы, подорвали ее уникальную культуру мирного решения конфликтов и заставили мыслить в категориях соревнования за власть и влияние, культивируя философию исключительности и превосходства над другими.

Первым звонком, четко обозначившим неготовность противостоять серьезным внешним вызовам, стал провал проекта европейской Конституции. Этот документ, на выработку которого потратили несколько лет и который рассматривался как важнейший символический шаг на пути к европейской федерации, был торпедирован референдумами в Нидерландах и Франции в мае-июне 2005 года. Причинами объявления референдумов стало нежелание элит обеих стран брать на себя ответственность за столь масштабные решения, а провал стал следствием разочарованности избирателей тем, чем стала Европа через 14 лет после конца холодной войны.

В результате все 2000-е гг. Европейский союз провел в мучительных внутренних переговорах по вопросам институциональной и политической реформы. К 2009 г. страны разработали усеченное подобие Конституции - Лиссабонский договор, лишенный любых признаков федералистского символизма и реально ослабивший возможности наднациональных органов. Волну настоящего геостратегического цунами, пришедшего через почти 20 лет после конца биполярной системы, Европа встретила политически и экономически раздробленной, уставшей от бесконечных внутренних переговоров. Но зато с карманами, полными новых стран-членов, внешнеполитических инициатив, евро, общей внешней и оборонной политики, Европола, а также других "ракушек" и "морских звезд", жадно нахватанных в момент, казавшийся благоприятным.

ПРИМЕТЫ БУРИ Финансовый кризис США, получивший в 2008 г. глобальное измерение, как и продолжающиеся по сей день перипетии борьбы государств мира с его последствиями, наглядно проявил четыре наиболее важных тенденции международной жизни.

стр. Во-первых, очевидным стал конфликт между растущим экономическим единством мира и его все большей политической раздробленностью. Рост суверенных амбиций и попыток решить все проблемы на национальном уровне вступает уже в прямое противоречие с финансово-экономической глобализацией, разрывает ее ткань и ведет к углублению кризисных тенденций.

Во-вторых, все большую роль играет демократизация международной политики, рост самостоятельности отдельных государств. Эта "глубинная разморозка" впервые проявилась в набирающих обороты глобальных амбициях Китая, национальных интересах и запросах других стран Азии. Турция, бывшая на протяжении десятилетий стабильным союзником стран Запада по НАТО и кандидатом в ЕС, послушно сидящим в предбаннике, все активнее примеряет на себя одежды региональной державы. В свою очередь, требования учета постоянно растущего количества мнений ведут к стремительной эрозии порождений холодной войны - международных институтов. Теперь уже не только в сфере безопасности: эффективность ООН стала во многом жертвой уже первого этапа глобальной геополитической катастрофы в 1990-е годы.

В-третьих, рост международного веса новых стран и попытки "стариков"-победителей в холодной войне отстоять с таким трудом завоеванный статус-кво ведут к возвращению консервативных трактовок понятий "суверенитет" и "суверенные права". И вот уже не только лидеры новичков в международной политике или традиционно пекущиеся о своем суверенитете Соединенные Штаты, а вполне респектабельные главы государств Европы начинают говорить об отстаивании национальных интересов.

И наконец, в арсенал средств решения частных внешнеполитических задач крупных держав все активнее возвращается военная сила. Спору нет, страны Евросоюза и США достаточно уверенно применяли силу и угрозу силы еще на этапе обустройства наследства СССР. Однако тогда речь шла о решении ограниченного числа задач. И никому на Западе не приходило в голову говорить в 1999 г., что цель операции НАТО против Югославии заставить Слободана Милошевича уйти в отставку или, того хуже, подвергнуть нетрадиционному способу повешения. Необходимость же прибегать к оружию по поводу и без оного свидетельствует об одном: у международного сообщества нет иных способов предотвратить возникновение и эскалацию конфликтов.

Сейчас Европа сталкивается с системным кризисом управления - волной цунами, вызванного "землетрясением" 1991 года. Эти процессы происходят не только по периферии реальных и виртуальных границ стр. Старого Света. Кризис международной управляемости уже внутри Европейского союза.

Его проявления мы находим в решениях, принятых "во спасение" интеграционного проекта за последние полтора-два года. Согласие стран - участниц зоны евро на надзор за своим бюджетным планированием соседствует с явным снижением политической роли Брюсселя и наращиванием веса государств. Реальностью стали географический раскол на "бедный Юг" и "богатый Север" и функциональный - на государства - участники проекта евро и страны, которые к нему не присоединились.

Для России Европейский союз является крупнейшим внешнеторговым партнером (51%) и потребителем наиболее важных экспортных продуктов. Сокращение потенциала институтов европейской интеграции в Брюсселе, повышение роли стран-членов и политическая "пористость" Евросоюза уже открывают российской внешней и внешнеэкономической политике новые возможности. Поэтому Москве необходимо со всей серьезностью относиться к тому, что в ближайшие годы нельзя исключать начала процесса "осыпания" или деградации интеграционного проекта. И принципиально важно, как это повлияет на роль институтов ЕС (Европейской комиссии), с представителями которых приходится иметь дело российским переговорщикам.

ДВА СЦЕНАРИЯ Распада Европейского союза по аналогии с распадом СССР ожидать не приходится. Хотя бы потому, что европейская интеграция не достигла сопоставимой с Советским Союзом степени федерализации и централизации государственного управления. Природа Евросоюза принципиально другая, и для бунта стран-членов против центра нет оснований. В ЕС отсутствует единая экономическая политика, а права и полномочия наднациональных институтов имеют скорее надзорный, чем правоустанавливающий характер. Это, помимо прочего, обеспечивает европейской интеграции политическую устойчивость. Чтобы не провоцировать политические разногласия, Брюссель может просто закрывать глаза на растущее число нарушений странами-членами антимонопольного и другого законодательства единой Европы. Другое дело, что в условиях кризиса масштабы нарушений обесценивают уже целые блоки интеграционного регулирования.

Исходя из оценки текущих событий и потенциала устойчивости европейской конструкции к внутренним и внешним вызовам, имеющим, впрочем, близкую природу, можно предвидеть два основных рамочных стр. сценария развития Евросоюза в период 2013 - 2023 годов. Оба будут реализованы в рамках философии функциональной дезинтеграции, подобно тому как на заре строительства единой Европы в ее основу был положен принцип функциональной интеграции. И если тогда стержнем было постепенное перетекание полномочий с национального на надгосударственный уровень, теперь предстоит обратный процесс.

