авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 11 |

«Шевцов А.А. «Самопознание и Субъективная психология» СОДЕРЖАНИЕ Введение Раздел I ПОСТАНОВКА ЗАДАЧИ, а точнее, Цель и Мечта исследования Глава 1. С чем сталкивается человек, ...»

-- [ Страница 7 ] --

В этом небольшом рассуждении Кавелин нашел понятие, за которое можно многое отдать. Для любого здравомыслящего человека очевидно, что самонаблюдение, несмотря на все доказательства его невозможности, все-таки есть. Я обладаю такой способностью, и сколько бы мне не доказывали ее невозможность, я же себя наблюдаю!.. Из-за этой очевидности самонаблюдения большинство психологов-субъективистов просто пропускали нападки Конта на самонаблюдение как явную глупость.

Но Кавелин нашел то, что позволяет доказать ошибочность этих нападок. А именно.

Конт, вроде бы, прав, утверждая, что когда мы совершаем самонаблюдение, пытаясь наблюдать некое Я в себе, наблюдатель и наблюдаемое раздваиваются и начинают ускользать от нас. Мы как бы оказываемся внутри парадокса вроде апорий Зенона, доказывавшего, что движение невозможно. И действительно, если следовать его, как сейчас говорят, дискретной логике, то все так запутывается, что проще махнуть на спор рукой и сказать: пусть будет по-твоему! Нет никакого движения. Но это же очевидная глупость. Мы все знаем, что движение есть, но не в состоянии отстоять свое знание. И остается сделать только одно, как и сделал слушавший Зенона мудрец: признать, что слова не справляются, замолчать и начать ходить перед спорщиком.

Конт умудрился создать такую же апорию, но только в отношении самонаблюдения. Предложенный им способ говорить о самонаблюдении создает иллюзию доказательности и логичности. Но это только в рамках философской логики рассуждений. Чтобы решить апорию Конта, надо или замолчать и начать самонаблюдение, или выйти из того языка, в котором он строит свои доказательства. Первое ничего не доказывает философу, потому что он занят не самонаблюдением, а философией, то есть способами вести рассуждения о самонаблюдении. Второе же очень трудно и редко кому доступно. Но Кавелин сумел найти этот иной язык.

Всмотритесь в это его простое и даже не остающееся в памяти: "мы бы не только не узнали, но и не подозревали бы происходящих в ней психических явлений".

Все, что касается в этой формуле "узнать", - это философия, точнее, гносеология или наука познания.

Иначе, именно то место, где рождаются апории или непонимание. Но вот "подозрения" эти - это не наука, это вообще из другого мира. Это вещь бытовая. "Подозрения" - это донаучное знание, то есть то, с чем ученый приходит в науку или начинает новое исследование. По сути, это подозрение совсем не подозрение, а знание, которое не проверено научно.

Вот я начинаю разговор о самопознании и, без тени сомнения, заявляю, что самопознание делается с помощью самонаблюдения. Почему я в этом не сомневаюсь? Да потому, что я это уже делал. И можно сказать, всю жизнь. Сомнения же появляются только после того, как на сцену выходит философ, весь в белых перчатках, и говорит: а позвольте-ка вам, батенька, запятую поставить! Гносеологически ваше самонаблюдение несостоятельно, потому что оно вообще невозможно!

Но как он пришел к такому утверждению? Как он вообще мог начать говорить на эту тему? Для этого в самом начале у него должно было быть некое подозрение, что самонаблюдение существует и о нем можно говорить. А где жило это "подозрение"! И где он нашел доказательства его отсутствия или невозможности?

Да заглянул в себя туда, где у него имеется его собственная способность к самонаблюдению, пригляделся к ней, так сказать, понаблюдал за собой и пришел к выводу, что такой способности у него нет!..

Но без изначального знания о том, как наблюдать себя, хуже того, без изначального умения, без имеющейся действующей способности наблюдать себя философ не смог бы даже поставить вопрос о самонаблюдении. Просто потому, что он не пришел бы ему в голову... А если бы его ему в голову принесли другие, он бы не понял, о чем идет речь, и пропустил бы эти "пустые разговоры" мимо, как мы и пропускаем мимо множество вещей, не имеющих к нам отношения. Раз Конт затеял возню с самонаблюдением, значит, оно к нему отношение имело, и имело очень сильно.

Но чтобы это стало очевидно, нужно было иметь достаточную широту ума для перехода с научного сленга на язык действительности. Иными словами, нужно было перестать болтать о науке и начать просто жить. Просто жить наукой.

Не думаю, что Кавелина травили за эту находку. Ее, скорее всего, никто из позитивистов и революционных демократов не заметил. Их такие мелочи, как действительное познание мира, не интересовали. Травили его примерно за такие мысли:

"Все психологические исследования нашего времени, имеющие научное достоинство, ограничиваются разъяснением физиологических условий психической жизни. Устройство и отправления органов внешних чувств, физические ощущения тела, доходящие до сознания помимо органов внешних чувств, устройство и отправления нервной и мозговой систем- вот что в наше время исключительно занимает исследователей.

Ученые заслуги их бесспорны. Они подготовляют богатый материал для психологии, но назвать их исследователями психической жизни нельзя.

Мозг и нервы составляют только ее физическое условие;

внешние впечатления и внутренние ощущения тела только возбуждают психическую деятельность;

но в чем состоит эта жизнь, какие законы этой деятельности- вот чем современная наука мало интересуется, тогда как для психологии имеет величайшую важность не физиологическая сторона психических отправлений сама по себе, а соответствие между физиологическими и психическими явлениями. Такое соответствие, несомненно, существует, и со временем наука, конечно, его откроет и объяснит.

Но для этого необходимо изучение не одних физиологических, а также и психических фактов;

к сожалению, на последние теперь мало обращают внимания. Как мы уже заметили, обыкновенная тема и предпосылка всех психологических работ нашего времени состоит в объяснении психических явлений из деятельности нервов и мозга. Такое направление отрицает психологию в принципе" (Там же, т. 3, с.

382).

Сегодня то, что я использую подобные мысли Кавелина, для профессионала выглядит странно: зачем говорить очевидное и всем понятное! И я даже допускаю, что кто-то из его сегодняшних противников незаметно для себя пробурчал: Ну и что? Ничего нового он мне не сказал... Ну, была такая психофизиологическая крайность в психологии в конце девятнадцатого века, сколько можно тыкать этим в глаза?! Современная психология давно ее преодолела!

