авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 11 |

«Шевцов А.А. «Самопознание и Субъективная психология» СОДЕРЖАНИЕ Введение Раздел I ПОСТАНОВКА ЗАДАЧИ, а точнее, Цель и Мечта исследования Глава 1. С чем сталкивается человек, ...»

-- [ Страница 5 ] --

Сразу хочу предупредить - легенда о том, что немецких философов русскому человеку читать не по силам, вероятно, рождалась во многом благодаря Кюльпе. Ох, он не прост!

Итак, школа Самонаблюдения Освальда Кюльпе.

Но сначала несколько рассуждений общего характера. Кюльпе начинает свои "Основания" с большого Введения, в котором дает определение многим исходным понятиям. Соответственно, благодаря этим определениям, мы можем понять и самого Кюльпе: чего он хотел, зачем трудился и, вообще, что из себя представлял.

Первый параграф Введения называется "Значение и проблема психологии". Особенно важна для понимания Кюльпе первая строка этого параграфа:

"7. Дело всех наук - описание фактов" (Kulpe. Outlines of Psychology, с. 1).

Эта, казалось бы, бесспорная с точки зрения общего науко-учения фраза весьма красноречива в свете затеянного мною психологического исследования о целях ученого и науки, потому что это прямое продолжение дела Вундта.

Что такое описание фактов? Точнее, явлений действительности, потому что факты являются не чем иным, как наблюдением за действительностью. Описание явлений действительности - это создание описания или картины мира. Научное их описание - это создание Научной картины мира.

Следовательно, задача всех наук и делающих их ученых, как представляет Кюльпе, - создание этой самой картины. И это и есть его Цель! Ничего, казалось бы, личного: ни получения прибыли, ни наслаждения, ни, тем более, самопознания. Только верное служение Науке! Только творения образа Тому, Кого ученые ведут в этот мир. Какого образа? Такого, который позволит Ему воплотиться.

Но как может жить человек без личных целей? Я не могу себе такого представить. Это не в человеческой природе. Следовательно, Кюльпе скрывает свою истинную цель. Она осталась где-то до этого первого предложения. И я смею предположить - в предыдущей книге. Ведь Кюльпе посвящает этот труд своему "почитаемому учителю Вильгельму Вундту".

И действительно, саму эту книгу Кюльпе почти невозможно читать, так она переполнена сложнейшими математическими формулами, графиками, физикой и законами мироздания. Этой полной "нечитабельностью" отличались все сочинения мастеров экспериментальной психологии вплоть до Челпанова. Их цель была одна - сделать из этой невнятной субъективной размазни психологии строгую науку по образцу физики. Иначе говоря, из метафизики физику.

Выбор психологии, как видите, осуществлялся сначала вместе с Аристотелем против Платона, потом внутри Аристотеля против метафизики. И не только у Кюльпе, но и у всей Науки конца девятнадцатого и всего двадцатого века. В подтверждение этого Кюльпе со всей определенностью завершает второй раздел первого параграфа словами:

"...психология принадлежит не к философским дисциплинам, а к специальными наукам" (Там же).

Иначе говоря, психология - это не метафизика, а почти естественная наука.

Итак, Освальд Кюльпе служит Науке и делает Науку. Как он ее делает?

"7. Дело всех наук - описание фактов. В любом описании мы применяем определенный набор символов, которые служат нам средствами выражения тех фактов, которые мы хотим представить.

Таким образом, каждая наука создает систему символов для своих нужд;

и космическая весомость (universal validity) научной картины частично зависит от точности и последовательности применения этой системы....

2. Факты, с которыми имеют дело все науки, кроме философии, мы называем фактами опыта. Они последние и исходные данные нашего опыта: они составляют субъективную материю созерцания (reflection), хотя сами при этом не являются созерцанием. Философия же, с другой стороны, должна исследовать описания этих фактов;

наше созерцание опыта сделалось объектом отдельного исследования" (Там же, с. 1).

Далее Кюльпе вводит понятия "описательных" и "объяснительных наук" и размышляет, куда отнести психологию. По сравнению с "точными" науками, приходит он к выводу, психология все-таки наука описательная.

Но "поскольку взаимоотношения психологии с естественными науками не могут быть отнесены ни к одной из них в особенности, ясно, что мы должны искать определяющие черты психологической субъективной материи не в особенной природе определенного класса опытных фактов, а скорее в каком-то качестве, имеющемся у всех них. Это качество есть зависимость фактов опыта от испытывающих их личностей.

4. Мы часто выражаем это, говоря, что психология есть наука "психических" фактов, фактов "сознания", или что факты психологии "субъективны ". Однако все эти выражения обманчивы.

Таким образом, мы можем начать не включать в понятие "субъективное"зрительный образ нашего тела:

в таком случае все, что видимо в пространстве, объективно. Или, идя дальше, мы можем применять этот термин исключительно к состояниям, которые никоем образом не могут быть объективированы, и которые составляют неотъемлемый раздел психологии, как, например, мысли, чувства удовольствия и боли и тому подобное. В любом случае объект психологического исследования определен неверно или неточно" (Там же, с. 2).

Точно такие же сомнения с точки зрения психологии как точной науки вызывает у Кюльпе и использование слова сознание, как, впрочем, и собственное определение психологии, как науки, изучающей факты опыта.

Не буду переводить эти куски текста. Суть их сводится к тому, что психология как наука не позаботилась дать точные определения собственным понятиям.

Зато его вывод позволяет многое понять:

"Если психология должна стать научной, ее утверждения должны обладать космической весомостью (universal validity)" (Там же, с. 3).

Эта всеобщая, или космическая, весомость - очень важное понятие. Иначе его можно было бы перевести как Вселенскую значимость. Ее упоминание - это прямое разворачивание Образа великой Космогонии.

Наука заимствовала его у Церкви, чье место стремилась отобрать. Но чтобы занять "свято место", нужно было соответствовать определенным требованиям, которые признавала церковь, завоевывая умы последователей. Требованиям, кстати, вполне психологическим. Людям был нужен определенный товар, и Церковь его предоставляла в обмен на приношения и послушание. Товар этот был спокойствием. Иными словами, Церковь обещала людям, что если они будут ее слушаться, она сделает так, что они будут жить спокойно. И сделала!

Сколько бы Наука ни объявляла Религию ложью, Церковь свое слово держала. Не видеть того, что у Церкви получается управлять сознанием людей, было нельзя. Это был факт действительности, а если бы Наука его приняла, то и научный факт.

Наука этот факт приняла, но не признала. Она признавала только то, что могло улучшить в глазах людей ее облик и ухудшить облик врага. Поэтому все, что было действенным у Церкви, Наука замалчивала, но старалась присвоить себе, как делала когда-то и Церковь по отношению к Язычеству. А что это было, что позволяло Церкви править умами и телами своей паствы? Вопрос, требующий изучения.

Однако даже при самом беглом исследовании можно было уверенно сказать: это было какое-то орудие.

Великолепное управленческое орудие. Какое? Если исходить из тех условий, которые уже заданы, то это орудие заставляло людей слушаться или обеспечивало их послушание. Оба понятия как-то подозрительно навязчиво связаны со слухом. В отношении же церкви мы знаем, что основным средством ее общения с паствой является не сила и не власть, а проповедь.

Так что орудие управления, которое я ищу, должно быть чем-то, что воздействует через слово. Иначе, это какой-то образ, обеспечивающий Церкви возможность управления, а людям возможность быть спокойными. Но что значит "быть спокойными"?

Это значит спокойно жить. То есть разойтись по домам после проповеди и не волноваться по поводу отвлекающих от обычного быта вещей. Просто делать то, что от тебя ожидается и не ломать в волнениях установившийся порядок. А когда появляются сомнения или страхи, то бежать в Церковь за дополнительным успокоением, а не поднимать панику или волнение.

Жить можно только в мире. Спокойно жить - только в мире, который ты знаешь. А точнее, про который ты знаешь, что в нем не может произойти ничего непредсказуемого. Мы не знаем настоящего мира.

Прекрасного и яростного мира, как сказал Андрей Платонов. Не знаем, потому что между ним и мной стоит Образ Мира, который создает у меня ощущение, что я могу спокойно жить в этом мире.

До Науки таким Образом мира был тот, который предоставляла людям Церковь. Если верить Науке, он был насквозь ложным, как сказал Маркс, опиумом. Иначе говоря, эта ложь действовала не слабее наркотика.

Похоже, тут Маркс подметил какое-то проявление магической действительности, показывающее, что сознание людей испытывает "наркотическую" потребность в Образе мира. Это первое. А второе, что Религиозный образ мира справлялся со своими задачами. И, следовательно, был истинным, даже если не во всем соответствовал действительности.

Одной из важнейших составных частей этого Образа было объявление Христианских Церквей Вселенскими. Слово Католическая у западной церкви и Кафолическая у православной как раз означают Вселенская. Уже первые соборы, то есть собрания или съезды Христианской церкви, назывались Вселенскими. Это очень важно. Почему?

Да потому, что люди должны были чувствовать в этом неземное величие той силы, которая стояла за Церковью. Точнее, божественное величие. За нами стоит Бог, да и не простой божок из мелких, а Бог богов, творец и владыка всей Вселенной. А значит, все, что мы говорим вам от имени его, имеет значение для всей Вселенной, законы, которые описаны в нашем Образе мира, - универсальны, как сказала бы Наука. Можете жить спокойно.

