авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |

«Шевцов А.А. «Самопознание и Субъективная психология» СОДЕРЖАНИЕ Введение Раздел I ПОСТАНОВКА ЗАДАЧИ, а точнее, Цель и Мечта исследования Глава 1. С чем сталкивается человек, ...»

-- [ Страница 6 ] --

"Карпов свободен от крайностей эмпирического метода. "Психология должна начинать свое поприще исследованием человеческого бытия, а не деятельности", утверждает Карпов. Он в несколько наивном энтузиазме уверен, что "беспристрастное исследование человеческой природы " достаточно, чтобы освободить наш ум от заблуждений, связать мысль с положениями веры,- так как человек находит в себе живое отношение не только к миру внешнему, но и к миру высшему.

Эту часть психологии Карпов называет феноменологией - и здесь он устанавливает ряд интересных различений, иногда напоминающих анализы Гуссерля" (Зеньковский, т. 1, ч. 2, с. 113-114).

Шпет почему-то не заметил феноменологии Карпова. И вовсе не потому, что она была скрыта в его психологии, недоступной пониманию философа. Сам Шпет писал о психологии и вполне может считаться психологом. К примеру, его "Введение в этническую психологию" писалось им, чтобы дать образец строгости методологических обоснований науки. А в "Один путь психологии и куда он ведет" Шпет вообще пытался выстроить нау-коучение психологии. Он даже начинает ее с рассуждений, близких рассуждениям Карпова, когда тот рассуждает о том, какой должна быть психология.

Тем не менее, Шпет как-то криво, однобоко видит всего Карпова. И я даже подозреваю, что он недобросовестен или ревнует.

Впрочем, надо это честно признать, Шпет в основном ратует за чистоту философии, возмущаясь тем, что Карпову было дело до государства, правления, народа. Основные претензии к Карпову скрываются у Шпета вот за этими словами:

"Говоря строго, у нас не было православной философской школы, а есть только свой стиль- плохой стиль,но стиль и свой- духовно-академического философствования: при всем добросовестном, почти физическом, можно сказать, воловьем трудолюбии, стиль ленивой туго дающейся мысли, сопровождающейся какою-то недоговоренностью, каким-то "себе на уме", которое как будто ждет доверия к своей глубине и тонкости, но не внушает, однако, его - нет его, и откуда ему взяться, из чего зародиться, на что опереться?.." (Шпет. Очерк, с. 175).

Вердикт, иначе не скажешь. Приговор. И не только суровый, но и обоюдоострый. Ведь закончить такими словами рассказ о другом философе, - это значит присвоить лично себе все черты описанного философского великолепия. Не слабо себя ценил Густав Шпет!

Кстати, и Александр Введенский умудрился походя подписаться под коллективным прошением сообщества философов умертвить Карпова и не открывать его трудов.

Без указания источника, очевидно, словца лишь красного ради, он помещает в своей речи "Судьбы философии в России", произнесенной на первом публичном заседании философского общества при Петербургском Университете в 1898 году вот такой анекдот про прежнее житье:

"А как отзывались все эти неблагоприятные условия на учащихся в духовных академиях? Трудно поверить, что академические студенты были доведены до того, что предпочитали профессоров, которые неясно излагают свой предмет.

"Что это за наставник! - говорили они, - у него все так ясно, не на чем и головы поломать, то ли дело Карпов: у него в классе ничего не поймешь, да и потом думаешь, думаешь и все-таки часто не поймешь.

Вот это так профессор!" Естественное стремление молодежи к умственной самодеятельности приходилось удовлетворять исключительно путем разгадывания туманных выражений профессора!" (Введенский. Судьбы философии в России, с. 36).

Как вы сами ощущаете, хотелось ли кому-нибудь читать Карпова после такой рекламы ведущих светил философии?

А ведь при этом Введенский, похоже, Карпова вообще не открывал. Думаю, дальше это станет очевидным. А Шпет определенно видит у Карпова не Карпова, а что-то свое, то, на что настроен его строгий и чистый философский глаз. И все, что он поминает из Карпова, выдернуто откуда угодно, но только не из начала его рассуждений и не последовательно. Великий методолог Шпет точно слепнет, читая Карпова, и не видит того, как Карпов обосновывает свою науку.

У меня нет задачи отстаивать Карпова-философа. Я склонен считать, что те слабости, что нашел у него Шпет, действительно существуют, но это одна из составляющих. Другая - это психология и философия самопознания. Меня привлекает именно она, Шпета и других именно она почему-то отталкивала.

В 1922 году, когда писался очерк Шпета, цитатой из Белинского, почти как цитатой из Ленина, можно было заткнуть любой рот, даже давно умершего мыслителя. Сказать про кого-то словами Белинского, что он "действительно "стеснил философию" и "вместо живого духа ее получил мертвую психологию "", - это убийство. Подумайте сами, мог ли после этого хоть кто-то из имеющих власть в науке, разрешить поминать Карпова в психологии? Шпет делает подлость, хотя его и оправдывает то, что он еще об этом не знает. Репрессии на ученых еще только грядут. А какой же чистый ученый может допустить мысль, что то, что творится в политике государства и управлении, может иметь отношение к науке? Трудолюбие воловье, а мысль ленивая, дается туго...

Использует он Белинского и для того, чтобы оправдаться в том, почему не хочет действительно понимать рассуждения Карпова:

"Отгадал Белинский и тайный источник этого психологизма: "Метафизическое (в смысле автора), констатирует он, - снова приводит нас к психологии и снова разлучает нас с истинною философиею ".

Спиритуализм в такой же мере всегда психологистичен, как материализм - механистичен" (Шпет.

Очерк, с. 168).

Как, однако, хорошо спелись строгий философ и революционный демократ! Прямо как один памфлет вместе пишут. А о чем это они?

Да о той же самой травле, которую устроил Белинский в "Современнике" всем противникам Сеченова и физиологического триумфа. И начиналась она, как вы видите, с Карпова.

Что означают в действительности использованные здесь Шпетом и Белинским ученые слова? Что такое "метафизическое" у Карпова, сам Шпет объяснит чуть дальше: "Мыслимое есть вторая характеристика метафизического" (Там же, с. 169).

И что такое спиритуализм? Это в философии направление, признававшее дух, а в психологии - душу.

Вот получается, что Белинский со Шпетом словно ведут задушевную беседу:

- Исследование мышления снова приводит нас к психологии и снова разлучает нас с истинною, то есть строгою философиею.

- Да-да! Спиритуализм всегда психологичен, потому что если признать, что у человека есть душа, то приходится допустить, что должен быть и ее источник!

- А это недопустимо, потому что тогда физиология не сможет победить и революционерам не на что будет опереться, чтобы скинуть отцов с трона!

- Конечно! Да ведь и строгой науке придется всю себя переделать и пересмотреть, исходя из нового видения мира, а мы уже так хорошо все описали...

Возможно, я жестковат по отношению к Шпету, он был замечательным мыслителем и очень мне нравится. Как, впрочем, и Александр Иванович Введенский. Но мне не нравится, что они сделали с Карповым. Так что считайте, что я сражаюсь не против Шпета, а за Карпова.

А с Карповым так. Весь рассказ Шпета о Карпове строится на том, как он определяет поставленную Карповым перед собой цель.

"Карпов понимает философию как науку, рассматривающую "все бытие как одно гармоническое целое в сверхчувственном или мыслимом, сколько оно может быть развито из сознания и выражено в системе ".

Ее цель- найти закон гармонического бытия вселенной и указание в ней места, значения и отношения человека" (Там же, с. 168).

Мысль эта, действительно присутствующая у Карпова, является лишь одним из промежуточных выводов его "Введения в философию". Выделить ее в качестве определяющей и Карпова и его философию, мягко говоря, натяжка или столь любимая сгноившими Шпета в лагерях марксистами игра в цитаты.

Сочинение это - "Введение в философию" - далеко не однозначное. Оно писалось в 30-х годах XIX века.

Незадолго до этого, переводя Платона, Карпов сетует на то, что в России до сих пор даже нет хорошего, то есть простого и понятного языка, для философствования. Говоря о переводивших Платона до него Павлове и Сидоровском, он восклицает: "С тогдашним русским языком можно ли было сделать что нибудь удачнее?" (Цит. по: Шпет. Очерк, с. 23).

При этом, с одной стороны, беда с безобразием в научном языке до сих пор жива, а с другой, мы сейчас почитаем Карпова, и вы оцените сами, как же он прост и понятен по сравнению с тем, что ожидается.

Кстати, и по сравнению со Шпетом, по крайней мере, со Шпетовской статьей о том, какой должна быть психология - "Один путь психологии и куда он ведет". Ведь, в сущности, в этой статье Шпет пытается еще раз сделать то, что за много лет до него уже сделал Карпов. Но как разнится их язык! Как трудно понять, что хочет сказать Шпет, и как понятен Карпов!

Я не уверен, но подозреваю, что Василий Николаевич Карпов немало способствовал тому, что сделал Пушкин с русским языком, превращая его в великий, могучий и прекрасный.

Итак, цель, которую приписывает Шпет Карпову, выдернута им из середины рассуждения. Она, вероятно, верно выделена, если считать, что Карпов писал сообщение о феноменологии, в которой Шпет был силен. Но что в действительности писал Карпов?