Вы только вслушайтесь в это! Позвольте себе услышать, что стоит за таким возражением. Ведь оно означает, что современная Психологическая наука, преодолевшая крайности психофизиологии, стоит на позициях очень близких к тому, что говорит Кавелин. Позиции эти за последнее столетие стали гораздо умереннее, чем во времена первоначального накопления научного капитала, и все больше в современной Психологии появляется работ, которые можно считать собственно психологическими.

Собственно психологическими в Кавелинском, а не в Сеченовском смысле. Более того, Кавелин даже как бы уже отстает от современного понимания психологии. Все-таки сто тридцать лет прошло, срок не малый! И это хорошо. Наука должна развиваться и идти все дальше.

Беда вот только в том, что современные стандартные учебники психологии по-прежнему называют своим отцом Сеченова, а Кавелина поминают лишь как его неудачного противника. И это после того, как сама эта современная Психология, скрипя зубами и упираясь всеми своими ложноножками, все-таки целый век развивалась именно по тому пути, который наметил для нее в "Задачах психологии" Константин Кавелин. И наметил чуть не за десятилетие до той даты, которую современная Психология считает официальным годом своего рождения как науки. Я имею в виду создание Вундтом первой психологической лаборатории.

Вспомните, вспомните историю психологии. Эта наука рождалась как основа философии, призванная снабжать ее фактами действительных наблюдений над духовной природой человека. К середине девятнадцатого века она сложилась как полностью самостоятельная наука. Но тут, как запоздалая инерция Великой французской революции, на Психологию начинается нападение революционно демократического Позитивизма, по времени совпадающее с последней французской революцией болезненно поразившей умы современников Парижской коммуной. Франция после этого кровопускания успокаивается в буржуазной идиллии. Но его призрак остается бродить по Европе и Науке еще на целый век. А уж первые полвека коммунары творят в Науке просто коммунистический террор, пока Коммунизм не побеждает в России и не обращает свой безумный взор одержимого на самих ученых.

Террор однажды исчерпывает себя, и ослабленное им, как кровопусканием, общество переходит от лихорадочного перевозбуждения в анемичную спячку. В этом смысле коммунары и революционные демократы в обществе и позитивисты и марксисты в науке действуют подобно пиявкам при лихорадке.

Так и произошло с Россией, Европой и Наукой. Мы точно знаем, что Коммунизм был временем застоя в России и русской Науке, по крайней мере, в русской Психологии. Несколько первых десятилетий двадцатого века очумелые от победы Коммунизма марксисты и материалисты пытались насаждать в Психологии физиологические методы. Создавали всевозможные рефлектологии и рефлексологии. Но уже очень скоро больной начал засыпать, и бормотанье стало не более внятным, чем у правящего страной Брежнева, который был идеальным выразителем психического состояния русского общества.

Конечно, внутри этого все время жило какое-то стремление очнуться от дурмана. И мысль искала выход для творчества. Уже в двадцатых годах начинается поиск чего-то нового, в частности, рождается культурно-историческая теория. Ну а вторая половина прошлого века просто вся целиком занята поиском собственного предмета психологии, в результате чего рождается множество специальных психологических дисциплин. Все было за этот долгий срок спячки.

Не было только одного - открытого пересмотра основ, пересмотра того самого принципа, который был заложен в основу научной психологии, и который, по словам Кавелина, "отрицает психологию" в психологии. Современная русская Психология - это наука без оснований, без корня, которая к тому же делает вид, что не замечает этого. Наверное, наша Психология все еще "со сна"...

В "Задачах психологии" Кавелин в действительности не создавал программы для построения Психологии.

По сути, он просто описал то, как, на его взгляд, должна и будет развиваться эта наука. И она развивалась и развивается по его плану, частично его уже выполнив. Но это не все, потому что среди задач психологии, которые можно назвать общими, Кавелин рассмотрел еще одну, только еще встающую перед современной психологией. Это создание культурно-исторической психологии.

Конечно, попытки создать ее делались и в тридцатые годы в школе Выготского, Лурии и Леонтьева, и в последние десятилетия с появлением работ американского ученика Лурии Майкла Коула. Однако это направление до сих пор не завоевало даже действительно уважаемого места среди прочих направлений в современной Психологии. Оно пока побирается на задворках большой Науки. Почему?

Потому что оно тоже не имеет собственных психологических оснований. Как культурно-историческая теория эта психология рождалась из Марксизма, а не из собственного предмета психологии.

Собственный же предмет эти "великие" советские ученые исследовать избегали, потому что он был заявлен их общим врагом - Константином Кавелиным.

Не слишком ли я резок к этим почти культовым фигурам современной русской психологии? Все-таки они были лучшее, что имела советская Психология. Лучшее, но не потому, что так уж хороши, а потому, быть может, что на их фоне было отчетливо видно, какие же подлецы вокруг...

Да, этими учеными немало сделано для развития психологии как учения, но еще больше для Психологии как сообщества. И то, что они были людьми Сообщества, коммунарами, можно увидеть множеством способов. Например, почитав их биографии, рассказывающие, как они восторженно служили режиму. Тот же Лурия, к примеру, с середины двадцатых годов сотрудничал с прокуратурой той прокуратурой, которая вырезала русские мозги и русские души. И создавал не что-нибудь, а первый в мире детектор лжи.

Наверное, чтобы врагам не удалось избежать революционного возмездия.

Но это история, которую ученый может и не знать. Ее же где-то искать надо! Ну а такой простой прием, доступный любому ученому: просто поглядеть, есть ли в работах "отцов" культурно-исторической теории - Выготского, Лурии или Леонтьева хоть одна ссылка на Кавелина вообще?! Я уж не говорю хоть о едином знаке признания его заслуг перед психологией! Эх, да что говорить! Только душу травить!

Если вы приглядитесь к работам Выготского, то со всей очевидностью заметите страстное желание подсадить новую русскую психологию на корни европейской психологии и философии и тщательное избегание собственно русских корней. Кроме физиологических, конечно. Вся эта команда Корниловских птенцов, захватившая в 1924 году Институт экспериментальной психологии Челпанова, пришла делать революцию в Психологии. Они безжалостно выкидывали собственно русское и делали из него марксистское до конца своих жизней.