Кстати, Наука именно так и сказала, только заявив это про себя, про свою картину мира. Очень рано распознав, где скрывается основная сила Церкви, она бросила лучшие свои умы на создание собственного Образа мира, способного заменить Религиозный. И главное требование, которое предъявлялось ко всем творениям, - наши утверждения должны иметь Вселенское значение.

Это требование к научным творениям кажется сейчас настолько привычным, что мы даже считаем его обоснованным. Вряд ли кто-то всерьез задумывался, что это самое "ненаучное" из научных требований.

Я уж не говорю про то, что оно рождалось как политическое. Но даже если просто исходить из требований собственного метода Науки, которым был признан опытный метод, то задача описания действительности должна решаться как описание того, что доступно тебе в опыте. Точнее, что становится доступным в результате расширения опыта.

Это всегда расширение от Я и описание окружения Я. Попытки присвоить таким утверждениям значение Вселенских - это перескакивание через огромное количество неведомого. Сама по себе задача познать устройство мироздания встала перед Наукой так болезненно лишь как задача опровергнуть религиозную Картину мира. И вся ее суть сводится лишь к утверждению: религия - обман. Претензия же Науки на знание истины есть только претензия.

Но как удачно была проведена эта идеологическая акция! Как ловко были обработаны мозги! Мы ведь до сих пор не сомневаемся, что задача Науки - познавать мироздание! Нет, не познавать, скажем, наш мир и улучшать нашу жизнь, а именно познавать Вселенную. И это почему-то так важно для нас, что мы безропотно оплачиваем эти научные игры.

В общем, нам отводится завидная роль: восхищаться и платить, подтягивая собственные пояса. И, кстати, не лезть со свиным рылом в калашный ряд и даже не рыпаться познавать истину самим. На это есть и поумнее нас!

Наука не просто создала Образ мира, конкурентоспособный с религиозным. Она еще и сделала его таким, что он без божественного авторитета держит нас коленопреклоненными. И делает служителей науки жрецами. Каким образом? Неимоверной сложностью построений. Сложность Науки и всего излагаемого ею так велика, что мозги простого человека схлопываются, и ему остается лишь предать себя в руци твоя...

Сложность эта искусственно поддерживается, чтобы создать непроницаемость между паствой и жрецами.

Многочисленные учебные заведения, созданные Наукой, как кажется, для обучения народа, на самом деле созданы для того, чтобы не пропускать в научное сообщество чужих. Они пропускают в мир Науки не тех, кто действительно может открыть истину, а тех, кто принимает правящий Образ мира и язык, доступный лишь своим. Наука - это тайное жреческое сообщество, захватившее власть на земле.

Хорошо это или плохо - другой вопрос. Это данность, это есть. И значит, оно соответствует действительности. Иначе говоря, божественно. И мы не можем ни осудить, ни одобрить Науку, если не поймем ту цель, ради которой это все делается.

Если цель - дать человечеству покой, то Наука хороша, когда его дает. Как и Религия.

Но вот вопрос: покой ли нужен мне? И если лично мне нужен не покой, то что? И как я могу этого достичь?

Прежде, чем отвергать Науку или Церковь, я должен понять себя. Но я их детище. Во мне просто нет других образов, кроме созданных ими. Наука и Религия - части меня, и познавая их, я познаю себя.

Я могу отвергать их Вселенские притязания, пока вижу их как битву за Власть. Но когда я понимаю, что за этим скрыта моя собственная потребность в покое, я теряю свое возмущение. Я начинаю прислушиваться к себе и к Науке. Ответ, похоже, может дать лишь самопознание.

Возвращаясь к Кюльпе, я теперь иначе гляжу на его поиски "универсальной весомости" научных утверждений. За ними, безусловно, скрываются те же механизмы психологического воздействия на человеческое сознание, что и за этикой Вундта. За ними задача построения какого-то иного общества. Я не знаю, какого и зачем, но я вижу, что Кюльпе последователен. И из задачи создать Вселенский Образ мира он выводит и "Проблему психологии". Поскольку психология есть наука о фактах опыта, который испытывает человек, то как сделать такой материал весомым?

"Из сказанного ясно, что у психологии очень определенная проблема: это создание верного описания качественно зависящих от наблюдателя опытных данных" (Там же, с. 5).

Вероятно, чтобы создать в рамках научного мира мирок для психологов. Отсюда вытекает исследование методов психологии, которому посвящен второй параграф книги "Методы и Цели психологии". Здесь Кюльпе во многом вторит Вундту. И это самая интересная для меня часть психологии Кюльпе.

Методов, которым психология следует при изучении своего предмета (субъективной материи), два вида: прямой и непрямой.

Прямые методы применимы тогда, когда возможно немедленное понимание и описание фактов. Если мы исследуем наше собственное восприятие цвета, например, мы применяем прямой метод путем вчувствования и прямого наблюдения деталей этого восприятия.

Со своей стороны, непрямые методы используются, когда о каких-то фактах необходимо сделать заключение на основании каких-то символов, представляющих эти факты. Так, мы следуем непрямому методу, когда пытаемся получить знания об определенном опыте с помощью памяти или языкового общения.

Это очевидно, что прямой метод предпочтительнее непрямого. В то же время, психология не может отбросить непрямой метод, не уменьшая себя до "ничто " чисто индивидуальной науки. Как только мы пытаемся изучить умственные процессы других людей, мы вынуждены пользоваться непрямыми методами" (Там же, с. 8).

Итак, Кюльпе, как человек чисто научный, хотел бы, чтобы психология была столь же успешна, как и естественные науки, применяющие непрямые и в силу этого "объективные" методы исследования.

Уже из этого можно вывести, что в отношении прямого метода он постарается сделать все, чтобы этот метод воспринимался вполне научным. Иначе говоря, задачей Кюльпе и его школы была именно постановка научного наблюдения как метода психологии. Зачем? Смею предположить: чтобы психология стала самостоятельным миром, в котором спокойно жить. И ему это не удалось. Почему?

Опять же предположение: да потому, что предложенные им методы не вели к покою и не соответствовали задачам правящего научного Образа мира! Не задаваясь вопросом, куда ведут и что открывают такие методы, просто опишу их. Точнее, приведу описания Кюльпе.

"2. Каждый вид методов может применяться как объективно, так и чисто субъективно, поскольку каждый может использоваться как внешними исследователями, так и лично в отношении собственного опыта. Если мы назовем прямое понимание и описание ментальных процессов "внутренним восприятием"или "интроспекцией ", то субъективная форма прямого метода может быть названа интроспективным методом.

Его объективной формой будет экспериментальный метод, поскольку его объективность зависит от применения экспериментов.

Непрямой метод может быть точно так же разделен на метод воспоминаний, который субъективен, и лингвистический метод, который объективен.

Два объективных метода не могут никогда применяться отдельно от соответствующих им субъективных методов, хотя обратное вполне возможно. Эксперимент без интроспекции не более чем игрушка, заимствованная у физики, а язык без памяти лишь бессмысленный звук. Язык проверяет, усиливает и закрепляет память, как и эксперимент, который усиливает достоверность и обобщает значение интроспекции" (Там же, с. 8).

Далее идет раздел, целиком посвященный Прямому методу. Начинается он с разговора о самонаблюдении.

Думаю, что именно этот метод и не ведет к покою. Ведь все остальные выжили, а этот исчез из Научного обихода.

"З.а) Интроспективный метод самый простой и очевидный из всех. Это общий метод как для науки, так и для обычного самонаблюдения в быту. Но в психологии интроспекция может стать полезным методом лишь если применяется в особых и благоприятных условиях.

(1). Первое из них- это состояние внимания.

Мы понимаем здесь под этим термином то состояние умственных процессов, при котором они обладают особой живостью, отчетливостью, связанностью и воспроизводимостью. Его значение в изучении умственных феноменов интроспективным методом не нуждается в доказательствах. Мы только должны тщательно удерживать направление внимания на эти феномены, а не на их созерцание (not upon their introspection), иначе цель метода будет утеряна или, самое малое, серьезно отклонится.

Намеренное самонаблюдение, рекомендуемое различными психо-логиями, опасно подошло к такому искажению метода.

В действительности это просто вопрос о "внимательном проживании " умственного процесса. Мы можем отметить, что преимущества метода увеличиваются, благодаря исключительной или хотя бы преимущественной концентрации на определенных сторонах и аспектах опыта.

(2). Другим условием методически верно проводимой интроспекции является беспристрастие при рассмотрении фактов.

Даже в естественных науках исследователь склонен видеть то, что он хочет увидеть. И эта тенденция значительно больше и значительно более опасна, когда рассматривается субъективный процесс. Если мы подходим к исследованию сознания с более или менее определенными ожиданиями того, что найдем, являются ли эти ожидания теоретическими или же основанными на предварительных логических рассуждениях, мы можем удалиться очень далеко от действительного факта.

Единственная защита, если не считать экспериментальной проверки интроспекции, это крайне тщательное слежение за собой.

4. Интроспекция или опыт внимания становится научно цельным лишь когда его содержанию дается описание.

