авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 ||

«Содержание О силе и бессилии Автор: Фёдор Лукьянов........................................................ 2 И все-таки она вертится. Вокруг денег Автор: Сергей Дубинин......................... ...»

-- [ Страница 6 ] --

АНАТОМИЯ РЕГУЛЯТИВНОЙ ЭКСПАНСИИ Стремление Брюсселя к распространению своего законодательства на третьи страны явление не новое. Оно появилось еще в 1980-е гг., когда Т. А. Романова - кандидат политических наук, доцент кафедры европейских исследований факультета международных отношений Санкт-Петербургского государственного университета;

ведущий научный сотрудник Центра комплексных европейских и международных исследований НИУ ВШЭ.

стр. Европейское экономическое сообщество (ЕЭС, предшественник ЕС) интенсифицировало строительство внутреннего рынка. Усложнение и гармонизация правил внутри блока повышали желание предложить аналогичные условия партнерам, заинтересованным в выходе на его рынок. Причем целью было главным образом сохранение конкурентоспособности предприятий Евросоюза, предотвращение регулятивного демпинга. Подобные действия стимулировала либерализация мировой торговли, переход от управления импортными потоками на границах (пошлины, количественные ограничения) к их регулированию внутри страны/ЕС (например, жесткими экологическими нормами или санитарным законодательством). Таким образом, на первых порах мотивация была по большей части экономической.

Постепенно Евросоюз сформировал целостную концепцию экспорта своих норм - в разных случаях их принятие может быть обязательным и добровольным, всеохватывающим и затрагивающим только отдельные сферы. При этом блок предпочитает максималистские схемы, наиболее полное внедрение своих правил в других государствах. Диалог с развитыми странами допускает как совместную выработку новых норм, так и одностороннюю трансляцию Брюсселем уже готовых правил. Менее успешные государства, как правило, сталкиваются с примитивным экспортом норм единой Европы. Правда, в качестве стимула нередко используются программы технического содействия: денежные средства выделяются на условии того, что реципиенты следуют в фарватере нормативного развития Союза.

Со временем, однако, логика регулятивной экспансии менялась, превращаясь из преимущественно экономической во все более политическую. Нормы транслировались на третьи страны не только для того, чтобы избежать регулятивного демпинга (ситуации, когда, например, компании ЕС должны были учитывать жесткое экологическое законодательство, а другие - нет). Экспорт правил был обусловлен растущей убежденностью в том, что они единственно верные и все остальные должны попросту принять решения, подготовленные Брюсселем. Ян Маннерс окрестил такой подход "нормативной силой" Евросоюза, т.е. воздействие не материальными факторами (военным потенциалом, экономическим давлением), а ценностными, выработанными в процессе сложной работы над собой. При этом все чаще игнорировалось, что те или иные проблемы могли вообще отсутствовать у партнеров или требовать иного решения.

Убедительности нормативно-ценностной аргументации способствовали как минимум три фактора. Первый - успешный исторический опыт европейской интеграции, основанной на преодолении вековой вражды стр. Франции и Германии, а затем и на согласованной реализации на своей территории других передовых норм (экологического, научного, социального характера).

Второй - специфика политической природы ЕЭС (и затем ЕС). В попытке определить суть этих акторов, идеологию их действий на мировой арене за основу были взяты базовые нормы демократии, прав человека, верховенства закона, охраны окружающей среды и социальной справедливости. Их проецирование вовне стало экзистенциальным вопросом.

Более того, не имея возможности действовать традиционными инструментами силы, ЕЭС и Евросоюз искали именно в этой сфере альтернативные способы воздействия.

Наконец, третий немаловажный для регулятивной экспансии ЕЭС и ЕС фактор заключается в том, что до начала нынешнего тысячелетия страны сообщества были относительно гомогенны и солидарны в нормативных приоритетах. Они следовали им на своей территории, что обеспечивало согласованность экономической и нормативно ценностной мотивации регулятивной экспансии. Например, государства Европейского союза, имея одинаково высокий уровень развития, могли ограничить экономический рост в пользу консервации среды обитания, а также для того, чтобы впоследствии извлекать выгоды именно из развития экологичных, энергоэффективных, низкоэмиссионных технологий (некоторое исключение представляли, правда, Греция и юг Италии).

Последний фактор, однако, был поставлен под вопрос расширениями 2004 и 2007 годов. К единой Европе присоединились страны, для которых ценности охраны окружающей среды не имели приоритета, были вторичны по отношению к поощрению экономического роста. В результате экологические нормы Евросоюза становились противоречивее, поскольку согласовывались в ходе сложных переговоров "зеленых" стран и их более умеренных коллег. Распространялись же нормы вовне все больше не из ценностных побуждений, а для сохранения конкурентоспособности компаний стран, отсталых с экологической точки зрения. По сути, Европейский союз стал экстернализировать свои внутренние противоречия, а разрыв между экономической и ценностной частями регулятивной экспансии расширялся. Учитывая уровень развития большинства нынешних претендентов "на руку и сердце" Евросоюза, можно прогнозировать усугубление этой тенденции.

При этом нынешняя стратегия развития ЕС опирается именно на энергоэффективные и экологичные технологии. Жесткое ограничение эмиссий парниковых газов должно способствовать инновационному ро стр. сту экономики внутреннего рынка, причем средства ожидаются как от загрязнителей внутри Европейского союза, так и от тех, кто находится за его пределами. Здесь еще одно новшество современной регулятивной экспансии. Евросоюз продвигает свое законодательство еще и для того, чтобы зарабатывать на этом за своими пределами, создавать принципиально новую экономику на своей территории, в том числе и за чужой счет.

Инструментом шантажа в отношении компаний третьих стран становится доступ на привлекательный и емкий европейский рынок. А выстраиваемая зависимость имеет долгосрочный характер. Вначале компаниям третьих стран предлагается заплатить за разработку инновационных технологий в Евросоюзе, а затем им будет предложено купить соответствующую продукцию, которая позволит и дальше работать на внутреннем рынке.

Можно, конечно, говорить о возврате к исторической форме регулятивной экспансии, которая обосновывалась аргументами сугубо экономического характера. Однако сам ЕС от нормативно-ценностной основы процесса отказываться не хочет. Во-первых, она прикрывает разнобой в экономических предпочтениях членов сообщества и дает ему возможность продолжать позиционировать себя как глобального экологического лидера.

Во-вторых, отказ от нее подорвет авторитет Европейского союза в смежных сферах, его способность определять "нормальное" и, следовательно, давать характеристику другим игрокам на мировой арене, например, в части прав человека или демократии. В-третьих, именно нормативно-ценностная база экологического лидерства Евросоюза дает ему основание вмешиваться и в удаленные от него регионы (как, например, Арктика), где непосредственного права голоса у него нет.

ОГРАНИЧЕНИЯ АВИАЦИОННЫХ ЭМИССИЙ КАК ПРИМЕР ЭКСПАНСИИ Напомним, директива N 2008/101/ЕС от 19 ноября 2008 г., вступившая в силу в начале прошлого года, предполагала, что все авиакомпании, осуществляющие регулярные рейсы внутри Евросоюза, а также между ним и третьими странами, должны ограничить выбросы двуокиси углерода в 2012 г. до 97% среднего уровня их эмиссий в 2004 - 2006 гг. (а с г. - 95%). При этом 85% прав на эмиссии CO2 будут выделены бесплатно, а еще 15% распределены через аукцион (они и формируют реальные затраты авиакомпаний).

Как здесь проявляется регулятивная экспансия?

Во-первых, под действие законодательного акта попали предприятия 92 стран. Причем государства ЕС и еще три его сателлита (Норвегия, Ис стр. ландия и Швейцария) участвовали в проработке новых правил, а 62 страны (в т.ч. Россия, США, Индия, Китай) были поставлены перед свершившимся фактом. Компании всех внешних держав должны отчитываться перед органами власти того государства Евросоюза, куда они преимущественно летают, а не того, где они зарегистрированы.

Иными словами, возникает ситуация, когда юридические лица одного государства могут быть вынуждены следовать разным административным процедурам.

Во-вторых, экологический ущерб, за который авиакомпании должны отчитаться, рассчитывается исходя из дальности всего полета (т.е. расстояния между пунктами вылета и назначения плюс 95 км). Иными словами, оплачивать в ЕС надо ущерб, который нанесен не только в его воздушном пространстве, но и за его пределами, на территории третьих государств или в воздушном пространстве Мирового океана, являющегося, по международным нормам, общим достоянием, территорией, открытой для транзита.