Естественно, в их построениях не могло быть места ни одному из русских философов и уж тем более Кавелину.

Но вот беда и шутка истории: Кавелин-то не строил своей школы и не собирал единомышленников. Он просто описывал то, что видел, а видел он очень ясно. А когда ты ясно видишь какой-то предмет, то ты описываешь действительность. И если так сложилось, что ты при этом пытался описать основания какой-то науки, то ты и описал действительные основания!

И теперь все те, кто сделает вид, что тебя не было, вместе с тобой выкинут и действительные основания твоей науки. В данном же случае - своей науки. Культурно-исторической психологии. Чего же удивляться, что эта наука до сих пор болтается на задворках и побирается объедками с чужого стола!

О культурно-исторической психологии Кавелина я довольно подробно писал во "Введении в общую культурно-историческую психологию". Поэтому я не буду останавливаться на ней сейчас. Я лишь хочу показать, как она родилась.

Кавелин был утонченным мыслителем. Там, где большинство других ученых видели лишь нонсенс и явную глупость, как в возражении Конта против самонаблюдения, и предпочитали сделать вид, что не заметили неприличной выходки плохо воспитанного наглеца, Кавелин с наслаждением искал опору для мысли:

Конт говорит, что мы не можем наблюдать собственный дух, движения и действия собственной души.

Глупость, мы можем. Можем прямым самонаблюдением. Но если допустить, что Конт прав, неужели, кроме естественных наук и логики, у нас действительно нет иных средств для изучения своей души ?

Неужели Психология как наука действительно невозможна?

Читая те рассуждения Кавелина, которые я привожу ниже, обратите осознанное внимание на то, что уже полтора века назад исследователи, развивавшие Субъективную психологию, знали все те возражения против самонаблюдения, которые приводят современные психологи. Знали и шли за них, видя там возможности для исследования. В то время как современная психология, видя те же самые слабости метода самонаблюдения, предпочитает их использовать как оправдание для отказа от этих исследований и всего метода.

"Психология как положительная, точная наука невозможна!

Эту мысль разделяет огромное большинство образованных людей, даже не принадлежащих, по своим взглядам, к числу материалистов. Психические явления, думают они, не имея реального характера, доступны только для самонаблюдения. Что происходит в нашей душе, закрыто для внешних чувств и открывается только нашему сознанию, внутреннему, психическому зрению.

Если бы это было так, если бы одно только сознание установля-ло и определяло психические факты, то нечего было бы и думать о положительном, точном их исследовании. Каждый производит внутренние наблюдения над собою по-своему;

допустив, что для поверки их нет всеобщего, объективного мерила, надо согласиться, что психология как наука действительно невозможна.

Но такой взгляд вдвойне ошибочен. Психические и реальные явления стоят на одной почве, и нетрудно доказать, что первые так же доступны для внешних чувств, как последние, а последние столько же зависят от самонаблюдения, сколько и первые" (Кавелин, т. 3, с. 400-401).

Мысль о том, что естественнонаучное наблюдение зависит от наблюдателя, как вы знаете, стала понятна современной науке только в середине прошлого века с развитием современной физики. Заявить это на век раньше Кавелин мог только в том случае, если действительно в этот миг созерцал действительность. И тем внимательнее нужно отнестись ко второй части его рассуждения: Психические явления так же доступны внешнему наблюдению, как ему доступны явления "реальные". Слово "реальные" тут использовано Кавелиным в исходном латинском значении этого слова - вещественные.

Иначе говоря, "реальное знание" - это знание вещей. Как же возможно такое наблюдение?

"На чем основано наше непоколебимое доверие к реальному знанию, которое мы только и признаем за положительное, точное?

Мы знаем только впечатления, получаемые от внешнего мира, а эти впечатления, как мы видели, вполне психического свойства, то есть доступны только для внутреннего наблюдения. Было время, когда люди, по тем же самым причинам, по которым мы теперь считаем невозможным положительное изучение психических явлений, отрицали возможность положительного исследования реальных фактов и усомнились в самом существовании внешнего мира.

Мы не знаем внешнего мира помимо впечатлений, которые он производит в нас через внешние наши чувства, но эти впечатления упорным трудом поколений очищены от посторонних примесей и получили ту степень объективности, какая составляет непременное условие и основание положительного знания. Кто думает, что мы изучаем и исследуем реальный, внешний мир, каков он сам по себе, тот очень ошибается. Наше знание этого мира есть только знание получаемых от него впечатлений.

Это знание не есть мечта или призрак потому только, что один и тот же предмет или явление постоянно производят в нас одни и те же впечатления....

Стало быть, положительное изучение так называемых реальных предметов и явлений улетучивается при ближайшей поверке в психические действия над психическими фактами" (Там же, с. 401-402).

В сущности, здесь Кавелин говорит о том, что уверенность естественных наук, что они открыли и присвоили себе какой-то особенно достоверный метод познания действительности, является лишь самоуверенностью.

Все одинаково шатко и зыбко во всех науках, когда мы задумываемся об их инструментах познания. Из этого следует, что всем наукам, начиная с психологии, следует пересмотреть свое отношение к познанию как к психической способности тех, кто познает.

Охамелые от сытости Науки - я пишу здесь это слово с большой буквы, чтобы показать, что говорю о Научных сообществах, - конечно, могут отмахнуться от такого требования. Но они и раньше отмахивались.

Зачем им думать о познании, да и вообще, зачем им думать?! У них все решено, они прекрасно кормятся от общественной кормушки, и знают, что нужно не думать, а бороться и делить добычу.

Но сейчас в России, когда Наука выкинута из числа правящих сообществ, а ее место снова заняла Религия, голодный ученый может и позволить себе задуматься, что же он делает и ради чего живет. И сколько можно врать самому себе и другим, продавая гнилой товар под видом научных открытий.

Сейчас в России может родиться настоящая наука, потому что настоящими учеными были только те, кто посвящал себя поиску истины, а не зарабатыванию на жизнь "интеллектуальным трудом".

И если найдется такой человек, который действительно хочет создать научную психологию (или любую другую науку), он не волен будет не задаться вопросом: а зачем это ему? И если ответ будет: чтобы познать мир, - или: чтобы открыть истину, то есть понять, каков в действительности этот мир, - он вынужден будет задуматься о том, как он познает. А как только он поймет, что главным инструментом познания является не научный метод, а его собственная познающая способность, то станет возможен и следующий вопрос: если у меня есть врожденная способность к познанию, то совершенна ли она? А если несовершенна, то нельзя ли ее улучшить?