Поэтому необходимо, - мы обсудим это детальнее, когда дойдем до лингвистического метода, - чтобы была создана система понятных и точных символов, способных соответствовать требованиям описания насколько только возможно" (Там же, с. 8-9).

После этого Кюльпе переходит к описанию экспериментального метода, который должен заполнять провалы в самонаблюдении "проверяя ее записи и делая самонаблюдение более достоверным" (Там же, с. 10).

Вот, пожалуй, и все, что я хотел бы взять из этого сочинения Освальда Кюльпе. Думаю, что приведенные отрывки достаточно хорошо показывают, на какой методологической основе развивалась далее Психология самонаблюдения.

Но не менее важными для использования в самопознании опыта Психологии самонаблюдения являются и методологические сомнения Кюльпе, высказанные им в 1901 году в лекциях, называвшихся "Современная немецкая философия".

"Очевидно..., что дело обстоит плохо и с притязаниями внутреннего восприятия на очевидность и истинность. Прежде всего, простая наличность сама по себе ни достоверна, ни недостоверна, ни надежна, ни ненадежна. Если же производить суждения на основании пережитого, сообщать, что находилось в сознании, то подобные суждения могут только путем исследования показать, что мы должны из них брать.

Конечно, психология, как эмпирическая наука, должна всюду опираться на эти показания;

однако, если только она поступает осмотрительно, она нигде не принимает их без проверки, как чистое и безусловно обязательное познание.

Экспериментальный метод показал, между прочим, что существуют большие различия в пригодности лиц, подвергающихся наблюдению, даже при не подлежащей сомнению субъективной надежности, честности их.

При одних и тех же условиях опыта показания одного недостаточны и отрывочны, сбивчивы и противоречивы, показания же другого богаты и полны, тверды и согласны. Производить такие различия и поступать согласно с ними, то есть предпочитать последние показания первым, поскольку не имеется в виду именно изучить их индивидуальную природу,- конечно,означает не что иное, как сомневаться в очевидности внутреннего восприятия как такового.

Однако и у лучших, наиболее пригодных к наблюдению лиц не всегда бывают достоверные показания.

Они меняются в зависимости от настроения, привычки, утомления, интереса, подготовки" (Кюльпе.

Современная немецкая философия, с. 114).

Сам Кюльпе, как классический философ (ох уж эти непростые немецкие классические философы!) и верный слуга Науки, уходит от этого к мечте о психологии как строгой науке:

"Было бы поэтому желательно на почве современной психологической науки снова отчасти воскресить в его исторической форме, конечно, устаревшее и недостаточное учение Канта о внутреннем чувстве, которое знакомит нас лишь с явлениями, а не с я в себе самом" (Там же, с. 115).

Иными словами, ни о каком самопознании у Кюльпе и речи идти не может, а его самонаблюдение - это наблюдение того, что чувствую я без Я.

Из этих рассуждений Кюльпе 1901 года можно даже сделать вывод, что он действительно начинал развивать метод самонаблюдения, а потом разочаровался в нем как в научном методе. Это не так.

В докладе, прочитанном на V конгрессе Немецкого общества экспериментальных психологов в году, то есть совсем незадолго до смерти, он по-прежнему рассказывает о своей работе как об экспериментальном исследовании самонаблюдения.

Этот доклад был опубликован в России в 1914 году под названием "Современная психология мышления" в переводе С. Попи-ча. Кюльпе очень трудно переводить. Он очень четко отрабатывал научное требование сложности изложения. Поэтому я допускаю, что этот перевод тоже был не очень хорошим, потому что понимать Кюльпе в этой работе еще сложнее, чем в других работах. Некоторая невнятность изложения затемняет и без того непростой рассказ Кюльпе.

А рассказывает он как раз о тех сложных психологических экспериментах, за которые Вюрцбургскую школу и называли психологией для психологов. Я приведу одну выдержку из этой работы. Можно сказать, что в ней дано общеметодологическое обоснование такого психологического исследования, какое я в этой книге совершаю по отношению к Науке. Еще раз повторяю, перевод не упростил слова Кюльпе, так что постарайтесь вчитаться:

"Никакие психологические эксперименты не мыслимы без некоторых заданий и, следовательно, они должны иметь, по крайней мере, такое же значение, как и другие условия при постановке опытов, как аппараты и применяемые с их помощью раздражители" (Кюльпе. Современная психология мышления, с. 65).

Это исходное методологическое утверждение. Разберем его. На самом деле Кюльпе здесь говорит не совсем о том, что звучит в тексте. Это будет ясно из его последующих рассуждений. По сути, речь здесь идет не о заданиях вовсе, а о постановке Задачи исследования и даже о Задаче, которую ставит перед собой исследователь, приступая к экспериментам.

Естественно, из этой Задачи вытекут и все задания испытуемым, и подбор аппаратов и способов исследования. Так что я бы записал вторую часть утверждения Кюльпе так: следовательно, постановка Задачи исследования должна иметь, по крайней мере, такое же значение как все остальные необходимые для эксперимента условия. А может, и большее.

Здесь у Кюльпе вроде бы не звучит, что речь идет о собственной Задаче ученого, но при внимательном чтении всего рассуждения вы разглядите, что речь, в сущности, идет о цели исследования. И даже всей жизни ученого.

"Нашему исследованию подверглось влияние задач в простейших случаях. Испытуемому, например, предлагается отыскать по части целое или назвать род по видовому признаку" (Там же).

Это пошло описание непосредственных опытов, проводившихся Кюльпе. И опытов, которые, на мой взгляд, и должны бы составлять самую суть психологии. Более того, опытов, которые надо сделать классическим основанием для подготовки всех академических психологов, потому что они позволяют не только почувствовать, как устроен наш разум и наше сознание, но к тому же заставляют психолога определиться с тем, что он понимает под психологией и своим местом и в ней, и в мире.

"Только благодаря этим опытам достигнуто было то правило, при котором задачи получили гораздо большее значение для продуктивного исследования, нежели отдельные предлагаемые раздражители.

Задача является неподвижной точкой в потоке явлений. Слова меняются от опыта к опыту, задача остается неизменной, по крайней мере, в течение одного ряда, в продолжении одного и того же опыта.

Она служит тем, что придает определенное направление поведению испытуемого" (Там же, с. 65-66).

В этом отрывке еще может казаться, что речь идет действительно о задании испытуемому. И это действительно так, если смотреть из положения самого испытуемого. Но если попробовать взглянуть на это глазами ученого, то уже выражение "Задача служит тем, что придает определенное направление поведению испытуемого", есть переход на другой уровень рассуждения. В рамках диалектического перехода единичного в общее это выражение означает философское утверждение: цель определяет поведение человека.

И значит, весь разговор, который ведет сейчас Кюльпе, есть рассказ о методике постановки психологических опытов исследования человеческого целеполагания, или, на языке философии, исследования возможности использования психологии для действительного изучения телеологии.

Последующие строки оправдывают такой философский подход к прочтению Кюльпе:

"На слово "химия" (а я бы добавил: и "психология" - А.Ш.) можно реагировать в самых разнообразных направлениях. Химию можно мыслить как науку, или же выдвинуть практическое ее применение, можно вспомнить элементы и их отношения в химической системе и т. д.

Только при условии, когда дают определение химии, выясняется, что собственно должно быть воспринято: химия, как часть;

или подчинение понятия "химии " целому.

Вместе с определениями понятий образуются особенные методы для разрешения задач. Можно, например, достигнуть целого, потому что воспоминают сопровождающие его признаки, где постоянно встречается некоторая его часть. Или находят любую свою часть и отсюда стремятся дойти до обобщающего целого" (с. 66).

Я постоянно вынужден вмешиваться в текст Кюльпе и разбивать его на образы, чтобы сделать более понятным. Но надеюсь, что мое понимание его рассуждений становится, благодаря этому, очевиднее. А чтобы усилить ощущение понятности, я и предлагаю перевести рассуждение с произвольно выбранной химии на такую живую и болезненно близкую психологию. Ведь с химией - это всего лишь не очень внятный пример, с психологией - это вопрос о том самом кризисе академической Психологии, о котором так много пишут методологи науки.

Каких только направлений нет в психологии! Нет только обобщающего. А почему? Да потому, что даже Общая психология говорит о психологии в общем, а не с точки зрения цели, общей всем психологиям.

Родовой цели, которую можно найти во всех видах этой науки.

Я не хотел приводить последующую часть рассуждений Кюльпе, посвященную беспомощности испытуемых в отношении общих понятий, пока не понял, что эта беспомощность - общая черта всех людей. Очевидно, человечество еще совсем недавно начало осваивать общие понятия и не владеет этим инструментом разума.

И среди прочих людей им не владеют и психологи. У психологов задача перехода от частных видовых проявлений к родовым или обобщающим понятиям, оказывается, тоже вызывает затруднение!.. Когда я это понял, я даже испытал легкую растерянность: неужели психологи такие же люди?! Но если это не так, зачем им "приходится производить целый ряд исследований", чтобы убедиться, что "один метод может быть целесообразнее другого, приводит легче, скорее и вернее к цели""? Разве это не очевидно?

И далее:

"Останавливаясь после того на одном из приемов, упорядочивают его и приобретают навык в его применении. Как мало при этом помогает механика представлений, как таковая, можно часто совершенно ясно наблюдать при некоторых затруднениях испытуемого.