И первый, и второй фактор - вызов суверенитету 62 государств, базовой норме современного международного права. Евросоюз здесь вообще "креативно" относится к международному праву. С одной стороны, он действует вопреки не только сложившимся нормам, но и требованиям Международной организации гражданской авиации (ИКАО), позиция которой заключается в разработке глобальной и приемлемой для всех системы сокращения эмиссий CO2 в авиации. Более того, Суд Европейского союза отверг обвинение в нарушении Чикагской конвенции по гражданской авиации, заявив, что хотя страны-члены и являются участниками данного соглашения, сам блок им не связан. С другой стороны, Брюссель не забывает подкрепить аргументацию международными документами. Например, он напоминает, что дискуссии о сокращении эмиссий в авиации идут в ИКАО с 2001 г., а включение всех авиапредприятий в новую систему отвечает принципу недискриминации (установленному Чикагской конвенцией).

Теоретически права на эмиссию CO2 можно приобрести и за пределами блока. Это и реверанс в сторону партнеров, и индикатор того, что Брюссель поддерживает глобальный режим. Однако единственная жизнеспособная система пока создана только в Евросоюзе.

Таким образом, у компаний нет реальной альтернативы: возможность компенсировать нанесенный ими ущерб окружающей среде существует лишь в единой Европе.

В-третьих, примечательно, как ЕС планирует расходовать полученные средства. Часть из них предполагается направить на финансирование мероприятий по снижению эмиссий парниковых газов в развивающихся стр. странах. Это дает Брюсселю основание заявлять, что новый сбор - не налог, поскольку основной целью является не повышение доходов государств или блока, а снижение экологической нагрузки. Цель благородная, но от ее воплощения будет выигрывать главным образом репутация Европы как глобального лидера в охране окружающей среды.

Более того, этими средствами он будет закрывать собственные обязательства перед развивающимися странами.

При этом неясно, как будут расходоваться оставшиеся средства. Предполагается, что страны Евросоюза пустят их на сокращение выбросов CO2, повышение энергоэффективности и другие экологические мероприятия. Но пока отсутствует точный порядок, что дает возможность примирить разнообразные национальные приоритеты ("зеленые" страны смогут на эти средства расширять производство экологичных товаров и услуг, а отсталые - оказать помощь предприятиям, испытывающим сложность в связи с новым режимом). Партнеры же Европейского союза в любом случае будут платить за то, чтобы поддерживать представление о ЕС как об образце.

Наконец, неочевидно, что режим Евросоюза по сокращению эмиссий в авиации наилучший из возможных способов действия. Достаточно вспомнить дискуссии, которые сопутствовали принятию директивы. Европейский парламент отстаивал тогда более жесткую позицию (требовал снизить допустимые объемы эмиссий до 75% от уровня - 2006 гг., заставить компании покупать 25% прав на выбросы на аукционе с последующим увеличением этой цифры до 100%;

включить в режим частные самолеты;

учесть негативное воздействие более вредного парникового газа, NOx). А компании Евросоюза предупреждали, что включение авиации в систему ограничения эмиссий парниковых газов возможно только в глобальных масштабах. Исследование Ernst and Young, проведенное в июне 2011 г., однозначно говорит, что нормы нанесут ущерб гражданской авиации: новые издержки авиакомпаний составят около 4 млрд. евро, а подорожание билетов повлечет спад спроса на авиаперевозки.

Введение платы за эмиссии CO2 в авиации, однако, повысит стоимость выбросов парниковых газов в Евросоюзе в целом (за счет нового спроса на них). Это сделает более привлекательным низкокарбоновые товары и услуги и оправдает и экологическую, и экономическую стратегию Европейского союза. (Напомним, что отсутствие должного спроса и чрезмерное предложение на рынке прав на эмиссии привело к тому, что в 2012 г.

стоимость эмиссий упала до рекордно низкой оценки, делающей экономически нецелесообразной их ограничение.) стр. Иными словами, принятое решение отнюдь не лучшее, а лишь то, которое приемлемо на данный конкретный момент времени для Евросоюза. Это хрупкий компромисс, который нашли состоятельные и развитые страны (предпочитающие жесткое экологическое регулирование), и те, что отдают приоритет экономическому росту. При этом нынешняя кризисная ситуация в зоне единой валюты и критика, с которой Брюссель столкнулся в мире, стимулирует его не к умеренности, а к еще более агрессивному экспорту своих норм. Это своего рода компенсационная стратегия, призванная сбалансировать падение глобального авторитета.

ПРЕДЕЛЫ РЕГУЛЯТИВНОЙ ЭКСПАНСИИ Очевидно, регулятивная экспансия Евросоюза не может вызывать симпатий партнеров на международной арене. Однако все мероприятия, организованные для нейтрализации Брюсселя, направлены на то, чтобы разбить экономическую часть его аргументации, а не нормативно-ценностную.

Во-первых, это правовые действия. Американские и канадские компании сразу после вступления новой нормы в силу оспорили и применение правил к иностранным компаниям, и включение в режим всей дистанции перелета. Но Суд Европейского союза в декабре 2011 г. рекомендовал отказать им в удовлетворении требований. В своих разъяснениях он оговорился, что иностранные компании могут не летать в ЕС, если не хотят выполнять соответствующие требования. Этим правовые шаги на территории Евросоюза были исчерпаны. Тем не менее правовой механизм, очевидно, будет задействован в других форумах. В частности, ИКАО 4 октября 2011 г. рекомендовала Брюсселю исключить иностранные авиакомпании из системы сокращения эмиссий парниковых газов (за это проголосовали 26 из 36 членов, в т.ч. Россия, США, Китай, Индия). Не исключено и использование ВТО (его требований о свободе торговли), хотя это осложнено растущим вниманием организации к связи торговли и охраны окружающей среды.

Во-вторых, противники нового режима попытались подойти к правовым новеллам ЕС как к торговым мерам и ответить асимметрично. В этом особенно преуспел Китай. Вначале отдельные авиакомпании Поднебесной заявили о готовности бойкотировать продукцию Airbus, а к осени не покупать продукцию европейского авиаконцерна рекомендовал и официальный Пекин. (Примечательно, что в результате Германия и Франция обратились к Еврокомиссии с просьбой действовать более осторожно по отношению к третьим странам.) В 2012 г. намерение ввести дополнительные сборы с европейских компаний изъявил Дели. Средства должны, по стр. задумке индийского правительства, компенсировать убытки, которые авиабизнес понесет в связи с новациями в европейском регулировании. К этой же группе шагов относится и встреча 21 - 22 февраля 2012 г. в Москве, где обсуждалась возможность коллективного ограничения рейсов европейских авиакомпаний на свою территорию, мотивируя его теми же соображениями охраны окружающей среды.

В-третьих, партнеры испытали и простое саботирование новых норм. Американские конгрессмены в октябре 2011 г. внесли законопроект, запрещающий компаниям США принимать участие в торговле эмиссиями Евросоюза. Аналогичным образом 6 февраля 2012 г. Госсовет Китая узаконил запрет авиапредприятиям участвовать в европейском механизме ограничения эмиссий парниковых газов в авиации.

Однако нам представляется более интересным и убедительным противодействовать нормативно-ценностным доводам, а не ограничиваться только экономикой. Это важно по крайней мере для обеспечения равенства в соответствующих дискуссиях. Дебаты в экономической плоскости фиксируют его. В то же время неопровержимость нормативно ценностной аргументации (прикрывающей ныне противоречия стран-членов и коммерческие интересы компаний Союза) базируются на фундаментальном неравенстве, на том, что Брюссель продвигает нормы как лидер, навязывает свои решения, ранжирует партнеров в соответствии с тем, насколько хорошо они их выполняют. Не оспаривая этой аргументации, партнеры ЕС де-факто соглашаются с ролью ведомого, ставящего под вопрос не стратегию, а только тактику. Неоспоримость нормативно-ценностного лидерства дает Брюсселю основания вмешиваться в вопросы, которые с формально юридической и экономической точки зрения находятся вне его сферы ведения (как уже упомянутая Арктика).