Реальные права и полномочия Брюсселя будут постепенно переходить в руки стран членов и создаваемых ими институтов сотрудничества в отдельных областях.

Эти институты будут, возможно, более эффективны. Однако они не смогут накапливать властные полномочия, идущие поверх суверенных прав государств. Наиболее вероятной в ближайшие годы представляется функциональная дезинтеграция низкой степени интенсивности. Политическим условием является невозможность новой ревизии основополагающего договора Европейского союза, что гипотетически и при максимальной демократизации процесса могло бы вдохнуть в интеграцию новую жизнь.

Государства ЕС в своем большинстве вполне удовлетворены Лиссабонским договором и будут наращивать секторальное сотрудничество "на разных скоростях". Перспектива выход к середине следующего десятилетия на символически единое сообщество, функционально разделенное на вертикальные (по сферам сотрудничества) и горизонтальные (по регионам) группировки. Наиболее важным индикатором служит способность или неспособность стран ЕС так усовершенствовать законодательную базу, чтобы принимаемые в рамках отдельных группировок решения не блокировали друг друга.

Второй сценарий - функциональная дезинтеграция высокой степени интенсивности, сопровождаемая физическим выходом отдельных государств из зоны евро или Евросоюза в целом. Спровоцировать его может новая волна мирового экономического кризиса и, как ответ на неспособность найти общее решение, активизация мер по преодолению негативных эффектов на национальном уровне. В этом случае темпы "усыхания" реальной дееспособности институтов Евросоюза и действенности европейского права будут столь высоки, что уже к концу текущего десятилетия Брюссель превратится с точки зрения его внутренней дееспособности в "пустую раковину". Реальные полномочия перейдут к межправительственным органам, включая экспертные группы и комиссии.

Потеряв полномочия внутри единой Европы, институты ЕС, особенно Еврокомиссия, превратятся в таран, используемый странами-членами на переговорах с внешними партнерами, а также в инициатора законодательства, дискриминационного по отношению к России, Китаю, Индии стр. и остальным. Наглядным примером такой методики является нашумевший Третий энергетический пакет, принятый исключительно в интересах стран Евросоюза и позволяющий им существенно повысить госконтроль над энергетической сферой. При этом в конфликт с основными странами-поставщиками, прежде всего с Россией, втягивается именно Еврокомиссия, оставляя отношения между Москвой и национальными столицами практически безоблачными и давая Берлину, Риму или Вене возможность играть на двух досках.

При обоих сценариях развития никто не будет объявлять о роспуске Европейского союза или проводить торжественный спуск звездно-лазоревого флага на площади Робера Шумана. В обоих случаях ЕС станет частью Зоны свободной торговли Европы и США как одного из двух (второй - НАТО) инструментов консолидации Запада перед лицом вызова со стороны остального мира. Евросоюз сохранится в качестве совещательной площадки для согласования точек зрения и интересов политически, экономически и культурно близких стран. Эксперимент по федерализации Европы, о которой многие всерьез говорили в 1990-е гг., будет признан неудачным, и европейские государства постепенно перейдут к другим способам повышения собственной живучести в тревожном мире XXI века.

стр. Заглавие статьи Прообраз посткапитализма Автор(ы) Николай Косолапов Источник Россия в глобальной политике, № 1, Том 11, 2013, C. 92- БРИКС: вверх или вниз?

Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 36.5 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Прообраз посткапитализма Автор: Николай Косолапов БРИКС как международное политическое пространство Феномен БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай, ЮАР) занимает специфическое место в мировой политике и международных отношениях. Это межгосударственное образование, но не союз государств, не интеграционное объединение и не международная организация. В группе нет формального членства, устава, критериев принятия новых желающих (буде такие появятся). Ряд ее участников разделяют немалые расстояния и океаны, а двое до сих пор номинально находятся в состоянии войны друг с другом.

Экономики пяти государств лишь в отдельных случаях и сферах, и то с натяжкой, могут быть признаны взаимодополняющими. О группе говорят как о субъекте мировой политики, ее участники входят в "двадцатку" и приглашаются на саммиты "восьмерки", БРИКС периодически выступает с общеполитическими декларациями. Однако в практических вопросах каждая из стран действует самостоятельно, в собственных интересах (иногда расходящихся с интересами других участников "пятерки") и от своего имени.

Политики, аналитики и журналисты нередко связывают с БРИКС перспективу или даже уже реальность многополярного (читай: идущего на смену США-центричному) мира.

Однако на официальном уровне участники группы (за исключением России) пока не давали оснований подозревать их в готовности возглавить бунт против однополярности или хотя бы присоединиться к нему, если таковой будет иметь место. Со второй половины 2012 г. в отношении группы БРИКС практически одновременно звучат прогнозы ее неминуемого распада и возможного расширения.

Н. А. Косолапов - кандидат исторических наук, заведующий отделом международно-политических проблем Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) РАН.

стр. Что же соединило пять (изначально четыре, без ЮАР) несхожих государств, удерживает их вместе на протяжении семи лет (срок политически и исторически небольшой, но уже и не ничтожный), исподволь формирует их мирополитическую перспективу - и какую?

ПРЕДЫСТОРИЯ Ни одно из государств, относимых в последние пару лет к "группе стран БРИКС", никак не связано с возникновением самого названия. Авторство приписывается экспертам агентства Goldman Sachs, которые на основе взаимосвязи двух критериев - темпов и потенциала роста экономик - выделили в 2001 г. Бразилию, Россию, Индию и Китай в группу стран, обладавших наибольшим по этим параметрам прогнозируемым потенциалом роста. По тогдашнему прогнозу Goldman Sachs, к 2050 г. суммарный ВВП стран БРИК должен был превысить суммарный ВВП стран "семерки". Иными словами, в 2001 г. страны БРИК представлялись (по крайней мере названному агентству) наиболее многообещающими рынками.

Потенциальные рынки, притом огромные - главный вывод, естественно и неизбежно вытекавший из прогноза Goldman Sachs в 2001 году. В рамках статистического анализа мировой экономики группа БРИК - не более чем абстракция, существование которой определяется только тем, как лягут значения названных показателей в будущем. Как наиболее крупные экономики и рынки за пределами Запада (включая в него и Японию), БРИК, разумеется, не исчезнет. Но как сфера быстрого роста может расшириться, сузиться;

собственно страны БРИК могут вообще выпасть из категории будущих лидеров.