Показывается, например, слово - доска. Испытуемый имеет оптическое представление его, однако может пройти значительное время, пока он назовет подходящее целое, даже при значительном напряжении умственной деятельности, хотя бы теснилась целая масса всяких представлений. Наконец он произносит: шкаф,- спустя немногим более, чем 4 секунды.

Течение и выполнение начатого акта теснят различные представления, не соответствующие данной задаче. Если все же, в конце концов, приходит нужное слово, испытуемый чувствует себя как бы освобожденным от чего-то" (Там же, с. 66).

Подставьте вместо "испытуемого" "психолога", а вместо Доски - Науку, и вы поймете, что же так не ладно-то в Психологии и наших мозгах. Это первый урок, за который я кланяюсь Освальду Кюльпе. Он определенно должен смущать и тревожить. А значит, разрушать главную задачу, которую ставила Наука перед своим Образом мира. Если задача Научной картины мира такова же, как религиозного Образа мира, то психология Кюльпе обречена. Она лишает покоя. И если я ошибаюсь в оценке Научной картины мира, то почему жизнь подтверждает мои подозрения?

Второй же и важнейший урок заключен в последнем из приведенных мною абзацев. В нем возможность освобождения, в нем на уровне телесных ощущений показано, куда двигаться и как не ошибиться при самопознании.

"Течение и выполнение начатого акта теснят различные представления, не соответствующие данной задаче. Если все же, в конце концов, приходит нужное слово, испытуемый чувствует себя как бы освобожденным от чего-то".

Как у испытуемого, прорвавшегося сквозь суету и давку собственных представлений, спадает внутреннее давление и приходит облегчение, так и у заглядывающего в себя ощущение внутреннего давления и желание от него освободиться должны стать постоянными спутниками.

Если честно, то они и есть наши постоянные спутники. И надо всего лишь научиться их ощущать в себе. Ощущать буквально телесным неуютом. Тогда всегда будет ясно, куда идти.

Вам может показаться, что идти нужно будет в сторону облегчения? Нет, вы ошибаетесь! В сторону облегчения ведут психотерапия и прикладные психологии. А мы договорились задуматься о Самопознании.

Самопознание же ведет туда, где есть ощущение внутренней плотности. Именно эта плотность и есть ты, ее-то и требуется познать.

Глава 8. Американская психология. Джемс Уильям Джемс (1842-1910) был создателем первой американской психологической лаборатории в году. Раньше Вундта, как видите. Как ни странно, это не сделало его отцом современной психологии даже в глазах американцев.

Очевидно, это связано с тем, что до сих пор Джемс рассматривается профессиональными психологами не совсем своим и не совсем профессионалом. В методологических исследованиях теоретиков психологии существует такое мнение о Джемсе:

"Если автор делает выбор между психологическим знанием и психической реальностью в пользу последней и именно ее стремится отображать в учебном тексте, то он придерживается эмпи-ристской стратегии, так как предполагает, что у так называемого наивного субъекта, приступающего к изучению психологии, уже имеется приобретенный в процессе взаимодействия с миром и другими людьми опыт анализа психических явлений и психологических фактов. К этому опыту обращается автор, на него опирается в своем тексте, его стремится развить.

Для такой стратегии характерна критика академических образцов учебных текстов, неспособности ученых-психологов решать практические задачи и отвечать на запросы повседневности, а также вера в то, что наивному субъекту изучения психологии для целей анализа психологических фактов и психических явлений не нужны громоздкие теоретические построения и знание во всех подробностях абстрактной психологической терминологии.

Автор стремится оставить своего читателя один на один с психической реальностью, минимизируя роль такого посредника, как психологическая наука и полученное ею знание. Результатом следования такой стратегии является учебник-самоучитель. Он характеризуется оригинальной структурой, логикой, нетрадиционным расположением глав, не соответствующим традиционным научным классификациям психических явлений.

Примером может служить учебник психологии У. Джемса (1892)" (Левченко, с. 2).

И как завершает свое суждение тот же автор:

"Приверженцы эмпиристской стратегии переживают актуальную ситуацию в науке как затяжной кризис" (Там же).

Проще говоря, Джемс считал, что в научной Психологии дела идут плохо - Научное сообщество есть, а науки нет.

Рассуждения о стратегиях отношения к своей науке - это мода, которую создал Кун своей нашумевшей книгой "Структура научных революций". Не думаю, что эта теория так уж хороша, хотя и облегчает возможность ученым говорить о науке. Мне лично она напоминает астрологию с ее прогнозами и зодиакальными стратегиями поведения. Когда я читаю подобные раскладки, то обнаруживаю, что у меня есть все заболевания и особенно то, о котором читаю прямо сейчас.

Вот и в данном случае мы вполне можем у самого Джемса найти подтверждения тому, что он "переживает актуальную ситуацию в психологии как затяжной кризис".

"Оценивая состояние современной ему психологии, Джемс полагал, что научной психологии пока не существует. Эта область пребывает в ожидании своего Галилея, который преобразует ее в науку. Свою задачу сам Джемс видел в том, чтобы, следуя в основном аналитическому методу непосредственного самонаблюдения, изучать "первичные данные" - душевные состояния в их целостности и связи с обуславливающими их физиологическими процессами" (Петровская, с. 6).

Так пишут о нем последователи. И можно сделать вывод, что психология Джемса - психология самонаблюдения. Однако сам он твердо заявлял, "психологию должно излагать как естественную науку" (Джемс. Психология, с. 17). И действительно, как правоверный сторонник других стратегий, уделял чрезвычайно большое внимание физиологии нервной деятельности. Собственно говоря, к самонаблюдению у него имеют отношение только места, связанные с его теорией "Потока сознания".

"Поток сознания" - это нечто безусловно данное нам и постигаемое в самонаблюдении. Понятие это введено Джемсом. Но оно, как и многие другие понятия субъективной психологии, которые я показывал раньше, вобрало в себя труд многих мыслителей, так что разговор о джемсовском "Потоке сознания" покрывает еще один значительный участок истории развития психологии самонаблюдения. Пропустить его было бы потерей, потому что Джемс делает несколько методологических наблюдений, которые нельзя не учитывать при попытке нарисовать образ психологии самонаблюдения и науки самопознания.

Начну с исходного определения, которым Джемс открывает свой двухтомный труд "Принципы психологии" 1890 года:

"Определение психологии лучше всего дал Ладд- как науки,занимающейся описанием и истолкованием состояний сознания.

Под состояниями сознания здесь разумеются такие явления, как ощущения, желания, эмоции, познавательные процессы, решения, хотения и тому подобное" (Там же).

Как видите, это определение нам уже знакомо. Кстати, за него Джемса ужасно не любил Бехтерев и даже начал с отповеди по его поводу свою "Объективную психологию". Как он говорил: "В объективной психологии...не должно быть места вопросам о субъективных процессах или процессах сознания" (Бехтерев, с. 3).

Но это требует уточнения. Бехтерев понимал под "объективной психологией" не совсем то же самое, что понимается сейчас. Психологические термины - это такая хитрая штука, которую человеку простому, то есть использующему обычный язык, понять непросто. Иногда в этом помогает история науки. В частности, в данном случае достаточно заглянуть в саму работу Бехтерева, и станет ясно, что Бехтерев не считал, что вся психология должна быть объективной. Иными словами, он еще не приравнивал "объективность" к "научности", как это делают после него. Он вполне определенно считает, что раз самонаблюдение как научный метод имеет ограничения, должен быть создан и такой раздел психологии, который совершенно не трогает субъективную сторону и изучает только биологическую составляющую психики. Точнее это звучит так:

"С нашей точки зрения, совершенно ошибочно распространенное определение психологии как науки только о фактах или явлениях сознания. На самом деле психология не должна ограничиваться изучением явлений сознания, но должна изучать и бессознательные психические явления и вместе с тем она должна изучать также внешние проявления в деятельности организма, поскольку они являются выражением его психической жизни. Наконец, она должна изучать также и биологические основы психической деятельности" (Бехтерев, с. 5).

И чуть дальше:

"Ясно, что психические процессы протекают в среде, обуславливающей известное сопротивление, а это само по себе доказывает, что все психические процессы суть не только субъективные переживания, но одновременно и материальные процессы....

Мы должны твердо держаться той точки зрения, что дело идет в этом случае не о двух параллельно протекающих процессах, а об одном и том же процессе, который выражается одновременно материальными или объективными изменениями мозга и субъективными проявлениями....

...если мы будем пользоваться словом "психический", мы будем придавать этому значению необычный смысл и не будем понимать под ним только субъективное, но всегда и те объективные или материальные процессы в мозгу, которым всегда и везде сопутствуют психические процессы, иначе говоря, невропсихику.

Не подлежит сомнению, что проявления невропсихики доступны и объективному наблюдению и контролю, поскольку дело касается соотношения внешних воздействий с внешними же проявлениями психической деятельности. Этот род знания мы и выделяем под именем объективных проявлений невропсихики, научную же дисциплину, которая имеет своим предметом изучение соотношения внешних воздействий с внешними же проявлениями невропсихики, мы называем объективной психологией.

Объективная психология в нашем смысле совершенно оставляет в стороне явления сознания" (Там же, с. 8).

