авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |

«Шевцов А.А. «Самопознание и Субъективная психология» СОДЕРЖАНИЕ Введение Раздел I ПОСТАНОВКА ЗАДАЧИ, а точнее, Цель и Мечта исследования Глава 1. С чем сталкивается человек, ...»

-- [ Страница 4 ] --

Научная картина мира не является истинной уже потому только, что она сразу создавалась как предположение, хоть как-то объясняющее наблюдения. Она лишь кажется, ощущается или предполагается более достоверной, чем предшествовавшие ей картины мира. В чем-то она, безусловно, приблизилась к истине, а в чем-то, похоже, и удалилась от нее. Но вот что верно, так это то, что она не устоит вечно и однажды, а скорее, еще не однажды, будет сменена. Но почему не устаревает ее действенность? Ее очарование? И почему она так привлекательна для ученых?

И опять же обратите внимание - именно для ученых. Ведь кто-то ее не принимает совсем, а кто-то просто безразличен. И таких большинство. Но на ученых она действует завораживающе. Попробуйте понять или хотя бы допустить, что тут мы имеем пример действия не истинности чего-то, а чисто психологических механизмов. Психология определенного вида людей требует особого мировоззрения, которое позволит им ощущать себя как-то иначе. Иначе и по сравнению с другими людьми, но главное, иначе по сравнению с предыдущим собственным состоянием сознания. Вчитайтесь в последние строки Вундта и вы почувствуете, что "сузить мышление" было бы для него неуютом.

Но эти его слова еще выглядят всего лишь рассуждением. А вот если вчитаться в строки про творение мира, про движение сил, покой и бесконечность, то можно ощутить, что здесь прячется некое состояние, подобное наркотическому. Его-то и можно считать наслаждением от научного творчества.

Я назвал эту картину Космогонией и Теогонией одновременно, что на языке мифов означает рассказы о творении Миров и происхождении Богов. Но в ней есть рассказ о происхождении космоса и нет, как кажется, ничего о богах. Но вдумайтесь, кем должен ощущать себя тот скромник, который отказал всем остальным богам в праве на существование и теперь творит миры, ворочая массами и энергиями... Тот, который собирает слушателей, зажигает канделябры и ровно в шесть часов, скрипнув дверьми кареты, входит в зал навстречу зачарованным сияющим взглядам, чтобы похитить восхищение...

Мог ли человек, единожды обретший взгляд на мир с такой высоты, утерять его с годами? Он мог научиться прятать его, но только не утерял. И значит, все творчество Вундта есть смысл рассматривать или как заполнение красками и деталями вот этого наброска великой Космогонии, или как бегство от него. Космогонии, в которой нет места иным богам и иному Духу, кроме духа ее творца, который уже обрек все на смерть, но который готов разрешить временное существование жизни и даже развить у нее сознание. Если хотите, можете называть его душой. Но только не надейтесь на бессмертие! Я уже описал конец мира!..

Еще раз повторю, здесь вся Наука и вся современность. Все мы однажды были поражены величием Науки, не заметив, что это было лишь величие Образа, который нам предлагалось принять, чтобы изменить свое самоощущение в мире. Это чистой воды психология. Забегая вперед, могу подсказать:

это болезнь, и от нее есть способы излечения. Но это преждевременный разговор, потому что человек может думать о лечении, только когда почувствовал, что действительно болеет. А как прийти к такому ощущению, если вся наша жизнь нас убеждает, что именно одержимость такими Образами, такими Мечтами и есть самое что ни на есть психическое здоровье...

Мы все однажды были поражены величием Науки, и многие хотят излечиться от этой болезни. Вопрос только: как это сделать?

Судьба Субъективной психологии, а точнее, психологов-субъективистов, была связана с Мечтой о науке, ею же, как жребием, были помечены их души. Эта Мечта была их проклятием. Их души хотели жить. Но рвались создавать Науку и гибли там, теряя человеческий вид. Какое странное выражение:

человеческий вид души! Но за ним определенно есть некое наблюдение. Души наши точно могут выглядеть по-разному в зависимости от тех образов, на которых строятся наши мечты.

Если забыть о некой исходной основе души, то для внешнего наблюдателя души различаются лишь по виду, то есть по тем образам, что впитали в себя. Но это означает, что мы и судим о душах, содержащих в себе разные образы, как о разных душах! Будто образы, которые нами движут, и становятся нашими душами. Что ж, в каком-то смысле это действительно так. Ведь если твоя душа для других людей никак иначе, как в образе, не проявляется, то они и начинают считать ее этим образом. И по нему и судят о твоей душе.

Во сколько лет этот величественный Образ поразил сознание юного Вильгельма Вундта и занял место души? Не знаю. Но во сколько лет он, поняв весь ужас этой подмены, попытался убежать от ловушки судьбы, примерно понятно. Уже в 80-х годах девятнадцатого века в его работах начинают появляться приметы иного видения мира.

С космогонии начинались все мировые философии. Поэтому и искать изменения надо сначала в его философии психологии.

Во "Введении в философию" Вундт очень определенно опровергает Конта, обозначая место психологии по отношению к философии и другим наукам:

"В философии нет области, соответствующей феноменологическим дисциплинам (то есть частным наукам - А.Ш.): вследствие всеобщего характера философии такая дисциплина невозможна. Однако, ее место заступает частная эмпирическая наука, доставляющая теории познания (то есть философии А.Ш.) материал для ее исследовании, - психология. Которая, конечно, поскольку она вступает в более прямые отношения к философскому учению о познании, чем каждая из других наук, постольку приобретает исключительное положение среди них.

Такое положение психологии по отношению к философии имеет свою причину в том, что каждый акт познания есть, прежде всего, эмпирически данный духовный процесс, который поэтому по своему фактическому характеру является перед судилищем психологии раньше, нежели он будет исследован самою теорией познания со стороны его значения для всеобщего процесса развития знания. Здесь поэтому мнение, рассматривающее психологию вообще как основу философии, находит свое, конечно, очень ограниченное, оправдание" (Вундт. Введение в философию, с. 74-75).

Все это означает, что с определенной точки зрения психология является основой философии. "Конечно, эта точка очень ограничейная", - делает Вундт реверанс философам. Что означает, что основа эта такая маленькая и удаленная, что на фоне величественного Вселенского здания философии ее можно и вообще не замечать. Как фундамент...

Почему я говорю, что это реверанс? Да потому что сам Вундт посвятил этому "очень ограниченному" основанию философии, то есть основам теории познания, всю вторую половину своей жизни.

Совершенно очевидно, что однажды он не только почуял, что попал в ловушку мечты о Вселенском образе Науки и себя в ней, но и начал искать выход в возвращении к душе. Именно поэтому он говорит здесь о психологии, а не о физиологии или физике. Он говорит о ней еще в старом смысле - как о науке о Душе. И сам он уже разрывается между двумя направлениями движения - вовне и внутрь своего сознания одновременно. С годами психология победит в нем окончательно, но братья психологи не признают его победы. Не признают того самого третьего шага, на котором Мастеру перестали доверять.

Место, которое отводил Вундт психологии, рассмотрела даже марксистская история психологии, которая вообще-то Вундта недолюбливала. М. Г. Ярошевский пишет о нем так:

"Психология, по Вундту,имеет уникальный предмет- непосредственный опыт субъекта, постигаемый путем самонаблюдения, интроспекции. Все остальные науки изучают результаты переработки этого опыта (тем самым выдвигался тезис о том, что психология лежит в основании всех других наук)" (Ярошевский. История психологии, с. 222).

Но что в действительности представлял из себя Вильгельм Вундт как психолог?

Уже в 1886 году в Предисловии к своей "Этике" Вундт вполне определенно заявляет:

Я считаю настоящим преддверием этики психологию народов" (Вундт. Этика, с. 3).

Уже одно то, что это сказано в "Этике", чрезвычайно показательно, как вы понимаете. Все большие мыслители считали этику вершиной своего творчества, потому что она прямо вела к той цели, ради которой они начинали свои исследования. Психология воздействует на поведение отдельного человека.

Этика, нравственность - это орудие воздействия на целое общество, на мир, орудие его изменения и улучшения, ради которого и начиналась чаще всего вся исследовательская деятельность.

Это говорит о том, что и с интроспекцией у него не должно быть все так однозначно. Он потому и не очень понятен современной психологии, что всю жизнь хитрил, скрывался и прятал свою Мечту. Но какую?

Отнюдь не ту, что строилась на Научной картине мира. Нет, именно тут мы явно имеем дело с двумя противоположными мечтами, разрывающими душу. Очевидно, второй мечтой Вундта было уйти в себя, в чистое созерцание, которое открывает нам в собственных глубинах не меньшее расширение сознания, чем исследование внешнего мира. Ведь по своей сути нам доступны лишь те наслаждения, что связаны с состояниями сознания. А значит, самоуглубление не менее притягательно, чем изучение Природы. Да это и звучит, пусть еще смутно, в том его Великом образе.

Можно даже сказать, что Вундт всю жизнь разрывался между двумя способами получения наслаждения от своей научной деятельности. И второй был прямым - прямой уход в глубины собственного сознания через созерцание своей души. Вот только заявленные в юношеском запале требования естественной научности цеплялись за него и заставляли как-то оправдываться перед общественным мнением Научного сообщества за предательство.