Однако на момент составления прогноза попадание стран БРИК в одну подгруппу по темпам их предшествующего и ожидаемого роста было обоснованно. Аббревиатура заполонила публикации по вопросам мировой экономики, обосновавшись там прочно и, как показало время, надолго. Что, в общем-то, естественно с любой точки зрения. Но потом началось нечто неожиданное и от Goldman Sachs вряд ли зависевшее.

После того как понятие БРИК впервые появилось в печати, страны этой группы пять лет раздумывали, объединяет их что-то или нет. Лишь в 2006 г. во время 61-й сессии ГА ООН в Нью-Йорке состоялась встреча министров иностранных дел, положившая номинальное начало политической истории БРИК. Первая краткая встреча глав государств БРИК состоялась 9 июля 2008 г. в Тояко-Онсэн (Хоккайдо, Япония) по стр. сле саммита G8. Договорились о проведении полномасштабного саммита БРИК в Екатеринбурге (состоялся 16 мая 2009 года). С 2010 г. встречи глав государств группы становятся ежегодными.

По-видимому, несколько факторов предопределили то, что "четверка" все-таки ухватилась за, по сути, техническое коллективное обозначение. Главный из них - серьезный и глубокий кризис политико-идеологической, а во многом и социально-исторической идентичности во всех странах группы. Он затронул каждую в разной степени и по разным причинам, но ясно выражен во всех четырех случаях.

Российская ситуация знакома и не требует пояснений. В Китае руководство компартии давно, последовательно, но мягко уходит от идеологической тематики и ввело на предпоследнем съезде понятие "научной стратегии развития" (выделено мной. - Авт.), что в контексте сохранения социалистических реалий говорит о фактическом переосмыслении ряда важных идеологических положений уже не маоистских времен, а самого недавнего прошлого. В обществе, компартии и руководстве КНР с конца 1980-х гг. не могут не присутствовать трудные размышления о перспективах "социализма с китайской спецификой" в условиях кризиса социалистических идеи и практики в развитой части мира. В Индии национальное освобождение, демократия, достижения в экономике, науке и технике не дали тем не менее возможности существенно сократить разрыв в уровне и качестве жизни с ведущими странами и даже с Китаем. В Бразилии целые районы былой столицы обносятся стеной - и это, помимо прочего, тоже не свидетельствует о благополучии с идентичностью.

У каждой из стран БРИК есть свои основания не только радоваться достижениям - они несомненны, - но и задумываться о том, куда в конечном счете приведет их избранный путь. Насколько он способен обеспечить длительное восходящее развитие в обстоятельствах, когда Запад, на модель которого ориентируются развивающиеся страны, вступил в период беспрецедентного и, судя по всему, затяжного системного кризиса.

Помимо законных внешних интересов у всех есть и своя мера международно политических амбиций, стремление занимать все более значимое место не только на протокольных мероприятиях, но и в регулировании вопросов мировой политики по существу, а в перспективе реально участвовать в изменении миропорядка. С другой стороны, именно на встречах в имеющихся форматах ("восьмерка", "двадцатка" и пр.), которые проходят в атмосфере внешнего демократизма и якобы стр. равенства, представители "четверки" особенно остро ощущают пределы возможностей своих государств в условиях превосходства Запада. В таких обстоятельствах искушение показаться и тем паче стать более значимым в мире превращается для элит и правящих режимов во внутриполитический императив. Ведь крупная страна, недооцененная или тем более "не замеченная" в мире, прежде всего сама впадает в духовный и политический кризис, воспринимая себя, свой социально-исторический выбор и деятельность как неудачу, если не полный провал.

В некоторых странах этой группы в разное время звучали идеи и предположения о целесообразности более тесной политической коалиции прежде всего России, Индии и Китая. Все они, однако, в той или иной степени оставляли впечатление антиамериканской направленности, а в отдельных случаях откровенно были такими. Между тем ни одна из стран БРИК не хочет, не может и еще долгое время не сможет позволить себе прямого и неприкрытого антиамериканизма. Для каждой из них отношения с Западом - а значит, прежде всего с США - являются главным фактическим приоритетом, даже если это не всегда признается публично.

Так БРИК из категории экономико-статистического анализа превратилась в категорию мировой политики. Едва возникнув, группа была сразу, без фанфар и деланного восхищения, но и без видимого сопротивления с чьей бы то ни было стороны, принята в лоно мировой политики и обрела отчетливо выраженный политический, а отнюдь не экономический характер.

ЗНАЧИТ, ЭТО КОМУ-ТО НУЖНО...

Тот факт, что на Западе фактически изобрели аббревиатуру БРИК, а затем не имели ничего против превращения статистической абстракции в политический феномен, побуждает задаться вопросом, насколько непреднамеренным был этот процесс. Не отрицая здесь роль случая, нельзя не замечать, что два центральных стратегических приоритета Запада - поддержание модели экономического роста как главного инструмента регулирования мировых экономики и финансов и обеспечение мирового порядка, благоприятного для такой модели - решающим образом связаны с БРИК/БРИКС.

В начале 2000-х гг. серьезным политикам и экспертам было достаточно очевидно приближение системного кризиса в микрофинансовой сфере. Уже случились финансовый кризис в ряде крупнейших стран Юго-Восточной Азии (1997), дефолт в России (1998), имевший не только внут стр. ренние причины. Началось раздувание спекулятивного финансового пузыря, неизбежные последствия чего самоочевидны. Темпы экономического роста в ведущих странах ОЭСР годами оставались стабильно низкими, а совокупные долги и аккумулируемый эффект бюджетных дефицитов годами нарастали.

Складывались и обретали все более угрожающие очертания глобальные политико экономические противоречия, которые могут быть суммированы следующим образом.