Карпов, в отличие от большинства ученых, представляется мне человеком удивительно простым и понятным. С ним всегда ясно, что он хочет сказать. Его рассуждения уводят его порой в какие-то тупики или в сторону от намеченного пути, но это всегда видно и всегда отчетливо видно место, где он разбежался в разные стороны с самим собою. Почему?

Да потому что он строит свои рассуждения так, чтобы быть предельно понятным себе самому и читателю. Именно поэтому он был так любим своими студентами. А то, что студенты любили Карпова, это бесспорно чувствуется даже в рассказанном Введенским анекдоте. Ну, а не понимали порой, - так он говорил о непростых вещах, к тому же и не добираясь до окончательных решений.

Карпов - это пропедевтика, то есть начала, как науки, так и научного способа рассуждать. Вот как он начинает "Введение":

"При первом взгляде на всякое введение, невольно рождается вопрос: для чего оно?" (Карпов.

Введение, с. 1).

Это значит, что Шпету не требовалось поигрывать методологической мышцей и демонстрировать нам проницательность в отыскивании целей сочинения. Карпов сам в первом предложении задает вопрос:

какова моя цель? Причем, и лично его, пишущего Введение, и цель Введения в философию.

И объясняет: наука, как мы ее застаем, переполнена спорными мнениями, потому исследователь вынужден "идти назад, к началам, и наконец определить вам, как он понимает главные условия своей науки или основные задачи ее" (Там же, с. 3).

Так Карпов объяснил, зачем ему не "Философия", а "Введение" в нее. Цель Введения для Карпова - как определить цели самой науки, так и понять, зачем она лично ему. А для того, чтобы понять, что привлекает лично тебя в определенную науку, надо понять ее начала и "условия", то есть изначальные договора - то, о чем условились ученые как о способе рассуждения и видении мира.

Карпов отдает себе отчет, какую большую задачу взваливает на себя:

"Один человек и с умом гениальным не в состоянии развить свою идею в надлежащей полноте ее. Он даст новое направление философии, сообщит ей особенный характер, обрадует душу надеждою открытия многих тайн ее, заставит полюбить ее под другими условиями развития, посвятит ей все лучшие часы жизни- и только;

а объяснить ее начала, разработать ее рудники, вывести на свет ее богатства- дело школы,совокупных усилий и долгого времени" (Там же, с. 5-6).

Вот для этого и пишутся Введения, как орудия удержания ясности видения пути, которым договорились идти, создавая школу:

"Определяя значение главных моментов науки, оно (Введение - А.Ш.) ясно показывает, с чем ум должен иметь дело, какое принять направление, к чему стремиться и каких ожидать результатов. Через это устраняется всякая возможность потерять из виду общий путь движения к цели" (Там же, с. 7).

Иными словами, задача, которую ставит Карпов перед своим Введением - договориться, как и какую философию разрабатывать. А именно:

"Мы чрезвычайно боимся... злоупотреблений в изложении и плане и, направляя всю свою заботливость к тому, чтобы наше введение было ясно, отчетливо и в порядке, не пренебрегаем на этот раз приемами схоластическими и будем говорить: 1) о предмете философии, 2) о ее методе и 3) начале, из которого должна быть развита наша система;

потом 4) этими элементами определим свою науку, - 5) укажем ее цель и 6) пользу, а наконец 7) изложим чертеж системы философских наук" (Там же, с. 9-10).

Как видите, цель стоит лишь на пятом месте, и говорить о ней, значит, пропустить большую половину сущностных для Карпова рассуждений и хуже того - саму цельность рассуждения. Сам правящий Карповым образ.

И что же мы имеем, если вглядимся в проступающий сквозь эти пункты образ? Да очень редкую в философии вещь - один из немногих примеров, когда ученый не рассказывает читателям о своей науке, не вещает свысока, а у них на глазах исследует сам, чем же она должна быть, чтобы оказаться нам полезною.

По сути, все эти пункты складываются в следующее рассуждение. Если мы определим предмет, метод и качала и основания интересующей нас науки, то, приглядевшись к ним, мы можем задаться вопросом: а какова может быть цель такого явления? Иначе говоря, для чего мы можем его использовать, чтобы получить жизненную выгоду?

А как только мы поймем, какую пользу предназначена добывать эта наука, мы можем и заняться ее устроением, чтобы она действительно эту пользу приносила, а не обманывала обещаниями и иностранными терминами. Причем, приносила легко и обильно, точнее, как можно легче и обильнее.

Для чего создадим "чертеж системы", то есть план построения, точнее, устроения философии.

И действительно, если перелистнуть промежуточные рассуждения и заглянуть прямо в раздел "Цель философии", а такой у Карпова тоже есть, то можно обнаружить красивейшую последовательность шагов мысли, дающую методологию определения цели любого научного исследования. Рассуждение это настолько хорошо, что его есть смысл привести просто затем, чтобы оно не было утеряно для русской науки. И обратите внимание, Карпов, даже говоря о философии, всегда исходит из цели человека, а не чистой науки.

"Когда говорят о цели Философии, то решают два вопроса: 1) какая цель философских исследований? и 2) достигается ли она?

Постараемся дать удовлетворительный ответ на предложенные вопросы.

1). Всякая цель человеческой деятельности, присуща ли она или не присуща сознанию человека, имеет необходимую связь с требованием его природы.

Случается, что природа, ослабленная в своих силах, или еще не развившая их, не выражает своих требований с надлежащею определенностью;

и тогда человек колеблется в избрании цели, даже бессознательно влечется к тому, к чему природа вовсе не направляла его: но во всяком случае целью предполагается если не истинное, то мнимое требование нашего существа.

Надобно также заметить, что требование человеческой природы неотделимо от внутренней ее жизни и всегда имеет значение субъективное;

напротив, цель необходимо вне ее бытия и представляется чем-то объективным;

если же она утверждается и в нас, то мы сами себя в таком случае разумеем как объект.

Отсюда видно, что между требованием и целью такое же отношение, какое между природою субъективною и объективною;

так что по определении одного из них определится и другое.

Далее, потребность есть выявление недостатка: в нашей природе не пробуждалось бы никакого требования, если бы в ней было все, относящееся к ее существу и назначению;

по сему требование есть отрицательное выражение человеческой жизни. Напротив цель, соответствующая потребности, показывает, что человек видит в ней восполнение того, чего недостает в его природе;

посему цель есть положительное представление человеческого бытия.

Отсюда ясно, что требование и цель суть полюсы одного и того же процесса: требование - полюс отрицательный, а цель - положительный. Если же требование и цель относятся между собой как полюсы, то уже не трудно составить общее понятие цели. В таком случае под именем цели должно разуметь восполнение недостатка человеческой природы, или удовлетворение ее потребности из неисчерпаемых сокровищниц мира объективного.

Это определение столь обширно, что в нем найдутся цели и для действий, называемых бесцельными, следовательно, тем несомненнее содержится под ним всякая цель, действительно присущая сознанию человека. Но каким образом из общего понятия цели вывести частное - о цели философии? Из него следует только то,что цель философии есть удовлетворение потребности человеческой природы;

а в чем именно состоит эта потребность и, следовательно, в чем должно состоять ее удовлетворение, - еще не видно....

Итак, спрашивается: в чем состоит процесс деятельности, образующий исключительное поприще философии? Какие требования обнаруживает в нем наша природа и чем желала бы она в этом отношении быть удовлетворенною?" (Там же, с. 74-78).

Как вы понимаете, далее начинается исследование того, чем может быть полезна мне философия.

Вот именно с этого места и начал читать Карпова чистый философ Шпет, опуская все, что относилось к личным потребностям человека, и выуживая феноменологические неточности. Но вчувствуйтесь, разве ощущаемый за этими строками человек, даже если он философ, не шире философии? Разве он не достаточно четко обозначил то, что намерен лишь использовать философию для своих задач, своих целей?

Значит, в этой книге говорится не о целях философии, а о гораздо большем. Это большее осталось в промежутке, между началом и разговором о философии. Это разговор о человеке и о себе - та самая "мертвая психология", до которой Карпов, по мнению Шпета и Белинского, и сузил философию. Вот ради нее я и рассказываю вам о Карпове.

Рассуждая о предмете философии, Карпов задает вопрос: что понималось под мудростью, которую любили философы в самом начале? И отвечает: судя по истории науки - ученость, в современном понимании - знание наук, потому что мы видим в истории, как, накапливая знания, современные науки одна за другой выходили из философии, унося с собой куски ее предмета. И это ставит вопрос о собственном предмете философии, независимом от предметов других наук.

"Когда в Греции различные науки приходили в сознание и, быстро обособляясь, отступали от всеобщих законов умственной жизни и облекались в мертвые и произвольные формы топики;

то Платон старался внушать их преподавателям, что дети, действуя самосоз-нательно, тем не менее, должны оживляться духом своей матери, что истинная наука должна основываться на Философии, а истинная Философия состоять в самопознании" (Там же, с. 21).

Высказана эта мысль слегка витиевато. Но если вспомнить исходное рассуждение Карпова о поиске цели, как пользы, то все это означает, что, начиная с преподавания науки ученикам, преподаватель должен задумываться, зачем она им, что даст лично каждому? И ответ разрушителен и для естественных и для "строгих" наук - они все должны вести к самопознанию! Понятно, почему Карпова постарались не заметить и позабыли?