Как минимум две возможности позволяют ограничить нормативно-ценностную аргументацию европейцев. Во-первых, интересным представляется сделать явными нынешние противоречия и несоответствия между экономической и нормативно ценностной мотивацией, которые мы описали выше. Демонстрация того, что в самом ЕС нет единства, взрывает нормативную составляющую, оставляя только экономическую аргументацию в глобальном экологическом лидерстве Евросоюза. Кроме того, необходимо вскрыть и противоречивое отношение к международному праву, манипулирование им, использование Брюсселем только тех норм, которые ему выгодны.

Во-вторых, важно сформулировать альтернативные нормативные обоснования своей позиции. В этом отношении выделяется, пожалуй, толь стр. ко Китай, который в мае 2011 г. предложил создать особые условия для авиации развивающихся стран. Таким образом, Пекин заговорил об альтернативной справедливости, о том, что состоятельные страны должны взять на себя большую нагрузку. (Напомним, что эта же дискуссия мешает выработке документа - приемника Киотского протокола.) Еще одним вариантом может стать тезис о необходимости создавать новые директивы сообща, в рамках профильных международных организаций. Это соответствует базовым правовым нормам современности, а также идеям о многосторонности, как это понимает сам Брюссель. В этом отношении призыв, звучавший в 2012 г. (на авиационном салоне в Сингапуре, на встрече в Дели, а также на консультациях противников режима эмиссий в Москве), о необходимости задействовать ИКАО, логичен и правилен. Недавнее решение Европейского союза приостановить на год действие директивы N 2008/101/ЕС, для того чтобы в рамках ИКАО был разработан глобальный механизм, - это окно возможностей для данного варианта.

Наконец, в попытке оспорить действия Евросоюза важен не отказ от предложенных норм, а выработка конструктивной экономической альтернативы. В противном случае и правовые меры, и санкции, и открытое неповиновение будут только краткосрочным решением. В этой связи логичен вопрос комиссара ЕС по изменению климата Конни Хадегаард о том, что противники могут предложить взамен. Регулятивную экспансию надо останавливать не только ставя палки в колеса, но и действуя позитивно.

Для этого, однако, необходима долгосрочная стратегия политико-правовой гармонизации, в нашем случае России и третьих стран (прежде всего Евросоюза как нашего основного торгово-экономического партнера). Сам процесс сближения норм не остановить, он востребован из-за растущей плотности экономических контактов, а также взаимодействия на транснациональном уровне (между компаниями, неправительственными организациями, гражданами). Однако его можно и нужно направить в конструктивное русло, ответив на вопрос о том, каковы цели России в той или иной области, что выгодно бизнесу, гражданам, государству в целом. Исходя из постановки этих целей должны быть прописаны и механизмы их реализации. При этом очевидно, что вначале надо переварить все параметры вступления в ВТО, но это не должно мешать думать и на перспективу.

В случае авиационных эмиссий необходимо говорить о разработке собственных мер по сокращению выбросов CO2, исходя из приоритетов экономического развития, а также научного, технологического и промышленного потенциала. Этому благоприятствует емкость внутреннего стр. рынка, а также развитие экологического протекционизма под влиянием Евросоюза. В США подобные дискуссии уже идут. Разрабатывает свою систему и Китай. "Зеленые" форумы по авиации, которые стали проводиться в нашей стране, - также шаг в правильном направлении.

Национальные меры, которые учитывают специфику России, позволят освободить российские компании от соответствующих сборов на территории Евросоюза. Более того, они же будут способствовать - при условии должного инвестиционного климата - и разработке собственных технологических решений, а значит, обновлению промышленной базы, инновационному развитию экономики, созданию новых рабочих мест и ограничению интеллектуальной зависимости от европейских разработок. Иными словами, необходимо переходить от финансирования решений на территории Евросоюза к инвестированию в собственный человеческий и промышленный капитал.

Наконец, необходимо проанализировать, как ЕС (и страны-члены) будет использовать получаемые доходы. Направление этих средств на снижение выбросов CO2, повышение энергоэффективности, сохранение биоразнообразия будет способствовать возобновлению экономического роста, созданию новых и высококвалифицированных рабочих мест в Евросоюзе. Однако если средства идут на разработку новых технологий, следует поставить вопрос об общем владении соответствующими разработками. Если же средства потратят на развивающиеся страны в контексте глобального предотвращения изменения климата, лавры не должны достаться только ЕС. В ситуации, когда часть финансирования ложится на иностранные компании, нормативно-ценностное лидерство не может принадлежать только Брюсселю.

В завершение отметим, что описанные выше рекомендации применимы не только к сфере эмиссий, хотя здесь ситуация будет постепенно ухудшаться. (Например, ЕС ставит вопрос о создании аналогичной системы для морского судоходства.) В этом свете, например, необходимо оценивать дебаты по новой индустриализации, которые не сегодня - завтра начнутся в отношениях с Европейским союзом. Напомним, что в нашей стране они обрели вторую жизнь в контексте дискуссий о модернизации России и о направлениях ее реализации. ЕС также в октябре 2012 г. поставил вопрос об индустриализации (с акцентом на экологичные и прорывные технологии) и постарается в ближайшем будущем задать для нее специальные, юридически обязательные рамки, а не только идентифицировать приоритетные цели и сформулировать желание достичь 20% промышленного производства в своем ВВП к 2020 году.

стр. Эта же логика может быть востребована и в энергетике для объяснения того, какие условия функционирования рынков хороши и приемлемы, а какие нет. И здесь вполне допустимо задействовать такие нормативные аспекты, как благополучие конечного потребителя, важность устойчивого газоснабжения для обеспечения экологических целей, неизменность договоров, которые подписаны ранее, или сомнительность сланцевого газа для окружающей среды. Это гармонично дополнит озабоченность коммерческими потерями российских игроков. Здесь же очевиден и альтернативный вариант, который могла бы выдвинуть Москва: играть в рамках либерализации по первому пакету, принятому в ЕС в 1998 г. и вполне приемлемому для того же "Газпрома", а не по излишне радикальному третьему пакету, одобренному в 2009 году. Это тем более безболезненно, что большая часть положений 1998 г. (прозрачность расходов, ослабление госрегулирования цен) уже в той или иной степени реализуется в нашей стране. А допустимость такого варианта вытекает хотя бы из того, что именно он прописан в Договоре к Энергетической хартии, за который ратует, по крайней мере официально, сам Брюссель.

В завершение отметим, что современная эпоха требует, чтобы решения принимались быстрее, иначе существовать придется в постоянном догоняющем режиме, реагируя на регулятивную экспансию, а не упреждая ее.

стр. Заглавие статьи Том Фридман и миллионы его конкурентов Автор(ы) Артм Кобзев Источник Россия в глобальной политике, № 1, Том 11, 2013, C. 194- Рецензии и обзоры Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 12.8 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Том Фридман и миллионы его конкурентов Автор: Артём Кобзев Парадоксы четвертой власти Появление электронных СМИ, соцсетей и блогов можно сравнить с изобретением печатного станка. За последнее десятилетие мир благодаря им изменился до неузнаваемости. Теперь разные части земного шара по-настоящему взаимосвязаны, а информация из любой точки планеты поступает в режиме реального времени. Причем распространять ее сегодня могут не только профессионалы, но и обычные люди, которые, порой по случайному стечению обстоятельств, оказались в центре событий. Плюсы такого положения вещей очевидны. Но не менее существенны и риски, обусловленные тем, что новостной поток неотфильтрован. В сложившихся условиях задача средств массовой информации - стараться быть не самыми быстрыми, а самыми точными. И не забывать о лежащей на них ответственности.

В 1992 г. журналистка британской телекомпании ITN Пенни Маршалл сняла репортаж про концентрационный лагерь в Трнполье, где сербские военные содержали боснийцев. Кадры получились по-настоящему шокирующими. За колючей проволокой стоял изможденный мужчина, вид которого не мог не вызывать ассоциации с узниками нацистских лагерей смерти. Между тем со временем выяснилось, что британские репортеры запечатлели вовсе не концентрационный лагерь, а пункт сбора беженцев и внутри ограждения были не боснийцы, а сама съемочная группа. Одновременно с ней там находилась еще одна команда журналистов, чьи записи помогли впоследствии доказать подлог. Однако к тому моменту дело уже было сделано: репортаж о фальшивом концлагере сформировал мнение западной общественности - в конфликте на Балканах "плохими парнями" были сербы со всеми известными политическими последствиями.