Основой классических рецептов и методов регулирования было поддержание относительно высоких темпов экономического роста. Именно это позволяло обеспечивать социальную стабильность (появление среднего класса надолго сняло угрозу потрясений и революций в наиболее развитых странах), справляться с инфляцией, удерживать безработицу в социально безопасных пределах. Но источники средств для всех этих мер черпались извне: дешевые энергосырьевые ресурсы, внешние рынки сбыта, приток недорогой рабочей силы. В глобальном мире одни из этих источников ослабевают (емкость рынков в условиях замедленных темпов роста), другие - резко меняются (цена ресурсов), третьи - трансформируются (миграция);

плюс добавляются все более жесткие экологические ограничения. Главное же - ни одна страна (включая США) не изолирована от внешнего мира;

каждая давно уже не более чем часть мировой экономики, финансов, стабильности. Автаркические методы регулирования на уровне отдельных государств не годятся, ибо автаркической стала, по сути, глобальная экономика. Для ее регулирования недостает права, институтов и теории. Прежняя же модель, основанная на сочетании юридически легитимных форм госрегулирования в стране и межгосударственного сотрудничества в мире, ныне недостаточна, если не исчерпана в принципе.

На стыке политико-идеологической и практической плоскости выделяются два момента.

Первый, практический - стремление Соединенных Штатов во что бы то ни стало сохранить и упрочить особое ("лидирующее") положение в мире, прежде всего во взаимосвязанных сферах финансов и военной мощи. (Так, относительную слабость иены в сравнении с долларом и евро правомерно, на мой взгляд, объяснять не только спецификой японской экономики, но и сочетанием этого обстоятельства с тем, что в отличие даже от евро за иеной нет ядерного оружия и авианосцев.) Финансы и экономика США давно выплеснулись за национальные границы, составляя основу и сердцевину глобализации;

регулировать их в глобальном масштабе мешают как некоторые особенности внутренней политики и права, так и острый дефицит правовых основ для глобального управления.

стр. При этом Америка уже не менее полувека совершенно сознательно по возможности избегает проведения такой политики и длительного осуществления таких мер во внешнем мире, которые могли бы повлечь за собой реальную (а не пропагандистскую) трансформацию Соединенных Штатов в глобальную империю. Идеологически и практически США ведут родословную от республиканского Рима и сознают, что республика и демократия в Риме закончились, как только он начал превращаться в империю. Это не просто исторические ассоциации. С конца 1980-х гг. (появление книги Пола Кеннеди "Взлет и падение великих держав") дискуссия о внешней политике Соединенных Штатов непрерывно вращается вокруг выбора между доминированием, гегемонией и империей, причем в пользу последней высказываются лишь крайне правые силы и деятели.

Второй, идеологический - жесткая приверженность идеям либерализма (во всех его вариантах). Об острых и все более явных противоречиях между идеалами экономического и политического либерализма, с одной стороны, и реальными практическими организацией и проблемами современного, в первую очередь западного же мира - с другой, написано более чем достаточно на самом Западе. Идеология оказывает мощное тормозящее, сдерживающее влияние на науки об обществе, особенно на экономическую теорию. С одной стороны, сложилось и усугубляется ощущение исчерпанности модели регулирования, основанной на идее и методах обеспечения роста (что подтверждает вроде бы кризис 2008 - 2010 годов). С другой, иной модели пока не предложено. Не видно и готовности ее разрабатывать. Естественная реакция в этих условиях - искать новые пути, сферы и возможности приложения старого, "идеологически выдержанного". Отсюда потребность в регионах, где рынки не достигли наивысшего насыщения, и они могут служить источниками роста.

Прогноз перспективных рынков - прямой и очевидный ответ на эту потребность.

Механическое расширение позволит еще на какое-то время сохранить действующую модель мировых финансов и регулирования (а значит, и распределение статуса и влияния акторов в ее рамках), отсрочить принятие трудных и пока далеко не понятных решений о реформах в этих областях. Поскольку на протяжении 70 лет экономический рост оставался важнейшим условием и механизмом для удержания амплитуды циклических колебаний экономик западных стран в социально безопасных пределах, то расширение сферы высоких темпов такого роста без малого на половину человечества позволило бы еще на десятилетия "изменять, не изменяя" сложившуюся систему мировой экономики и финансов.


стр. Но для эффективного использования подобные рынки должны быть встроены в сложившуюся систему мировых политико-экономических отношений и быть лояльны этой системе - в противном случае расходы на преодоление и/или страхование политических рисков могут сделать их нерентабельными или неприемлемо рискованными. В данном же случае речь не просто о рынках, но о пятерке крупных (из них два - крупнейших), самодостаточных и дееспособных государств. Это поднимает проблему взаимосвязи рынков и государств БРИКС с мировым экономическим и политическим порядком - современным и будущим.

ТРАДИЦИОННАЯ МЕЖДУНАРОДНАЯ СИСТЕМА И ГЛОБАЛЬНЫЙ МИР Принимая во внимание описанное, а также невысокие темпы роста в ведущих странах ОЭСР, возможность превращения кризиса 2008 - 2010 гг. в хронический, проблемы госдолга в Соединенных Штатах и Европейском союзе, другие накопившиеся перекосы и противоречия мирового хозяйства, на перспективы и последствия экономического роста стран БРИКС можно смотреть двояко.

В традиционной системе международных отношений и производном от нее миропорядке такая тенденция с высокой долей вероятности указывала бы на перспективу перераспределения баланса сил в мире. Именно так трактуют эту тенденцию в последние годы те силы и деятели в России, которые связывают с ней стратегическое укрепление позиций страны в клубе "великих держав" XXI века. С ними, по сути, согласны те политики и авторы на Западе, которые бьют тревогу по поводу эрозии мощи и "лидирующей роли" США и Запада в целом (правда, главные страхи и опасения они связывают с будущим не России, но Китая и стремятся противопоставить последнему в целом лояльную Западу Индию). Опять-таки традиционным ответом системы баланса сил на эту тенденцию было бы со стороны Америки - всячески препятствовать экономическому росту и любому иному усилению стран БРИКС, а со стороны ЕС (и, возможно, Японии) - их, напротив, поддерживать в пределах, не угрожающих собственным весу, позициям, интересам, и дифференцированно в отношении конкретных стран. Главной солидарной задачей Запада при этом было бы максимально отсрочить, а по возможности предотвратить наступление рубежа и момента, за которыми быстро растущие страны БРИК/БРИКС обрели бы не только стимулы, но и потенциал для решительного изменения мирового порядка в свою пользу Однако в парадигме глобального мира последствия экономического роста стран БРИКС смотрятся принципиально иначе. Если такой рост в стр. ожидаемых или близких к ним параметрах будет иметь место в рассматриваемый период, то зону БРИКС правомерно рассматривать как стратегический вызов для западных государств и корпораций. Безусловно, национальный капитал стран БРИКС - при его относительной слабости сегодня - предпочел бы сам осваивать рынки этой половины человечества. И здесь возможны (и практически уже развиваются) три взаимосвязанных процесса.