Все собственные цели наук работают лишь в рамках вопроса: а что это дает мне для моего самопознания? И лишь после того, как будет получен этот ответ, приходит время той цели, что обнаружил у Карпова Шпет. Лишь избрав познать себя, ты спрашиваешь: зачем?

И ответ Карпова: чтобы жить в гармонии с природой и мирозданием. Я бы уточнил: чтобы вернуть ее, утраченную вместе со знанием себя.

Но это, пожалуй, действительно начинается философия, в которую я бы не хотел углубляться в этой книге, где моя задача - извлечь полезное для самопознания из Субъективной психологии. Поэтому я оставлю философское философам, а сам лучше расскажу о том, как из этого утверждения Карпова рождается его субъективная психология.

А у Карпова была и психология. Перед смертью он очень жалел, что не написал самостоятельного учебника психологии, точнее, не издал того, что уже было почти готово. Но его психологические воззрения сохранились в различных статьях. Почему-то русская история психологии предпочла вообще ничего не знать об этом психологе. А между тем, в своих психологических работах он сделал не меньше для психологии, чем сделано им для философии.

Но начала Карповской психологии были заложены здесь, во "Введении в философию" 1840 года. В этой очень ранней работе, по сути, уже есть почти все.

А о психологии Карпова поговорим отдельно.

Глава 3. Платоническая психология. Психолог Карпов Василий Николаевич Карпов написал мало собственно психологических работ, но при этом он писал о психологии в каждом из своих сочинений. В сущности, он обосновал свой психологический подход во "Введении в философию" 1840 года и завершил в большой статье, вышедшей уже после его смерти в 1868 году в журнале "Христианское чтение". На психологии строил он и свою "Логику", изданную в 1856 году. Возможно, это было еще одним поводом для нападок на него Шпета, которого очень возмущала психология в логике, как, впрочем, и логика в психологии.

Я расскажу о его психологии по порядку, начиная с "Введения в философию". Как вы помните, выход на психологию во "Введении" таков: когда в Древней Греции отдельные науки выходили из философии, унося с собой куски ее предмета, встал вопрос: так что же, собственно говоря, остается философии. И тогда Платон дал ответ: истинная философия должна состоять в самопознании.

"Этот новый предмет философских исследований, указываемый Платоном, это славное гноси театон (познай себя - А.Ш.), после долговременного и малоуспешного рассматривания природы объективной в школах Ионийской, Элейской и Дорийской, зародилось, как неизвестное дотоле семя мудрости, первоначально в уме Сократа, пало на плодоносную почву греческой мыслительности, развивалось многие века, глубоко пустило свои корни в основаниях всех наук и наконец со времен Вольфа образовалось в особенное философское учение, известное у нас под именем Психологии, или, общее, Антропологии" (Карпов, Введение, с. 21-22).

Рассуждение это очень определенно показывает ход мысли Карпова, хотя при этом его трудно признать очень чистым. Во-первых, не может быть точным выражение "новый предмет", если до этого показано, что это всего лишь ядро, оставшееся после выхода остальных частей. Впрочем, если сделать поправку, что со времени Сократа познание себя было осознано как новый и основной предмет философии, чистота рассуждения восстанавливается.

Действительно, от самых истоков греческого философствования, которое нам известно как натурфилософия или физика, то есть изучение природы, фюзиса, у философов присутствует личный вопрос: а зачем это мне? У кого-то, как у Гераклита и многих других, он осознается и тогда существует прямо, как требование познать самого себя. У кого-то живет как скрытая личная цель. Но объективные ученые, которым до себя совсем нет дела, появляются лишь в наше время, да и то лишь в пропаганде научного сообщества.

Второе сомнение в чистоте рассуждения Карпова возникает, когда он говорит, что предмет философии есть самопознание, которое превратилось в психологию или антропологию. Вот тут, пожалуй, Карпов не прав, а Шпет и другие сторонники чистой науки оправданно обвиняют его в "психологизме".

Я плохо понимаю, что такое "психологизм", о котором так много кричали философы. Но если это заявление: предметом философии является психология, - тогда "психологизм" - это очень плохо. Хотя бы потому, что позволяет спросить, а каков предмет психологии? В общем, это убийство философии.

Но это если так захотеть понять Карпова. Однако, он не предлагает заменить философию психологией.

Нет, тут другое. Карпов хочет сказать, что философия всех видов и направлений оправданна, если она в конечном итоге ведет к самопознанию. И этого она может достигать с помощью присущих ей инструментов, одним из которых со времен Вольфа можно считать Психологию.

Тогда утверждение Карпова может обрести такой вид: философ, видящий своей целью самопознание, будет использовать для ее достижения и психологию, и антропологию, как науки о человеке вообще и о человеческой душе в частности.

Как видите, при таком подходе у философии сократического направления всегда остается свой предмет.

Причем, что соответствует природе философии, предмет, который требует окончательного ответа по сравнению со всеми другими науками, дающими лишь промежуточные ответы.

Возможно, очень возможно, что я приписываю часть своих мыслей Карпову. Но я его не искажаю, я просто читаю его доброжелательнее, чем это было принято. Я достраиваю творимую им картину не до ее внутренней логики, а до логики жизни, как она мне открывается через полтораста лет. К тому же у Карпова все, о чем я говорю, есть. И самое главное, что он действительно считает психологию наукой, поставляющей философии знания о ее предмете.

Это, конечно, мнение, с которым можно спорить. И спорили. Но это тот случай, когда спор ничего не доказывает, а лишь приводит к необходимости сделать выбор. Иными словами, философ либо признает, что должен основываться на материале психологических наблюдений и опыта, либо считает, что философия должна исходить исключительно из собственных, чистых, хотя и искусственных построений.

Так что Карпова всегда будут опровергать и всегда будут поддерживать, потому что философия - это все-таки наука о действительном мире.

А то, что, назвав основанием Философии Психологию, Карпов лишь использовал привычное и узнаваемое читателями имя, подразумевая в качестве основания философии науку самопознания, видно уже в следующем предложении:

"Замечательно, что между тем, как прочие науки, составлявшие в древности курс философии, мало помалу выступали и развивались самостоятельно, наука самопознания постоянно действовала в сфере философских изысканий и почти всегда служила для них основанием" (Там же, с. 22).

Так что, как видите, все-таки не к психологизму и уж тем более мертвому сводит Карпов философию, а к науке самопознания! А вот почему Белинский со Шпетом посчитали это убийством любви к мудрости и мертвечиной, можно понять, лишь вспомнив "Слово о полку Игореве", где древнерусский мудрец говорит: ныне времена себя наничь обратили...

Вот и самопознание, как движение к собственной сущности, для чистого ученого стало мертвечиной. О чем это говорит? Лишь о строгой науке и революционной демократии, точнее, о том, куда они направлены, куда ведут живую душу.

Далее Карпов рассуждает о том, как должна строиться философия на науке самопознания. Это разговор философский. Я его оставлю. Пока меня интересует только психология Карпова.

В 1866 году, за год до смерти, он издал статью "Душа и действующие в природе силы". Статья эта прошла, можно сказать, незамеченной, потому что выглядела как попытка преподавателя Духовной Академии поспорить с физиологами, доказывая, что душа все-таки есть. Иными словами, после "Рефлексов головного мозга" способ Карпова рассуждать о мозге и нервной системе, наверное, выглядел совсем неубедительным.

Однако я бы не стал отмахиваться от наблюдений Карпова лишь потому, что его язык проигрывал языку, созданному физиологами. И даже не потому, что его статья действительно была доказательна для непредвзятого читателя. Нет, мне думается, статья, в общем, была слабой и даже в чем-то поверхностной, точнее, умозрительной. А о физиологии после того, как она стала экспериментальной наукой, недопустимо говорить, не основываясь на материалах исследований. А Карпов, хотя и использует выводы из чужих исследований, то есть на какие-то исследования все-таки опирается, не в состоянии подкрепить ими свои главные предположения.

И все же именно эти главные и неподкрепленные исследованиями предположения Карпова я и намерен снова вернуть в научный оборот. Почему? Да потому, что, во-первых, все остальные гипотезы нейропсихологии привели науку о человеческой душе в тупик. И уже несколько десятилетий ощущается потребность в новых или в хорошо забытых старых гипотезах о том, как же устроено существо по имени человек.

А во-вторых, большая часть предположений Карпова является своего рода этнопсихологическими наблюдениями. Почти материалами сборов, потому что это наблюдения преподавателя Духовной Академии, можно сказать, попа, который много лет жил в той среде, где сама работа требовала постоянного исследования тех состояний, в которых человеческая душа становится если не зримой, то ощущаемой.

Мне даже непонятно, почему до сих пор не существует какого-то собрания рассказов попов о их личных переживаниях с душами людей. А я точно знаю, что многие подобные переживания и ощущения являются не только подлинными, но и подлинным материалом для исследования в ключе КИ (культурно-исторической) психологии. Более того, я бы сам с охотой взялся обобщить подобные материалы и издать их в соответствии с требованиями к этнографическим и фольклорным сборам, если бы кто-то из наших батюшек или служителей любых других конфессий захотел ими поделиться.

Но вернусь к главной теме - психологии Карпова. Я опущу все его исходные рассуждения и выпишу всего несколько мыслей, составляющих костяк его статьи, и оставлю их так - как предположения, которые стоит исследовать нейропсихологически, чтобы понять действительное устройство предмета Платонической психологии.