И действительно, в "Очерках психологии" 1896 года Вундт четко и определенно показывает свои метания, когда обосновывает предмет и метод психологии, как он их видел.

Вся книга начинается разделом "Задача психологии":

"1. Два определения понятия психологии преобладают в истории этой науки. Согласно одному, психология есть "наука о душе": психические процессы трактуются как явления, из рассмотрения которых можно делать выводы о сущности лежащей в их основе метафизической душевной субстанции.

Согласно другому, психология есть "наука внутреннего опыта ". Согласно этому определению, психические процессы принадлежат особого рода опыту, который отличается прежде всего тем, что его предметы даны "самонаблюдению" или, как называют это последнее, в противоположность восприятию через внешние чувства, "внутреннему чувству ".

Однако ни одно из этих определений не удовлетворяет современной научной точке зрения" (Вундт.

Очерки психологии, с. 3).

Тут Вундт слукавил слегка. Вернее было бы сказать, что не современная научная точка зрения, а лично он видит это иначе и готов доказать. И доказывает:

"Первое, метафизическое определение... отошло теперь окончательно в прошлое" (Там же).

Так и хочется добавить: ну, да и Бог с ним! Да только Вундт и здесь слукавил, потому что определением понятия "душа" он был занят всю оставшуюся жизнь в "Психологии народов". Приступил он к этой работе в 1900 году, но задумал ее еще в 1863! Во всяком случае, он определенно говорит о необходимости создания Психологии народов во втором томе своего первого труда "Душа человека и животных". А если вспомнить ту картину мира, которой он завершает эту книгу, то станет ясно, что развитие и усложнение сознания должно подниматься до сознания целых народов как до своей вершины, которую Классическая немецкая философия называла Народным Духом.

Но это понятие, очевидно, ощущалось Вундтом столь огромным, что увело бы его в сторону от задуманного в "Очерках психологии" рассуждения, и он его попросту опускает. Иными словами, определение, что психология есть наука о душе, отошло для Вундта не в прошлое, а в будущее, потому что было слишком серьезным, чтобы разбирать его походя. Он посвятит ему всю свою жизнь, но не сейчас, не здесь!..

А вот что его действительно интересует в этих очерках - это второе определение психологии как эмпирической, то есть опытной и основанной на самонаблюдении. Ей-то и посвящалась эта книга. И здесь, как может показаться, он не только не сторонник интроспекционизма, а наоборот, - вполне отрицательно относится к самонаблюдению: ни одно из этих определений не удовлетворяет современной научной точке зрения!

Однако принять отрицание самонаблюдения Вундтом было бы такой же ошибкой, как и объявить интроспекционистом. Все эти рамки для него просто узковаты:

"Второе, эмпирическое определение, видящее в психологии "науку внутреннего опыта ", недостаточно потому, что оно может поддерживать то ошибочное мнение, будто бы этот внутренний опыт имеет дело с предметами, во всем отличными от предметов так называемого "внешнего опыта"" (Там же).

Вот это принципиально. В каком-то смысле, такой подход вообще-то должен означать отсутствие самонаблюдения как способа познания, потому что он предполагает единый метод, то есть наблюдение.

Но предоставлю слово Вундту.

"Нет ни одного явления природы, которое с несколько измененной точки зрения не могло бы быть предметом психологического исследования. Камень, растение, тон, солнечный луч составляют, как явления природы, предмет минералогии, ботаники, физики и так далее.

Но поскольку эти явления природы суть в то же время представления в нас, они, кроме того, служат предметом психологии, которая стремится дать отчет в способе возникновения этих представлений и выяснить отношения их к другим представлениям, а также и к чувствам, движениям воли и другим процессам, которые не относятся нами к свойствам внешних предметов" (Там же, с. 3-4).

И далее Вывод. Вывод с большой буквы. Следовательно: ""Внутреннего чувства", которое можно было бы противопоставлять, как орган психического восприятия, внешним чувствам - как органам естествознания, вообще не существует" (Там же).

Я сознательно разделяю этот вывод на отдельные мысли, чтобы ваше сознание задержалось на них, настолько важными они мне видятся.

"Представления, свойства которых стремится исследовать психология, совершенно те же самые, от которых отправляется естествознание. А субъективные движения, которые оставляются без внимания при естественнонаучном рассмотрении вещей,- чувства, аффекты, волевые акты, - даны нам не через посредство особых органов восприятия, а связываются для нас непосредственно и нерасторжимо с представлениями, относимыми нами к внешним предметам" (Там же).

И далее:

"Отсюда следует, что выражение внешний и внутренний опыт означает не различные предметы, а различные точки зрения, применяемые нами в рассмотрении и научной обработке единого самого по себе опыта. Эти точки зрения подсказываются нам тем, что каждый опыт расчленяется непосредственно на два фактора: на содержание, данное нам, и на способ нашего восприятия этого содержания. Первый из этих факторов мы называем объектами опыта, второй- испытующим субъектом.

Отсюда получаются два направления в обработке опыта. Первое- то, которому следует естествознание:

естественные науки рассматривают объекты опыта в их свойствах, мыслимых независимо от субъекта.

Второму направлению следует психология: она рассматривает совокупное содержание опыта в его отношениях к субъекту и в тех свойствах, которые ему приписываются непосредственно субъектом" (Там же, с. 4).

Если отстраниться от предпочтений и взглянуть на научные методы как бы сверху, то станет ясно, что они ущербны и созданы, что называется, не от хорошей жизни. Хотя и не от плохой. Просто жизнь и ее явления, воспринимаемые целостно, настолько сложны, что у нас не хватает мозгов охватить их одним взглядом. Нам надо хоть как-то сузить предмет, отделить от него "лишнее" и так облегчить себе задачу.

Действительно, невозможно никакое естественнонаучное исследование без исследователя. А раз он человек, значит, вся его человеческая составляющая будет в этом исследовании участвовать, начиная с цели, которую он себе ставит. И точно так же, сколько бы психолог ни кричал об исключительно внутреннем опыте, достигаемом самонаблюдением, этот опыт вошел в него, впитанный сознанием извне. И мир пролился в него впечатлениями и образами в полной мере.

Но если даже любой из полумиров, внешний и внутренний, непомерно сложны для нашего понимания, то что говорить о сложности целого мира! И вот, разные науки расчленяют целостный предмет, отсекая наибольшее возможное число "лишнего". Оно и не лишнее вовсе, но если его не отсечь, то вообще никакое исследование не состоится.

Следовательно, оба метода - естественнонаучный и психологический - есть лишь условности, приемы.

А по сути, деля исследуемый мир, эти науки должны проводить одновременное исследование предмета с разных сторон, дополняя друг друга.

Иными словами, нет вообще никакого естественнонаучного и никакого психологического метода. Есть единый метод, который из практических соображений был разделен на две части или, как говорит Вундт, на две точки зрения. И это действительно места, с которых можно одновременно смотреть на предмет исследования двум исследователям, вместе решающим одну задачу.

И надо думать, что однажды это будет понято, и все исследования будут вестись, как это сейчас говорится, комплексно, командой из всех необходимых профессионалов, в которой психолог будет отвечать за чистоту восприятия и понимания опыта, философ - за постановку задачи, а логик - за точность и соответствие производимых действий законам разума. В любом случае, именно здесь кроется обоснование возможности прикладной психологии на производстве и в естественной науке.

"Поэтому естественнонаучная точка зрения, поскольку она возможна лишь благодаря отвлечению от субъективного фактора, содержащегося во всяком действительном опыте, может быть названа точкой зрения опосредствованного опыта, а психологическая точка зрения, которая снова устраняет это отвлечение и все проистекающие отсюда следствия, точкой зрения непосредственного опыта" (Там же).

Как видите, в этих строчках Вундта определяется место и задача прикладного психолога в естественнонаучном исследовании. Поскольку ни один ученый-естественник не свободен от собственного сознания, он, создавая самый "объективный" эксперимент, не застрахован от психологических ошибок ни в его постановке, ни в прочтении. Поэтому вся его работа должна быть выверена в дополнительном сопутствующем психологическом исследовании.

Конечно, пока еще в мире отсутствует школа подобных сопутствующих исследований, но это не значит, что психологическая наука не готова осуществить такую работу. Собственно говоря, у психологии не только хватает для этого инструментов, но даже уже проводятся время от времени подобные эксперименты.

Допускаю, что они не вылились в школу сопутствующей психологии только потому, что естественные науки, как это ни странно прозвучит, не берутся на сегодняшний день за достаточно большие исследования. Для того, чтобы ощутить потребность в помощи, нужно осознать, что тебе не хватает собственных сил. А для этого нужно взяться за действительно Большое дело.

Подождем - и когда-нибудь наука дорастет до понимания этого.

"Возникающая таким образом задача психологии, как общей, координированной естествознанию и восполняющей его эмпирической науки, находит свое подтверждение в способе рассмотрения всех наук о духе, основой которых служит психология" (Там же, с. 4).

А что же насчет самопознания? Оно, конечно, есть. Более того, для Вундта оно есть основа психологии, к которой и прибавляются дополнительные исследовательские задачи. К тому же, эти дополнительные задачи так важны, что самопознание, конечно, есть... точнее, будет, будет... потом... Все-таки он хотел переделать мир.

"Так как естествознание исследует содержание опыта в отвлечении от испытующего субъекта, то обыкновенно его задача определяется также как "познание внешнего мира ", причем под внешним миром разумеется совокупность данных нам в опыте объектов.