Эта история заставляет задуматься о роли, которую в современном мире А. И. Кобзев - обозреватель радиостанции "Голос России" стр. играют СМИ. Изначально их задачей было доносить информацию. Но сегодня медиа сами конструируют реальность. Об этом говорили участники конференции "Медиа во внешней политике: инструмент или участник", организованной журналом "Россия в глобальной политике" в честь его десятилетия. В качестве эксперта был приглашен один из самых известных международных обозревателей мира, многократный лауреат Пулитцеровской премии, колумнист The New York Times Том Фридман.

По его словам, во второй половине XX века любой его предшественник мог по пальцам пересчитать своих конкурентов, пишущих о международных отношениях. Их имена были хорошо известны всем, кто имел отношение к американской внешней политике. И в 60-е 70-е гг. прошлого столетия журналисты подобного уровня обладали таким авторитетом, что могли своими публикациями спровоцировать войну или отставку главы государства.

Хрестоматийный пример - судьба президента Ричарда Никсона, вынужденного уйти в отставку после Уотергейтского скандала, который был спровоцирован публикацией в The Washington Post. Как заметил по этому поводу Самюэль Хантингтон: "Пресса фактически сыграла ведущую роль в том, что до сих пор не удавалось ни одному отдельно взятому институту, группировке или комбинации институтов в американской истории - лишить президента его поста".

Журналистам было по силам и влиять на боевые действия. Репортажи с стр. полей вьетнамской войны, со временем все более критические, стали одним из важнейших факторов, которые привели в конечном счете к ее прекращению. Граждан США, наблюдавших на экранах своих телевизоров ужасы этой кампании, сложно было убедить в оправданности ее продолжения. Важным, естественно, было не только то, что показывалось, но и как эта информация преподносилась, как расставлялись акценты.

Иными словами, тогда, несколько десятилетий назад, пресса, по сути, выступала в качестве отдельного актора международных отношений.

За прошедшее время ситуация существенно усложнилась. Роль средств массовой информации по-прежнему очень велика, возможно, даже больше, чем прежде, но изменилось содержание самого понятия медиа. По словам Тома Фридмана, "в семидесятые годы, приходя утром на работу, колумнист New York Times, перебирая в голове конкретные фамилии, задавался вопросом: "Что же сегодня напишут семь моих конкурентов?"". Сегодня бороться за читательское внимание и влияние популярному автору приходится не с несколькими конкретными коллегами, а с десятками миллионов блогеров, сотрудников региональных изданий, ныне доступных в интернете желающим по всему миру, и посетителей интернет-форумов.

Такие сервисы, как Facebook или Twitter, еще совсем недавно были уделом избранных. А сегодня аккаунты в этих соцсетях есть и у школьников, и у их родителей, и даже у их бабушек. Каждый пользователь интернета является потенциальным репортером, каждый владелец смартфона - потенциальным фотокором. При этом распространение сетей формата 3G и 4G позволяет выходить в сеть, используя мобильный телефон, почти из любого места. Благодаря этому информация распространяется с молниеносной быстротой.

Новейшая история показывает, что спровоцировать военную интервенцию или смену власти сейчас по силам не только профессиональным журналистам, но и любителям, вооруженным примитивными фото- и видеокамерами. Подчас их эмоциональные записи в блогах, растиражированные по всем возможным каналам, гораздо эффективнее формируют общественное мнение, чем отточенные формулировки опытных репортеров.

Любительские кадры создают иллюзию большей сопричастности, поскольку зритель полагает, что на месте автора мог бы оказаться он сам. Кроме того, зачастую кажется, что блогеру, находящемуся в эпицентре событий, доверять стоит больше, чем сидящему в редакции маститому обозревателю или даже специальному корреспонденту, который только что приехал на место событий.

Но тут возникает вопрос: почему мы должны верить блогерам, их фотографиям, заметкам и видеозапи стр. сям? Где критерии достоверности предлагаемой ими информации? Ролик, размещенный на YouTube, или публикация в соцсети могут содержать ценнейшие свидетельства, а могут оказаться фальшивкой.

Всерьез задуматься об этом пришлось, например, во время беспорядков, начавшихся в Иране после президентских выборов 2009 года. Работа иностранных журналистов в Исламской Республике в тот период была ограничена, а достоверность сведений, передаваемых официальными иранскими СМИ, вызывала сомнения. Поэтому основными ньюсмейкерами стали местные пользователи Facebook, Twitter и люди, выкладывавшие снятые при помощи мобильников ролики на YouTube. Правда, понять, что на самом деле происходило в стране, глядя на эти кадры, не удавалось. Было ясно, что кто-то в кого-то стреляет, были видны раненые. Но кто из запечатленных на видео оппозиционер, а кто сторонник Ахмадинежада, и даже в каком городе происходят столкновения, определить по опубликованным в соцсетях кадрах было невозможно.

С тех пор эта ситуация повторялась не раз. Еще более яркий пример - Ливия. Мутные, низкого качества ролики стали одним из факторов, подвигнувших Запад на вмешательство в противостояние сторонников Муаммара Каддафи и его противников. Подобным же образом обстоит дело и в Сирии. Оттуда в прессу регулярно попадают шокирующие кадры, глядя на которые невозможно понять, засняты ли на них зверства официальных властей или повстанцев.

Черпая данные из сети, журналист очень рискует. "Это реальная проблема. Интернет - это открытый источник, позволяющий распространять непроверенную информацию. И она подается под соусом высоких технологий - из-за этого мы верим интернету больше, чем он того заслуживает", - уверен Том Фридман.

Профессиональный журналист несет ответственность за предоставленный материал. Как минимум перед своей редакцией. Блогер - не отвечает ни перед кем. Получив информацию, он может незамедлительно опубликовать ее. Это дает ему огромное преимущество в скорости. Профессионал себе такое позволить не может. Напротив, теперь ему приходится еще тщательнее проверять поступающие данные. "Из-за глобализации, из-за распространения интернета мы теперь каждый день должны подтверждать нашу репутацию перед более широкой аудиторией", - говорит Фридман.

Новости перемещаются по свету быстрее, чем люди. И если журналист сознательно или по недосмотру опубликует не соответствующие действительности сведения, в сети обязательно найдется тот, кто это не только заметит, но и, используя современные технологии, распространит информацию об этой ошибке.

стр. Однако хотя люди уже привыкли узнавать новости из интернета, а не из газет, за надежной информацией они по-прежнему обращаются к сайтам "бумажных" изданий. Чем больше в мире медиа, чем больше новых источников информации, тем больше ценятся старые, в некотором смысле даже старомодные, издания с серьезной репутацией. Как отметил Том Фридман, хотя в финансовом отношении дела The New York Times сегодня идут не лучшим образом, размер ее читательской аудитории постоянно увеличивается.

При этом, как справедливо подчеркнул принимавший участие в конференции "Медиа во внешней политике: инструмент или участник" Сергей Караганов, авторитет некоторых изданий настолько весом, что формирует взгляды сотрудников зарубежных СМИ. Во всем мире так привыкли считать английскую и американскую прессу эталонной, что, равняясь на нее, иностранные журналисты (в том числе и российские) начинают смотреть на мир глазами своих зарубежных коллег. И этот ресурс - главная опора Запада в постоянной конкуренции за мировое доминирование, тем более что другие опоры, например экономическая, начинают шататься.

Но репутацию издания приходится постоянно поддерживать. 30 лет назад американский журналист отправлялся в КНР, чтобы рассказать своим соотечественникам о жизни китайцев. "Это была простая задача, - вспоминает Том Фридман. - А сейчас, когда американская пресса доступна в сети на китайском языке, мне приходится рассказывать жителям Поднебесной то, чего они сами не знают о своей стране. Это гораздо сложнее".

Да и китайская пресса на английском в распоряжении любого читателя по всему миру.

Это не значит, что все СМИ делают ставку на создание качественного контента.

Напротив, многие пытаются подражать блогам. Причем выстраивание заметок в стилистике "постов" в LiveJournal - еще не худшее проявление тренда. Гораздо печальнее, что в погоне за рейтингами многие подхватывают "горячие" темы из блогосферы, не утруждаясь проверкой публикуемых фактов. Причем, как показывает практика, опровержения привлекают гораздо меньше внимания, чем первоначальные материалы, правдивость которых впоследствии оказалась под вопросом.