Первый - стремление национального капитала стран БРИКС заручиться действенной поддержкой своих интересов со стороны "своего" (материнского) государства. В этом плане ситуация в пяти странах БРИКС весьма различна;

но в любом случае такая поддержка не гарантируется национальному капиталу как минимум по двум причинам: а) личные средства высшего государственного чиновничества часто размещены в банках и акциях компаний западных стран, что может создавать конфликт частных и должностных интересов;

б) ориентация национально-страновой бюрократии на продолжение и развитие карьеры в международных организациях служит дополнительным и все более заметным фактором такого конфликта и его резонансного усиления при совпадении интересов категорий а) и б).

Второй - переплетение национально-странового и транснационального капиталов, которое может диктоваться финансово-экономическими интересами бизнес-групп, но также и политикой государств, по собственным соображениям заинтересованных в развитии или предотвращении подобного переплетения. В этом плане положение стран БРИКС резко различно: если капитал Индии или ЮАР уже давно и тесно взаимодействует с капиталом западных стран, не испытывая политических затруднений (лоббизм, продиктованный коммерческими интересами конкурентов, не в счет), то в отношении Китая и особенно России проводится политика активного препятствования подобному переплетению.

Несомненно, главным фактором является то, что в Соединенных Штатах (и, как следствие, в их союзных отношениях с Европой и Японией) Россия и Китай де-факто продолжают восприниматься как потенциальные противники.

Третий, пока скорее гипотетический - какую цену будут готовы (и будут ли готовы вообще) заплатить страны БРИКС за возможность развития транснационального сотрудничества государств, корпораций и региональных рынков. Действие механизмов ВТО не должно восприниматься здесь как нечто автоматически гарантированное. Если Россия номинально присоединилась к ВТО лишь в конце 2011 г. (а присоединение в полном объеме займет еще пять-семь лет), то четыре другие страны стр. БРИКС уже достаточно давно представлены в этой организации, что не избавляет их от защиты интересов национальных экономик.

Однако на перспективу до 2050 г. вырисовывается интересная проблема. Всякое государство существует за счет налогов, которые оно собирает на своей территории;

и, строго говоря, для него все более важны собираемость налогов и надежность налогоплательщика, а не субъектность налогоплательщика. Транснациональные корпорации, особенно те из них, что предпочитают работать по "белым" схемам, все чаще оказываются более добросовестными (и при этом более богатыми) плательщиками, чем юридические и физические лица "своей" страны, норовящие уклониться от налогообложения, прибегнуть к законному лоббизму или уйти в "тень". Эта проблема в разной степени, но общая для всех стран БРИКС. В перспективе государство может быть все сильнее заинтересовано в опоре на глобальные, а не страновые факторы стабильности, безопасности и благополучия как на более действенные и подкрепленные более весомыми гарантиями. Причем чем менее демократична страна, тем шире свобода политического маневра власти в этих вопросах.

Таким образом, в парадигме глобального мира складывается сложная и во многом еще не определившаяся система трансграничных (транснациональных) отношений между государством, бизнесом и гражданским обществом. Транснациональными в ней оказываются уже не только связи и взаимоотношения акторов разной страновой принадлежности, но и отношения между "своими" государством, бизнесом и обществом.

(Это очень хорошо видно на сегодняшней России с офшорами ее бизнеса, с одной стороны, и истерикой правящих кругов по поводу реальных и/или воображаемых внешних влияний на внутристрановые процессы, с другой.) Стратегическая политико-экономическая задача для США и Запада, при сравнении двух этих сценариев, выглядит следующим образом: как использовать в интересах и целях западного мира возможности, открываемые ожидаемым ростом в странах БРИКС, снизив в то же время до минимума риски политико-экономического, политического и военно политического перераспределения сил в мире по вероятным итогам этого роста. Те, как сохранить страны БРИКС в роли все более ростообеспечивающих и платежеспособных рынков, а не все более амбициозных и дееспособных конкурентов.

КИТАЙ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИНСТИТУЦИОНАЛИЗАЦИЯ Особое место на пересечении всех перечисленных противоречий, целей и задач занимает вопрос о будущей роли Китая. Вашингтон, похоже, разры стр. вается пока между идеей закрепления КНР в существующем миропорядке с его будущей, приемлемой для них эволюцией и искушением развязать в отношении Китая военно экономическую конфронтацию по рецептам, которые, как уверены в Соединенных Штатах, привели к исчезновению бывшего СССР с политической карты мира. Впрочем, в каких-то пределах "пряник" вовлечения может легко дополняться "кнутом" угрозы конфронтации.

Если выбор в пользу конфронтации может быть односторонне сделан США, то вовлечение требует участия другой стороны. Идея БРИК/БРИКС по отношению к Китаю представляется оптимальным сценарием. Прежде всего она не ставит задачу вовлечения "в лоб" (как это часто делалось в отношении Советского Союза) и внешне вообще не связана с концепцией и практикой вовлечения - хотя прекрасно совместима с тем и другим по существу. В этом смысле объективно она идеально защищает лицо любой из стран, вошедших в группу. Существенно и то, что группу никто не создавал преднамеренно, как создавались в прошлом многие союзы и международные организации и как создаются в 2000-е гг. коалиции заинтересованных государств. Ее участники сами и без спешки приняли соответствующее решение.

В группе БРИК/БРИКС Китай сейчас и на видимую перспективу - объективный и безальтернативный лидер. Он - главный торговый партнер всех остальных участников, кроме России. Из всех "букв" только Китай реально готов к тому, чтобы воспользоваться обсуждаемым пока грядущим реформированием мировой валютно-финансовой системы:

на долю БРИКС в целом приходится более 40% мировых валютных запасов, но из них три четверти - валютные резервы Китая. В военном плане он примерно втрое внушительнее Индии и вызывает заслуженное уважение у России. Именно Китай более других участников выиграл пока от образования БРИК/БРИКС: участие в группе закрепило его в де-факто статусе постоянного (а не только в отдельных случаях и вопросах) глобального игрока, не потребовав ради этого от самого Китая никаких специальных деклараций и действий, которые могли бы дополнительно насторожить недоброжелателей.