Соответственно этому задача психологии определялась иногда как "самопознание субъекта".

Однако это определение недостаточно, потому что, кроме свойств отдельного субъекта, к предмету психологии относятся также различные взаимодействия между ним и внешним миром и другими подобными субъектами.

Кроме того, это выражение может быть легко истолковываемо в том смысле, как если бы внешний мир и субъект были отдельными составными частями опыта или, по крайней мере, могли бы быть разделяемы на независимые друг от друга содержания опыта;

в действительности же внешний опыт всегда связан с функциями восприятия и познания субъекта, а внутренний опыт содержит в себе представление о внешнем мире, как свою неотъемлемую составную часть" (Там же, с. 5).

Время было такое. Время Начал, Титанов и Демиургов. Только ленивый не делал тогда собственную науку, а то и несколько.

Ну, а до себя руки как-то не доходили. Собой предполагалось заняться после революции... как закончится война, и мы победим...

Русские особенно болели этим, но, как видите, и Европу не миновала чаша сия.

Вот теперь я хочу прерваться с темой Мечты и просто выложить картину Субъективной психологии, собрав ее из рассказов о том, как использовали самонаблюдение психологи-субъективисты. А к Мечте мы снова вернемся, когда будем говорить о России. Россия - это вообще страна мечтателей.

Глава 5. С чего бы я начал построение науки. Гаральд Гефдинг Итак, пора посмотреть, что представляла из себя наука самопознания внутри Субъективной психологии.

Наука XVII-XVIII веков делалась, в общем-то, одиночками. Начиная с XIX века наука переходит качественный рубеж и становится делом сообществ. С этого мига все меняется. Теперь дело создания Научной картины мира становится вопросом выживания целого сообщества. А сообщества относятся к своему выживанию трепетно и не любят тех, кто им в этом мешает.

Начиная с этого времени, идет речь о создании не просто единого и удобного для всех Наук Образа мира, а общего для всех Наук орудия выживания. И все Науки, как племена одного народа, должны внести в это дело свой вклад. Главное достоинство Образа мира - способность давать людям покой достижимо лишь при его непротиворечивости. Противоречия сеют сомнения. Их надо устранить!

Думаю, это требование делает понятным многое. В частности, и судьбу Наук, которые не слишком точно соответствовали генеральной линии партии и правительства, простите! А точнее, объединенному мнению Научного сообщества.

Научная революция началась с астрономии. Коперник, Галилей, Бруно, Ньютон, Кеплер - все были астрономами. Теперь я понимаю, что это было не случайно. Лишь астрономия позволяет разрушить Церковную монополию на Образ мира. Если доказать, что неверен религиозный Образ мира, то можно занять место самой Церкви!

Математика и физика были служебными науками в начале этого спора. Но как только речь дошла до доказательств, математизированная физика заняла место астрономии. Почему? Потому что астрономия говорила об удаленном, но видимом устройстве мира. О Космогонии. Но религиозный Образ мира держался, главным образом, не за счет рассказа о том, как устроено мироздание, а за счет скрытых за Небесами могущественных и страшных Сил, управляющих им, - Богов.

Боги - это чрезвычайно действенный психологический механизм управления народом. Покой - покоем, а народ нужно держать в повиновении. Это делали Боги и Страх. Страх перед наказанием после смерти.

Страх перед самими Богами и их представителями на Земле. И самое главное, страх перед всеведением и всевидением Богов, которые все про тебя знают и следят не только за каждым твоим действием, но и за каждой мыслью. Как вы понимаете, следит за нами общество, а глаз Божий - это глаз соседа. Люди тем и отличаются от Богов, что им есть дело до тебя.

Страх перед невидимыми, но вездесущими и могущественными Богами - очень действенное средство управления людьми. Кто-то должен был в Науке взять на себя роль творца Богов и создать новую Теогонию.

Ее взяла Физика и создала законы, которые теперь объясняли, что же там ворочается за занавесом...

Огромное, могущественное и ужасное. Как вы помните, в Иудаизме, а вслед за ним и в Христианстве, имелось представление, что ближайшие к Богу сообщества архангелов имеют родовые имена. Одни из них назывались Серафимы, другие Престолы, а были такие, которые носили имя Законов.

Совершенно не представляю, чем занимались эти Законы, но имя было на слуху. И когда Физика объявила новыми Богами нашего мира Вселенские или Космические Законы, это выражение естественно легло на соответствующее место в сознании религиозных людей и было принято без лишних раздумий и сопротивления.

В итоге Физика стала главным Богом научного Олимпа. Новым Зевсом или Юпитером, в имени которого - Ю- равно Зевсу, а -питер-патер означает Отца всех остальных Богов. Новых Богов, если вспомнить греческую мифологию. Зевс и его команда низвергли тех, кто дал им жизнь, и прокляли навечно, чтобы те не мешали им единолично наслаждаться властью над миром. В точности так поступали и ученые.

Сейчас для частной Науки противоречить Физиопитеру своей Картиной мира означало бы полный крах, все равно как противоречить неограниченному монарху. В общем-то, удовольствие возможное, но...

Любое несоответствие физической Картине мира для современной Науки означает полное проклятие, выражаемое словом "ненаучно". Соответственно, ненаучная Наука - это не Наука, иначе говоря, не член Научного сообщества.

Ненаучная Наука мгновенно превращается в изгоя, вроде Астрологии, Экстрасенсорики или Биоэнергетики, несмотря на все потуги говорить физическим языком. А уж куда физичнее, чем рассматривать человека как электроподстанцию, заполненную "энергетикой"! Однако, язык может быть сколь угодно наукообразным, но доколе есть хоть малейшие несоответствия в Картинах мира, Олимп для тебя закрыт.

Субъективная психология имела именно такой Образ мира, который противоречил Физике. Он предполагал наличие души у человека, а значит и существование каких-то иных Богов этой Вселенной, кроме официально объявленных Законами Физики. Надо отдать ей должное, чего только она ни делала, чтобы выглядеть психологической физикой или хотя бы химией на худой конец.

Но она была обречена. Обречена потерять собственное лицо и стать как все. Книги психологов субъективистов - это горькая летопись агонии Белой вороны в Научном сообществе. Но начну по порядку.

В предыдущих главах я уже говорил, что субъективизм как явление культуры имеет длинную историю, но понятие "Субъективная психология" офаничено определенными историческими рамками. Оно может использоваться только по отношению к определенному научному направлению второй половины XIX начала XX века. Иначе говоря, это направление завершает тот этап в развитии Психологии, когда она еще не выделилась из философии, и открывает собой начало ее самостоятельного научного существования, а точнее, приспособления к общим требованиям. В этом смысле, мы с неизбежностью зависим от того, что сама Психология считает началом себя как самостоятельной науки, а именно от создания Вильгельмом Вундтом своей лаборатории в 1879 году.

Иными словами, хотим мы того или не хотим, но понятие "Субъективная психология" гораздо больше связано не с предыдущей историей субъективизма или психологии, а с борьбой за Научность, или с борьбой за то, кому быть единственным сообществом, говорящим от имени Психологии.

Соответственно, и основные труды исследователей, считавших себя представителями Субъективной психологии, появляются не ранее середины девятнадцатого века и не позднее двадцатых годов двадцатого. Это первое уточнение, которое надо учитывать. Но есть и второе.

Время от времени я использую выражения Субъективная психология и Психология самонаблюдения как синонимы. В общем, это допустимо, потому что Субъективная психология считала основным методом психологии самонаблюдение. Но если подходить к этому строго, то это две разные науки. И писать их надо бы так: Субъективную психологию с большой буквы, а психологию самонаблюдения с маленькой. Психология самонаблюдения осталась лишь приемом или набором приемов внутри Субъективной психологии, бывшей всем - и сообществом и учением.

При этом заявить, что основной метод - это самонаблюдение, еще ничего не значит. От заявлений метод основным не становится. Мне вообще кажется, что основным методом Субъективной психологии было умозрение, с которым боролся и позитивизм, и экспериментальное, или опытное, направление внутри самой Субъективной психологии. Самонаблюдение же использовалось у большинства психологов случайно. Лишь считайные из психологов-субъективистов - Титченер, Кюльпе и Эббингауз в Германии, Челпанов в России - попытались построить свои экспериментальные школы на самонаблюдении.

Однако и с их школами что-то не совсем ладно. Во-первых, их работ, посвященных самонаблюдению, не достать. И то, что они не разошлись по миру после победы объективной психологии, можно понять.

Правящее сообщество могло препятствовать этому. Но почему эти работы не расходились при их жизни? Почему они не стали основой всей Субъективной психологии? Не пересказывались в трудах единомышленников?

Мой ответ таков: никто из субъективных психологов и не считал самонаблюдение действительно главным для себя. Главным было сделать Науку и победить противников. Объективная наука победила, и Субъективизм исчез, словно его и не было. Это говорит о том, что он сражался самой своей сущностью, и раз эта сущность исчезла вместе с поражением, значит, она была Бойцовским духом сообщества, а отнюдь не такими мелочами, как самонаблюдение или самопознание. Иными словами, двести лет работая с помощью самонаблюдения, Субъективная психология так к нему привыкла, что даже не дала себе труда осмыслить собственный метод, исследовать его и развить в нечто самоценное.