Политики, находящиеся у власти, вынуждены реагировать на сообщения СМИ. В том числе и на те, которые не касаются ни их лично, ни их страны. Решение о начале интервенции в Ливию было во многом обусловлено тем, что западные правительства не могли оставаться безучастными в то время, как пресса ежедневно рассказывала о героической борьбе повстанцев с тиранией Каддафи и нагнетала настроения. Это обстоятельство перевесило даже тот стр. факт, что о самих повстанцах, их лидерах и политических воззрениях было практически ничего не известно. Своеобразный итог дискуссии на конференции "Медиа во внешней политике: инструмент или участник" подвел профессор Высшей школы экономики Тимофей Бордачв. Он напомнил, что споры о том, формируют ли СМИ политическую реальность или только описывают ее, ведутся с момента появления в XVI веке в Венеции прообраза современных газет. Однако как тогда, так и теперь дать однозначный ответ на этот вопрос невозможно. Бордачв также привлек внимание к вопросу, насколько понятие "легитимность" применимо к журналистике. СМИ, без сомнения, являются властью, в глобальном и всеобъемлющем информационном пространстве тем более. Но если политическая власть хоть как-то избирается, по крайней мере в большинстве стран, то журналистов не избирает никто. Вопрос о легитимности четвертой власти открыт. Правда, Том Фридман с этим не согласен. За журналистов фактически голосуют их читатели, и обрести настоящие авторитет и влияние без оснований на то все равно не удастся.

стр. Заглавие статьи Мир долой Автор(ы) Уолтер Рассел Мид Источник Россия в глобальной политике, № 1, Том 11, 2013, C. 200- Рецензии и обзоры Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 17.3 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ Мир долой Автор: Уолтер Рассел Мид Почему гражданское общество не может спасти мир "Мир, как говорят", Джэй Нордлинджер, Encounter Books, 2012. "Глобальное правое крыло и столкновение мировой политики", Клиффорд Боб, Cambridge University Press, Каждая участница конкурса красоты знает ответ на вопрос о своей главной мечте: "Мир во всем мире". Мир во всем мире - это то, чего мы все хотим больше всего, по крайней мере номинально. Но, очевидно, наши усилия в этом направлении не очень успешны.

Современное движение борьбы за мир зародилось после разрушительных наполеоновских войн в Европе. За два столетия активисты не оказали заметного влияния на международные события, а порой их деятельность имела пагубные последствия: движение за мир и разоружение в Европе в 1930-е гг., например, в значительной мере способствовало планам Гитлера развязать войну на волне реваншистских настроений.

Исполненные самых благих намерений, организуя комитеты, подписывая петиции, проводя митинги и продвигая идеи международных договоров, борцы за мир вполне могли бы сидеть дома.

"Мир, как говорят" Джэя Нордлинджера - в высшей степени интересная история Нобелевской премии мира, которая обнаруживает отсутствие явной взаимосвязи между работой активистов и реальным миром. Нордлинджер, редактор консервативного National Review, остроумно высмеивает восприимчивость поколений норвежцев к лозунгам, вдохновлявшим движения за мир, которые когда-то вызывали восхищение, а сейчас кажутся нелепыми: увлеченность идеей третейского суда, которую такие деятели, как Уильям Дженнингс Брайан, поддерживали за десятилетия до Первой мировой вой Уолтер Рассел Мид - профессор международных отношений в Бард-колледже и колумнист журнала The American Interest. Опубликовано в журнале Foreign Affairs, N6, 2012 год. Council on Foreign Relations, Inc.

стр. ны;

надежды экономиста и члена британского парламента сэра Нормана Энджелла на то, что экономическая иррациональность войны предотвратит вооруженные конфликты в XX веке;

наивные ожидания, связанные с Лигой Наций;

детская уверенность, что пакт Бриана Келлога - благородный договор 1928 г. об отказе от войны - действительно изменит ситуацию;

представление о "моральном равенстве", согласно которому наилучшим способом покончить с холодной войной было разрушение различий между Востоком и Западом;

призывы к "замораживанию ядерного оружия" в 1980-х, адепты которого утверждали, что если не остановить планы президента США Рональда Рейгана по ПРО, мир погибнет в разрушительных войнах. Нордлинджер описывает сторонников этих взглядов на пике их мимолетной славы, поскольку Нобелевский комитет, в полном соответствии с тем, что тогда считалось разумным, благословлял их идеи.

Вряд ли Нордлинджер действует жестче, чем позволяют ему факты. Иногда он несколько усугубляет ситуацию, касаясь обвинений в фальсификации фактов биографии, подорвавших репутацию Ригоберты Менчу Тум, представительницы коренного населения Гватемалы и правозащитницы, после присуждения премии или рассуждая об отказе Нельсона Манделы осудить нарушение прав человека режимами на Кубе и в Ливии.

Нордлинджер также отмечает некоторый перехлест. Трое из самых жестких оппонентов Джорджа Буша-младшего - Джимми Картер, Альберт Гор и Барак Обама - стали лауреатами Нобелевской премии мира в период его пребывания на посту президента или вскоре после того. Это позволяет прийти к выводу, что одним из основных мотивов Нобелевского комитета было выражение неодобрения политики Буша. Возможно, одной премии оппоненту Буша было бы достаточно, и уж точно комитет мог бы ограничиться двумя подобными наградами.

Однако самая серьезная критика Нобелевской премии мира - это не жалобы на предвзятость решений комитета, а доказательство исторической незначительности многих лауреатов. Так много награждений, так много благих намерений, так много теорий и идей о том, как добиться мира, - и так мало мира. Как отмечает Нордлинджер, завещание Альфреда Нобеля давало Нобелевскому комитету возможность не присуждать премию при отсутствии достойных кандидатов. Однако комитет редко пользовался этим правом.

Возможно, в этом случае уместен был бы принцип "меньше, да лучше".

Нордлинджер также разъясняет, что в то время как стремящиеся раз и навсегда покончить с войной терпят неудачу и в итоге выглядят нелепо, те, кто пытается положить конец конкретной войне, иногда действи стр. тельно способствуют делу мира. Он высоко оценивает усилия Теодора Рузвельта, который получил премию в 1906 г. за содействие переговорам между Россией и Японией, а также Мейрид Корриган Магуайр и Бетти Уильямс - активисток борьбы за мир, которые помогли прекратить конфликт в Северной Ирландии. Проверку временем в основном выдерживают премии, присужденные тем, кому удалось положить конец конкретным войнам или облегчить страдания, принесенные войной. Вероятно, можно сделать вывод, что, хотя с войной как явлением покончить нельзя, можно прекратить отдельные конфликты.

Жалобы на вчерашний день Работа Нордлинджера указывает на любопытное сочетание тщеславия и благотворительности, характерное для элит современного Запада, которым, по-видимому, нужно верить, что они добиваются чего-то важного. В конечном итоге значимость - это главный предмет роскоши. Ни одна рок-звезда, голливудская знаменитость, создатель фонда, признанный интеллектуал, отошедший от дел магнат или учредитель благотворительного траста не желает думать, что бесцельно плывет в потоке времени.

Однако именно это почти все они и делают, хотя СМИ уверяют в обратном. Поскольку большинство благодеяний, так привлекающих подобный тип "активистов", не предполагает каких-либо конкретных решений - тем более быстрых и простых, ощущение своей небесполезности довольно сложно поддерживать. Потенциальные спасатели мира и их окружение должны постоянно развеивать подозрения, что не знают, чем занимаются, а их усилия будут забыты так же быстро, как и предыдущие проекты.

Серьезные беседы в воскресных ток-шоу и заседания экспертов, организованные Институтом Аспена, теряют смысл через несколько месяцев. Даже самые убедительные концепции продвижения мира, демократии и развития очень скоро начинают казаться глупыми и безнадежно устаревшими.