Исходное предположение его исследования:

"Нервная сила, стало быть, есть узел, связывающий между собой душу и тело" (Карпов. Душа, с. 233 234).

Под нервной силой Карпов понимал то, что, собственно, переносит сигналы по нервным путям. Что-то вроде биоэлектричества, в современном понимании. Но он делает одно любопытное предположение:

"При этом нервная сила повинуется другим законам, чем каким следуют электричество и гальванизм" (Там же, с. 234).

Чем оно интересно? Да тем, что Карпов мог говорить вовсе не о том, что мы понимаем. Все-таки он очень плохо разбирался в физиологии нервной деятельности, да и физиологи, на чьих исследованиях он основывается, тогда в ней тоже очень плохо разбирались. Но он был наблюдателен и всего лишь использовал наиболее подходящий из языков для описания своих наблюдений.

Лично для меня он, быть может, говорит вообще не о нервной деятельности, то есть не о том, что связывает мозг и тело, а о том, что связывает тело с душой. Это, конечно, тоже всего лишь предположение, к тому же двойное. Но если я неверно читаю Карпова, тогда я выдвигаю собственное предположение или просто задаюсь вопросом: а все ли уровни управления, совершающегося в нас, описала нейрофизиология, создав теорию высшей нервной деятельности? Можем ли мы уверенно утверждать, что решаем задачу, полноценно описав ее условия? Что-то уж больно много тупиков и неудач повстречалось на этом пути.

Карпов отчетливо проводит различие:

"Но так как нервная сила столь тесно соединена с материею и восходит до такой изумительной утонченности, а мозг у человека вообще гораздо больше, чем у животного, то возникает важный вопрос:

душа наша не то же ли с нервною силою?" (Там же, с. 234).

Это, самое малое, означает, что Карпов отличает душу от мозга, но при этом ее вряд ли можно приравнять к нервной системе. Я не буду приводить все рассуждения Карпова, они не важны. Важно другое:

доказывая самостоятельное существование души, Карпов выдвигает предположение о том, что над мозгом и нервной системой стоит еще один уровень управления, собственно, Я, или Душа, который и использует их как свои орудия управления телом.

"Мозговые органы суть только приборы, посредством которых нашему духу может быть сообщено какое-нибудь впечатление....

Все впечатления и обнаружения мозговых органов берут свое начало из тела и доводятся до души, не будучи сами душою. Нашей воле, нашему рассудку, нашему Я оставляется полная свобода - следовать или противиться им" (Там же, с. 243-244).

Эти мысли Карпова наверняка воспринимали как попытку защитить оплот религиозного мировоззрения - представление о бессмертной душе, дающее надежду на посмертную жизнь. Но вчитайтесь сами в слова Карпова. Возможно, он продолжает начатое Радищевым, но даже если он и был религиозным мыслителем, здесь он делает что угодно, но только не отстаивает основы христианской веры. И даже если он неудачно выражает свою мысль, он вовсе не воюет с физиологами.

Вглядитесь: он пишет это за год до смерти, ему не до того, чтобы спорить. Это, быть может, самый крупный из его опытов самопознания, выполненный в виде гипотезы о том, что удалось заметить самой периферией видения. Поэтому он свободно меняет имена - дух, душа, мышление, рассудок, - в конце концов, дайте имя сами, но мое Я ощущает, что теория нервной деятельности упустила целое звено в описании моего устройства!

И второе, Карпов не только не воюет с физиологией, он, наоборот, вовсю использует ее. Что это значит?

Этой статьей он предлагает нейрофизиологии расширить предмет своих исследований, потому что сам хочет понять, как устроен в действительности.

Ему это очень нужно. Он, видимо, предчувствует скорый уход и думает о нем. Поэтому он доказывает свои гипотезы примером каких-то, возможно, и своих личных наблюдений над тем, как люди, многие годы выглядевшие идиотами, менялись, когда перед смертью связь с телом становится не так нужна:

"В этих несчастных мы усматриваем весьма замечательное явление.

Незадолго перед смертью они иногда опять приходят в смысл. При быстром упадке жизненных сил, патологическою деятельностью которых мышление было стесняемо, прекращается вредное влияние их, и потому душа из разрушенного своего жилища нередко выступает с необыкновенною ясностью и спокойствием" (Там же, с. 246).

"Такое просветление всех сил души перед смертью иногда возвышается даже до предчувствия, до определенного указания на день и час приближающейся кончины, до ясновидения и прозрения в будущее" (Там же, с. 248).

"И это поразительное проявление души в предсмертные минуты не ограничивается тем или другим возрастом человека, но замечается и в глубокой старости, и на первых годах младенчества, доказывая, что душа, сама по себе в своем собственном существе, не только всегда самостоятельна, но и никогда не стареет" (Там же).

Вдумайтесь, это наблюдение, точнее даже, напоминание о всем известном явлении, настолько важно, что Карпова стоило бы не оспаривать, а сохранить во всех психологических хрестоматиях, как первого, кто дал имя психологической очевидности. Какой только дряни не помнят психологические словари. К примеру, эффект Зейгарник сделал маленькую русскую еврейку Блюму Вульфовну Зейгарник мировой психологической знаменитостью. А всего-то и потребовалось заметить, что невыполненная задача у официантов помнится лучше, чем выполненная. Всего-то, но ведь в ресторане вместе с Куртом Левиным! Почти как Клара Цеткин и Роза Люксембург с Владимиром Лениным.

Мифология сообщества, которое всеми кукушечьими силами хвалит своих петухов, дуря головы простофилям, оплачивающим эти рестораны!

Карпов говорит: перед смертью что-то происходит с душой человека, она точно выходит из телесности и культуры и делает человека способным на провидение... И его постарались забыть! Зато помнят эффект Зейгарник.

Что такого важного я не понимаю в устройстве мира? И как смогли смышленые ребятишки так хорошо это понять и ловко приспособиться?

Завершается эта статья Карпова выводом о том, что стоит "хоть изредка входить в себя и подмечать", иными словами, познавать себя.

Я допускаю, что эта мысль была очень важна для Карпова в последние годы его жизни, потому что вслед за этой статьей он пишет "Вступительную лекцию в психологию", которую начинает прямо со слов: "Способ самопознания".

Но не менее важны и вопросы, которые Карпов ставит перед психологией и нейропсихологией.

Вдумайтесь сами - мы все время ожидаем, что психология поможет нам в жизни и облегчит понимание того, что происходит. Но почему-то нас постоянно занимают вопросы, которые вызывают у психологов лишь пренебрежение, если не презрение.

Как мне интересно, почему человек может предсказать время своей смерти, как бы я хотел это понять и даже научиться! Но это не тот вопрос, за которым можно прогуляться к психологу. Психолога интересует деятельность, психика, межличностные интеракции, тесты и статистический метод изучения социальной репрезентации... В общем, его интересует то, о чем его никто не спросит, и очень не интересует то, о чем спросят, а он не понимает. Поэтому все, что психолог объяснить не может, он не видит, не слышит и не замечает.

А Карпов был дурак и задавал дурацкие вопросы. Он был очень неудобным человеком, не интеллигентом и не психологом...

Но вернемся к Психологии самопознания, как строит ее Василий Николаевич Карпов в статье "Вступительная лекция в психологию".

Как я уже говорил, Карпов удивительно прост и последователен. Раз заявив, что основой философии является наука самопознания, которая использует в качестве основного инструмента психологию, он так и начинает рассказ о том, чем должна быть такая психология, со способа самопознания. Я последовательно прослежу шаги его мысли.

"В неизмеримой цепи существ, населяющих землю, главное и начальное звено, бесспорно, есть человек" (Карпов. Вступительная лекция, с. 188).

"Но человек по органической своей природе, предмет естествознания, сам же и чувствует все видимое, сам и стремится к тому, что чувствует, сам и познает то, к чему стремится;

и это начало чувствующее, стремящееся и познающее отнюдь не входит в круг предметов, постигаемых внешним чувством, следовательно, не подлежит и внешнему опыту, а не подлежа внешнему опыту, не может быть доступно естествознанию" (Там же, с. 189-190).

Под "началом чувствующим и познающим" Карпов подразумевает человеческую душу. Чуть позже это станет ясно. Это значит, что он сразу начинает с упрощения задачи, деля человека, как предмет познания, на тело и душу. Тело он оставляет естествознанию, забирая науке о душе - лишь душу.

"Но каким образом эта непостигаемая чувствами и недоступная внешнему опыту сторона человека может быть изучаема?

Чтобы подробным объяснением требуемого способа не опередить методического развития науки, мы укажем только на факт самоустроения, или на способность чувствующего, стремящегося и познающего начала - обращаться к самому себе и наблюдать над самим собою, и это самонаблюдение, не входя преждевременно в его основания, назовем опытом внутренним" (Там же, с. 190).

Вот так, вероятно, первый раз русский психолог самостоятельно обосновал самонаблюдение как метод психологии. Самостоятельно в том смысле, что оно естественно вырастает из развития его мысли, а не как заимствование.

"Опыт внутренний (то есть самонаблюдение - А.Ш.) есть исключительный способ, при посредстве которого исследуется самодеятельное начало человеческой жизни: только этим способом может быть непосредственно познаваемо то начало, и только к этому началу может быть непосредственно приложен этот способ.