Эту слабость Субъективной психологии, я надеюсь, вы сможете заметить в моих очерках. Даже когда я буду приводить примеры поразительной глубины самонаблюдения, вы увидите, что это самонаблюдение как бы "сырое", необработанное, глубокое только в силу таланта, дарованного тому или иному исследователю от природы. И почти никаких попыток исследовать само самонаблюдение и закрепить те успешные находки и приемы, которые найдены предшественниками. Именно в этом была, на мой взгляд, причина гибели Субъективной психологии. Не причина поражения в борьбе с Объективной психологией, а именно причина гибели и исчезновения.

Вот это последнее положение заставляет меня по-особому подойти к задуманной работе. Я не историк психологии и не могу просто написать очерки истории Субъективной психологии. Моя задача самопознание, и для него мне нужны инструменты. К примеру, самонаблюдение. Единственная наука, хоть как-то использовавшая этот инструмент, лопнула, оставив лишь осколки науки самонаблюдения, разбросанные по разным работам. Никто из субъективистов не озаботился тем, чтобы дать обобщающую картину этого метода, который они считали, а точнее, объявляли главным для себя.

Создать обобщающую картину психологии самонаблюдения или хотя бы метода самонаблюдения, как он являет себя, разбросанный по трудам психологов-субъективистов, - вот первая задача этой части моего исследования. Естественно, она дополняется следующей задачей - всюду, где это имело место, выявить заложенные внутрь психологии самонаблюдения зерна науки самопознания.

Начать рассказ о самонаблюдении в западной Субъективной психологии с Вундта, как вы уже поняли, было верно и исторически, и с точки зрения значимости тех образов, что рассматривались. Поскольку моя задача - составить из трудов самих психологов более или менее цельную картину того, что могло бы быть психологией самонаблюдения, мне придется выбрать кого-то из работавших одновременно в разных странах и множественных школах субъективных психологов, кто говорит о наиболее "начальном".

Иначе говоря, мне нужно выбрать такое утверждение кого-то из субъективистов, которое может методологически рассматриваться как исходное положение полноценного рассуждения о науке. Это значит, что далее я выступаю не совсем как историк науки. Я начинаю собирать из ее частей собственный образ, который, на мой взгляд, соответствовал бы науке Самопознания. Но это всего лишь мои о ней представления.

Итак, я начну составление образа психологии самонаблюдения с самого простого на мой взгляд. Это самое простое было высказано очень известным на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков датским философом и психологом Гаральдом Геф-дингом (1843-1931).

В свое время он был очень любим в России - только его "Очерки психологии, основанной на опыте" с 1892 по 1923 годы издавались семь раз! А сейчас я даже не нашел упоминаний о нем ни в одном словаре. Так проходит слава научная!..

Я думаю, что Гефдинг был мечтателем и мечтал он, осознавая это или нет, о том, чтобы создать Психологию самопознания. Вот поэтому его перестают издавать после разгрома русской Субъективной психологии в 1924 году.

Эти его знаменитые "Очерки психологии, основанной на опыте" начинаются с главы "Предмет и метод психологии". И под первым же пунктом определяется предмет психологии. С точки зрения методологии науки, такое начало единственно допустимое, потому что только оно позволяет заложить подлинные основы науки:

"1. Психология - есть наука о душе, это самое краткое определение, которое мы можем дать предмету наших настоящих исследований" (Гефдинг. Очерки психологии, с. 5).

Действительно, самое краткое определение, которое можно считать как предельно исчерпывающим, так и предельно недостаточным. Оно предельно точно с точки зрения наукоучения и логики, потому что в нем слова соответствуют обозначаемым ими понятиям. В отличие от него, современная психология, изгнавшая душу из науки, но оставившая ее имя в своем названии, уже с названия заявляет, что будет говорить не то, что мы услышим или прочитаем. Не верь глазам своим, перетолковывай и старайся понять как-то иначе все, что сказано этой наукой, - вот что первым делом должно объявляться студентам после зачисления их на психфаки.

Естественно, в этом определении Гефдинга нет ничего нового, кроме того, что он заговорил об этом на рубеже двадцатого века, когда такое определение уже считалось неприемлемым. Что называется, хорошая шутка - это хорошо забытая старая шутка.

Но, надо признать, это определение крайне недостаточно и вызывает множество вопросов, которые и задавали сами себе психологи на протяжении всей истории своей науки. И первый из них - что такое душа?

Этот вопрос относится к числу таких очевидностей человеческой культуры, что на него проще всего не отвечать. Почему? Да потому что любой живой человек сам неоднократно употреблял множество выражений с этим словом, слышал их от других и, самое главное, естественно и однозначно их понимал. К примеру, такие, как: у меня душа болит. Или: ты мне в душу плюнул! С души воротит. Из души в душу. Душевно поговорили. И так далее, и тому подобное...

В общем, мы все знаем, что такое душа, и используем это слово всегда к месту и психологически точно.

И даже, возможно, видим душу, причем так привычно, как воздух, то есть совершенно не осознавая.

Поэтому мы все, включая объективных психологов, внимательно слушаем разговоры о душе и сразу же замечаем, когда говорящий сфальшивил. То есть исказил действительность и сказал что-то такое, что к душе относиться не может. Ну, к примеру, мы точно знаем, что у нас на душе может быть камень.

Камень на душе - вещь хотя и условная, но естественная. И условна здесь как раз не душа, а камень. Он не настоящий, а символический. А символизирует он тяжесть, которая давит душу. А то, что некая, не совсем понятная тяжесть может душу давить, это мы все и знаем, и испытывали.

И совсем другое дело, когда кто-то скажет: У него черная душа, он в ней камни носит. Э, нет! улыбнемся мы. - Вы, уважаемый, верно из другого мира. У нас в душе камни носить нельзя!

Но это все просто и ясно, пока мы не задаемся вопросом: а что же тогда такое эта самая всем известная душа? Именно попытки ответить на него и привели Психологию к отказу от понятия "психе" и замене его на "психику", что значит, к состоянию науки, потерявшей свой предмет. Все так просто и очевидно, что совершенно не поддается исследованию естественнонаучными методами. Проще выкинуть эту душу совсем или ограничить лишь теми проявлениями, которые я уверенно распознаю. Тогда, правда, надо и изменить название с "науки о душе" на "науку о части души". Не очень благозвучное название, поэтому его заменили на более удобное иностранное - "наука о психике".

Возможно, что такая замена как-то оправданна с точки зрения интересов момента, хотя и является своего рода убийством предыдущей науки. Но это уже другая история. Наука должна соответствовать своему имени, а если сменилось содержание, менять и имя. Так что все оправданно. Наука "психикелогия" имеет право на существование. Хотя истинной психологией будет лишь та, что пытается дать ответ на вопрос: что такое душа?

В строго методологическом смысле начать такую науку, как психология, можно только одним образом:

Психология есть наука о душе!

И тут Гефдинг и прав, и предельно точен, начиная книгу с названием "Очерки психологии" с определения того, что есть психология. Но сумел ли он сам пойти дальше собственного определения?

Что такое душа, а точнее, что Гефдинг собирается понимать под "душой", он говорит в следующих строчках, вслед за исходным определением:

"Это только предварительное определение, вовсе не дающее ясного и точного понятия. Тут мы только противополагаем психологию как учение об ощущениях, представлениях, чувствах и проявлениях воли, физике как учению о движениях и пространственных предметах. Ощущения, восприятия, мысли, чувствования и проявления воли мы называем одинаково явлениями сознания;

все, что имеет протяженность, заполняет пространство и движется в нем, мы называем материальными явлениями.

Явление - это то что может быть предметом опыта. Так как опыт состоит из ощущения, восприятия и мышления, то мы знаем материальные явления только при помощи явлений сознания. Само знание есть явление сознания" (Там же).

Иными словами, под душой Гефдинг понимает не душу и не "психику", а сознание.

В каком-то смысле это тоже бегство от сложности предмета. Явления - это не то, что может быть предметом опыта. Это вторично. Исходно же в явлении то, что является, делает себя явным, то есть доступным восприятию и наблюдению. Когда Гефдинг говорит: "ощущения, восприятия, мысли, чувствования и проявления воли мы называем одинаково явлениями сознания: все, что имеет протяженность, заполняет пространство и движется в нем, мы называем материальными явлениями", язык требует задать вопрос: явлениями чего?

Иными словами, употребление слова явление без того имени, к которому оно относится, - это дурная привычка. Если есть явление, значит, есть нечто, что себя являет. Через материальные явления являет себя материя. Через явления сознания являет себя сознание. А через душевные явления являет душа!

Если мы вспомним, что ощущения, восприятия, мысли и тому подобное традиционно называют душевными явлениями, то станет ясно, что Гефдинг в приведенном рассуждении дает определение души: душа человека есть его сознание.

Слово "сознание", безусловно, лучше, чем психика, потому что за ним есть некое истинное явление, подмеченное народом и обозначенное соответствующим именем. За словом "психика" нет никакого содержания, кроме того искусственного, что произвольно вложили ученые, чтобы отделить то, что они собираются изучать, от того, что язык понимает под словом "душа". Тем не менее, оба понятия имеют право на существование. Правда, с той оговоркой, что они обозначают предметы разных наук.

Итак, получается, что второе рассуждение Гефдинга относится к вопросу о предмете науки. Не имея сил и возможности дать определение такого понятия, как "душа", Гефдинг заменяет его на понятие "сознания", которое ему кажется более доступным для исследования. Возможно, это было гениальным прозрением, и сознание действительно позволяет увидеть и изучить душу.