Это определение Бехтерева, как вы видите, внутренне противоречиво. Заявляя, что предмет психологии един, он все-таки избирает изучать лишь его материальную составляющую, "совершенно оставляя в стороне явления сознания". В этом смысле он ощущается противоположностью Джемсу, который в своем определении психологии точно так же забывает психофизиологическую составляющую ради изучения сознания. По крайней мере, так видел его Бехтерев, почему и избрал в качестве той опоры, от которой отталкивался, создавая свою науку.

Но меня сейчас гораздо больше занимает получившийся разговор о неточности или невнятности используемых психологами понятий. Ведь если придирчиво приглядеться, то определение психологии Джемса и Георга Трумбула Ладда в русском переводе тоже внутренне противоречиво, а значит, и не точно. Думаю, оно противоречиво и в оригинале. Что я имею в виду?

Язык, говоря "состояние", английское state, state of mind, подразумевает нечто неподвижное в противоположность движению. А все, что Джемс перечисляет под именем состояний сознания, есть движения или, как говорят психологи, процессы.

Это не значит, что определение "психология есть наука о состояниях сознания" - невозможно. Но явно требуется дать определение всем входящим в него понятиям, начиная с понятия "состояния".

По большому счету, я не имею права на свои замечания. Их можно отбросить, как придирки. Так принято говорить, и психология просто не знает другого способа выразить это понятие. Самое главное, что все понимают, что имеется в виду. Так что это вовсе не придирки к Джемсу, а скорее, сетования на бедность нашего психологического языка. Наука невозможна без точного языка, а то, что выражение "состояние сознания" неточно или не совсем понятно, можно убедительно доказать, к примеру, показав, как сами психологи его объясняют.

Предполагается, что язык науки хранится в ее словарях. Это значит, что, встретив неясное выражение, ты можешь заглянуть в соответствующий словарь, и тебе станет легче. Я заглядываю в основной советский психологический словарь "Психология" под редакцией А. Петровского и М. Ярошевского и читаю:

"Внутренне наблюдаемое состояние - это зафиксированное сознанием субъекта на определенный момент времени интегральное ощущение благополучия (неблагополучия), комфорта (дискомфорта) в тех или иных подсистемах организма или всего организма в целом".

Это определение не вызывает чувства облегчения, хотя и может как-то быть принято. Но вот послушайте, как определяет понятие "состояние" более "Современный словарь по психологии" Юрчука.

На мой взгляд, его определение вполне естественно вырастает из предыдущего:

"Состояние - это модальность-характеристика любой системы-модели, которая отображает ее различные ракурсы-положения-конфигурации относительно тех или иных координатных объектов экстеросредысоциума".

Так что, как видите, мои придирки к терминам не так уж и беспочвенны. Как это ни обидно, но большая часть специальных психологических понятий все еще используется учеными в бытовом состоянии сознания.

Этой шуткой я хочу сказать, что современный психолог, приступая к исследованию, не может держать в голове такие определения, какие я привел из словарей. Но он должен чем-то пользоваться, где-то брать понятия для работы. И он их берет из живого разговорного языка.

Брать-то берет, но вот значения часто придает новые, как говорится, специальные. И вот общепонятное слово, попав в науку, теряет то значение, которое мы знаем с детства, и обретает близкое, но иное. А нам это не объясняется, или объясняется, как в приведенных примерах. В итоге, читая психологическое исследование, мы понимаем совсем не то, что имел в виду автор. Мысль изреченная становится ложью.

Вот поэтому я и придираюсь к словам.

Это вряд ли полностью справедливо было бы отнести к Джемсу. Это общая болезнь Науки психологии и до него, и через сотню лет после. Но и не упомянуть об этом было нельзя, потому что именно после Джемса в европейской культуре появилось множество романов "потока сознания", которые строились на потребности сделать свое или чужое сознание предельно понятным другому.

Не знаю, осознал ли сам Джемс все значение этого своего открытия. Похоже, нет. Иначе он бы бросил все остальное и занялся только им и как следует. Да и американские историки науки мгновенно оценили бы его как нечто выдающееся в своем деле, а они вовсе не причисляли его к лику Великих творцов и открывателей психологии. Все его попытки идти в ногу с современной естественной наукой только мешали ему стать настоящим психологом. Ведь в его определении психологии явно ощущается попытка совместить два различных направления: психологию сознания и "психологию психических процессов". Теория психических процессов хороша сама по себе, как и сама по себе хороша психология сознания. Но начинкой одно для другого служить не должно. Поэтому я отбрасываю все, что ощущается у Джемса реверансом естествознанию, и перехожу к тому, в чем он хорош и что никогда не устареет, потому что является очевидным. Это теория потока сознания.

Самое простое изложение этого понятия было сделано Джемсом не в его главном труде - "Принципах психологии", а в гораздо более популярном издании - "Беседах с учителями о психологии", - это были лекции для учителей, отчитанные Джемсом в Гарвардском университете в 1892 году. Естественно, читая лекции непрофессионалам, он постарался быть простым и особенно доходчивым. Я приведу это его описание "Потока сознания" целиком.

"...в каждом из нас во время бодрствования (а часто также во время сна) происходят некоторые сознательные процессы.

В нас бежит поток различных состояний сознания - чувствований, хотений, размышлений и так далее, которые следуют друг за другом, как волны или поля, назовите это как угодно. Из этих явлений, которые происходят в нас беспрерывною чередой, состоит наша внутренняя жизнь. Существование этого потока - вот главный факт, на который указывает наша наука;

его природа и его происхождение вот ее главнейшие вопросы" (Джемс. Беседы, с. 13).

Далее Джемс откровенно признается, что не может ни объяснить всего этого, ни увязать его с работой мозга, хотя такая связь и ощущается для него очевидной. Но какова она, современная ему психология (кстати, как и современная нам с вами) объяснить не может. Поэтому он просто отбрасывает все эти нейропсихологические туманности и говорит лишь о том, что видно каждому.

"Итак, у нас есть поля сознания - таков первый общий факт.

Второй заключается в том, что эти конкретные поля всегда бывают сложны. Они содержат восприятия, получаемые от нашего собственного тела и от окружающих предметов, воспоминания о раньше пережитом, представления об отделенных вещах, чувства удовлетворения и неудовлетворения, желания, антипатии и другие настроения, а также волевые решения, - и все это в самом разнообразном составе и расположении.

В большей части наших конкретных состояний сознания все эти разнообразные виды элементов встречаются в известной степени одновременно, хотя отношение в котором они стоят друг к другу, подвергается большим колебаниям. Одно состояние как будто слагается почти исключительно из чувственных восприятий, другое - почти из одних только воспоминаний и т. д.

Но при внимательном наблюдении мы всегда найдем, что восприятие со всех сторон окружено какою то бахромой из мыслей или волевых решений, а воспоминание заключено в кольцо полутени, составленной из эмоций и ощущений" (Там же, с. 14-15).

Это понятие "мыслительной бахромы" я бы хотел особо выделить, потому что на него неизбежно налетает любой человек, исследующий свое сознание путем самонаблюдения. Далее Джемс, опираясь на выражение Л. Моргана, пытается выяснить устройство этой "бахромы". В итоге объяснения подменяют понятие "бахромы" понятиями "фокусного и краевого объектов". Это, безусловно, углубление самонаблюдения, но при этом теряется исходное понятие "бахромы". Так вот, на мой взгляд, его надо обязательно сохранить как более общее понятие хотя бы потому, что оно работает и не исчерпывается терминами Моргана.

"В большинстве наших полей сознания находится какое-нибудь особенно отчетливое ядро, составленное из восприятий. Так, например, хотя вы в настоящую минуту думаете и чувствуете, вы все же получаете при посредстве своих глаз впечатления от моего лица и моей фигуры, и при посредстве ушей - от моего голоса. Эти ощущения образуют центр или фокус вашего поля сознания в настоящую минуту, между тем как ваши мысли и чувства составляют его край.

С другой стороны, возможно, что в настоящую минуту, когда я с вами говорю, в фокус вашего поля сознания проник какой-нибудь другой предмет. Например, представление о чем-то далеком,- словом, что вы в уме удалились от нашей беседы. В этом случае впечатления от моего лица и голоса, хотя и не вполне исчезнут из вашего поля сознания, но могут быть очень ослаблены и займут положение на краю.

Или, чтобы привести пример другого рода, возможно, что какое-нибудь чувствование, связанное с вашим собственным телом, выйдет в то время, когда я с вами говорю, из краевого положения и займет место в фокусе.

Выражения "фокусный объект " и "краевой объект ", которыми мы обязаны Л. Моргану, мне кажется, не требуют дальнейших объяснений. Но различать заключенные в них понятия в высшей степени важно, и я прошу вас запомнить эти первые технические выражения" (Там же, с. 15).

Это простое описание понятия "поток сознания" дополненное начальным исследованием его составных частей, как вы понимаете, закладывает основы культуры самонаблюдения, без которой не может быть и речи о действительном самопознании.

Однако это не единственная заслуга Джемса. Кроме этого он сделал несколько важнейших наблюдений, которые относятся к постановке науки. То есть являются методологическими. Сделаны они были еще в "Принципах психологии".

Первое из них прямо отделяет психологию самонаблюдения от всей остальной психологии.