Как перед внешним опытом постепенно раскрывается многообразное богатство мира физического;

так перед внутренним мало-помалу обозначаются и оттеняются, выступают и просветляются бесчисленные явления мира нравственного,- и человек с изумлением видит перед собою неизмеримое поприще самопознания" (Там же, с. 190-191).

Далее Карпов переходит к разработке науки, позволившей бы извлечь пользу из самопознания.

"Опираясь на внутренний опыт, самопознание знакомит человека с разнообразными фактами внутренней его жизни" (с. 191).

Однако, "самопознание видит факты,слышит вопросы- и ничего не отвечает" (Там же).

Это рассуждение выглядит слегка противоречивым. Самопознание должно давать знания. И вдруг оно видит, слышит, но ничего не отвечает.

Эта странность объясняется просто. Карпов пишет этот кусок не как теоретик, а как прикладник. Он попробовал. Что он попробовал?

Он попробовал самонаблюдение. И как только он обратил свой внутренний взор на самого себя, пошло самопознание. Кто пробовал, тот знает: стоит только начать самонаблюдение, как обвалом идет самопознание. И ты накапливаешь материалы наблюдения, и ты узнаешь себя все лучше и лучше, но вдруг понимаешь, что это не то знание, что тебе нужно. Ты не знаешь, что с таким знанием делать, как его использовать, как не переутомиться, не перенасытиться и не бросить все.

Вот тогда ты понимаешь, что с этими фактами самонаблюдения надо что-то делать:

"Отыскать действительную между ними связь, показать, как они относительно ограничиваются и каким образом составляют одно гармоническое целое, должна и может только наука" (с. 192).

Если уж подходить как прикладнику не только к самопознанию, но и к тому, как думает о нем другой прикладник, то наука оказывается не самопознанием, и даже не инструментом самопознания.

Вглядитесь - уже заявлено: самопознание достигается только самонаблюдением. Точнее, неким особым видом самонаблюдения, который Карпов тогда называет внутренним опытом, а я бы сегодня назвал созерцанием.

И действительно, если ты увидел, то ты узнал. Собственно говоря, наше знание и есть некое видение.

Узнал - еще не значит понял. Это дело разума. Но для познания нужно не думание, а видение.

Наука же, получается, нужна затем, чтобы обеспечить видение, создать для него условия. Тема видения слишком сложна, чтобы развивать ее походя, но зато, я надеюсь, понятна из нашего повседневного опыта. Ты не можешь узнать даже знакомое тебе, пока оно скрыто под покрывалом тайны или тьмы, как говорят. Но убери тень или муть - и ты узнаешь его.

Так же мы познаем и неведомое - все, что может быть схвачено внутренним взором - познано. И все, что нужно для действительного познания - это обеспечение возможности видеть. Вот так и наука.

"Рассматривая приобретаемые внутренним опытом факты, пользуясь материальными плодами самопознания и определяя относительное значение и достоинство их, она сообразно со своими исследованиями, каждому из них дает приличное место в гармоническом развитии чувствующего, желающего и познающего начала, и называя это начало душою, сама, применительно к сему названию, получает имя науки о душе, или психологии" (Там же, с. 192).

Ты ведешь самонаблюдение, и у тебя накапливается материал, который, будучи фактами самопознания, не дает познать себя. От него как-то надо освободиться, как-то преодолеть. Но как?

Тогда ты берешь инструмент, называемый наукою, а это значит, в действительности ты берешь научный метод. А что это за инструмент? Что ты делаешь с помощью научного метода? Если вдуматься, то ты делаешь им науку.

Действительно, если ты направлен вовне, в мир, то, получив какой-то новый, неведомый другим людям материал, ты можешь создать из него собственную кормушку или даже сообщество. Ну, а если ты направлен внутрь, в себя?

Тогда, вглядитесь в слова Карпова, - научный метод позволяет найти одну из величайших вещей, точнее, орудий магического творения нашего мира - Имя неведомого. Неведомое неведомо и в силу этого неуправляемо и недоступно для использования, пока у него нет имени. В Библии задача дать имена живым существам была доверена Богом Адаму. И в других мифологиях это дело первопредков.

Лишь обретя имена главных своих составляющих, мир превращается из первобытного хаоса в Поселенную, то есть в среду обитания человеческого племени.

Наука, которую мы призываем, начав самонаблюдение, должна дать имя тем фактам, которые мы в себе наблюдаем. Это не простое называние, потому что Имя в том смысле, в смысле первых дней творения, не есть знак, оно есть полное описание явления. Даже если это первые дни творения новой науки.

Поэтому, глядя на бессвязность обильных фактов, мы не можем просто сказать: это душа. Это будет звук, не имеющий силы.

Но стоит описать и объяснить это обилие в связях и единстве, как, предположительно, должна делать наука, - и мы получаем истинное имя. А это значит не только назвать душу, но и овладеть ею. Как овладевали Духами, Джиннами и Ифритами в различных мифологиях. В самопознании же это означает вернуть ее себе, если это моя душа. В самопознании овладеть своей душой означает освободить себе дорогу дальше, туда, где я могу увидеть Я...

Это исходное условие и понимание действительного самопознания. Психология, как наука освобождения от запутанности в противоречивом клубке наблюдений по имени Душа, действительно оказывается главным инструментом самопознания на том его отрезке, где, освободившись от тела, ты еще не можешь перейти к прямому созерцанию Себя.

Никакого противоречия с точки зрения действительного самопознания у Карпова нет.

На этом я хотел бы прекратить свой рассказ о психологических воззрениях В. Н. Карпова и оставить остальное для самостоятельного чтения. Но необходимо сказать, что "разрабатывая далее план своей науки", он наметил и пути ее развития в сторону педагогики и в сторону культурно-исторической психологии.

Я не могу утверждать, что эти его мысли подействовали на Ушинского и Кавелина, но они действительно, точно следуя плану Карпова, разрабатывали почти в те же годы то, как построить педагогическую и культурно-историческую школу психологии.

Честно признаюсь, я с сожалением расстаюсь с этой статьей Карпова, потому что в ней намечено еще множество интереснейших возможностей для психологических исследований. Однако, для моих целей будет достаточно сказать лишь еще одну вещь: русская Субъективная психология, осознавая то или нет, до самого своего конца несла идею самопознания, как ее предложил психологии Карпов.

Очень вероятно, что это было даже не прямым продолжением его школы, а общей культурной школой русского общества, созданной духовно-академическим образованием, которое несло призыв к самопознанию, как одну из заповедей христианского учения. Но об этом я собираюсь рассказать в следующей книге.

Рассказ же о Василии Николаевиче Карпове я хочу завершить словами Некролога, написанного кем-то из любивших и ценивших его:

"Еще остались неизданными многие, стоившие ему больших трудов сочинения. Особенно он жалел перед смертию, что не докончил несколько перевода сочинений Платона и не издал своей Психологии, о чем много просили его.

Но он умер с надеждою, что найдутся продолжатели или, лучше, завершители его дела, на которое положил все свои средства, оставив семье в утешение только уверенность, что от 42-летнего труда должно же ожидать какого-нибудь плода".

Глава 4. Начало Субъективной психологии в России. К. Д. Ушинский Раздумывая над тем, какой следует быть психологии, Василий Николаевич Карпов обосновывает необходимость психологических оснований для педагогики:

"В психологии-то и лежит обязанность- положить твердые и притом материальные основания для самоусовершенствования как цели человеческой жизни.

Ее можно назвать почти психическою диагностикою нормального состояния души, или лучше рефрактором, который тотчас показывает, согласны ли с ее требованиями наши мысли, чувствования и желания, и если не согласны, то в чем именно и какое произошло уклонение, чтобы потом восстановить направление силы уклонившейся и устремить ее к истинному совершенству человека.

Отсюда явствует, что достижение этой цели для нашей науки не безусловно;

потому что ее дело- только показать содержание высшей, так сказать, посылки психического силлогизма (Заменим это умное выражение на: задачу, которой является человек сам для себя - А.Ш.);

а практическое самопознание, или низшая посылка, и подведение ее под высшую, непосредственно от нее не зависит. К попришу практического самопознания человек приготовляется настроенным нравственно воспитанием.

Тогда как психология решает вопрос, - что такое человеческая душа вообще, в чем и каким образом она должна быть усовершенствована, - педагогия спрашивает, какова она в тебе и ища ответа на свой вопрос, поставляет воспитанника перед зеркалом психологических исследований" (Карпов. Вступит, лекция, с. 216-217).

Я не могу сказать ничего определенного о том, оказали ли мысли Карпова хоть какое-то воздействие на педагогов или педагогическую психологию. Скорее всего, нет. Во всяком случае, когда в Советской России психология числилась по ведомству педагогики, Карпов среди источников не упоминался. Я это помню, потому что первую попытку стать психологом сделал как раз тогда, когда эра педагогической психологии завершалась в середине семидесятых годов.

Впрочем, вернее было бы сказать, что я никакого Карпова из той поры не помню, его не упоминали, хотя упоминали другого психолога, которого почему-то отнесли к ведомству педагогики и даже стали считать великим педагогом. Хотя труды печатали тоже не слишком охотно.

Я говорю о Константине Дмитриевиче Ушинском (1824-1870).

Созданный им первый русский учебник педагогики - "Человек как предмет воспитания", изданный в 1868 году, - снабжен основательным учебником психологии. Причем, психологии в собственном смысле слова, хотя Ушинский рассказывает и о том, как устроена нервная система человека.