Один из способов справиться с этим страхом - пожертвования в пользу социального и интеллектуального прогресса. Независимо от идеологической ориентации - левой, правой или центристской, все мы - если нас действительно заботит ситуация в мире - хотим верить, что не просто движемся по кругу одноразовых идей о том, как достичь мира и искоренить бедность, а, скорее, целенаправленно приближаемся к истине. Нам хочется думать, что социальные знания, как и естественнонаучные, накапливаются, и поэтому с каждым годом, с каждым десятилетием мы узнаем больше и развиваемся. Таким образом, каждый раз отбрасывая устаревшую, провалившуюся идею, мы не признаем поражение и не говорим, что допустили стр. ошибку. Мы не зря растрачиваем время, деньги и надежды в погоне за химерами. Мы проверяем очередную гипотезу и признаем ее несовершенной. На длинном пути к истине даже наши ошибки являются прогрессом в стремлении к лучшему миру. Мы не блуждаем бесцельно в темноте, а целенаправленно движемся вперед.

Но поскольку груды отброшенных теорий растут, становится все труднее и труднее проследить логический путь к прогрессу. Вспомните, к примеру, многочисленные, противоречащие друг другу модели искоренения бедности в Африке, которые были модными последние 60 лет. Свободный рынок или закрытая экономика;

глобализация или контроль капитала;

фиксированный или плавающий курс;

сильное центральное правительство или автономия регионов;


замещение импорта или ориентированный на экспорт рост;

образование, или положение женщин, или здравоохранение как ключевой фактор;

трайбализм или борьба с ним;

натуральное сельское хозяйство или крупные коммерческие фермерские хозяйства... Маятник качается, а бедность продолжает существовать.

Мир во всем мире, победа над бедностью и триумф прав человека - цели, безусловно, важные и понятные. Но, несмотря на обнадеживающий прогресс с момента окончания Второй мировой войны, эти цели остаются недостижимыми. Правда чересчур скандальна, чтобы ее открыто признать: слишком много важных политических движений, влиятельных институтов и заметных фигур испортят себе репутацию, честно признав пределы человеческих возможностей, когда речь идет о самых сложных проблемах.

Поэтому глобальные политические дискуссии - это в основном тщательно продуманная игра "давайте притворяться". Мы говорим, пишем и действуем так, как будто знаем, что делаем. Поскольку подгонять факты под постулаты прогресса все сложнее, признавать, какими пустыми стали политические дискуссии, не хочется, мы практически перестали задумываться об истории теорий мира и развития. Предмет очень щекотливый, критика современных многообещающих идей может оказаться разрушительной, поэтому такой ход мыслей не приветствуется.

Раньше, во времена, когда люди были более уверены в себе, подобного не происходило. В период Кеннеди историки-марксисты и либеральные специалисты по теории прогресса, такие как Уолт Ростоу считали, что идеи мира и процветания следуют друг за другом по пути научного развития, который поддается верификации и прогнозированию. Ростоу и его коллеги считали интеллектуальную историю теорий бедности и мира ценным и необходимым элементом политических дискуссий, так как она обеспечивает контекст, легитимирующий и объясняющий новые стр. предложения. Но этот период завершился;

сегодня мы принимаем прогресс как факт, но не анализируем его. Это особенно справедливо в отношении либералов и прогрессистов, которые, вместо того чтобы работать над теорией изменений, полагаются на посредника изменений: международное гражданское общество, которое они считают силой, способной покончить с войной и угнетением и вести к новому, справедливому миру.

Баптисты и бурки Немногие идеи сегодня так популярны, как убежденность в том, что неправительственные организации, "разбуженные" граждане, а также сторонники гражданской активности и качественного управления спасут планету. Это можно назвать культом гражданского общества: безрассудная, но глубоко укоренившаяся вера в такие организации, как Human Rights Watch, Лига женщин-избирателей и Федерация планирования семьи. Приверженцы таких организаций приветствуют появление аналогичных групп в других странах. Прежде мыслителей левого толка не очень впечатляли подобные институции: Карл Маркс считал их проявлениями "буржуазного социализма" и был невысокого мнения об их способности продвигать перемены. Но для обращенных в веру гражданского общества начальный этап "арабской весны" - когда светские либералы писали в Twitter об отстаивании прав человека на площади Тахрир - является пиковым моментом. В сердце Ближнего Востока гражданское общество набирало силу в борьбе со светской тиранией и религиозным обскурантизмом.

Клиффорд Боб мог бы предостеречь - ситуация неизбежно осложнится. В своей новой книге "Глобальное правое крыло и столкновение мировой политики" он развенчивает мифы, позволившие либералам и прогрессистам считать, что укрепление гражданского общества неминуемо будет способствовать их делу. Оказалось, что глобальное гражданское общество служит целям не только либералов. Национальная стрелковая ассоциация США является такой же его частью, как и Human Rights Watch, и Боб показывает, как эта ассоциация использовала свое политическое влияние, чтобы блокировать достижение прогресса по договору ООН, регулирующему экспорт стрелкового оружия. Римская католическая церковь и "Братья-мусульмане" также занимают прочные позиции в гражданском обществе. Боб показывает, как эти и другие религиозные группы препятствовали усилиям ООН по признанию прав гомосексуалистов и продвижению программ контроля рождаемости.

Идея о том, что гражданское общество всегда будет двигаться вместе с левыми, не лишена определенных оснований. До недавнего времени, отмечает Боб, либеральные группы стр. пользовались преимуществом в борьбе за формирование международной повестки дня.

Организации вроде Федерации планирования семьи управлялись лучше, чем их оппоненты из правого крыла, и поэтому имели возможность вписать свои идеи и ценности в структуру международного права. Но именно этот успех заставил консервативные группы предпринимать все более интенсивные и мощные усилия, чтобы противодействовать либералам. Согласно анализу Боба, сегодня хорошо финансируемые международные сети как религиозных, так и светских правых групп оттесняют оппонентов. Те, кого Боб называет "сетью баптистов и бурок" - т.е. широкий альянс консерваторов и моралистов, представляющих совершенно разные религиозные и культурные традиции, - не раз преуспели в борьбе с либеральной повесткой дня. Им удалось добиться временного исключения упоминания о сексуальной ориентации из резолюции ООН, осуждающей внесудебные и массовые казни, в ноябре 2010 г. и продвинуть определение прав гомосексуалистов как "особых", а не "равных" прав человека в международном праве.

Излюбленная тактика правых групп гражданского общества, отмечает Боб, - пытаться подорвать легитимность международных институтов изнутри. Точно так же как некоторые европейские национальные политические объединения, например ультраконсервативная британская Партия независимости, используют свои места в Европарламенте, чтобы поставить в неловкое положение этот институт и Евросоюз в целом, правые организации используют платформу и влияние, полученные благодаря членству в глобальных группах, чтобы ограничить их возможности. Блокирование договоров в ООН оказалось особенно эффективным;

переговорный процесс, ориентированный на достижение консенсуса, предоставляет огромное влияние крепкому меньшинству.

Надежда на перемены?

В книге Боба продемонстрирован ряд причин, по которым вера в гражданское общество может повторить судьбу других "погасших" идей последнего столетия, а присуждение многих Нобелевских премий мира опять будет казаться неактуальным и нелепым. Обе книги напоминают читателям, что такие сложнейшие проблемы, как война, бедность и несправедливость, на самом деле трудно разрешить. Ни один из авторов не считает все политические усилия бесполезными, но оба подчеркивают, что какого бы поэтапного прогресса ни добилось человечество, этого будет недостаточно, чтобы снять ключевые исторические вопросы в ближайшее время.

Обе эти книги гораздо более полезны, чем обыкновенная критика наивных доброхотов.

Они предлагают стр. оценку различных подходов к трудноразрешимым проблемам, которые действительно могут дать надежду на некоторый успех. Людям и организациям, стремящимся добиться реальных изменений, стоит избегать грандиозных планов и сосредоточиться на менее масштабных, но достижимых целях. Для этого потребуется упорная работа, которая обычно не очень широко освещается в СМИ, но именно так можно изменить мир к лучшему.

Нордлинджер доказывает, что миротворцы и нобелевские лауреаты, чья работа выдержала проверку временем, - это те, кому удалось прекратить конкретные конфликты. Боб, в свою очередь, продемонстрировал, что организации, ставящие перед собой ограниченные цели и упорно идущие к ним, добиваются большего.

Авторы рассматриваемых книг также напоминают читателям, что работа по продвижению социальных изменений очень сложна и не прощает ошибок. Потерпеть неудачу гораздо проще, чем добиться успеха, а успех, скорее всего, будет скромным. Человечество не пришло к согласию по поводу наилучшего пути вперед;

по-прежнему существуют острые противоречия относительно того, какое будущее мы хотим построить и как этого добиться.