И тогда это его подготовительное исследование самого себя позволит ему расслышать и то, что говорит Константин Кавелин, потому что он дает самое исходное описание этой нашей познавательной способности.

И первая мысль этого описания такова: наша познающая способность всегда одинакова, в какой бы метод исследования мы ее не вкладывали - естественнонаучный или психологический. И это исходит из того, что действительные инструменты познания лежат глубже того места, где работают методы. Они лежат "за слоем впечатлений", методы же лишь доставляют сюда материал для познания.

Следующая же мысль, которая рождается из такого допущения, требует приравнять качество познания, совершаемого естественнонаучным методом, к качеству познания методом психическим. Материал, безусловно, разный, но качество, - качество! - познания одинаково, и зависит только от твоей способности, дара, таланта...

Следующее движение, которое совершает мысль Кавелина, так просто и естественно, что невольно хочется издеваться над Наукой, по крайней мере той, что отбирала психологию у психологов в девятнадцатом веке.

Так и выскакивает: дальше не для простых физиологических умов, не для продольно-поперечно поступательных конкретных ученых. Тут, мол, начинаются философские сложности, которые конкретный ученый должен пропустить, отработанно поморщась. Ему-то зачем, у него же и так все хорошо и сытно!

В общем, дальше для тех, кто действительно хочет быть ученым, а не занимать место в одном из научных сообществ. Дальше Кавелин говорит о том, что мысль материальна и в силу этого воплотима в вещи и доступна такому же прямому наблюдению, как все остальные "реальности". Но "философичность" этого утверждения - в содержащейся в нем возможности философского допущения.

А именно, в возможности допустить, что раз мысль может воплощаться в вещь, то у нее есть какая-то "реальность" в смысле вещественности. А то, что мы этого не понимаем, означает лишь повседневную привычку к подобным превращениям.

Оно ведь и действительно так: каждый день мы своими руками помогаем собственным мыслям стать вещами да еще и едим собственные задумки на завтрак, обед и ужин. И при этом привычная инерция ума не позволяет даже задать себе вопрос: как это вообще возможно, что задуманное стадо вещью? И нет ли посередине - между мной и ею - чего-то, что имело переходный уровень материальности. Иначе говоря, что было еще достаточно идеально, чтобы я мог это создать, но уже настолько материально, чтобы мои руки могли заполнить его веществом и так сделать вещью.

Природа современного естественника имеет два полюса: совершенной вещественности и совершенной идеальности. При этом то, что он исследует, совершенно вещественно, а вот в голове у него полный идеализм. Но ведь это не ученый, это технолог, техник, исполнитель, не способный думать. А если задуматься, как полагается настоящему ученому? Если хотя бы задаться вопросом о возможности того, что природа едина и между идеализмом и материализмом не политическая война или классовые различия, а целая лестница все утончающихся ступеней духовного единства. И человек, его душа и сознание одна из этих ступеней, соединяющих Дух и Материю в единый Мир...

Итак, что касается "психических действий над психическими фактами", "мы видели, что они не только совершаются в душе, но принимают также деятельное участие в реальных предметах и явлениях, выражаются в них, приурочиваются к ним, приводят их в тысячи новых сочетаний. Это более или менее заметно на всех созданиях человеческих рук - этой второй природе, воздвигаемой человеком над той, которая живет помимо его действия и вмешательства, а также и на тех изменениях, которым подвергается человеческое тело под влиянием психической жизни.

В обоих случаях мысль, чувства, деятельность человека обнаруживаются и становятся доступными для внешних чувств. Только благодаря такому обнаружению психической жизни во внешних предметах и явлениях становится возможным, наряду со знанием природы, и положительное знание духовной стороны человека. Только на основании внешних проявлений психической жизни мы можем говорить о праве, об искусстве, о философии, о науке, о религии, о политике, об истории и так далее.

Будь мы ограничены одним самонаблюдением, мы бы ничего не знали о психическом мире, кроме тех его явлений, которые происходят в нашей душе и открываются нашему сознанию;

но человек рано стал замечать обнаружение души, внешние следы ее жизни и деятельности;

над ними ему пришлось точно так же упорно и долго работать, прежде чем они могли послужить прочным основанием науки.

Подобно внешним впечатлениям материального мира, и их пришлось сперва установить и определить точным образом в их объективной действительности, очистить от посторонних примесей, от произвольных толкований, от искажений времени, от умышленных и неумышленных ошибок тех, которые их передавали или толковали.

Как в науках о природе большое и видное место занимают способы точного наблюдения предметов и явлений, точно так же и в науках о человеке критика источников, то есть психических следов во внешних предметах и явлениях, играет первостепенную роль и составляет основание, без которого наука о духовной стороне человека невозможна.

Из сказанного видно, что психические факты совсем не так шатки и недоступны для положительного изучения, как многие думают, и что так называемые положительные, точные науки не имеют в этом отношении никакого преимущества перед науками о психической стороне человека" (Там же, с. 402 403).

Далее начинается собственно культурно-историческая психология Кавелина. Я не хочу ее пересказывать, тем более, что я писал о ней в другой книге. Смысл ее сводится к тому, что мы можем изучать душу человека по тем вещам и явлениям, которые можно назвать творениями человеческого духа. Иначе говоря, изучая культуру разных народов в разные времена, мы изучаем не что иное, как психологию народов, а через нее и психологию вообще. Заметьте, идея Психологии народов заявлена Вундтом всего за несколько лет до этого, но на деле до нее еще тридцать лет!

Все сказанное о Константине Дмитриевиче Кавелине чрезвычайно важно для русской психологической науки. По большому счету именно он был ее создателем, и когда-нибудь блудное дитя отдаст дань уважения своему отцу. Однако лично меня гораздо больше занимает еще одно прозрение Кавелина, которое, пожалуй, адресовано не психологам, хотя оно, в философском смысле, является оправданием психологии:

"Эпохи, подобные теперешней, не раз уже бывали в истории и каждый раз обращали мысль на внутренний, психический мир. Оно и понятно. Из этого мира вытекают, расходясь в разные стороны, и положительное знание с его методом, и неотразимые требования индивидуального начала и нравственной личности. Без психической жизни нет науки, нет и личности.