Постоянному члену Совбеза ООН, фактическому участнику всех саммитов G8 2000-х гг., участнику "двадцатки", члену ВТО и многих международных организаций, а теперь и де факто лидеру БРИКС Китаю становится все больше чего терять в гипотетическом случае разворота к слому существующего миропорядка.

Происходит, но не форсируется политическая институционализация. Группа интегрирована в существующий международный порядок. Она не стр. сталкивалась пока со случаями противодействия именно как группе (разногласия с теми или иными государствами или их объединениями по конкретным вопросам не в счет).


Подчеркивая необходимость реформирования многих сторон современной международной практики (ООН, мировая финансовая система и др.), БРИКС в целом и каждый из ее участников имеют в виду именно реформирование, т.е. легитимный процесс внесения упорядоченных изменений, а не радикальный слом.

Об экономической интеграции по очевидным причинам не может быть и речи. Но страны участники объединяет ряд долговременных стратегических интересов. В частности, изменение международного порядка нужно им не под влиянием настроений антиамериканизма, но потому что развитие стран и экономик, лишь в XX веке вступивших на путь модернизации, во многом (подробнее - ниже) отличается от пути, которым шли страны-первопроходцы.

С начала 2000-х гг. глобализация вошла в этап, когда на первый план выдвинулись задачи ее международно-правового оформления. Не вдаваясь в рассмотрение этой самостоятельной проблемы, замечу, что складывающийся глобальный миропорядок как бы надстраивается над международным, вбирая последний в себя, но оставляя его на нижнем, субглобальном уровне. Если в начале этого процесса международные отношения включали немало признаков "дикого поля", то где-то впереди туманно обозначаются политические институты глобального мира и глобальное право, без которого они невозможны. И в их рамках институт государства в будущем, возможно, вынужден будет примириться с существенной трансформацией принципа и практики суверенитета.

Именно здесь, как представляется, пролегает главное различие порядков международного (мирового) и глобального: в рамках первого суверенитет номинально абсолютен (на практике, естественно, подвергается тем или иным ограничениям);

в рамках второго государство - подсистема глобального миропорядка, допускаемая в этот порядок другими его участниками только на определенных условиях и с соблюдением определенных правил.

На современном этапе, когда глобальных политических институтов еще нет, их предстоит создавать (если, конечно, это будет признано необходимым) и идет соперничество разных моделей экспорта права с целью сделать его глобальным или существенно повлиять на будущее содержание последнего, особое место в организации фактического миропорядка заняли пространства. Причем последние в большинстве случаев сами еще лишь формируются. Группу БРИКС правомерно рассматривать как одно из складывающихся международно-политических пространств, интерес стр. ное в научном плане динамикой становления, а в политическом - его возможностями, противоречиями и перспективами.

Пространство - не синоним территории. Оно - организация геотории (т.е. территории + акватории) для определенного образа жизни, хозяйственной и иной деятельности, развития форм и возможностей использования геотории в целом и/или отдельных ее частей, инфраструктур, ресурсов. Мировой опыт показывает, что лишь в пространстве становится возможным формирование, долговременное поддержание, институциональное закрепление социальных отношений любого рода. Идет речь о власти или праве, типе рынка или регулировании видов деятельности, жизни политической или общественной все это предполагает некие отношения, их длительность и стабильность во времени, а также наличие соответствующих функциональных институций. Эти признаки в совокупности и образуют пространство.

Международное политическое пространство заметно отличается от политических пространств затрагиваемых государств, от сфер международной (мировой) и глобальной политики в целом. Общее для таких пространств - опора на действующие формальные, но во многом и на неформальные нормы, приемы, методы деятельности и постепенное создание комплекса прецедентов под основание будущей глобальной легитимности.

Появление группы БРИКС в качестве такого пространства стало возможным благодаря сочетанию уже достаточно далеко продвинувшейся политической глобализации, стимулирующей чувства некоей общности у столь разных стран, и глобальных же коммуникаций. Последние позволяют поддерживать это чувство на повседневной основе, а главное, делают технически возможным не просто транснациональное, но трансконтинентальное активное политическое общение постоянно и между широким кругом участников.

Пространство БРИКС еще формируется, его развитие может пойти по разным траекториям. Но это именно пространство, а не традиционный союз государств и/или межправительственная организация. Между отдельными его участниками существуют или могут возобновиться прежние либо возникнуть новые противоречия. Это нормально для политического пространства и неизбежно на стадии его становления, но неприемлемо для союза и затруднительно для международной организации. Присоединение ЮАР, интерес со стороны других государств, активное участие стран БРИКС в работе G8, G20, ООН и других международных организаций означают, что стадия становления международно-политического стр. пространства БРИКС в целом пройдена и впереди - задачи развития этого пространства и его деятельности.

БРИКС КАК ПРОСТРАНСТВО Дилемму, стоящую перед странами БРИКС как перед международным политическим пространством, можно обозначить так.

* Если в сотрудничестве в рамках "двадцатки" и на мировой арене они прежде всего или исключительно концентрируются на межгосударственных отношениях, то в долговременной перспективе это объективно закрепляет их на гипотетически втором, т.е.

нижнем уровне будущего глобального миропорядка (если и когда он станет реальностью).

По-видимому, чем успешнее при таком подходе будет складываться межгосударственное сотрудничество стран БРИКС, тем в итоге прочнее они зафиксируются во втором эшелоне глобального миропорядка.

* Выход в первый эшелон возможен, видимо, лишь при условии, что страны БРИКС попытаются создать собственные пространства глобального значения. Они должны включать в себя задел под глобальное право и если не анклав (в глобальном мире и для стран БРИКС это вряд ли возможно), то регион "неокапитализма", защищенного от последствий кризиса той практики внутристранового и международного регулирования, что сложилась по итогам Великой депрессии и Второй мировой войны. При этом сотрудничество между государствами БРИКС сохраняет ключевое значение, но его цели и задачи видятся гораздо шире.

Несомненная общность участников группы - все они страны догоняющего типа развития.