Скорее всего, Ушинский не опирался на идеи Карпова, но мне принципиально важно, чтобы вы увидели, что русская психология развивалась целостно, как некое древо, растущее из единого корня. И если в трудах Карпова этот корень очевиден, а ветви теряются в последующих мыслителях, в том числе и разрабатывавших педагогику, то в трудах Ушинского привыкли видеть педагогику, у нее есть и корни. И корни эти теряются в глубине психологии.


Это значит, что, кроме той науки, которую нам выдали за единственную, существовали не отдельные ее противники-ретрограды, а такая же полноценная наука, многократно проработанная и подтвержденная независимыми усилиями многих исследователей. И это была русская Субъективная психология.

Она была гораздо шире того, чем ограничившая себя современная психология, совмещая свои исследования с многими другими науками, и главное, с постоянным вопросом: а зачем все это нужно?

Кому и какую пользу должна приносить наша деятельность?

В этом совмещении в одном исследовании материала нескольких наук ощущается некая основательность и цельность. Я уже пытался говорить об этом явлении раньше. Это определенно иная культура по сравнению с современной научной культурой. Но что это означает с психологической точки зрения?

То, что эти люди не делали науку, а хотели изменить мир. Иными словами, совмещение психологии с какой-то наукой и добавление к ним этики или педагогики, то есть воспитания, есть очевиднейший признак, что книгу писал не ученый, а мыслитель.

Одним из ярчайших примеров подобной работы была "Система логики" Джона Стюарта Милля, написанная в 1843 г. Начинаясь с языкознания, его сочинение переводило логику в этику, то есть в искусство перестройки общества с помощью нравственности. У нас, особенно со времен Достоевского, принято считать, что это дело писателей. Но наука начиналась с этого же. И как бы мы ни старались скрывать от себя истину, но все научно-технические революции все-таки были революциями общественными. И некоторые весьма кровавыми.

Ушинский, как и многие другие русские мыслители, шел именно таким путем, хотя, конечно, и в мыслях не держал ничего страшного. История шутит шутки. Лев Толстой, с его проповедью непротивления злу, оказался "рупором русской революции", по словам Ленина.

Хорошо или нет это стремление менять мир вместо того, чтобы естественно принимать его, я судить не могу. Это личный выбор, причем лежащий вне науки. Так сказать донаучный, потому что наука есть лишь орудие достижения таких личных целей, средство. Но вот повторяемость этого подхода, причем, в каком-то смысле, успешная повторяемость, заставляет меня задуматься.

Мы действительно видим в истории науки, что ощутимых результатов достигали лишь те люди, кто умел использовать науку как орудие, а не те, кто ей служил. Почему? Совершенно очевидно, что при использовании науки цель, заставляющая двигаться, лежит вне, за ее пределами. И уже одно это должно увеличивать масштаб исследования. Как впрочем, и масштаб оценок. Ведь цель, лежащая внутри Научного сообщества, уже в силу этого не имеет общечеловеческого значения, она внутренняя цель.

Это очевидно, но это все внешнее.

А вот если заглянуть внутрь этих повторяющихся фактов, то выявляется чрезвычайно важный методологический принцип, позволяющий состояться психологии как прикладной науке. Впрочем, не психологии даже, а некой единой общественной науке, объединяющей в себя все те дисциплины, которые обычно соединялись с психологией и этикой. Давайте вглядимся.

Все начинается с психологии, потому что именно из нее берутся идеи. Идеи в значении движущих человеком образов. Однажды некто, чувствуя, что мир устроен неверно, задумывается и решает, что надо все перестроить "по уму". На деле это означает, что, решив создать нечто новое, человек творит образ этого нового и выверяет его на соответствие разуму. Разуму как той части сознания, что хранит в себе соответствия действительности нашего мира. И ведь мысль проста: если разум - это знание о действительности, то разумное построение тоже должно бы соответствовать действительности мира и, следовательно, будет жить.

И вот, в какой бы общественной науке, и даже шире, в какой бы науке ты ни хотел сделать что-то действительное, ты вынужден обратиться к разуму и выверить все твои построения на соответствие этой самой действительности. Все очевидно. А что после этого, если мы говорим о методологии науки?

После этого требуется экспериментальная проверка. Откуда ей взяться в общественных науках? А этика?!

Этика - это есть способ внедрения нового в общество. А значит, и есть та самая экспериментальная проверка умозрительных построений. Среди наук о духе этика - одна из немногих по-настоящему прикладных и экспериментальных наук. Вот почему ею старались завершать свои исследования действительно большие умы.

Вопрос о возможности экспериментов в общественных науках до сих пор по-настоящему не решен.

Социологи считают экспериментирование с обществом не только трудным, но и почти невозможным делом.

Век Разума, то есть эпоха Рационализма, как называло научное сообщество семнадцатый и восемнадцатый века, создал орудия переделки мира природы. Это были естественнонаучный метод и технология. Но перед миром-обществом Рационализм спасовал. Однако его достойный преемник девятнадцатый век - пошел дальше и создал идею полноценной экспериментальной общественной науки, можно сказать, научного орудия переделки и этого второго, или общественного, мира. Он даже опробовал ее в широчайших масштабах, к примеру, в виде марксизма. Марксизм, кстати, был завершен созданием "Нравственного кодекса строителя коммунизма".

Главное тут было не ограничивать себя рамками одной научной дисциплины. И вот мы имеем трехчленное строение прикладной общественной науки: дающая исходные образы психология - какая то частная наука, поставляющая материал, например, экономика - и позволяющая взглянуть на все с точки зрения общества этика. Иными словами: основание - творение - опытная проверка.

В жизни этот метод, я думаю, никем, кроме революционеров, не осознавался. Теоретики никогда не доходили до создания сообществ на основе своих философствований. А те, кто создавал сообщества, основывались на врожденном знании психологии и нравственности, а не на теориях. Но при этом мы имеем, кроме политических, еще множество научных, культурных, религиозных и общественных сообществ, рожденных за прошлые века какими-то вождями и имевших собственную нравственность, отличную от окружающего мира.

Естественность такого подхода - через психологию создание сообщества, а потом закрепление его с помощью измененной нравственности, то есть этики, - настолько высока, что мыслители не могли этого не видеть, а ловцы силы не использовать. И он, подход этот, присутствует целиком или частями, пожалуй, что у всех больших ученых и мыслителей той эпохи, которую мы сейчас изучаем. Поэтому его надо иметь в виду как неназываемую, но обязательную составляющую их творчества.

Точно такой же подход лежит в основании и любого научного сообщества. Наука далеко не едина, в ней боролись и борются различные силы. И все они возглавляются своими вождями - обязательно знатоками психологии. Пусть бытовой. И все скрепляется этикой, точнее, отличительными и узнаваемо отличными чертами нравственности, которые присущи всем "нашим". Правильнее сказать, которые принимаются всеми своими как знаки нашего отличия от "них", то есть от чужих.

Во времена, к которым относится сочинение Ушинского, идет борьба поверивших в идеи Конта физиологов за захват власти во всех науках о духе, то есть общественных науках. Ко времени появления этой книги Ушинского Сеченов уже затребовал отдать престол психологической науки физиологу.

Ясно, что в лице Сеченова в Психологии одно сообщество - молодых естественников - билось с другим сообществом - философов-идеалистов. И, кстати, победило, если судить по тому, что современная академическая психология до сих пор превозносит Сеченова как своего отца-основателя, а значит, творца научной этики. Ведь не устарела у Сеченова только она.

Благодаря этой битве сложилось понятие "интеллигенция". До этого, начиная с Петровских времен, интеллигенция была чем-то вроде заемных мозгов: своего ума в России нету, завезем из Европы intellectus! Соответственно, задачей этих заемных мозгов было следить за всем полезным, что появлялось в Европе, и дотягивать Россию до этого уровня, чтобы она не проигрывала своим врагам.

Такова была суть этого Петровского нововведения. Кстати, вполне разумная.

Однако, история России не была прямым развитием идей Петра. На протяжении XVIII и половины XIX века эта государственная или правительственная интеллигенция постоянно оказывалась ненужной государству. В такие периоды ее удаляли от власти и от дел. Затем, почувствовав собственную отсталость, возвращали и опять удаляли...

Итогом этой перекачки мозгов из государства в общество стало то, что в России появилось достаточное количество людей, могущих считаться интеллигенцией в том первом смысле заемных европейских мозгов, но не имеющих отношения к государственной службе. Более того, не любящих государство, как отца, отвергшего собственных детей, обиженных на него.

Это проявляется уже в XVIII веке. Николай Болдырев, один из затравленных интеллигентами русских аристократов, оставшихся после революции в аду большевистской России, писал в 1928 или 1929 году, глядя на современную ему советскую интеллигенцию:

"Петр создал ее Кадры, век Елизаветы и Екатерины наполнил их духом времени, духом просвещения и революции. Да и какое же иное содержание могла воспринять эта абстракция от абстракции? Радищев, Новиков - первые уже сложившиеся интеллигенты, и как характерно, что младенец (интеллигенция) был сразу же повит масонством.

Отрицательная антигосударственная оппозиция и стала делом интеллигенции" (Болдырев, с. 55).