"Теперь мы можем приступить к изучению сознания взрослого человека по методу самонаблюдения.


Большинство психологов придерживаются так называемого синтетического способа изложения. Исходя от простейших идей, ощущений и рассматривая их в качестве атомов душевной жизни, психологи слагают из последних высшие состояния сознания - ассоциации, интеграции или смещения, как дома составляют из отдельных кирпичей. Такой способ изложения обладает всеми педагогическими преимуществами, какими вообще обладает синтетический метод, но в основание его кладется весьма сомнительная теория, будто высшие состояния сознания суть сложные единицы". (Джемс. Психология, с. 56-57).

Это положение не устарело до сих пор, потому что только кажется, что оно направлено против ассоциативной психологии. Оно направлено против любой психологии, которая изучает человеческое сознание по его частям, предполагая, что узнав все части, поймет и целое. Такой подход вообще не рассчитан на понимание. Он рассчитан на запоминание: запомните как можно больше, и однажды количество перейдет в качество!..

Обозначив эту сложность в науке психологии, Джемс продолжает ее неприметной мыслью, на которой я осознанно остановлюсь, потому что в ней скрывается обоснование иного подхода к построению психологии:

"И вместо того, чтобы отправляться от фактов душевной жизни, непосредственно известных читателю, именно от его целых конкретных состояний сознания, сторонник синтетического метода берет исходным пунктом ряд гипотетических простейших идей, которые непосредственным путем совершенно недоступны читателю. И последний, знакомясь с описанием их взаимодействия, лишен возможности проверить справедливость этих описаний и ориентироваться в наборе фраз по тому вопросу.

Как бы там ни было, но постепенный переход в описании от простейшего к сложному в данном случае вводит нас в заблуждение" (Там же, с. 57).

Это второе наблюдение Джемса настолько важно, что я сделаю его завершением своего рассказа.

Наука самопознания, как своего рода психология не для ученых, а для простых людей, "наивных субъектов" может начинаться только с того, что нам самим о себе известно, что мы можем наблюдать в себе непосредственным самонаблюдением. И пусть это кажется современной психологии чрезвычайно сложным для объяснения, главное - не подпускать ее, не позволять ей помочь нам разложить наши наблюдения на такие части, которые, на взгляд психолога, облегчат их понимание.

Это они ему облегчат.

ЧАСТЬ 2. РУССКАЯ ПСИХОЛОГИЯ Глава 1. Начало психологии в России В Российских университетах историю психологии изучают по учебнику "История психологии" М. Г.

Ярошевского. Если читающие этот предмет преподаватели и добавляют что-то из собственных разысканий, то уж студенты, а значит, и выпускники психологических отделений знают историю своей науки строго по Ярошевскому. А между тем Ярошевский вполне определенно и даже осознанно исказил историю русской психологии.

Он даже объясняет суть своего искажения в первом же разделе, посвященном русской психологии, который называется "Зарождение материалистического направления в русской психологии". Уже название должно дать подсказку: Ярошевский будет говорить лишь об одной части русской психологии - о материалистической, опуская все остальное.

Далее он быстро упоминает несколько имен: Ломоносова, Козельского, Новикова и Каспара Вольфа, о которых ничего не рассказывает.

А начинается его рассказ о собственно русской психологии с Радищева, где и дается объяснение всего подхода Ярошевского к истории русской психологии:

"В Сибири, куда он был сослан как автор "Путешествия из Петербурга в Москву" (1790), он (Радищев Л.Ш.) пишет трактат "О человеке, его смертности и бессмертии" (1792-1796), в котором излагает систему материалистических по своей сути взглядов на психическую деятельность.

Трактат состоял из двух частей. В двух первых книгах развивалось учение о том, что все душевные явления "суть поистине свойства вещества чувствующего и мыслящего". В двух других книгах приводились доводы в пользу бессмертия души.

Столь разительное несоответствие между двумя частями трактата породило его различные оценки и интерпретации. Мы в данной связи подчеркиваем лишь те положения трактата, которые дают основание считать его продуктом передовой материалистической мысли XVIII века" (Ярошевский. История, с.

161).

Если уж начинать рассказ о русской психологии с Александра Николаевича Радищева (1749-1802), то надо прямо сказать, что Ярошевский обошелся с Радищевым по-хамски. Так, словно ни на миг не сомневался, что после его приговора самого Радищева никто из психологов читать не будет. К счастью, меняются и времена и психологи, и Радищева переиздали в серии "Психология-классика".

Для меня это очень важное событие, которое вызывает немало вопросов. Например, если психологи издают Радищева как свою классику, то они это делают потому, что с него начинал русскую психологию Ярошевский, или же они согласны с самим Радищевым в понимании психологии?

Нет, ничто по-настоящему не меняется в Психологическом сообществе. Издание снабжено прекрасными историческими "Примечаниями", в которых анонимный психолог пишет:

"Радищев разделил основную часть своего трактата на два раздела: сначала он приводит доказательства в пользу смертности души, в пользу материализма, потом - в пользу бессмертия.

Некоторые буржуазные ученые пытались доказать, что именно в последнем разделе перед нами "настоящий" Радищев....

В самом деле, Радищев в основах своего мышления - материалист. Его гносеология материалистична по существу....

Радищев как бы утверждает две истины: одну - логически доказуемую и объективную, убеждающую в истине материализма;

другую - логически до конца не доказуемую, субъективную и существующую лишь в качестве переживания и чувства человека. Научное значение имеет, конечно, первая из них, но, по Радищеву, и вторая может иметь практическое значение" (Прим. к Радищев, с. 179-180).

Это издание 2001 года. Друг и соратник Ярошевского Артур Петровский уже однозначно заявил в своих знаменитых "Записках психолога": в психологии идут крутые перемены аж с 1985 года. Но уж с девяностых точно. Но особенно с конца девяностых, очевидно, с того самого мига, когда Ярошевский окончательно уехал лечиться в Штаты. Как выразился Петровский: "Парадиг-мальные изменения, которые произошли в психологии на рубеже 80-90-х годов..."

Парадигмальные - это мировоззренческие, потому что требуют смены исходных точек зрения. Без этого невозможно сменить цели и задачи, которые и определяют подходы к науке, то есть составляющие парадигм. Старейшины истории психологии могут спать спокойно. Психология не изменилась - она занята лишь тем, что стало ее кошмаром во времена коммунизма. Она все еще бьется за Материализм против Идеализма.

Поймите верно: я не за Идеализм и не против Материализма. Я говорю лишь о двух вещах: во-первых, что битва Материализма против Идеализма, что наоборот - это одна и та же Парадигма, прочитанная с противоположным знаком. А во-вторых, можно ли понять мыслителя иной эпохи, к примеру, Радищева, если читать не то, что он говорит, а то, что он сказал о материализме? Иначе говоря, если изначально выискивать лишь подтверждения того, что наша история глубже еще на одного мыслителя?

Вот Ярошевский заявляет, что наша психология начинается с Радищева. Давайте отбросим весь этот бредовый и навязанный психологии спор о материализме и посмотрим, что занимало самого Радищева.

Иными словами, какую задачу решал он. Знаете, с чего в таком случае начинается русская психология?

Судите сами, подписались ли бы под этим Ярошевский и современные издатели Радищева.

Уже во втором абзаце своего исследования, сразу после приветов из ссылки родным и друзьям, с которыми разлучен, Александр Николаевич пишет:

"Обратим взор наш на человека;

рассмотрим самих себя;

проникнем оком любопытным во внутренность нашу и потщимся из того, что мы есть, определить или, по крайней мере, угадать, что мы будем или быть можем;

а если найдем, что бытие наше, или, лучше сказать, наша единственность, сие столь чувствуемое Я продлится за предел дней наших на мгновение хотя едино, то воскликнем в радовании сердечном: мы будем паки совокупны;

мы можем быть блаженны;

мы будем! - Будем?.."

(Радищев, с. 5-6).

Это же постановка предмета и цели исследования, которую можно не рассмотреть, только если иметь злой умысел или очень большой банан в органе восприятия. Как не избит этот анекдот, я его повторю, потому что мало кто из психологов понял, что в нем скрывается корень психологической ошибки их восприятия - патологическая избирательность, она же тупость.

- У вас в ухе банан!

- Что-что?! Говорите громче, у меня в ухе банан!

Тупость - это не глупость. Это искусственное притупление чувств или сообразительности. То есть способности творить образы и соотносить их между собой. Парадигма - это всего лишь образ действия определенного сообщества, наложенный на избранный им Образ мира. Как только кто-то предлагает видеть мир иначе, члены сообщества теряют сообразительность и тупеют. Но означает это, что они не поглупели, а сопротивляются. Но если взглянуть дальше, за личности, то означает эта тупость то, что прежняя парадигма с озверением борется за выживание. А прозвище это - Парадигма - всего лишь кличка того монстра, в кого сложились тела людей.

У наших психологов определенно торчит из какого-то места банан, когда они читают Радищева. А нужен он затем, чтобы не заметить простую и разрушительную для академической Психологии вещь:

Радищев надеется, что ему удастся снова быть вместе с близкими когда-нибудь, хоть после смерти, для чего нужно обратить взор на себя, проникнуть им сквозь все те слои, что мешают, до познания самой сердцевины своего Я, и тогда возможно бессмертие, тогда мы будем, будем!..