Если вспомнить историю, то то же самое делал в России лет за сорок до Гефдинга Константин Кавелин, обосновывая культурно-историческую психологию. И там это ощущалось естественно верным. Если предметом естественнонаучной психологии является то, что доступно естественнонаучному изучению, то мы вполне можем обозначить эту часть "душевных" явлений словом "психика". Но если мы при этом отчетливо видим разницу между психикой и сознанием, то есть такими проявлениями "человеческой души", которые естественнонаучному изучению не поддаются, но при этом обладают всеми свойствами научного предмета, мы можем сделать их основой для другой науки - например, для культурно исторической психологии.

И делая так, мы видим, что явления, входящие в предмет этой науки, совпадают с нашим пониманием сознания. Следовательно, оно и становится предметом этой психологической дисциплины, дополнительной к естественнонаучной. Возможно, понять, что такое душа, удастся, лишь поглядев на нее сразу с двух или более точек зрения или направлений исследования.

В Америке же к пониманию души как "потока сознания" пришел Вильям Джемс. Так что Гефдинг вовсе не одинок.

Но вот вопрос: что он сделал, заменив понятие "душа" на понятие "сознание"? Дал определение души?

Пусть иное, через сознание, но все же полноценное определение? Или же всего лишь уменьшил исходное понятие еще на один кусочек? Ведь "сознание" Гефдинга, как и "психика" естественников, это лишь попытка описать только одну грань того большого явления, которое не поддается изучению целиком. Иначе говоря, на мой взгляд, это прием, называемый издревле анализом, то есть разделением сложного на простые составные части для облегчения понимания. Прием совершенно верный и оправданный.

Но исчерпывается ли при этом разделении предмета психологии между несколькими науками все понятие "души"? Или же остается в самой глубине еще что-то непознанное? Иначе говоря, вопрос о том, сколько наук сделать из некогда единой психологии, еще не решен. И Гефдинг, очевидно, чувствовал это. Во всяком случае, дальше, слегка противореча предыдущим своим мыслям, он развивает не ту мысль, что явление есть предмет опыта, а ту, что явление есть предмет наблюдения. А поскольку он при этом, по сути, говорит о наблюдении тех же самых явлений сознания, что были им перечислены выше, то получается, что методом науки о сознании оказывается самонаблюдение, оно же - духовное зрение.

"2. С духовным зрением происходит то же, что и с телесным: на первых порах оно направлено на внешнее. Глаз воспринимает внешние предметы, их цвета и формы, и только искусственно, окольным путем, он знакомится с самим собой и тем, что находится внутри его....

Наша непосредственная естественная жизнь протекает в деятельности чувственного восприятия и фантазии, а не в субъективном размышлении (то есть размышлении, направленном на самого себя А.Ш.). Человек- практик прежде,чем делается теоретиком. Его наслаждение и страдание связаны с тем условием, что он из-за внешнего мира может забывать себя. Наблюдения над жизнью животных и людей, над внешним видом растений и плодов, над движением небесных тел и так далее гораздо важнее в первичной борьбе за существование, чем наблюдения над самим собой.

ТОЛЬКО на более высокой ступени культуры ощущается потребность в самопознании, так что может быть поставлена заповедь: познай самого себя! - и этим откроется прямая дорога к психологическому исследованию" (Гефдинг. Очерки психологии, с. 6).

Итак, истинная психология - это та наука, которая позволяет ответить на вопрос: кто я?

С этого рассуждения Гаральда Гефдинга в рамках Субъективной психологии могла родиться наука самопознания. Но она не родилась. Почему?

Потому что это рассуждение Гефдинга неверно. Я уже говорил об этой исходной ошибке. Если мы вслушаемся в сам вопрос, то заметим противоречие: психология - это не наука о Я. Психология - это наука о душе, даже если под душой понимать сознание.

Истинной психологией являются и естественнонаучная, и культурно-историческая психологии. А самопознание к ним лишь примыкает, психологией не являясь. Потому и Сократ никогда не называл свою майевтику наукой о душе, и Платон не претендовал на то, чтобы быть отцом психологии. Гаральд Гефдинг мечтал, но был обречен. Он мог уйти в самопознание, но он не мог создать науку самопознания из психологии. Это было как бороться с роком.

Науки - предельно точные способы рассуждения об избранных ими предметах. Если чистота рассуждения нарушена, наука не рождается. Особенно если нарушена чистота и строгость рассуждения о началах или основах. Смешать познание себя и психологию, то есть познание души, только кажется пустяком. Это не просто одно и то же, названное разными словами. Слова - всегда знаки понятий. И если слова разнятся, значит, разнятся и обозначаемые ими понятия. И даже если они чрезвычайно схожи, крошечное различие однажды вдалеке накопится и разорвет любые цепи, которыми мы пытаемся притянуть их друг к другу.

Можно ли в данном случае с уверенностью убедиться, что мечта Гефдинга о психологии самопознания тянула в единое целое два разных предмета? Конечно. Способ прост: нужно всего лишь спросить себя: а что я хочу? Если ты хочешь стать ученым и знать, как устроен мир, нужно заниматься естественнонаучной психологией. Если ты хочешь знать, как устроено общество и как вести себя с другими людьми, то это предмет культурно-исторической психологии. А вот если ты хочешь познать себя, раскрыть свои способности, стать собой, вернуть то, что подозреваешь в себе... В общем, если внимательно поглядеть на слова "психология" и "самопознание" и спросить себя, что же ты хочешь, то появится возможность выбора между этими двумя жизненными путями. Эта возможность и есть неопровержимое свидетельство, что твое сознание различает эти два предмета.

Однако, сколько бы я ни утверждал, что самопознание не может быть ни психологией, ни даже наукой, ничто не мешает кому-то создать науку с наименованием Психология самопознания. И она, безусловно, была бы на целый шаг ближе к самопознанию, чем Субъективная психология, на два, чем культурно историческая, и на три, чем естественнонаучная. И если бы Субъективная психология не растворилась в естественнонаучной, из нее вполне могла бы родиться Психология самопознания и уж совершенно определенно Психология самонаблюдения. Каков был бы тогда первый шаг или первый вопрос, с которого начиналась бы эта наука или ее изучение?

"Итак, если первоначальная область представлений, с которой сталкивается человек, получает свои элементы из внешней природы, то спрашивается, каким образом вообще мы приходим к различению своего я от внешних вещей?" (Там же, с. 7).

Гефдинг абсолютно методологически точен в постановке исходного вопроса психологии самонаблюдения, как и с исходным определением психологии. Эта его кристальная точность настолько важна для построения науки, что я жертвую всем остальным рассказом о его психологических воззрениях. Он писал позже Вундта, но писал, как бы отступая к самым истокам психологии как чистой науки. Сам по себе этот исходный вопрос настолько очевиден и узнаваем, что его, безусловно, задавали многие мыслители. Но в рамках Субъективной психологии Гефдинг поставил его в такой чистоте первым. Поэтому я беру его как первый штрих обобщающей картины науки Самопознания на основе Психологии самонаблюдения.

А то и просто исследования своего Я.

Глава 6. Психология самонаблюдения в Германии. Эббингауз и Липпс Я продолжу картину психологии самонаблюдения образом, который создает другой психолог субъективист XIX века - Герман Эббингауз (1850-1909). Эббингауз был широко известен своими работами по экспериментальной психологии. О них можно было бы много рассказывать. Что же касается собственно самонаблюдения, я ограничусь всего одной, хотя и очень большой выдержкой из его столь знаменитых в России "Очерков психологии".

Это рассуждение Эббингауза, по сути, есть продолжение той мысли, на которой мы расстались с Гефдингом.

В ней Эббингауз, как и Гефдинг, говорит об очевидных вещах, настолько очевидных, что современная научная психология опускает их, как детство науки, как нечто настолько само собой разумеющееся, что оно и не стоит внимания, поскольку наука ушла значительно дальше. В итоге не только простой читатель, но даже большинство современных психологов, если они всего лишь прослушали университетский курс, не знают этой страницы в истории психологии и вынуждены догадываться о ней лишь по случайным намекам в трудах психологов старшего поколения. А между тем, это настолько неизбежная часть рассуждения о том, с чего начинается психология и человеческое самопознание, что его никак не обойти. И вместо того, чтобы писать его заново и по-своему, я просто восстановлю утраченное:

"Я и внешний мир. У ребенка уже довольно рано должна выделиться из общей суммы впечатлений и стать в противоположность ко всем им определенная группа впечатлений, отличающаяся своими общими, резко выраженными особенностями. Когда ребенка переносят из комнаты в комнату или из дому на улицу, или когда он сам ползком передвигается и падает, то огромное множество впечатлений, которые он воспринимает, превращаются у него в другие: вместо стены с картинами он видит окна с занавесками, вместо стола и стульев- дома,деревья и незнакомых людей. Но некоторые впечатления остаются неизменными.

Куда бы он ни смотрел, он почти всегда видит части своих рук или своего тела;


где бы и в каком положении он ни находился, его всегда сопровождают ощущения, воспринимаемые им от одежды, от движения его членов, от процессов дыхания, пищеварения, кровообращения.

Сюда присоединяется еще ряд других замечательных наблюдений. Очень часто видимые нами предметы движутся;

тогда ребенок переживает своеобразные сдвиги и изменения зрительных образов.