Они с историческим опозданием начали формирование рыночной экономики;

отягощены колоссальным грузом внутренних проблем (у каждой своих);

вступили в период, когда западный мир в его старых центрах далеко ушел от классической модели капитализма к глобальной экономике;

и когда этот, будем называть его "старый", капитализм вступил одновременно в период системного (видимо, затяжного) кризиса и в начало прогнозируемого нового этапа мирового научно-технологического развития, в котором все стартовые преимущества пока на стороне наиболее развитых государств.

Налицо очевидные системные политико-экономические различия между странами БРИКС. Если капитализм западного типа в Бразилии, Индии, ЮАР не вызывает сомнений, то КНР не подходит под определение капиталистической ни по каким критериям.

Российскую модель не называют безоговорочно капитализмом ни дома, ни за границей, ограничиваясь лишь признанием ее рыночности. Формационное многообразие стр. может со временем оказаться как фактором уязвимости группы, так и ее стратегическим преимуществом: внутренне диверсифицированные системы, как правило, более устойчивы.

Догонять развитые государства по общему и/или душевому ВВП - важная, но механическая компонента подъема (если курс берется на развитие, а не только на рост).

Кроме того, простое воспроизводство открытого Западом пути суть стратегическое отставание, возможно, необратимое по последствиям: ни одной стране догоняющего развития не удалось пока обойти старые центры.

Потенциальные возможности стран БРИКС как сфер роста могут быть развернуты к потребностям самих этих стран и/или к интересам банков и корпораций "старого" капитализма. Разумеется, жесткое противопоставление здесь может возникнуть только в ситуации, когда США (а также ЕС и, возможно, Япония) перейдут к политике активного экономического сдерживания растущих конкурентов. Общая же для стран БРИКС цель и задача - использование сотрудничества с ТНК/ТНБ в интересах национального прогресса.

Здесь совокупный рынок, охватывающий почти половину человечества - весомый аргумент в переговорах, если только страны БРИКС сумеют согласовывать общие принципы и подходы.

Последнее, в долговременной перспективе самое существенное. К добру или худу, но страны БРИКС не стоят на позициях идеологической ортодоксии и ригидности, какие присущи США и во все большей степени органам Евросоюза. Разделяя идеалы и ценности политических и экономических свобод, прав человека, демократии, рыночной экономики и ряд других, страны БРИКС в то же время (каждая по-своему и в своей мере) не столь прямолинейно смотрят на пути и средства обеспечения и достижения перечисленного. К тому же, свои императивы диктуют и задачи развития. В условиях, когда все конкурентные преимущества объективно на стороне "старых", обладающих огромными ресурсами и опытом транснациональных корпораций и банков, задачи модернизации стран догоняющего развития могут успешно решаться только при лидирующей роли государства. А значит, экономика будет неизбежно отклоняться от сугубо умозрительной, по сути, идеологической модели "чистого" рынка (нигде на практике не существующего) к механизмам и рынку перераспределения, экономическую теорию которого еще предстоит создать. Как следствие, пространство БРИКС может стать сферой формирования своего рода "посткапитализма", отличительными особенностями которого будут подчинение экономического роста задачам развития, укрепление роли и дееспособности государства (в том стр. числе и как субъекта экономики), ориентация на длительное динамически стабильное устойчивое восхождение и политическое отстаивание необходимых условий в международном порядке.

Общая стратегическая цель при этом - создание в рамках глобального мира, а не в противоборстве с ним пространств "нового" капитализма. Он опирался бы на ресурсы, потенциал, рынки и возможности стран БРИКС, но минимизировал кризисные проявления и последствия и был бы свободен от идеологических аллергий и фобий капитализма "старого" (в частности, от мифа о несовместимости государства с рынком).

*** Международное политическое пространство группы БРИКС состоялось в том смысле, что все пять государств разделяют свою принадлежность к этой группе и желание сотрудничать с другими участниками. В принципе возможно взаимодействие с существующими и будущими международными организациями и пространствами и подключение новых участников (на постоянной или ad hoc основе), а также создание в рамках БРИКС специализированных пространств и/или организаций (особенно по вопросам Арктики, Антарктики и Мирового океана).

Перспективы и возможности будут во многом определяться тем, в какой мере усилия государств-основателей будут дополнены и подкреплены расширением политического пространства на деловые круги и гражданские общества, а также созданием комплекса иных пространств в отношениях между участниками группы. Наличие в группе континентальных и океанических, энергосырьевых и индустриальных стран и экономик в принципе позволяет вырастить здесь мощный куст внутренних пространств, способный позитивно влиять на процессы глобального уровня.

стр. Заглавие статьи Проблемы в БРИК Автор(ы) Ручир Шарма Источник Россия в глобальной политике, № 1, Том 11, 2013, C. 107- БРИКС: вверх или вниз?

Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 17.7 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Проблемы в БРИК Автор: Ручир Шарма Почему прекратился экономический рост В последние несколько лет самой обсуждаемой темой глобальной экономики стал так называемый "рост остальных" - экономики целого ряда развивающихся стран быстро догоняют более развитые государства. Главная движущая сила - четыре государства с поднимающейся рыночной экономикой, или страны БРИК - Бразилия, Россия, Индия и Китай.

В этих прогнозах обычно использовались высокие показатели роста с середины прошлого десятилетия и экстраполировались на будущее в сопоставлении с предполагаемым замедлением в Соединенных Штатах и других индустриально развитых странах.

Подобные экзерсисы были призваны доказать, что, например, Китай вот-вот опередит США, став самой большой экономикой мира. Американцы приняли это близко к сердцу как показал опрос Gallup, проведенный в 2012 г., более 50% из них считают, что Китай уже "ведущая" экономика, хотя американская экономика по-прежнему более чем вдвое мощнее (а доход на душу населения - в семь раз больше).

Однако, как и в случае с предыдущими прямолинейными прогнозами (например, в 1980 г.

предполагалось, что Япония вскоре станет крупнейшей экономикой), дальнейшее развитие событий отрезвило "предсказателей". 2012 г. может стать наихудшим для мировой экономики с 2009 г., а рост в Китае резко замедлился с двузначных цифр до 7% или даже меньше. Остальные страны БРИК с 2008 г. тоже испытывают трудности:

годовой рост в Бразилии упал с 4,5% до 2%, в России - с 7% до 3,5%, а в Индии - с 9% до 6%.