Это значит, что если бы психология развивалась по Радищеву, то действительно развивалась бы в рамках совсем иной парадигмы, а попросту, решала бы совсем другую задачу. Не материализма искал Радищев, а бессмертия. А русская психология, если она хоть сколько-то думает о людях, должна бы сражаться не за идеологические абстракции, а за очень важное и нужное. Она должна быть наукой, которая от лица всех нас и для всех нас ищет, со всей силой своей научности, ищет, как достичь бессмертия. Она же занята одним: с помощью глубочайшей убежденности в исходных установках заставить всех поверить, что смерть неизбежна.

Во всяком случае, если бы психологи действительно уважали и развивали идеи Радищева, русская психология была бы наукой самопознания и искала возможность бессмертия. Как бы трудна ни была эта задача...

Что же касается того, что Радищев в одной части своего труда идеалист, а в другой материалист - это всего лишь прием исследования. Он последовательно движется к цели, проходя насквозь и телесность, и духовность. И в телесности он бессмертия действительно не находит.

Иван Лапшин, хороший русский философ, высланный из России в 1922 году, писал о Радищеве прямо накануне собственной ссылки:

"Первая книга трактата - философское введение, во второй выдвигаются доводы против нематериальности и бессмертия души, две остальные представляют опровержение этих доводов с точек зрения метафизической, психологической и моральной" (Лапшин, с. 148).

Иными словами, сначала Радищев ставит задачу поиска бессмертия, хотя бы для души, затем выдвигает возражения от лица материализма, а потом опровергает эти возражения. Так увидел то же самое сочинение философ, не разделявший мировоззрение нашего Психологического сообщества.

И я думаю, он ближе к истине, или, по крайней мере, к Радищеву, потому что Радищев завершает свое исследование таким выводом:

"Повторим все сказанное краткими словами: человек по смерти своей пребудет жив: тело его разрушится, но душа разрушиться не может: ибо несложная есть (то есть простая настолько, что дальше ей не на что разлагаться, как единице - А.Ш.);

цель его на земле есть совершенствование, она же пребудет целью и по смерти" (Радищев, с. 144).

Как из этого можно было вычитать то, что вычитывала академическая Психология, для меня остается тайной их психологии. Но психология психологов есть вещь настолько сложная, что ей стоило бы умереть.

А между тем она борется за жизнь, даже убивая другие Идеи, Мечты и людей. А когда убить не может, то замалчивает, тем самым обрекая на смерть в Науке. В следующих главах я буду рассказывать о русских психологах, кого так или иначе замолчали. И многих настолько, что их просто нет в русской психологии. Нет насмерть.

Но Радищев надеялся и мечтал встретиться с нами после смерти, поэтому я и рассказываю о его психологии. Я опускаю подробный пересказ его небольшого трактата, потому что надеюсь, что у вас появится желание прочитать его самим. К тому же я намерен рассказать о его науке самопознания в следующей книге.

А пока я приведу лишь прощальную строчку, которой Радищев завершил свое послание из прошлого в настоящее:

"Ты будущее твое определяешь настоящим;

и верь, скажу паки, вечность не есть мечта".

После вивисекции Радищева М. Г. Ярошевский, выделявший, как вы помните, курсивом "свойства вещества" в трактате Радищева, "выделил" их во всей русской психологии девятнадцатого века, поэтому следующий рассказ из русской истории называется у него "Материалистическое учение русских революционных демократов" и относится, как вы понимаете, к середине и второй половине девятнадцатого века. Соответственно, можно предположить, что в первой половине вообще ничего стоящего внимания историка в русской психологии не было. Банан в ухе - очень удобное приспособление для избирательности восприятия.

Как историк по исходному образованию, могу сказать: по понятиям чести исторического сообщества это - преступление! Ярошевский все-таки не был историком по своей сути и даже призванию, он всего лишь общественник, которого партия направила на подъем университетов. А мог оказаться и в колхозе.

Какая, в общем-то, разница, что поднимать или разваливать большевику!

Что же касается истории психологии девятнадцатого века, то, к счастью, в русской культуре имеется несколько работ, восстанавливающих этот пробел. Поскольку психология долгое время считалась частью философии, писали о ней философы. Разделы, посвященные психологии, имеются в легко доступных сейчас очерках по истории философии Э. Радлова, Г. Шпета и В. Зень-ковского. Будет справедливо кратко рассказать о том, как же начиналась русская психология.

Эрнест Леопольдович Радлов, долгие годы бывший директором Петербургской Публичной библиотеки, начинает свой рассказ о психологии в "Очерке истории русской философии" 1912 года, очевидно, глядя на книжную коллекцию Публички:

"Литература по психологии относительно весьма богата, особенно много переводов, но имеется и изрядное количество оригинальных сочинений, как общих курсов, так равно и монографий.

Объясняется это, конечно, тем, что психология была предметом преподавания как гимназического, так и университетского и духовно-академического, поэтому по русской психологической литературе легко проследить и все изменения, которые произошли в недрах самой психологии, то есть легко заметить, как из чисто умозрительного знания она постепенно стала психологией наблюдательной и, наконец, опытной или экспериментальной.

Вместе с изменением содержания и методов психологии менялось и ее отношение к философии. В Лейбнице-Вольфовой философии психология занимала место равноправное с другими науками и распалась на умозрительную и эмпирическую, причем, рациональная или умозрительная трактовалась в связи с общими метафизическими проблемами.

В немецкой идеалистической философии психология играла лишь второстепенную роль, будучи заслонена гносеологией;

психология понималась как история души. К учению о душе применялся принцип развития и устранялась теория способностей.

В позитивизме и материализме первой половины XIX столетия психология совершенно исчезает;

она становится главой общей физиологии;

следовательно, теряет свою самостоятельность и превращается в физиологическую психологию.

С возрождением метафизики психология, как самостоятельная наука, восстановляется, более того, психология, сыгравшая важную роль в возрождении метафизики, становится на некоторое (недолгое, правда) время основной философской наукой, даже основной наукой вообще, - так, например, смотрел на психологию П. Лавров, - но это увлечение психологией - в юриспруденции, например, Петражицкий является его выразителем - вскоре проходит, а остается самостоятельная наблюдательная наука, в которой развиваются два главных направления - немецкое и английское и, наконец, появляются господство эксперимента и лабораторное исследование психических явлений" (Радлов, с. 155-156).

Вот самый общий очерк того, как развивалась психология вообще и вслед за ней русская психология в девятнадцатом веке. Далее Радлов рассказывает только о том, что знали о психологии русские. Может быть, точнее было бы сказать, о том, как психология из бытовых знаний о поведении человека и свойствах его души образовывалась в сознании русского человека в науку:

"Первые сведения по психологии, встречаемые в литературе, заимствованы у Дамаскина в переводе Иоанна, экзарха Болгарского. Платоновская психология Дамаскина была заменена аристотелевской в Киевской коллегии и в академии, затем в XVIII веке господствует в академиях Лейбнице-Вольфова философия, представленная в руководствах Баумейстера, Винклера и других" (Там же, с. 156).

Здесь сразу же встречается мысль, которую стоит отметить. Это упоминание Платоновской психологии и Иоанна экзарха Болгарского. Иоанн экзарх Болгарский - это огромное сочинение с названием "Шестоднев", написанное приблизительно в начале десятого века и очень быстро оказавшееся одной из самых читаемых книг на Руси.

Шестодневы, возможно, самые важные книги Христианства после Евангелий. Шестодневы - это толкования шести дней творения, а значит, это записи христианского Образа мира. Иначе говоря, той самой картины, с которой и воевала Наука лучшими своими умами.

Шестодневы начали писаться буквально в первые же века христианства и были, что называется, популярнейшим чтивом на протяжении тысячелетий. Христианство, точнее, христианская философия, было детищем двух родителей - Иудаизма и античной философии. Библия была признана истоком христианства, и здесь христианская мысль была не вольна искать хоть какой-то свободы. А вот от античного наследия многие отцы церкви рады были бы избавиться, как от чумы или проказы, и ненавидели его всеми силами своей души.

Но многие, наоборот, были приверженцами античного мировоззрения, античного почитания разума и античного представления о том, как устроен мир. "Шестоднев" Иоанна экзарха Болгарского являлся своего рода собранием представлений разных отцов церкви, но более всего Василия Великого и Севериана Габальс-кого. Упомянутый Радловым Иоанн Дамаскин имел для Иоанна экзарха меньшее значение, хотя и упоминается множество раз.

При этом, Василий Великий, глава так называемой каппадо-кийской школы христианских философов, и Дамаскин были сторонниками античной философии, а Севериан Габальский вслед за Иоанном Златоустом ее решительнейшим противником. Тем не менее, Иоанн экзарх творчески уварил все эти взгляды в одном произведении. Впрочем, с точки зрения того, что могли почерпнуть из его Шестоднева русские люди, не надо забывать, что все-таки Шестодневы были своего рода хрестоматиями, содержащими выдержки из авторов, а подчас и прямое цитирование. Так что читающий мог выбирать то, что ему больше ложилось на душу.

Сергей Аверинцев так писал об Образе мира Василия Великого, который могли почерпнуть читатели из "Шестоднева":

"...практические нужды "назидания" широкого круга образованных и полуобразованных верующих влекли его от неоплатонизма к стоическому платонизму, от диалектики Плотина к энциклопедизму Посидония.