Но в XVIII веке это противостояние было еще неярким. Интеллигенция постоянно питала надежду, что будет призвана на службу, что время от времени и случалось. Поэтому она лишь невнятно попискивает от лица то ли просвещения, то ли гуманизма. В это время ее еще очень сильно заботит, что она инородна в России и не имеет здесь корней. И интеллигенция начинает изучать народ, чтобы стать его представителем и, благодаря этому, заручиться его силой в борьбе с государством. Из этого со временем родится народничество, а потом революция. Но это со временем.


А сразу рождается тот "гуманизм" интеллигенции, который мы знаем до сих пор. Николай Болдырев пишет о нем так:

"Под крылом государства и вне его какая-то квинтэссенция отвлеченного и потому самого злостного гуманизма скопилась в головах государственно-безработной интеллигенции. Россия стала второй родиной революции. Интеллигенция воплотила в себе атомистический гуманизм.

Специфическая черта интеллигенции - это противостояние не простому народу, а государству: она, другими словами, за массу против организованного в государстве народа" (Там же).

Про этот "гуманизм" заемных мозгов интеллигенции, выразившейся в идее "народности" Густав Шпет сказал в своей "Истории Русской философии" слова, наполненные болью:

"Новая интеллигенция сама претендовала на то, чтобы в лозунге "народности" выразить свою идею лишь до тех пор и постольку, пока и поскольку она видела в ней заимствованную идею" (Шпет. Очерки русской философии, с. 308).

Так и до сих пор русский интеллигент считает своим долгом быть в курсе всего, что появляется новенького на Западе, а народ видит, как массы, на которые можно воздействовать словом, чтобы давить на правительство. Ярче всего это видно в прессе и на телевидении.

Начало же этому было положено в середине XIX века, когда Русское правительство объявило "народность" своим делом и тем выбило почву из-под ног интеллигенции. Государство само стало народным! Больше не нужны самозванные посредники!

Это был крах, и интеллигенция по-настоящему озлобилась на государство. Началась война, и с ней на ненависти и крови зародилась новая, неправительственная интеллигенция. Психологическим стержнем этого общественного движения стала ненависть, упрятанная за модными способами подачи мысли.

Ведь интеллигент - это человек, могущий и обязанный говорить о том же самом иными, иностранными словами. А что прятала интеллигенция, начиная с Белинского? Ненависть. Неистовую ненависть.

Оттого основным оружием интеллигенции и стала травля. Травят ядом. А яд, в отличие от мечей или ружей, не виден. Его не разглядеть ни в вине, ни в печатной статье, пока не почувствуешь его действие.

Яд интеллигенции - это ее глубокая скрытая обида на государство и сильно сдержанная приличиями ненависть ко всем, кто ее не ценит.

Прекрасный русский философ Г. П. Федотов в 1926 году, говоря об интеллигенции, начинает ее с Белинского:

"Есть в истории русской интеллигенции основное русло - от Белинского, через народников к революционерам наших дней. Думаю, не ошибемся, если в нем народничеству отведем главное место.

Никто, в самом деле, столько не философствовал о призвании интеллигенции, как именно народники" (Федотов, с. 407).

Те самые народники, про которых Ленин говорил: "Страшно далеки были они от народа". Что означает, что народ им, как и коммунистам, был нужен лишь для политических целей, как масса, которой можно угрожать правительству.

Именно об этом периоде в жизни русской интеллигенции Шпет, не сдерживаясь, пишет как о зарождении нового сообщества, замешанного пока еще не на крови, но уже на чувстве ненависти.

"Теперь (в 30-50-е годы XIX века- А.Ш.) это было рождением нового духа умственной культуры.

Можно говорить о большей или меньшей любви нового поколения к старшему, но еще не было большей или меньшей степени слепой ненависти, не было характеризующей следующее поколение (60 х годов. Время Белинского и "Современника "- А.Ш.) самодовольной насмешки трезвых детей над охмелевшими от идей отцами. Новое честно шло на смену старому, и только когда последнее силою не уступало своего места, началась борьба. Взаимная ненависть выросла лишь когда стало ясно, что победит не убеждение, а физическая сила" (Шпет. Очерки русской философии, с. 511).

Что же такое интеллигенция XIX века и что такое та борьба, которую она вела? Воспользуюсь размышлениями Федотова. Образы, которые он создает, очень сильно перекликаются с моими собственными.

"Прежде всего, ясно, что интеллигенция - категория не профессиональная. Это не "люди умственного труда" (intellectuels). Иначе была бы непонятна ненависть к ней, непонятно и ее высокое самосознание.

Приходится исключить из интеллигенции всю огромную массу учителей, телеграфистов, ветеринаров (хотя они с гордостью притязают на это имя) и даже профессоров (которые, пожалуй, на него не притязают).

Сознание интеллигенции ощущает себя почти как некий орден, хотя и не знающий внешних форм, но имеющий свой неписанный кодекс чести, нравственности, - свое призвание, свои обеты. Нечто вроде средневекового рыцарства, тоже не сводимого к классовой, феодально-военной группе, хотя и связанное с ней, как интеллигенция связана с классом работников умственного труда....

Может быть... интеллигенцию следует определить, как идейный штаб русской революции? Враги, по крайней мере, единодушно это утверждают, за то ее и ненавидят, потому и считают возможным ее уничтожение - не мысли же русской вообще, в самом деле? Да и сама интеллигенция в массе своей была готова смотреть на себя именно таким образом....

У всех этих людей есть идеал, которому они служат и которому стремятся подчинить всю жизнь: идеал достаточно широкий, включающий и личную этику и общественное поведение;

идеал, практически заменяющий религию,... но по происхождению отличный от нее. Идеал коренится в "идее", в теоретическом мировоззрении, построенном рассудочно и властно прилагаемом к жизни, как ее норма и канон.

Эта "идея" не вырастает из самой жизни, из ее иррациональных глубин, как высшее ее рациональное выражение. Она как бы спускается с неба, рождаясь из головы Зевса, во всеоружии, с копьем, направленным против чудовищ, порождаемых матерью-землей. Афина против Геи- в этом мифе (отрывок гигантомахии) смысл русской трагедии, то есть трагедии русской интеллигенции" (Федотов, с.

406-408).

Вот битва, в которой, или ради которой, была рождена Русская интеллигенция. И как вы понимаете, сейчас она сильно изменилась. Учителя и врачи все-таки прорвались в ряды интеллигенции, а профессора с удивлением примут сомнения в собственной интеллигентности. Но до этого состояния еще долгий путь.

Моей же задачей было обрисовать условия, в которых развивалась русская Субъективная психология.

А развивалась она в условиях Великой битвы, где тот, кто не с нами, - против нас! И что самое для меня в ней поразительное - это то, что русская интеллигенция XIX века сделала своим личным врагом само понятие "Души". Они точно задались целью искоренить и Душу и даже ее имя. Искоренить даже самое память о Душе. Зачем? Как это вообще возможно? Разве сами они не чувствовали движений собственных душ? Или есть люди, у которых нет души?

Но что тогда есть? Огнь горящий или пламенный мотор? Или же некий образ, идея, способная заменить собой то, чем у обычного человека является душа? Та самая Мечта, что одержала творцов науки?

Не знаю, но с середины Х1Хвека интеллигенция считает своим охотничьим заповедником именно душевную жизнь людей. Интеллигент не может бить по лицу, тело вообще унизительно для него. Зато он великий знаток до всего душевного. Я бы назвал интеллигентов егерями или горними стрелками.

Охота за душами, которую ведут они, - часть какой-то Великой и древней битвы. Очень древней... Из тех, что разворачиваются в мифах.

Отголоски этой битвы явственно звучат в книге Ушинского. Но это лишь дополнительный слой, который, как и позитивизм, нужно уметь различать внутри научного текста, чтобы понимать, что же было собственной мыслью автора. Меня в данном случае интересует возможность самопознания с помощью русской Субъективной психологии. Соответственно, я заранее стараюсь сделать явными все политические напластования, чтобы они не мешали понять психологию самонаблюдения.

Я приведу мнение Ушинского о самонаблюдении полностью, потому что оно дает представление о самых общих взглядах русского общества той поры на этот предмет. Это то, что может считаться началом, первым мазком картины русской Науки самопознания.

Итак:

"Наблюдение есть метод естественных наук;

самонаблюдение - метод психологии" (Ушинский, с. 188).

Определение настолько же чеканное, как и исходное определение Гефдинга: психология есть наука о душе.

И означает оно то, что задача Ушинского - не допустить Физиологию в психологию, а тем самым отстоять свой предмет психологии, который доступен только психологическому исследованию просто потому, что совсем не поддается никаким другим способам исследования.

Позволю себе крошечное отступление, чтобы привести пример того, насколько не была надуманной эта задача Ушинского. Как образованный человек он не мог не знать своих русских предшественников. К примеру, книгу профессора Медико-Хирургической Академии Д. М. Велланского "Биологическое исследование Природы в творящем и творимом ее качестве", изданную еще в 1812 году.

Велланский был последователем Шеллинговской натурфилософии. А Шеллинг, как вы помните, заговорил о положительной науке еще раньше Конта. По сути, Велланский создал символ веры русской интеллигенции середины девятнадцатого века. В пересказе Шпета он звучит так:

"Анатомия, Химия, Механика и другие эмпирические науки не могут составить философии, так как сами требуют одушевления высшим философским понятием единой жизни. Физиология есть настоящая основа философии, лишь она может быть в строго смысле умозрительной, она сама философия живой органической природы" (Шпет. Очерки, с. 128).