Знание возникает из человека, в нем и для него существует. Внешний мир и его явления, пройдя через психическую среду, получают для нас другой вид, и только в этом виде делаются нашим достоянием.

Итак, если из нас выходят два различные направления, то в нас же должна заключаться и причина их различия, которая может быть разъяснена только изучением нас самих, нашей психической жизни.

Оттого, что мы ее плохо знаем и представляем себе иначе, чем она есть в действительности, разошлись так далеко современные воззрения с требованиями и условиями нравственной личности.

Уже Сократ искал истины в духе, в самосознании. Позднее стоики видели в духе точку опоры против печальнейшей действительности. Они как будто предчувствовали искупление и обновление мира, которое совершилось учением о тщете сокровищ сердца.

В XVII-м веке, когда выжившая из ума схоластика завела ум в омут нелепостей, выход был найден психологическими исследованиями Локка. В XVIII-м веке видим то же самое: критическими исследованиями психических процессов Кант вывел на новую дорогу мысль, запутавшуюся в философской догматике.

Так, сбившись с пути и потеряв руководящую нить, человек всегда обращался к самому себе и в изучении психической жизни искал разгадки задач, по-видимому неразрешимых, которые тревожили его ум и совесть и делали дальнейшее развитие невозможным. Теперь, когда мысль снова попала в какой-то заколдованный круг, из которого как будто нет выхода, вывести из него на свет божий может опять-таки только психология" (Там же, с 388).

Глава 6. Душа, ошибшаяся миром. Лев Лопатин Русское общество рубежа XIX и XX веков было расколото по линии науки на два военных лагеря. С одной стороны были революционеры, они же интеллигенты-демократы, материалисты и естествоиспытатели, с другой всяческий идеалистический и философствующий научный сброд.

Посередине стояла власть, а вокруг колыхалось народное море. Сброд был мягкотел и нерешителен и умел только мыслить и сострадать.

Революционеры были преследуемы властями, озлоблены и презирали тех, у кого не хватало решимости проливать кровь. Хотя бы лягушачью или собачью...

Но если язык легко и естественно принимает такое выражение: русское общество было расколото по линии науки, - то, как психолог, я вынужден задать вопрос: ощущали ли русские люди эту линию раздела? И определенно отвечаю: конечно, и очень отчетливо! Тогда где могла лежать эта линия? Где и чем люди ощущают подобные водоразделы?

Первый и очень очевидный ответ, который приходит, - эта линия лежала в умах. Но это только первый ответ, потому что мы с вами точно знаем, что многие русские люди умом принимали и необходимость что-то менять в обществе, и даже принимали революцию, но не смогли принять ее на деле, были объявлены врагами и уничтожены. Что помешало им принять и на деле то, что они приняли умом?

Ответ очевиден, хотя и не научен, - душа! И линия, разделявшая Россию, пролегала в душах русских людей. Даже если эта "душа" есть часть ума, то что за часть ума может называться душой?

Вот это вопрос! Как такое исследовать и как это можно доказать?! Даже не представляю. Уже хотя бы потому, что ни в психологии нет определения понятия "души", ни я сам его не дал. Но я бы предпочел заниматься исследованием как раз души. А для этого надо сделать ее описание. Или, точнее, описание того понятия "души", которое живет в нашем мышлении. Вот этому и послужит разговор о русском идеалисте Льве Лопатине и о том, что ему противостояло. А противостояла ему Большая Идея, она же Мечта другого научного лагеря.

Так вот, что меня захватывает и пугает одновременно, так это то, что война между учеными, шедшая в России накануне революции, была войной душ. Или войной между душами. А как еще можно понять выражение: линия разлома, пролегавшая в душах русских людей? Не значит же это, что просто разломились души. Означает это, что одни люди всей душой приняли одну сторону, а другие всей душой - противоположную. Революция, безусловно, была душевным выбором русской интеллигенции.

И значит, если даже стреляли и убивали тела, двигали ими души и охотились тоже за душами. Но как такое вообще возможно, чтобы души воевали? Я спрашиваю не как моралист, я спрашиваю это как психолог.

Иными словами, я хочу знать, что же такое та "душа", которая может быть противоположна другой "душе". И что именно может быть и должно быть сделано, чтобы одна душа обрела направление, противоположное другой душе?

Это еще один из тех вопросов, которые я не надеюсь решить в этом исследовании, но буду доволен уже тем, что их поставил.

Итак, Лев Михайлович Лопатин (1855-1920).

Как вы помните, русская интеллигенция рождалась как класс или сообщество людей, занимающихся естественнонаучным трудом. Однако, по мере того, как само понятие "интеллигентности" прививается и становится престижным, сообщество это расширяется. И в него все больше начинает входить людей аристократических или желающих выглядеть аристократами духа.

Благодаря этому идет постепенная смена значения понятия, и в двадцатом веке слово "интеллигентность" уже вовсю используется для обозначения осужденного революцией аристократизма в поведении человека.

Я думаю, начиналось это именно с таких людей, как Лев Лопатин. Вот послушайте, как он воспринимался в свое время лучшими людьми тогдашней России.

Философ Эрнест Радлов как-то сказал: "Простая и бесхитростная душа Лопатина". (Цит. по: Борисова, с. 14). Владимир Соловьев называл его "Левушка, Левон, Тиф, Евфрат, Дракон Михайлович, а Лопатин считал, что душа "у Володи Соловьева" сделана из драгоценного камня" (Там же, с. 12).

Какие все странные слова! Как писал один из современников: "Как личность, Лев Михайлович представлялся человеком исключительного обаяния, которое невольно чувствовалось всеми. Основной чертой его духовного склада является безграничное благоволение ко всему живому. Полное любви, благожелательности и снисхождения созерцание бытия - вот основное, наиболее характерное для Льва Михайловича состояние его духа... Философия Лопатина немыслима без живого, полного любви и участия общения с людьми" (Там же, с. 17).

Или вот еще у Евгения Трубецкого: "Иногда же вечер кончался страшными рассказами Льва Михайловича Лопатина, на которые он был великий мастер" (Там же, с. 457). Об этих его рассказах М.