Ручир Шарма - глава подразделения развивающихся рынков и глобальной макроэкономики Morgan Stanley Investment Management и автор работы "Страны прорыва: стремление к новому экономическому чуду".

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, N6, 2012 год. О Council on Foreign Relations, Inc.

стр. Вряд ли эти показатели вызовут удивление, если учитывать, что поддерживать быстрый устойчивый рост на протяжении более 10 лет крайне сложно. Необычные условия, сложившиеся в последнее десятилетие, казалось, облегчили процесс: после кризисных 1990-х гг. благодаря глобальному притоку "легких денег" страны с развивающимся рынком поднялись на волне массового роста, в выигрыше от которого оказывались практически все. К 2007 г., когда отрицательные показатели роста наблюдались только в трех государствах, проблема экономического спада исчезла из международной повестки дня. Однако сейчас приток иностранных денег в развивающиеся экономики серьезно сократился. Глобальное хозяйство возвращается к нормальному состоянию колебаний с большим количеством вялых "середняков" и лишь немногочисленными победителями, которые появляются в неожиданных местах. Сдвиги ведут к весьма серьезным последствиям, поскольку экономический подъем - это сила, и, таким образом, приток денег в страны, которые становятся новыми звездами, изменит глобальный баланс сил.

ВЕЧНО РАЗВИВАЮЩИЕСЯ Идея масштабной конвергенции развивающегося и развитого мира - миф. Из приблизительно 180 стран, находящихся в поле зрения Международного валютного фонда, только 35 - развитые. Рынки остальных относятся к развивающимся - при этом большинство из них находятся в этом статусе вот уже несколько десятилетий и сохранят его еще много лет. Экономист из Гарварда Дани Родрик точно подметил эту ситуацию. Он установил, что до 2000 г. показатели развивающихся рынков как единого целого отнюдь не приближались к уровню развитого мира. В действительности разрыв между подушевым доходом с 1950 по 2000 гг. только увеличивался. Отдельные группы стран смогли догнать Запад, но это экспортеры нефти Персидского залива, государства Южной Европы после Второй мировой войны и "тигры" Восточной Азии. Только после 2000 г.

развивающиеся рынки в целом начали догонять ведущие экономики, однако в 2011 г.

разница подушевого дохода вернулась к уровню 1950-х годов.

Это не негативный взгляд на развивающиеся рынки, а просто историческая реальность. На протяжении любого десятилетия с 1950 г. в среднем не более трети стран этой категории демонстрировали годовой рост на уровне 5% и более. Менее четверти смогли выдержать этот темп на протяжении 20 лет, и лишь десятая часть - на протяжении 30 лет. Только Малайзия, Сингапур, Южная Корея, Тайвань, Таиланд и Гонконг сохранили подобные темпы роста на протяжении 40 лет. Поэтому еще до появления стр. признаков нынешнего замедления в государствах БРИК шансы были против Бразилии, демонстрировавшей рост выше 5% в течение всего десятилетия, или России - второй в списке этих стран.

В то же время десятки развивающихся рынков так и не смогли добиться устойчивого роста, а другие остановились, достигнув статуса стран со средним подушевым доходом.

Малайзия и Таиланд, казалось, должны были стать богатыми, если бы клановый капитализм, огромные долги и переоцененные валюты не привели к финансовому кризису в Азии в 1997 - 1998 годах. С тех пор их показатели разочаровывают. В конце 1960-х гг.

Бирму (ныне - Мьянму), Филиппины и Шри-Ланку стали называть "следующими азиатскими тиграми", но они споткнулись, не добравшись даже до уровня доходов среднего класса - 5 тыс. в нынешних долларах США. Неспособность поддерживать устойчивый рост стала общим правилом, которое, скорее всего, вновь подтвердится в следующие 10 лет.

В первое десятилетие XXI века развивающиеся рынки приобрели громкую славу столпов глобальной экономики, заставляя забыть о том, что сама концепция развивающихся рынков появилась в финансовом мире недавно. Впервые это произошло в середине 1980-х гг., когда на Уолл-стрит их выделили в отдельный класс активов. Первоначально названные "экзотическими", многие из таких стран вскоре открыли свои фондовые биржи для иностранцев: Тайвань - в 1991 г., Индия - в 1992 г., Южная Корея - в 1993 г., Россия в 1995 году. Иностранные инвесторы устремились туда, что привело к 600-процентному буму на биржах (в долларовом эквиваленте) в 1987 - 1994 годах. В тот период объем средств, инвестированных в развивающиеся рынки, возрос с менее чем 1% до почти 8% от общего объема мирового рынка ценных бумаг.

Эта фаза завершилась волной экономических кризисов, которая прокатилась от Мексики до Турции с 1994 по 2002 год. Много обещавшие фондовые рынки потеряли почти половину стоимости, а их объем сократился до 4% от мирового уровня. С 1987 по 2002 г.

доля развивающихся стран в мировом ВВП фактически упала с 23% до 20%.

Исключением стал только Китай, доля которого выросла вдвое, до 4 - 5%. Иными словами, все разговоры о "горячих" развивающихся рынках в действительности напрямую затрагивают только одну страну.

Вторым подтверждением концепции существования развивающихся рынков явилось начало глобального бума в 2003 г., когда они действительно начали подниматься как единая группа. Их доля в мировом ВВП стала быстро расти - с 20% до сегодняшних 34% (отчасти это связано с увеличением стоимости их валют). Доля от общемирового рынка стр. ценных бумаг возросла с 4% до более чем 10%. Огромные убытки, понесенные после наступления глобальной экономической катастрофы 2008 г., в основном удалось компенсировать в 2009 году. Но с тех пор наблюдается замедление.

Третье подтверждение будет связано с начинающейся эрой умеренного роста в развивающемся мире, возвращением цикла бума/спада и отказом от "стадного" поведения стран. Без легких денег и безудержного оптимизма, которые стимулировали инвестиции в последние 10 лет, фондовые рынки развивающихся стран, вероятно, будут приносить умеренные, но неровные результаты. Прибыль, в среднем составлявшая с 2003 по 2007 г.

37% годовых, в ближайшее десятилетие, скорее всего, тоже уменьшится - в лучшем случае до 10%. Рост доходности и стоимость национальных валют ограничили возможности дополнительных улучшений после мощных показателей прошлого десятилетия.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.