Но когда движутся те предметы, которые всюду сопровождают его, то есть его руки и ноги, то он воспринимает не только такие же видимые изменения, как при движении внешних предметов и других людей, но одновременно еще и другие: изменение его кинэс-тетических, а в большинстве случаев и осязательных ощущений;

таким образом, у него накопляются ощущения двоякого характера.

Точно такое явление наблюдается и в другом отношении. Когда руки или ноги ребенка соприкасаются с меняющимися при каждом передвижении тела предметами, то к зрительному впечатлению присоединяется еще ощущение прикосновения. Когда же руки или ноги его соприкасаются друг с другом или с остальными частями тела, то от этого получается, независимо от зрительных ощущений, опять-таки двойное ощущение, которое, очевидно, испытывает-ся ребенком, как нечто весьма достойное внимания. Вспомните ребенка, играющего большим пальцем своей ноги, или котенка, кусающего свой собственный хвост.

Одним словом, в силу различных оснований, зрительные, осязательные, органические и другие ощущения, исходящие из собственного тела ребенка, должны мало-помалу занять исключительное положение в его сознании. В силу некоторых особенностей они выделяются из всех других впечатлений, вызываемых внешним миром, в качестве чего-то своеобразного. Благодаря их постоянному существованию, эти ощущения образуют в высшей степени прочное соединение, а благодаря тому, что они постоянно сопутствуют другим впечатлениям, это соединение необычайно легко воспроизводится любым из последних. Во избежание распространенных недоразумений и неправильных толкований следует особенно подчеркнуть, что это соединение не есть агрегат, внешнее сочетание первоначально разделенных, единичных переживаний, но по самому существу своему несомненно представляет единство....

У ребенка первоначально совсем не существует такой разделен-ности и обособленности ощущений, какая свойственна взрослому;

как уже было указано, она вырабатывается лишь постепенно, благодаря наблюдениям над постоянно существующим и часто меняющимся. Таким образом, кожные, органические и кинэстетические ощущения, которые даже развитым сознанием часто еще не вполне различаются, для ребенка, несомненно, образуют, хотя смутное и неопределенное, но все же ощущаемое в качестве единства целое, в котором выдвигаются резче, не отделяясь, однако, от других частей, то те, то другие составные части. Только зрительный образ тела, составляющий сам по себе некоторое единство, мы вправе рассматривать как нечто извне присоединяющееся к указанному соединению.

Но одновременно со своим образованием эта группа телесных ощущений расширяется еще в другом направлении. Представления и мысли, равно как и сопровождающие их или перенесенные на них чувства, часто продолжают существовать и остаются неизменными, в то время как внешние предметы, вследствие их собственных движений тела, изменяются. Благодаря этому, они являются, хотя и связанными зачастую в своем возникновении с внешними впечатлениями, но в своем дальнейшем существовании оказываются независимыми от последних и скорее принадлежащими нашему телу.

Сюда относятся, главным образом, воспроизведения особенно частых или особенно сильных по впечатлению переживаний, которые очень часто повторяются при самых различных внешних условиях, но всегда в сопровождении одинаковых телесных ощущений.

Поэтому мысли и чувства должны всегда связываться гораздо теснее с впечатлениями, исходящими из тела, чем с впечатлениями, вызываемыми внешними предметами;

они локализуются в телесных впечатлениях. Но благодаря большому сходству нашего тела с телами других людей, с вещами внешнего мира вообще, все же остается всегда как бы пропасть между видимой, материальной частью всего сочетания и этим невидимым, непространственным комплексом мыслей;

целое развивается, следовательно, как такое образование, части которого хотя тесно и связаны, но которое, однако, распадается на две половины: телесную и бестелесную.

Это целое, крайне богатое содержанием и все более и более расширяющееся сростом интересов и отношений индивидуума, ребенок научается обозначать одним простым словом: сначала каким-нибудь собственным именем, предназначенным только для этого соединения: Павел, Грета и так далее, а позднее, когда он уже понимает смысл и употребление понятий отношения, - одним словом, предметное значение меняется вместе с говорящим лицом, именно, словом я.

Это обстоятельство необычайно увеличивает прочность связи между всеми членами сочетания, легкость, с которой оно мыслится в качестве заместителя, несмотря на неисчерпаемое богатство его содержания, в особенности же легкость, с какою оно по всякому поводу сознается. Так как это сочетание часто сопровождает все впечатления, то оно так же легко воспроизводится другими впечатлениями, как на это только что было указано. Это возрастание объединенности и удобство оперирования над ним делает его чем-то почти вездесущим. "Я" постепенно становится господствующим представлением душевной жизни.

Я ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не думаю, не мысля, хотя бы мимолетно, что это я тот, кто читает или отвечает, или строит планы и так далее. Точно так же едва ли возможно говорить о содержании моей душевной жизни, не употребляя слова "я " или "мое".

Только в случаях сильного обременения души большим количеством или подавляющей силой впечатлений она бывает лишена возможности уделить место еще и мысли о я. В таких случаях мы говорим о самозабвении, о поглощении души чем-нибудь, об экстазе, между тем как ее деятельность, сопровождаемую более отчетливым представлением о "я"называют самосознанием". (Эббингауз, с. 155 157).

Герман Эббингауз не создал психологии самопознания. Он хотел быть настоящим ученым, и поэтому он вслед за Вундтом создавал экспериментальную психологию по образцу точных естественных наук.

Но он подвел нас к понятию "самосознания". Это - следующий шаг, сделанный Субъективной психологией, сохранившийся и в академической науке. Впрочем, если приглядеться, то сейчас психологи говорят о самосознании совсем иначе.

Что еще обязательно надо отметить - это то, что Эббингауз определенно сторонник Локковского подхода в психологии самонаблюдения. Наша душа изначально чиста, как восковая дощечка, и все, что есть в нас, лишь воспринятые извне впечатления. Даже Я.

Это "извне" условно. Мы можем воспринимать или осознавать и нечто внутреннее, но оно не станет содержанием нашей души, пока не будет воспринято. С одной стороны, это означает, что нет никаких врожденных идей. Мы все получаем лишь из опыта. В том числе и Я. И тогда Я оказывается "идеей", то есть, по сути, образом, если перевести на русский язык. Например, таким, как мечта.

Как вы знаете, такое понимание Я является основным в современной психологии. Чуть не вся современная психология самосознания строится на понятиях "образ-Я" и "Я-концепция". Это возможно.

Но в таком случае, если взглянуть с другой стороны, это означает, что имеется врожденная основа для образов. Эта самая "чистая доска", она же сознание или душа. В общем, то, что может позволить родиться Я, осознающему себя деятелем и наблюдателем внутри каждого из нас.

Вопрос о самоощущении себя, как вы понимаете, вовсе не однозначный. Я, то есть самоощущение себя собой, или изначально для живого существа, или творится в нас по мере освоения мира. По крайней мере, значительная часть современной психологии избрала считать, что Я человека есть нечто сотворенное. Но в таком случае возникает множество вопросов, которые могут быть чрезвычайно интересны для исследования. К примеру, кто или что творит наше Я?

Просто способность восприятия? Как пишет Эббингауз, мы воспринимаем, воспринимаем, а потом вдруг начинаем замечать, что все восприятия делятся на два вида. И один из них связан с твоим собственным телом и мыслями. И мы научаемся обозначать это сначала каким-нибудь собственным именем, а потом словом Я. Вот и все. А как же быть с ощущением собственного Я, которое живет в каждом из нас? Поясню.

Если нет естественного самоощущения себя собой, то можно приучить себя или привыкнуть называть себя как угодно. Например, это тело. Я уж не говорю о том, что ни один народ в мире не избежал понятия "Я", словно оно и в самом деле есть действительно существующая вещь. Но попробуйте для проверки поиграть в такую игру: приучите себя говорить вместо я - мое тело. Не я хочу, а мое тело хочет. Не мне больно, а моему телу больно. Не я пошел, а тело пошло... Это очень полезное упражнение, оно позволяет слегка разотождествиться с телом, потому что вы начинаете все отчетливее ощущать не только неестественность такого видения себя, но и во многих случаях ощущаете откровенное внутреннее сопротивление замене Я на "мое тело" или что угодно другое.

В общем, Я может быть сотворено, но не просто способностью восприятия. Потому что в таком случае все, что сейчас мы ощущаем как Я, было бы совершенно случайным собранием наблюдений, относящихся к моему телу. Я бы, конечно, имел привычку называть это собрание каким-то именем, например, тем же Я, но имел бы лишь память о том, что это все называется Я. Я же имею не память, а ощущение себя собой. Даже если Я было сотворено во мне, это не могло сделать просто восприятие.

Тогда что же?

Можно сказать, что либо наша душа имеет некий, условно говоря, механизм, который способен менять качество воспринятого до самоощущения Я. И тогда это важнейшая тема для психологии. Либо Я изначально, но способно входить во все новые образы воспринимаемого мира и присваивать их, буквально, сращивать себя с ними до уровня приобретения новых черт.


Эти вопросы, которые помогали мне понять рассуждения Эббингауза, я оставляю пока вопросами. Даже если на них есть ответы, время для них еще не пришло.

Итак, какая же складывается картина, если попробовать обобщить. Как вы помните, Гефдинг дал самые начальные положения психологии самонаблюдения:

1. Психология - это наука о душе.