К. Морозова писала: "Кроме самих рассказов, привлекала всегда удивительная русская речь Л. М. и игра его выразительных глаз при передаче всех "ужасов". Ужасы всегда заключались в явленьях души умершего, причем душа всегда являлась в самой будничной домашней обстановке, являлась она близким и родным и говорила крикливым, резким, пронзительным голосом" (Морозова М. К. Мои воспоминания... // Цит. по: Борисова. Примечания, с. 544).

Я привел эти свидетельства, может быть, и недостаточные по объему, но яркие и почему-то для меня вполне убедительные, чтобы заявить одну странную даже для меня самого вещь: у Льва Лопатина была душа...

Просто душа, без всяких степеней и качеств. Этакий исходный или самый обычный уровень того, что мы обычно считаем Душой. Чистейшее воплощение русского понимания истинного христианского духа в противовес тем, кто своим бездушием превращал в это время Россию в ад. И она-то и была причиной всех бед, которые выпали на его долю в этой земной жизни.

Как вы понимаете, заявив это, я тем самым делаю возможным вопрос: а что такое бездушность? Иначе говоря, что есть у тех, про кого мы говорим: это были люди без души. А мы определенно говорим это про многих революционных деятелей.

Если быть последовательным, то надо сразу оговориться: все разговоры про душевность Лопатина есть лишь признак того, каким русское общество хотело видеть своих членов. Иначе говоря, Душа Льва Лопатина была точно таким же воплощением его Мечты, как и Души тех, кто ему противопоставлялся.

Однако, тут наше мышление играет с нами странную штуку. В некоторых случаях мы сразу видим, что с душой человека что-то неладно. А в других, когда человек ведет себя "правильно", то есть так, как ожидается, мы перестаем воспринимать наличие у него души.

Это дает возможность понять, что одно из понятий души является воплощением в нашем общественном мышлении ожидания от человека определенного способа поведения, в первую очередь, связанного с непричинением боли другим живым существам, то есть всему, что имеет душу. Если человек ведет себя так, значит, он душевный человек, то есть у него есть душа. Лопатин определенно был душевным человеком, а приведенных мною свидетельствах определенно присутствует нечто, что позволяет ощутить, что весь мирок, окружавший Лопатина, был наполнен атмосферой душевности.

Но означает ли такая "невидимая" благодаря общественным ожиданиям душа отсутствие Образа, который предписывал ей как действовать? И означало ли это, что эта душа не действовала? И тем более, никому не мешала?

Лопатин был из числа тех русских людей, на чью душу охотились горние стрелки, люди из враждебного лагеря, называвшие себя интеллигентами, те самые революционные демократы, естествоиспытатели, положительные и объективные ученые, которых я уже упоминал раньше. Охотники за душами и охотники до крови. Конечно, у них тоже были души, пусть черные или горящие. Но поскольку они определенно заявляли, что понятие "души" ложно и никаких душ не существует, можно считать, что они не только отрекались от собственной души, но и вычищали свой мир от этого сорняка.

Пусть они не доходили до убийств, но боли душам других людей доставили немало даже до революции.

Впрочем, что значит, не доходили до убийств, когда именно они были творцами революций?! Но сейчас мне важнее другое. Если горние стрелки говорили, что душ нет, значит, они охотились не прямо за душами. А что же такое они видели в таком случае? Что-то же они видели в том же Левоне Тигрыче, Драконе Михалыче Лопатине, что вызывало у них охотничий рефлекс?

Ну, а насчет кровожадности интеллигентов - почитайте их самих, если вам кажется, что я сгущаю краски, рисуя кровожадность революционеров, почитайте Ленина. Это нам очень поможет понять и душу Лопатина.

Ленин тем хорош, что он, с одной стороны, прекрасно эрудирован, а с другой, так страстен, так увлечен какой-то идеей, что, подобно ребенку, совсем не может сдерживаться и говорит то, что думает. А что он думает? Что мы вообще можем думать?

Вспомните фразу из анекдота: У меня есть мысль и я ее думаю... Мы можем думать только мысли. Или думы. Но что это такое? Это некие образы или действия с образами, их сочетание, создание новых образов. Иными словами, в самом обобщенном виде можно сказать, что думаем мы образы.

А значит, когда я говорю, что Ленин что думает, то и говорит, я предполагаю, что Ленин рассказывает те образы, которые живут в его сознании. Причем, не какие-то поверхностные фальшивки, созданные для других людей, а именно те глубинные образы, которые движут им самим. И которые, в сущности, имеют отношение к его самым большим жизненным целям. То есть правят всей его жизнью. Я бы даже позволил себе сказать, что они-то, эти образы, а точнее, Образ, и есть главная жизненная Цель Ленина, его Мечта, потому что он его и воплощал всю жизнь. Что это за образ?

Смею предположить, что вы его уже видели. Этот тот самый образ новой естественнонаучной Космогонии, который вы читали у Вундта. Иначе говоря, это образ Нового Космоса, творцы которого оказывались его Богами. Почитайте самое начало ленинского "Материализма и эмпириокритицизма", почитайте его борьбу с Беркли и прочей "идеалистической сворой", и вы почувствуете огонь ярости, вы почувствуете неземное возмущение, точно он бьется не просто против ошибок в чьих-то рассуждениях... Ну не во всем был точен Беркли, но ведь и Маркс кое в чем ошибался...

Что же огня-то так много, что же молнии и каменные глыбы заполняют пространство?! Чем же увлекаются тут народные массы? И как вообще могли увлекаться массы? Если они видели именно то, что написано, а не то, что видел, точнее, прозревал сам Ленин за строчками собственных сочинений?

В истории этого мира были события, которые потом многократно повторялись, точно множились в коридоре из зеркал. Повторялись людьми, как мам кажется, но кто такие люди? Кто скрывается под этой оболочкой, способной быть одержимой как моим собственным, так и любым другим Духом?

Среди этих повторяющихся до сих пор, а значит, и до сих пор продолжающихся событий, была БИТВА.

Битва Богов. Почти все Большие войны людей есть ее продолжение. Она называлась Титаномахией.

Титаны - свергнутые старые Боги, когда-то правившие миром, восстали против захвативших Олимп племянников - восстали и сражались за возвращение в этот мир, и как считают мифы, проиграли и были свергнуты в Тартар...