Не без аристократической снисходительности он позаботился предложить своей пастве наглядный образ мира, который находился бы в согласии с популярными итогами позднеантичной науки, но ни в коем случае не вступал бы в противоречие и с Библией, который был бы в меру философским и в меру занимательно-конкретным, который давал бы уму определенное интеллектуальное удовлетворение, не требуя от ума слишком больших усилий, а притом оказывался бы пригоден как орудие самой житейской "басенной" поучительности. Вот цель его толкований на "Шестоднев"" (Аверинцев, с. 71).

Просматривая "Шестоднев", можно уверенно сказать, что человек средневековой Руси знал, что думали об устройстве мира античные мыслители, пожалуй, получше, чем современные русские люди. По крайней мере, советские, не изучавшие философию специально.

И тем более, возвращаясь к понятию "Образа мира", стоит отметить, что, воюя с религиозным Образом мира, Наука, во-первых, перестраивала его в умах всей народной массы, воспитанной на чтении, подобном "Шестодневу". Во-вторых же, воюя с Христианством, она тем самым воевала и с античной философией, которую при этом очень почитала. Вопрос об источниках и союзниках в революционной борьбе, то есть в деле переворачивания Мира, вещь хитрая и запутанная.

Однако Радлов, поминая Иоанна экзарха, говорил не об Образе мира, а о психологии, называя ее платонической. Само употребление такого понятия кажется мне очень важным. В присущем нашему психологическому Сообществу мировоззрении оно отсутствует. Хотя образованные психологи и могут себе позволить поговорить о психологии Платона, это не значит, что наша Психология допускает возможность существования двух линий психологии - линии платонической и линии аристотелевской.

Недавно "Шестоднев Иоанна экзарха Болгарского" был издан Академией наук в серии "Памятники древнерусской мысли". Изданию предшествует великолепное исследование Г. Баранко-вой и В.

Милькова.

Вот что они пишут по поводу антропологии Иоанна экзарха на основе тщательнейшего изучения текста:

"Если в объяснении плотских составов человеческого естества составитель трактата полностью опирался на Аристотеля, то в трактовке духовной природы он использует преимущественно идеи Платона. Строение тела и функции органов детально характеризуются выдержками из трактата "История животных" Аристотеля, сведенными в компактную подборку.

При описании же душевных качеств использованы материалы платоновских диалогов "Кратки", "Федр", "Федон"" (Ба-ранкова, Мильков, с. 131-132).

Я опущу пока предположение Радлова, что Иоанн Дамаскин был продолжателем психологии Платона.

Этот вопрос отнюдь не прост и вовсе не однозначен. Кстати, как и то, что Иоанн экзарх стоит целиком на позициях Платона и против Аристотеля.

В этой книге мне достаточно того, что удалось поставить сам вопрос о том, что история психологии искажена, и искажена она от самых истоков. Ведь нас определенно учили, что психология начинается в девятнадцатом веке, ну, в крайнем случае, с Декарта. Конечно, можно помянуть и трактат Аристотеля "О душе", но это еще никак не психология! И при этом сам способ рассуждать о психологии почти полностью заимствуется у Аристотеля.

В истории западного человечества было два способа рассуждать о психологии и вообще душе человека.

И первым был способ, предложенный Сократом. Он же - сократическая беседа в изложении Платона и Ксенофонта. И он же - первый метод психологического исследования, разработанный в таких подробностях, что Наука психология, ощущая собственную неспособность продолжить исследования на таком уровне, предпочла его вовсе не заметить и развивать собственные методы, выглядящие порой детскими игрушками в сравнении с тем, что уже было.

Вот теперь можно снова вернуться к рассказу о русской психологии, тем более, что скоро нам снова придется столкнуться с платонической психологией.

Радлов продолжает последовательно рассказывать о том, какие книги по психологии появлялись в первой половине девятнадцатого века, тем самым обозначая основные направления русской мысли.

"Еще в начале XIX века появляются курсы психологии, написанные в духе Вольфа, как, например, лекции Голубинского. Примером Вольфовой психологии может служить "Пневматоло-гия, или О существах чувствующих и мыслящих", составляющая вторую часть "Метафизики" И. Юрьевича....

В духе Кантовой философии написаны учебники Якоба, в том числе и учебник психологии;

но гораздо значительнее было влияние Шеллинга на изложение психологии.

Проф. Снегирев в своей психологии указывает на два руководства, на которых отразилось влияние Шеллинга, а именно, на руководство копытной психологии О. Новицкого. (Киев, 1840) и на курс психологии Ивана Кедрова (Ярославль, 1844)....

Д. Велланский издал в 1812 году в Петербурге "Биологическое исследование природы в творящем и творимом ее качестве, содержащее основные начертания всеобщей физиологии". Это антропология в связи с главнейшими явлениями природы. Человеку в психической стороне отведено подобающее место. Все сочинение написано в духе философии природы Шеллинга. Велланский читал и специальные курсы по психологии, в которых главнейшее содержание заимствовано из биологического исследования....

В том же духе составлено и сочинение Галича "Картина человека" (СПБ, 1834)" (Радлов, с. 156-158).

Как видите, уже в самом начале своего существования, русская психология может быть разделена на несколько вполне определенных направлений. Я бы назвал основными метафизическое и физиологическое. Но это то, что разглядел Радлов. Однако, кроме них было и то, что ранее было названо платоновским. Вот о нем я бы хотел поговорить особо.

Глава 2. Платоническая психология. Философ Карпов Начало XIX века было для русской психологии временем мифологическим, когда, как в первые дни творения, заложились Основы и Начала всего, что мы имеем сейчас. В том числе и платоническое направление, оно же - психология самопознания.

Честно признаюсь, я даже не знаю, было ли нечто подобное на Западе. Мне известно, что там писали о самопознании религиозные мыслители и философы, - например, Джон Месон в Англии и Фихте в Германии, - но было ли что-то подобное в психологии, неизвестно. Возможно, в таком виде, как это сделал в своих работах русский философ Карпов, психология самопознания состоялась только в России.

Василий Николаевич Карпов (1798-1867), как описывает его жизнь В. Зеньковский, "родился в семье священника в Воронежской губернии. По окончании Воронежской семинарии Карпов поступил в Киевскую Духовную Академию, окончив которую (в 1825 году) стал преподавателем сначала семинарии, а потом Академии. В1833 году он был приглашен в Петербургскую духовную академию, где занял кафедру Философии" (Зеньковский, т. 1, ч. 2, с. 112).

Главной и неоценимой заслугой Карпова был первый полный перевод сочинений Платона. Он перевел все диалоги, кроме "Государства", переведенного уже В. Оболенским.

Главным же трудом было "Введение в философию", изданное в 1840 году.

Эту книгу много хвалили, кривя рты, историки философии и много ругали. И еще больше Карпова, подобно Радищеву, замалчивали и искажали собратья по науке. Чем-то она сильно не устраивала и литературных критиков, начиная с Белинского, и философов. Чем?

Ну, революционного демократа и всеобщего оплевывателя Белинского, который умудрился обгадить все, даже то, в чем не разбирался, не устраивала она, я думаю, в первую очередь, тем, что сам Карпов был преподавателем Духовной Академии. Белинский религию не любил и, если помните, так высказывался о Христе, что Достоевский его за это ненавидел лютой ненавистью до конца жизни. И тем не менее, если вчитаться в отзыв Белинского о Карпове, видно, что он вынужден его и похвалить. Эта скупая, можно сказать, насильно вырванная у врага похвала, значит больше, чем восторженные восклицания. Вот как пересказывает мнение Белинского Шпет:

"Белинский был прав, давая пренебрежительный отзыв о На-деждине, но снисходительный о книге Карпова. Прав он был и в своем недоумении насчет ценности психологизма Карпова: Карпов, действительно, "стеснил философию" и "вместо живого духа ее, получил мертвую психологию".

Отгадал Белинский и тайный источник этого психологизма: "метафизическое (в смысле автора), констатирует он, - снова приводит нас к психологии и снова разлучает нас с истинною философиею "" (Шпет. Очерк, с. 168).

Как вы заметили, и сам Густав Шпет, который посвящает Карпову довольно много внимания в "Очерках развития русской философии", согласен с пренебрежением Белинского. Он тоже "снисходит" к Карпову и его тяге к психологии, при этом изрядно ругая. Чтобы облегчить понимание Шпета, когда вы будете читать у него о Карпове, я, пожалуй, выскажу одно предположение.

Ученик Челпанова, Густав Густавович Шпет, поляк по происхождению, считался одним из сильнейших русских философов и, главное, методологов науки начала XX века. При этом вполне оправдано мнение, что он начал развивать идеи, близкие к Феноменологии Эдмунда Гуссерля, вполне независимо от того и чуть ли не раньше. Точно я этого не знаю, но на основной его феноменологической книге "Явление и смысл" 1914 года издания стоит сердечное посвящение господину профессору Гуссерлю.

Значит, он точно гордился своими феноменологическими успехами и, возможно, гордился тем, что был открывателем этого направления в русской философии.

Однако у Зеньковского, который вообще-то в своей "Истории русской философии" следует во многом за Шпетом, есть один намек:



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.