2. Но, обращаясь к понятию души, психолог не волен не сделать несколько сужений этой необъятной темы.

И на этом пути от бытового понимания души он отделяет все лишнее, сначала оставляя, в одном случае, лишь то, что сейчас назвали бы психическими процессами, в другом - сознание.

3. Затем, хочет он того или не хочет, он вынужден поставить вопрос: если психические процессы и сознание являются моими, то кто же Я? И как вообще я прихожу к различению Я от внешних вещей?

Субъективная психология в лице Германа Эббингауза дала первый ответ на этот вопрос.

4. По сути, он сводился к описанию ощущения себя неким Я, а также к попытке реконструировать историю рождения этого осознавания у ребенка. Вывод был таким: Я есть господствующее представление душевной жизни.

На этом я прощаюсь с Эббингаузом и продолжу свою картину рассказом о другом немецком психологе - Теодоре Липпсе (1851-1914).

Его книга "Самосознание и чувство" начинается с рассуждения о том, что же мы обнаруживаем с помощью самонаблюдения, заглянув за слово "Я".

Все предыдущее выглядело простым, совершенно очевидным и даже неизбежным для любого начинающего самопознание самостоятельно. Это как бы разворачивание естественного размышления о себе самом.

Теперь я перехожу к более сложным вещам, которые вполне могут считаться наукой. Теодор Липпс углубляет самонаблюдение и описывает более тонкие составные части наблюдаемого предмета, тем самым подводя науку самонаблюдения к тому уровню ее развития, когда можно говорить о рождении понятий и приемов самопознания.

Я постараюсь проследить его мысли с предельно допустимой подробностью, потому что многие из них являются неизбежными шагами самопознания.

Его "Самосознание и чувство" начинается с внешне неброского методологического замечания, которое есть исходное условие аналитического исследования понятия "Я":

"Что разумею я под словом "я "? На этот вопрос можно дать прежде всего один вполне определенный ответ: под этим словом я не всегда разумею одно и то же. Понятие о "я"многозначащее" (Липпс, с. 5).

Как видите, если предыдущие работы содержали лишь описание исследуемого явления, то, начиная с этого вопроса Лип-пса, мы можем говорить о начале собственно научного исследования, потому что далее исследуемое сложное понятие начинает разлагаться на составляющие его более простые части, подобно тому, как разлагалось в психологии на простые части понятие "душа". А это создает возможность для углубленного изучения и полноценного описания предмета.

Правда, сами составляющие понятия "я", с которых начинает Липпс, настолько очевидны, что редкий человек, обращавшийся мыслью к самому себе, не видел их. В этом есть определенная слабость рассуждений Липпса - мы редко ценим простые и очевидные рассуждения, в которых не ощущаем открытия лично для себя. Но не будем забывать, что сейчас я выкладываю самое начальное полотно науки самонаблюдения и не имею возможности просто перескакивать к сложным вещам, не показав простых.

Ну и нельзя не видеть достоинств рассуждений Липпса именно в том, что они узнаваемы и очевидны для любого. Это говорит о том, что, несмотря на "субъективный" подход, он описывает действительность, существующую для всех, а вовсе не фантазирует.

Итак:

1. " "Я покрыт пылью ", говорю я даже в том случае, если пылью покрыты только мое платье и обувь.

Следовательно, в этом смысле "я " относится к одежде" (Там же).

При более внимательном подходе мы можем увидеть, что это "я" относится все-таки не к одежде, а к образу себя, который, как нечто само собой разумеющееся, то есть бездумно, включает в себя и одежду.

Может быть, правильнее сказать, считает верхний слой меня "одежным".

Из рассуждения, подобного рассуждению Липпса об одежде, многие делали вывод о том, что одежду можно сразу исключить из понятия "Я". Одежда - это ты или твое? - Мое. - Значит, это не ты, - вот пример подобного сужения понятия "Я" в прикладной работе. Липпс не делает такого вывода, потому что у него нет сейчас задачи прийти к самому узкому пониманию Я. У него пока задача чисто методическая: дать описание всех составных частей того, что мы ощущаем собой.

Следующая часть:

2. "В другом случае я говорю, что я чувствую "себя" огорченным, или веселым, или же, наконец, уверенным в чем-нибудь. Без сомнения, под этим "я ", относящимся к моему настроению, отнюдь не разумеется первое "я", относящееся к одежде. Последнее (одежду) я воспринимаю органами чувств. Не так, однако, обстоит дело с "я " моего настроения: я чувствую его, оно заключено у меня в чувстве" (Там же).

И непосредственно связанное с ней рассуждение: 3. "Другой раз я снова говорю, мне хочется есть, мне тепло, я вымылся, я запачкался, я устал. В данном случае выражение "я" также не относится к одежде. Я хочу этим словом сказать, что мое тело вымыто, или запачкано, или устало и так далее. Таким образом, слово "я " в настоящем случае относится к телу;

и смысл его здесь близок к смыслу слова "я ", относящегося к одежде;

или вернее: последний близок к первому, близок так же, как одежда к телу. И все-таки, между тем и другим есть различие" (Там же, с. 5-6).

Как видите, Липпс усиленно подвигает читающего к внимательному вглядыванию в смысл каждого высказывания, точнее, языкового выражения, которым язык рисует проявления нашего Я.

При этом из предыдущего рассуждения прикладники самопознания обычно делают вывод: тело подобно одежде, покрывающей наше Я. Поэтому его точно так же можно отбросить из рассмотрения и сразу пойти к более глубинным, а значит, предположительно, более истинным составляющим нашего Я.

Наделе это ведет лишь к тому, что брошенное в начале пути тело однажды "догоняет" торопливого "самопознанца" и обрушивается на него со всеми своими неисследованными сложностями.

Так что во внимательном исследовании той составляющей меня, которая зовется телом, как и такой же составляющий образа меня, есть немаловажный смысл. И самое главное тут то, что решив умом, что мое тело, являясь моим, не может быть мной, ты упускаешь то ощущение, которое стоит за словами Липпса: при этом ты продолжаешь не только говорить: я устал, я голоден, - но и ощущать это как свою усталость, свой голод. Тело не мое, но я телесно устал?

Одним решением проскочить уровень тела от этого ощущения избавиться не удается.

4. "Еще далее, однако, смысл слова "я ", относящегося к телу, от смысла того "я ", которое чувствуется в состоянии веселья, огорчения или уверенности. Другими словами, от "я", заключающегося в чувстве.

Конечно, я могу также чувствовать себя "усталым " и притом иметь в виду то же самое "я ", которое разумею, говоря, что я нахожусь в веселом настроении. Но в таком случае под усталостью уже понимается нечто иное: я "устал " от чего-либо значит тогда, что мне что-либо надоело....

Я усматриваю усталость во втором смысле слова не в мускулах. Она мною не ощущается в том или другом месте, а лишь "чувствуется ". Для всякого ясно, что бессмысленно разыскивать усталость, понимаемую в значении скуки, где-либо в теле" (Там же, с. 6).

А вот это наблюдение, хоть и очевидное, но вовсе не такое уж простое. Более того, оно приходило на ум далеко не всем занимающимся самопознанием. А между тем, если мы в него вглядимся, то увидим, что оно позволяет задать очень глубокие вопросы. Особенно если вспомнить из собственной жизни, что не всегда, говоря "я устал" в душевном смысле, мы говорим о скуке. Вспомните те случаи, когда это говорит человек, опустошенный долгой и бессмысленной борьбой. Человек, полный телесных сил, после отдыха, сидит уставившись в точку, а точнее, обратив взор куда-то вглубь себя, и на вопрос: Что с тобой? - отвечает: Я устал...

Причем, в русском языке он не скажет просто: Устал! Тогда это точно поймут как телесную усталость.

Но вот если он добавит Я - Я устал, - то это будет понято как некая иная, не телесная усталость.

И вот первый вопрос: а какая? И только вдумайтесь в него, как вы почувствуете за ним громадные поля для исследования: ведь что-то же устает во мне и чувствует эту усталость - точнее, я чувствую ее. Но я ли устаю? Ведь когда устает тело, я это тоже чувствую как мою усталость. Так что, если в таком случае устало какое-то следующее тело, например, душа, то я все равно буду чувствовать это как мою усталость. И это чувство не поможет мне понять, что же в действительности устало.

А что поможет? Изучение проявлений этой усталости, а потом и того, что может быть носителем эти проявлений.

И еще один вопрос: что такое скука? Есть ли это как раз усталость того следующего тела, или же это нечто иное? А ведь ощущается, что нечто иное, потому что та усталость ощущается как отсутствие душевных сил, если только не как истощение духа, его потеря.

Но в любом случае, ответ можно найти лишь путем самонаблюдения и вот таких поисков и рассуждений, описывающих все тонкости исследуемых явлений.

Липпс дает обоснование такого способа самопознания в следующем примере.

5. "Наконец, я говорю также, что я смертен или бессмертен;

или же, что я глуп, что забывчив и тому подобное. Веселье я чувствую, пыль на моей одежде я вижу, телесную усталость я непосредственно ощущаю в мускулах. Что же касается до глупости или до музыкальной одаренности, то я их не чувствую, не вижу, не ощущаю, таким образом, я не чувствую не вижу и не ощущаю того "я ", к которому относятся эти свойства.