Тартар - это ад. Это не Аид, место обитания душ, это глубже Аида и гораздо дальше от Олимпа. Но что такое Олимп? Это Небеса Платона. Это самое божественное место, как мы его себе представляем. А значит, самое идеалистическое и... нематериальное. Тартар же - это полюс материальности, противоположный Небесам и тому, что мы привыкли понимать под Духом.

История человечества имеет различные эпохи. Некоторые из них, как средневековье, принято считать "темными веками". Другие же, как Новое время, - веком света и разума. Но я ощущаю, что за этой сменой эпох есть какая-то космическая хитрость. Мне кажется, что иногда сочетание космических сил становится таким, что на отдельных планетах, или в отдельных солнечных системах, или даже во всей Вселенной возникают зеркала. Я не знаю, что это такое, эти космические зеркала, возможно, они есть всего лишь особое состояние человеческого сознания, вызванное изменением какого-нибудь космического излучения.

Но очевидно одно - в такое время в человеческом сознании снова отражается та древняя Битва. И отражается в виде Образа, который поражает человеческое сознание и заставляет себя воплощать.

Собственно говоря, сознание наше такая среда, которая ничего другого, кроме образов, и не может в себе содержать. Способов принятия образов у сознания только два - это впечатление и поражение.

Впечатление, как ясно видно в этом русском слове, сходно с впечатыванием. С тем самым впечатыванием в вощеную табличку, о котором говорил Сократ. Это естественный и здоровый способ обретения образов. Он рождает легкую или светлую память.

Второй же способ - поражение, - и это тоже видно в самом слове, - происходит от слова разить, то есть наносить рану. Это болезненный способ обретения образов. Люди почему-то очень ценят состояние пораженности образами. Наверное потому, что это вызывает восхищение у других людей, не имеющих силы на борьбу такого масштаба. Но состояние сознания, пораженного каким-то образом, есть болезнь или боль.

Что делает живое существо, ощутив боль? Оно пытается от нее избавиться. И как же избавиться от поразившего тебя образа? Способ давно известен: воплотить его.

Вот я, к примеру, прямо сейчас пытаюсь вылечиться от болезни самопознания... А книга моя будет нужна и полезна многим потому, что у них то же самое заболевание.

Разновидностью поражения является одержание или одержимость, когда в сознание живого существа вторгается не просто образ, а Образ действия или Дух. Естественно, потребность избавиться от этого вида поражения так же сильна. Но такой образ нельзя воплотить. Он уже воплотился в тебя, в твою плоть. И заставляет тебя действовать. Это похоже на сумасшествие. Что делать?

Или подчиниться, или сопротивляться. Но представьте себе жизнь человека, сопротивляющегося какому-то Образу действия. Образ действия понуждает его что-то сделать. Осознав это понуждение как чужеродное, противоречащее моим собственным желаниям, убеждениям, намерениям, я останавливаю начавшееся действие и собираюсь сделать что-то свое. Но образ действия снова вмешивается и понуждает меня. Я опять останавливаю свое тело, начавшее двигаться или говорить... И так до бесконечности. Это можно считать жизнью? А если все это еще и сопровождается по каким-то причинам болью?

Остается только подчиниться и постараться преодолеть кризис как можно быстрее. Иначе говоря, однажды к тебе приходит мысль, что если ты сдашься и сделаешь то, что требует от тебя этот Образ или Дух, то он исчерпается и оставит тебя в покое... Если я правильно понимаю, Владимиру Ильичу не повезло. Добившись своего, Дух разрушил его тело и ум настолько, что конец Ленина был печален...

Но до этого еще полтора десятка лет. А пока поразивший Володю Ульянова образ Титаномахии, образ бури, вызванной выплеском, прорывом из Тартара струи материализма, еще бушует во всей своей яростной красоте. Мы наш, мы новый Мир построим... Я покажу лишь крошечный осколок этого образа, но мифы редко доходят до нас целиком!

Вспомните, как Ленин, с картавой неистовостью рубя воображаемых врагов напряженной ладошкой, выкрикивает:

"Буря, которую вызвали во всех цивилизованных странах "Мировые загадки" Э. Геккеля, замечательно рельефно обнаружила партийность философии в современном обществе, с одной стороны, и настоящее общественное значение борьбы материализма с идеализмом и агностицизмом, с другой. Сотни тысяч экземпляров книги, переведенной тотчас же на все языки, выходившей в специально дешевых изданиях, показали воочию, что книга эта "пошла в народ", что имеются массы читателей, которых сразу привлек на свою сторону Э. Геккель. Популярная книжечка сделалась орудием классовой борьбы. Профессора философии и теологии всех стран света принялись на тысячи ладов разносить и уничтожать Геккеля.

Знаменитый английский физик Лодж пустился защищать бога от Геккеля. Русский физик, г. Хвольсон, отправился в Германию, чтобы издать там подлую черносотенную брошюрку против Геккеля и заверить почтеннейших господ филистеров в том, что не все естествознание стоит теперь на точке зрения "наивного реализма". Нет числа тем теологам, которые ополчились на Геккеля. Нет такой бешеной брани, которой бы не осыпали его казенные профессора философии.

Весело смотреть, как у этих высохших на мертвой схоластике мумий - может быть, первый раз в жизни - загораются глаза и розовеют щеки от тех пощечин, которых надавал им Эрнст Геккель. Жрецы чистой науки и самой отвлеченной, казалось бы, теории прямо стонут от бешенства, и во всем этом реве философских зубров (идеалиста Паульсена, имманента Ремке, кантианца Адикеса и прочих, их же имена ты, господи, веси) явственно слышен один основной мотив: против "метафизики" естествознания, против "догматизма", против "преувеличения и ценности естествознания", против "естественно-исторического материализма ". Он - материалист, ату его, ату материалиста, он обманывает публику, не называя себя прямо материалистом - вот что в особенности доводит почтеннейших господ профессоров до неистовства" (Ленин, т. 14, с. 334-335).

Как вы видите, в 1908 году, когда был написан Лениным "Материализм и эмпириокритицизм", вопрос идет еще только о захвате научного Олимпа. До борьбы за всю планету еще десять лет.

Почему я предпослал этот образ рассказу о русском профессоре философии Льве Лопатине? Потому что, я надеюсь, вы заметили упоминание какой-то "метафизики", в которой упрекали естествознание его противники. Лопатин, в сущности, был метафизиком и идеалистом, и для многих это звучит как приговор.