Возможно, самое продуктивное направление для миротворцев и активистов социальной борьбы - пытаться справиться с региональными, а не глобальными драконами. Мир во всем мире может быть недостижим. Но в пределах своих границ ЕС практически приблизился к видению международного мира, которое надеялся продвигать Нобель.


Такие организации, как АСЕАН (Ассоциация государств Юго-Восточной Азии), позволяют предположить, что региональные объединения и в других частях планеты могут превратиться в зоны мира и безопасности.

По крайней мере, мы можем на это надеяться. Но если Нордлинджер и Боб хотя бы отчасти правы, нам следует признать, что в глобальной политике не существует панацеи и энтузиастам борьбы за мир и активистам гражданского общества нынешнего поколения очень повезет, если они добьются даже небольшого успеха.

стр. Заглавие статьи "Арабская весна" глазами российских ученых Автор(ы) Дина Малышева Источник Россия в глобальной политике, № 1, Том 11, 2013, C. 207- Рецензии и обзоры Рубрика Место издания Москва, Россия Объем 17.3 Kbytes Количество слов Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/ "Арабская весна" глазами российских ученых Автор: Дина Малышева Ближний Восток, Арабское пробуждение и Россия: что дальше? Сборник статей / Отв. редакторы: В. В. Наумкин, В. В. Попов, В. А. Кузнецов / ИВ РАН;

Факультет мировой политики и ИСААМГУ им. М. В. Ломоносова. М.: ИВ РАН, 2012. - 593 с.

Рецензируемый коллективный труд - первый в отечественной научной литературе всесторонний анализ сложного и противоречивого контекста "арабской весны", или, иначе, "арабского пробуждения". Авторы выявляют широкую гамму конкурирующих интересов, многочисленных факторов и предпосылок, определивших своеобразие протестной волны на Ближнем Востоке. Кроме того, книга дает детальный прогноз дальнейшего хода событий и сценариев будущей политической конфигурации Арабского Востока, показывает особенности восприятия происходящего российским научным сообществом и, что особенно ценно, - значимость всего этого для России.

Одна из первых статей принадлежит перу выдающегося знатока Ближнего Востока, известного политического и общественного деятеля академика Евгения Примакова, а другая - крупнейшему ученому, члену-корреспонденту РАН Виталию Наумкину Заданной планке соответствуют практически все материалы, в которых авторский анализ базируется на внушительной по объему фактической информации, тщательно выверенном документальном материале, почерпнутом из различных источников. Рецензируемый труд отличается многоплановостью, широкомасштабным характером исследования, сбалансированностью оценок.

Авторы склоняются к тому, что "арабская весна" положила начало трансформации арабских обществ, которой многое препятствовало. Архаичная политическая надстройка в ряде стран, где у власти, часто бес Д. Б. Малышева - доктор политических наук, главный научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений РАН.

стр. сменно, находились давно пережившие свою эпоху "сильные личности" (Каддафи) или генералы (Myбарак);

отсутствие гражданских свобод и социальных лифтов;

усугублявшиеся социальные и имущественные диспропорции;

коррупция, ставшая системным фактором;

слабость социальной политики, экономическая стагнация.

"Арабское пробуждение" рассматривается и как результат недозавершенной деколонизации, и как свидетельство продвижения по миру демократизации, и как своеобразный результат глобального экономического кризиса, что в целом "сгустило проблемы в неустойчивой части арабского мира и не позволило арабской экономике к моменту начала протестных движений в достаточной степени оправиться после удара" (с.

34). Но арабское протестное движение развивалось в разных странах по собственным законам.

Один из итогов "арабского пробуждения" российские ученые усматривают в том, что в регионе Ближнего Востока создан "неустойчивый и противоречивый баланс интересов и сил между различными фракциями, которые, так или иначе, являются продуктом эпохи предыдущего правления. Из недр общества вышли на арену и все громче заявляют о себе новые силы, часто позиционирующие себя как исламские, они радикально настроены, требуют перемен и своего места под солнцем" (Юрий Зинин, с. 350). При этом страны региона рискуют вообще отказаться от идеи устойчивого развития и вступить в новый виток замедления роста и опасности утраты стимулов к развитию.

Все эти обстоятельства обусловили многочисленные интерпретации "арабской весны" как результата воздействия внешних сил. Вариацию такой конспирологической версии предлагает в своей статье Олег Павлов: "Все происходящее на Ближнем Востоке за последние три года является результатом действия мировых финансово-политических элит, которые подталкивают Вашингтон, а вместе с ним Лондон и Париж к тому, чтобы довести до логического конца процессы глобализации;

с помощью исламских радикалов завершить разгром национальных суверенных государств на просторах Евразии (тут цели совпадают с исламистскими), создать обстановку хаоса, в которой гораздо легче продлить жизнь умирающему доллару и предотвратить формирование действительно многополярного мира, основанием для которого могло бы стать создание крупных региональных блоков государств, обладающих собственными сильными региональными валютами, способными бросить вызов нынешней валютно-финансовой системе. Поэтому острие "арабских революций" нацелено не против арабских диктаторов, а против складывающегося на наших глазах Евразийского Союза и Китая" (с. 135).

стр. В ряде других статей сборника доказывается абсурдность попыток свести всю сложность и пестроту международных отношений в регионе Ближнего Востока лишь к борьбе внешних сил за контроль над ресурсами и геополитический передел мира, первую скрипку в котором играют США. Заблуждением было бы также, подчеркивает Ирина Звягельская, представлять египетских и тунисских оппозиционеров, как это порой делается в России в соответствии с конспирологическими теориями, как манипулируемых Западом и используемых им в своих целях (сс. 531 - 532). Отмечена и положительная роль России и Китая, выступивших в сирийском конфликте с идеей посредничества и понуждения сторон к национальному диалогу.

Анализ перипетий внешнего вмешательства в арабские дела позволяет авторам сборника вывести некоторые уроки, касающиеся серьезных изменений - и не в лучшую сторону международного климата. Речь идет прежде всего о возросшем влиянии военной силы в реализовавшейся тенденции к интервенционализму со стороны ряда стран Запада. Как справедливо отмечает Виталий Наумкин, "масштабное военное противостояние, ставшее результатом борьбы мятежников с режимами в Ливии и Сирии, заострило вопрос о легитимности, допустимости и условиях вмешательства во внутренние конфликты внерегиональных сил, в том числе с декларированной гуманитарной целью защитить гражданское население" (стр. 8).

Обращает на себя внимание трактовка в сборнике ливийских событий. Она выгодно отличается от широко растиражированной в западной и частично российской публицистике упрощенной версии, согласно которой в Ливии имело место противостояние сторонников архаичного и сумасбродного правителя с силами добра и демократии, поддержанными коллективным Западом. Обращение к непростой истории Ливии, роли в ней разных светских идеологий, а также и течений ислама, позволяет понять специфику развернувшейся в этой стране политической борьбы. Как пишет Анатолий Егорин, "в формировании государственности и национальной стратегии, определивших выбор ливийцев на протяжении последних двух веков истории, совершенно неоспоримо можно выделить два главных этапа завоевания доверия обитателей пустыни: первый - это сенуситский религиозно-политический аскетизм, основанный на суннизме и суфизме, и второй - сменивший его каддафизм, взявший за основу народовластие как государственность и "прямую демократию" как базу джамахирийской формы правления, базирующейся на исламских религиозных догмах" (с.

235). Само же внутриливийское противостояние было обусловлено не только идеологическим фактором - расхож стр. дением между сторонниками каддафизма и последователями сенусизма, но и недовольством национального среднего и крупного бизнеса темпами реформирования.

Внешнее вмешательство только усугубило внутриполитический разлом.

Точно так же - преимущественно сквозь призму сложных внутренних противоречий, подспудно накапливавшихся и прорвавшихся антиправительственными выступлениями конца апреля - начала мая 2011 г. - рассмотрен в статье Владимира Ахмедова сирийский конфликт. Военным, согласно новейшей исторической традиции, принадлежит в Сирии приоритетное слово в процессе принятия решений по ключевым вопросам внутренней и внешней политики. И это, во-первых, отличает сирийский конфликт от ливийского, в котором армия фактически предала Каддафи, а, во-вторых, объясняет причину относительной консолидированности сирийского режима, его способности столь долго отражать атаки хорошо вооруженных и поддерживаемых извне отрядов разношерстной оппозиции.