Одаренность или глупость, а соответственно этому, одаренное или глупое "я ", не переживаются непосредственно и не могут непосредственно переживаться, а представляют собой нечто полученное путем логического заключения, прибавляемое к непосредственному переживанию" (Там же, с. 7-8).

Этот вывод прост и понятен. Но вот вытекающее из него рассуждение стоит прочитать со вниманием, потому что Липпсу не удалось сделать его слишком понятным, а между тем, оно очень важно. Поэтому я разобью его на несколько частей, чтобы ваше внимание успевало задержаться на каждом шаге.

Начинается оно так:

"Музыкальное дарование прирождено ребенку. Оно, следовательно, находится в ребенке раньше, чем дойдет до его сознания" (Там же, с. 8).

Иначе говоря, одаренному человеку потребуется немалое количество наблюдений над собой и другими, чтобы через эти сравнения сделать вывод о том, что он отличается исходно, некой заложенностью, заданностью, которая позволяет ему решать определенные задачи, которые другие люди решать почему-то не могут.

Это "почему-то" выражает человеческое непонимание природы врожденных отличий, которое отразилось в понятиях "дар" и "дарование", являющихся всего лишь сокращением от выражения "божий дар". Иначе говоря, природа врожденных отличий настолько непонятна для обычного человека, что выгодные отличия он не может считать ничем иным, кроме как особым вниманием кого-то из богов к своему избраннику, которому бог старается этим даром создать более выгодные условия жизни по сравнению с другими людьми.

Однако если речь идет о науке, то мы не можем ограничиться таким бытовым объяснением. Или покажите нам этого "бога", который раздает дары, или давайте посмотрим, нет ли естественных причин для возникновения таких отличий. А что может входить в такие "естественные причины"?

Нечто находящееся в избраннике, какая-то принимающая среда и нечто оказывающее на нее воздействие, скорее всего, внешнее по отношению к этой среде. Что это может быть? Вот какой психологический вопрос стоит за продолжением этого рассуждения Липпса:

"Конечно, я знаю о глупости или о даровании только на основании явлений сознания;

а именно:

человек, одаренный в музыкальном отношении, иначе относится к звукам, иначе обращается с ними, чувствует себя относительно звуков иным образом, чем человек, который лишен музыкального дарования. Однако последнее еще н е состоит, благодаря такому обстоятельству, из подобных случайных переживаний сознания, а является тем всегда находящимся в наличности элементом, который делает возможными такие переживания сознания или который лежит в их основе. Дарование, рассматриваемое само по себе, является тем "психическим " устройством, той "психической " структурой или организацией, на которой основываются упомянутые переживания сознания" (Там же, с. 8).

В этом непростом рассуждении собралось такое количество возможностей для вопросов, что я просто опускаю их все, чтобы не увести рассказ в сторону от Субъективной психологии. Тем более, что делаемый Липпсом вывод оправдывает некоторую облегченность исследования:

"Это вместе с тем указывает, в чем состоит то понятие о "я " о котором идет здесь речь. Оно является душой, причем остается совершенно открытым вопрос о том, есть ли душа нечто иное, чем мозг, или то же самое" (Там же, с. 8-9).

Иными словами, Липпс говорит, что дальнейшее исследование может идти как путем физиологической психологии, исследуя устройство и проявления мозга как субстрата психических процессов, так и полностью самостоятельным путем, где "душа" не определяется, а просто предполагается как та основа или среда, в которой содержатся такие свойства, как одаренности, к примеру.

Это выглядит несколько легковесно, но какая нам, в общем-то, разница в начале исследования, когда мы описываем проявления, что есть их источник - мозг или черный ящик? Вот в конце исследования, когда описание будет полным и надежным, мы зададимся этим вопросом и ответим на него, найдя действительный носитель этих свойств. Изначальная же установка нейро- и прочих физиопсихологий на то, что "психика может быть только свойством высокоорганизованной материи" в виде мозга и нервной системы, по сути, является ненаучной, потому что заставляет не исследовать, а подгонять результаты под уже готовый ответ.

Однако это всего лишь один вывод из приведенного положения Липпса. Второй вывод таков: нельзя ограничивать понятие "души" или "предмета психологии" лишь дарованиями или врожденными отличиями людей, хотя это и заманчиво. Ведь врожденные отличия вещь "объективная" и удобно разлагаемая по естественнонаучной схеме исследования, и обещающая яркие и определенные результаты. А из-за этого могущая увлечь и заставить забыть обо всем остальном. В том числе и о Я, с которого все начиналось.

И Липпс однозначно показывает направление, в котором должна развиваться наука самопознания:

вперед, за психофизиологию работы нашего мозга!

"Сколь ни различны между собою указанные виды понятия "я ", тем не менее, признак, который делает их видами одного и того же родового понятия "я " и тем самым обосновывает их право на общее наименование "я ", должен у всех них быть один и тот же. Говоря обо "мне ", я именно и разумею не несколько вещей, а одну и в конечном счете всегда одну и ту же вещь. Следовательно, с необходимостью должно существовать единственное и первоначальное "я", такое, которое ближайшим образом составляет смысл слова "я ". И это-то единственное первоначальное "я " должно неизбежно заключаться каким-нибудь образом во всех других видах "я " и состоять с ними в такой мысленной связи, чтобы эти видовые понятия могли в силу одной такой связи носить название "я "" (Там же, с. 9 10).

Иными словами, очевидно, что для Липпса существует некое глубинное самоощущение себя, растворенное во всем, что мы ощущаем собою. И тем самым он представляет в рамках Субъективной психологии направление, исходящее из того, что Я _ это не набор восприятий, а некое исконное первоначало.

Такой подход сталкивается со своими трудностями. Например, стоит только обратить внимание на то, в чем оно растворено, это глубинное самоощущение, как оно уходит из этой части себя, оставляя ощущение собственной неуловимости. Правда, всегда есть надежда, что если однажды ты отсечешь все, в чем Я живет и прячется, то Я останется в чистом виде, и ты станешь самим собой. Хотя бы в самоощущении.

При этом очевидно и то, что способ, каким Я присутствует в "своих составляющих частях", - это создание собственного двойника - образа Я. Среда обитания образов - сознание. В силу своей образной природы, образ Я естественно живет в сознании и может "входить" во все, что имеет образную природу.

Собственно говоря, в образной среде и могут жить только образы. Так что, очень возможно, все попытки связывать Я с восприятиями, то есть образами, создаваемыми сознанием для воспринятых извне впечатлений, глубоко ошибочны. Мы видим образы, в том числе и образы Я, а Я при этом скрывается где-то за образами, восприятиями и прочим. Именно эта образная природа исследуемого явления позволяет Липпсу говорить о видах "я" как о чем-то, что носит название "я", но не является Я.

Соответственно и вывод:

"Это приводит нас к плану нашего исследования. Мы теперь спрашиваем уже не о том, что такое "я ", так как этот вопрос имеет несколько значений, а, напротив, о том, что представляет собою первоначальное "я " или первоначальное содержание сознания "я"?" (Там же, с. 10).

Вот с этого места можно было бы говорить не только о психологии самонаблюдения, но и о рождении самостоятельной научной психологии самопознания, потому что в этом вопросе Липпс выходит за уровень, доступный бытовому размышлению. Если бы только такая наука вообще была возможна!..

Далее Липпс исследует понятия "переживания" и "осознавания", а также повторяет все пересказанное уже мною исследование на более глубоком уровне, описывая "внешние пояса "я", расположенные вокруг срединного "зерна Я"".

Мое ощущение таково, что он все-таки запутался в собственной наукообразности и не нашел ответа.

Иначе говоря, две одновременно живущие в нем мечты - о Возвращении и о Порыве, о самопознании и о Науке, - порвали его. Тем не менее, я оставляю его психологию лишь потому, что уже высказанное составляет отчетливое дополнение обобщающей картины науки самопознания в рамках Психологии самонаблюдения.

Глава 7. Освальд Кюльпе. Школа психологии для психологов Освальд Кюльпе (1862-1915) был классическим ученым XIX века и последователем Вундта.

Естественно, что он совмещал психологию с философией. Кюльпе был основателем Вюрцбург-ской психологической школы. Ее считали школой психологии для психологов, потому что Кюльпе и его соратники (К. Марбе, Н. Ах, К. Бюлер) учили профессиональных психологов, как пользоваться самонаблюдением. На русский язык Кюльпе переводился мало. Мне известны только три его работы:

"Введение в философию" (1901), "Современная немецкая философия" в 12-м номере "Вестника знания" за 1904 год и "Современная психология мышления", изданная Лосским и Радловым в 16-м сборнике "Новых идей философии" в 1914 году.

Его главный труд - "Основания психологии" (Grundriss der Psychologie) 1893 года - в России не издавался.

За исключением крошечного куска, переведенного Чел Пановым в 1894 году для 22-й книги "Вопросов философии и психологии". А именно в нем Кюльпе обосновал возможность метода интроспекции в психологии вообще и в экспериментальной психологии в частности. Мне эта работа была доступна лишь в ее английском переводе 1895 года (Outlines of Psychology), выполненном Титчинером. В общем, как раз тогда, когда, как это утверждает стандартный учебник психологии Дружинина, именно эти двое доказали всю бесперспективность метода интроспекции. Поэтому я постараюсь рассуждения Кюльпе о собственно методе интроспекции перевести как можно полнее, чтобы читатели могли составить собственное мнение.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.