Вот откуда произрастала непоколебимая уверенность Сеченова и других естествоиспытателей, что они могут отменить все лишние, то есть мешающие им жить уютно, науки.

Не допустить Физиологию в философию и психологию было действительной задачей многих мыслителей. В том числе и Ушинский хотел этого.

И это была мечта. Желание понятное, но неосуществимое, как показала жизнь. Я сознательно привел возражения современной Психологии против метода самонаблюдения. Самонаблюдением действительно не покрывается весь предмет психологии и не решаются все задачи, которые эта наука перед собой ставит.

Возможно, действительно верным подходом была бы примерно такая постановка задачи: Я хочу познать, что такое душа, и буду применять те методы, которые продиктует действительность.

Но в таком случае физиологи победили бы, использовав такой подход как уступку. Политика требует жертв.

И если их не делать, то однажды все завершается большой резней. Ушинский определенно сражается в этом определении, потому что его собственный "Курс психологии" предельно физиологичен в начале.

Он начинает с рассказа не о душевных проявлениях, а об устройстве нервной системы. А ее трудно изучать самонаблюдением. Это значит, что он противоречит в этом определении самому себе и противоречит исключительно из желания выглядеть настоящим ученым. Вот поэтому я и считаю, что в этом чеканном и жестком определении отразилась борьба научных сообществ, а не действительность.

Зато в описании самонаблюдения Ушинский разумен и научен в лучшем смысле этого слова. Я даже не буду комментировать его мысли. Отстраняюсь и оставляю вас наедине с умным человеком.

"Что самонаблюдение, основывающееся на врожденной человеку способности сознавать и помнить свои душевные состояния, есть основной способ психологических исследований- в этом не трудно убедиться.

Всякое психологическое наблюдение, которое мы делаем над другими людьми или извлекаем из сочинений, рисующих душевную природу человека, возможно только под условием предварительного самонаблюдения.

Как бы ярко ни выражалась какая-нибудь страсть в лице, в движениях или в голосе человека, мы не поймем этой страсти, если не испытывали в самих себе чего-нибудь подобного. Поэт, метко и ярко выразивший какое-нибудь человеческое чувство, остается непонятным для того, кто не испытал этого чувства, хотя бы в слабейшей степени. Дитя, читающее лирические или драматические произведения, в которых выражены чувства, доступные только взрослому, или изучающее басни, проповеди и вообще такие произведения, в которых рисуется нравственная природа взрослого человека, читает и изучает только слова и ничего более, кроме слов. Напрасно мы старались бы толковать слепому, что такое цвета, и глухому, что такое звуки.

Чтобы обозначить еще яснее отношение психологии к наблюдению и самонаблюдению, позволим себе построить небольшую гипотезу. Предположим, что явно выразившееся стремление современной физиологии увенчалось успехом и что этой науке удалось доказать, что все явления в жизни животных и людей, которые приписывались прежде сознанию и воле, суть ни что иное, как неизбежные "роковые " рефлексы, по меткому выражению профессора Сеченова.

Положим, что я, приняв этот вывод науки с полною верою, введу его в свое миросозерцание: чем же должен показаться мне тогда весь живой, внешний для меня мир, вся деятельность животных и людей?

Одною рефлектирующею машиною, вовсе не имеющею нужды в сознании, чувстве и воле, чтобы делать то, что она делает. Спрашивается, разуверюсь ли я тогда в существовании сознания, чувства и воли? Конечно, нет: я буду ощущать их в самом себе. И только потому, что они во мне совершаются, буду убежден, что они действительно существуют.

В таком скептическом отношении к внешнему миру, конечно, не стоит ни один человек. Но именно в таком отношении ко всем наблюдениям должна стоять психологическая наука. Она должна начинаться с самонаблюдений и к ним же возвращаться.

Если же она говорит о психических явлениях у других людей, то не иначе, как по аналогии, заключая по сходству в проявлениях о сходстве причин: путь всегда неверный, если нет для поверки его другого, более прочного критериума. Таким же критериумом для психических аналогий является опять самонаблюдение, опять- самосознание человека.

Если есть что-нибудь, в чем я не могу сомневаться, то это только в том, что я ощущаю то, что ощущаю.

Я могу сомневаться в том, чувствуют ли другие люди подобно мне, соответствуют ли мои ощущения действительному миру, их вызывающему, могу даже сомневаться в существовании самого внешнего мира, как сомневался, например, Беркли;

могу все принимать за сон моей души, как принимал Декарт, приготовляясь к своим философским исследованиям. Но замечая сходство или различие в моих собственных ощущениях, я не могу сомневаться в том, что эти различие или сходство действительно существуют, ибо эти ощущения совершаются во мне самом, мною самим и для меня самого. В этом отношении психология самая несомненная из наук" (Ушинский, с. 189-190).

Это полноценный первый мазок в русской картине психологии самонаблюдения. Конечно, он не исчерпывает психологических воззрений Ушинского, но для моих целей он достаточен. Поэтому рассказ о психологии Ушинского можно завершить и перейти к самому неоцененному психологу России - Константину Кавелину.

Глава 5. Зрячему в пещере слепых хуже слепого. Кавелин Константин Дмитриевич Кавелин (1818-1885) был самым большим русским психологом. Он был гением, но с судьбой быть не понятым и не принятым веками. По крайней мере, современная русская Психология до сих пор ничего о нем не знает и не понимает его. Историки Психологии, конечно, поминают его изредка в своих работах, но сами психологи, мне кажется, вообще не читали Кавелина и даже не считали нужным его читать просто потому, что про него было однажды сказано, что он не прав.

На самом деле они знали о Кавелине чуть больше, они с институтской скамьи знают, что Кавелин был противником того направления в Психологии, к которому принадлежат они. Точнее, в которое они хотят прийти.

Иными словами, вопрос о том, читать или не читать Кавелина, скрыто встает перед молодым психологом в самом начале его карьеры, а это значит, тогда, когда он только пытается стать своим в определенном сообществе - Сообществе академических психологов. А это сообщество родилось на фундаменте, в который для крепости был живьем заложен человек. В древности это называлось строительной жертвой. И жертвой этой был Константин Дмитриевич Кавелин.

Именно с ним воевали Сеченов, "Современник" и все последующие психофизиологи вплоть до нашего времени как с главой русских "субъективистов". Но по большому счету Кавелин не был сторонником Субъективной психологии, и мне до сих пор непонятно, почему именно его избрали тогда для травли.

Жизнь вообще постоянно играла с Кавелиным какие-то дикие шутки. Одной из них было то, что Кавелин считал себя позитивистом и старательно создавал у читателей впечатление, что делает "положительную науку". Мне кажется, это была лишь попытка спрятаться от преследований общественного мнения. И попытка неудачная, хотя внешне Кавелин выглядит совершенным позитивистом. И все дореволюционные историки философии так и числили его среди русских позитивистов.

Почему же спрятаться не удалось, несмотря на все старания? Слишком велика была та махина, которую он пытался спрятать. Слишком она не вмещалась в те одежки, которыми пытался ее прикрыть Константин Дмитриевич.

Его позитивизм был чисто русским. Этакий здравый смысл в науке, именуемый "положительным знанием".

После Кавелина большинство русских ученых именно так и относилось к позитивизму, - используя его язык, они отмахивались от положений собственно контовской философии. Отмахивались, как от абсурда, от недалекой французской зауми. Но Кавелин был гением, и его мозги, может, даже против его воли, пытались ухватить суть любого явления. Он, я думаю, совершенно искренне делал "положительную науку".

Но при этом, может быть, даже невольно и незаметно для самого себя, извлекал смысл даже из абсурда.

Большинство ученых субъективного направления, как вы заметили по предыдущим статьям, просто пропустили контовские нападки мимо, словно не стоящие внимания. Кавелин же походя решил их, как задачу. Это было настолько впереди возможностей понимания Науки того времени, что его никто и не понял. Ни философы-субъективисты конца девятнадцатого века, ни психологи начала коммунизма, ни современные русские наследники коммунистической психологии. Хотя я не прав. Это поняли враги, то есть русские позитивисты, во главе с физиологами. Вот они сразу почуяли, что именно Кавелина надо уничтожить.

В шестидесятые годы девятнадцатого века в России позитивизм развернул битву за захват власти в Психологии. Ее отголоски вы видели в статье Ушинского. Понаблюдав за этой возней, Кавелин пишет исследование предмета и метода психологии, а также определяет шаги, которые надо сделать, чтобы эта наука стала самостоятельной. Он издал свои размышления под заглавием "Задачи психологии" в году.

По сути, в этой работе он вел спор с позитивизмом, хотя и не поминал Конта. Какой спор?

Во-первых, надо сразу сказать, что он отвергает контовское утверждение, что самонаблюдение невозможно:

"...Путем реальных исследований мы можем знать только один ряд явлений, именно материальные факты;

другой же ряд- соответствующие им явления психические- остается недоступным для реального исследования, вследствие чего, как бы мы глубоко ни изучили физиологию и патологию мозговой и нервной системы, мы бы не только не узнали, но и не подозревали бы происходящих в ней психических явлений, если б они не были для нас доступны другим путем,- посредством психического наблюдения" (Кавелин, с. 433).



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.