Авторы сборника приходят к выводу, что арабские события, или "весна гнева", по выражению Александра Филоника (с. 33), не вписывались - по крайней мере на начальном своем этапе (до Ливии) - в обычные сценарии бунтов или массовых протестных движений, привычных доселе развивающимся странам. Не были они и аналогом "цветных революций", поскольку разработанная западными политтехнологами для ненасильственной смены режимов в странах Восточной и Центральной Европы, а также и постсоветского пространства, модель не сработала в условиях традиционной, клановой структуры ближневосточных обществ. Как утверждается в сборнике, в событиях "арабской весны" можно скорее усмотреть сходство с национально-освободительными революциями, прокатившимися по Ближнему Востоку в XX веке. Тогда они принесли арабским странам независимость, привели к структурным сдвигам в экономике, политике, других сферах (с. 32). Нельзя поэтому исключить, предполагает Георгий Мирский, что "арабскую весну будут считать вехой на пути установления демократии - разумеется, демократии с арабским и исламским лицом" (с. 130). "Это была революция не классовая, антиимпериалистическая или религиозная, - добавляет ученый, - а транссоциальная, транснациональная, трансконфессиональная. Другое дело, что потом все пошло как везде:

революцию начинают одни, а перехватывают другие..." (с. 124).

Потому-то в поле зрения авторов оказывается еще один важный сюжет - роль религиозного фактора, по-новому высветившегося в процессе "арабского пробуждения".

При всех различиях в разных странах Ближнего Востока протестные движения стр. объединяла одна особенность, и на нее вслед за академиком Примаковым указывают многие авторы сборника. На начальном этапе в уличных манифестациях не было заметно участия исламских экстремистов, не выдвигались требования отказа от светского характера государства либо внедрения принципов шариата в судебную практику и общественную жизнь. Это уже потом, на последующих этапах, нестабильность, возникшая в результате революций, превратила ряд стран в убежище для террористов, которые стремятся расширить влияние и повысить активность.

Между тем силы, традиционно относимые на Западе к "политическому исламу" и обозначаемые часто как исламистские (к ним относят и египетских "Братьев-мусульман"), не являются единым организационным целым. Они распадаются на многочисленные группы, движения и течения, участники которых придерживаются либо радикальных, либо относительно умеренных взглядов, оставаясь повсеместно на Ближнем Востоке серьезными, а порой и единственными, оппонентами правящих режимов. Не исключено, что некоторые из тех, кого сегодня называют исламистами, попытаются воплотить в жизнь проект модернизации по образцу того, как это делает в Турции Партия справедливости и развития (ПСР). Или же они будут по примеру палестинского движения ХАМАС или ливанской "Хезболлы" проводить в жизнь социальные программы, направленные на улучшение жизни рядовых мусульман. Симптоматично, что ведущая оппозиционная партия Египта "Братья-мусульмане" призвала после отставки Мубарака к установлению гражданского правительства и закреплению в конституции "гарантии свобод и прав человека". Таким образом, "Братьям-мусульманам" (как и ПСР) легко дается отход от традиционной религиозной терминологии и переход на язык общегражданского общения. Это расширяет возможности "Братьев-мусульман" по участию в жизни страны в качестве системной политической партии и позволяет Александру Аксеннку надеяться на то, что в Египте будут искать баланс между религиозными принципами, с одной стороны, и прагматизмом во внутренней и внешней политике - с другой (с. 220).

Возросшая в результате "арабской весны" роль религиозного фактора дает Виталию Наумкину основание предположить, что сегодняшние события в арабском мире впору назвать "великой исламистской революцией" (с. 13). А согласно приводимым Людмилой Кулагиной и Владимиром Ахмедовым данным, иранская правящая элита склонна считать революционные события в арабском мире частью "исламского пробуждения" (с. 506). Это не означает, впрочем, что приверженность стр. исламистов демократии - дело решенное, поскольку, как отмечает Виталий Наумкин, неясно, "готовы ли исламисты (конечно, умеренного, просвещенного толка) жить по правилам светского государства или они, вопреки всем заявлениям, все равно будут преследовать свою главную цель - создание исламского государства" (с. 14).

Очевидным для авторов является то, что арабские революции изменили баланс сил в регионе. Во-первых, в борьбу за влияние активно включилась Турция, которая претендует на роль нового регионального гегемона. Во-вторых, новую роль обрели монархии Залива, особенно Саудовская Аравия и Катар. В-третьих, крушение режимов, находившихся у власти десятилетиями (в Египте, Тунисе, Ливии), и тех, кто, возможно, вынужден будет уйти с политической арены (Сирия), заметно усилили неопределенность в международных отношениях в ближневосточном регионе, особенно на фоне активизации застарелых конфликтов, которые сдерживались свергнутыми светскими режимами.

Трансформация Арабского Востока протекает на фоне меняющегося международного контекста. Экономический и военный интерес США и их союзников к региону снизился в известной мере под влиянием успешного осваивания альтернативного энергоресурса сланцевого газа, что уменьшает заинтересованность в ближневосточных углеводородах.

Наряду с этим сохраняется стремление Соединенных Штатов расширить стратегическое значение Ближнего Востока за счет притягивания к этому региону в рамках проекта Большого Ближнего Востока и Нового Шелкового пути стран Центральной Азии, что неизбежно повлечет за собой осложнение отношений с Россией. В то же время непосредственным интересам США на Ближнем Востоке, где в результате иракской войны и с падением режима Саддама Хусейна резко усилились позиции Ирана, был нанесен серьезный ущерб, компонентом которого с разрастанием влияния "Аль-Джазиры" стал также вызов информационной монополии США на интерпретацию конфликтов и всех мировых событий. Да и в целом, замечает Георгий Мирский, прошли времена, когда Вашингтон мог по своему усмотрению "ставить и убирать правителей в странах Востока" (с. 123).

"Арабское пробуждение" косвенно может повлиять на ситуацию в тех регионах России, где большинство верующих исповедуют ислам. Если радикальным исламистам удастся реализовать свои цели на Ближнем Востоке, то волна экстремизма докатится до Юга России, Кавказа и Центральной Азии. Впрочем, такой алармистский сценарий принимается в сборнике с поправками, и трудно не согласиться с мнением, высказанным Ириной Звягельской, что "вряд стр. ли есть основания говорить о каком-то особом сценарии внешних сил для России по образцу "арабской весны", если объяснять протестное движение на Арабском Востоке исключительно происками Запада" (с. 531). Столь же контрпродуктивным было бы трансформировать созданный сирийским конфликтом дискомфорт в отношениях России с США и Западом в призывы к большей бескомпромиссности во внешней политике:

"Увлекаться ими в контексте очень хрупкого международного доверия, постоянно испытывающего новые вызовы, не стоит" (с. 539).

Другое дело, что новые реалии на Ближнем Востоке могут поставить Россию перед серьезными вызовами. Они проявятся не только в дальнейшей дестабилизации Большого Ближнего Востока и его исламизации, что будет сочетаться с проникновением в южное подбрюшье России. Есть еще одно немаловажное обстоятельство - рассмотрение Соединенными Штатами практически всех событий на Ближнем Востоке через призму борьбы против Ирана, который, по мнению Евгения Примакова, "стал главной мишенью американской политики в регионе" (с. 27). С иранским фактором академик связывает и взятый Вашингтоном курс на свержение дружественного Тегерану режима Башара Асада в Сирии. В целом же дестабилизация вблизи российских границ в связи с попытками осуществить смену режимов в Сирии или Иране актуализирует угрозы для России со стороны Ближнего Востока, побуждая ее к более активным действиям, нацеленным на противодействие применению военной силы в регионе.

Тех, кто профессионально занимается Ближним Востоком, рецензируемая работа, несомненно, привлечет глубиной и многоаспектным характером анализа социально экономических, политических и культурно-религиозных проблем региона. Но этот труд поможет и тем, кто стремится лучше понять динамику развития постсоветских республик бывшего Советского Союза, включая и Российскую Федерацию. При желании в книге можно найти ответы и на те вопросы, которые имеют важное значение в целом для всех государств с переходной экономикой, поскольку круг обсуждаемых в ней тем далеко выходит за рамки ближневосточного региона.

стр.

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.