Иначе говоря, когда в России уничтожали таких, как Лопатин, многие смогли это принять, оправдать и поэтому промолчать. Все-таки это крайняя глупость, оставаться идеалистом и метафизиком в наше время!

Но только представьте себе, было время, когда сам Материализм обвинили в метафизичности! Вот откуда яростное возмущение Ленина. Он сам рассказывает об этом в предисловии к первому изданию "Материализма и эмпириокритицизма":

"Целый ряд писателей, желающих быть марксистами, предприняли у нас в текущем году настоящий поход против философии марксизма....

Энгельсовская диалектика есть "мистика", - говорит Берман".

О чем это он? О внезапной измене и ударе в спину неверного брата Марксизма знакомого нам Позитивизма, прикрывающегося в этом случае третьим братцем-титаном - Эмпириокритицизмом Маха.

Братишки были вздорными и, как французские принцы, всегда охочи всадить ножичек или подсыпать яду. Как говорится, Париж стоит и мессы, и родства...

"Материалисты, говорят нам, признают нечто немыслимое и непознаваемое - "вещи в себе", материю "вне опыта", вне нашего познания. Они впадают в настоящий мистицизм, допуская нечто потустороннее, за пределами "опыта" и познания стоящее. Толкуя, будто материя, действуя на наши органы чувств, производит ощущения, материалисты берут за основу "неизвестное", ничто, ибо-де сами же они единственным источником познания объявляют наши чувства. Материалисты впадают в "кантианство"..., они "удвояют" мир, проповедуют "дуализм", ибо за явлениями у них есть еще вещь в себе, за непосредственными данными чувств - нечто другое, какой-то фетиш, "идол", абсолют, источник "метафизики", двойник религии ("святая материя", как говорит Базаров)" (Там же, с. 11).

Честно говоря, я даже не очень понимаю, о чем базар, извините... Этой шуткой я хочу сказать, что это один из многих философских споров, задачей которого должна была быть большая ясность в понимании того, как устроен мир. И сегодня этот спор уже настолько устарел, что большинству современных людей просто непонятен. Сегодня спорят о другом. Но почему тогда из-за него пролилось столько крови и столько душ было загублено?!

Присмотритесь, это вовсе не философский спор. Когда я читаю эти строчки Ленина, во мне просыпается психолог. О материализме ли спор? Нет, тут идет спор не о материализме и не об истине.

Тут спор между Материализмом и Идеализмом. Между Титанами и Богами. И в этом споре нет задачи найти истину, а есть лишь задача победить. Любыми средствами. И если для этого нужно обмануть "массы", их нужно обмануть.

Как это и было в Октябрьскую революцию. В борьбе за престол все средства хороши, в том числе и материализм и идеализм.

Как вы понимаете, обвинение в создании под видом материализма двойника религии было ударом ниже пояса, потому что с психологической точки зрения это действительно так. Но между братьями так не поступают. Сами вы метафизики!


Но давайте как психологи вглядимся в обвинение, что "материалисты берут за основу "неизвестное", ничто". Повторяю: не как философы, а как психологи. Вспомните гимн, который врезался в сознание революционных масс и заставлял себя петь: "Мы наш, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем!" О чем здесь говорится, иначе говоря, какое содержание нес врезавшийся в революционные умы образ?

В мире, который мы захватим, мы разрушим и уничтожим до основания все то, что было его наполнением, и заменим на то, что сейчас имеет имя "ничто". Кто был ничем, тот станет всем.

Поразительное совпадение!

Но ведь психологически материалом или материей Марксизма были именно те самые людские массы, которые сами себя называли "ничем". Психологически именно это "ничто" и было содержанием, наполнявшим все формы Марксистского мира. Социальные формы, конечно. Но вспомните Конта социология есть социальная физика для братьев-титанов.

Еще раз уточню: я не воюю с материализмом. Для меня это один из полюсов мироздания, без которого мир невозможен. Я пытаюсь показать, что и материализм, и идеализм могут быть превращены в образы и использоваться людьми для вполне земных целей, вроде политической борьбы и захвата власти. И пока ты споришь с материализмом или идеализмом, это всего лишь философский спор, и ты в безопасности. Но стоит тебе стать Идеалистом, когда кто-то бьется за передел мира под знаменем Материализма, и твоя жизнь становится разменной монеткой. И то, что я называю эти политические движения титанами и гигантами, психологически оправдано - в умах людей это было так.

Приведу еще один психологический пример. Незадолго до переворота 1964 года, когда был смещен и убран с партийного Олимпа Никита Сергеевич Хрущев, по стране был распространен анекдот. Думаю, он был заказным и должен был подготовить сознание советского народа к отставке Никиты.

Хрущев, если вы не помните, побывал в Америке и связал ее процветание с изобилием сельхозпродуктов, в частности, с так любимым американцами маисом. То есть кукурузой. Вернувшись, он дал распоряжение увеличить посадки кукурузы в России. Мысль была разумная, но выполнили ее так, что народ невзлюбил кукурузу вместе с Никитой. И как только это случилось, по стране поползли анекдоты.

Итак, умирает Никита и попадает в Рай. На входе архангел вешает ему табличку с надписью "ТК".

Идет Никита по раю и встречает знакомые лица: тут и Маркс, и Ленин, и Сталин. И у всех такая табличка "ТК" на груди.

Обрадованный Никита мчится к архангелу:

- Это что же?! Я удостоился такой же чести?!

- Полно, дурак, - отвечает архангел. - Маркс - это Творец Коммунизма, Ленин - Титан Коммунизма, Сталин - Тиран Коммунизма. А ты- Тля Кукурузная!..

Забудем о политике. Вглядимся в то, как психологически легко и естественно присваивалось деятелям революции имя Титана. Это означает, что и сами революционеры, и шедшие за ними массы именно этот образ, образ той Битвы прозревали сквозь слова и пыль революционных речей. Именно им они увлекали массы, о чем бы ни говорили с трибуны.

И что я еще хочу показать в связи с этим, так это то, что понятие "души" в отношении Ленина совершенно отличается от души Лопатина. И если Лопатинская душа - это действительно просто душа, то у Ленина и других революционеров мы имеем вместо нее пораженное величественным образом сознание, которое живет, болит, горит и борется, воплощая поразивший его Образ. И ведь это тоже душа, но насколько другая!..

Но Ленин - Титан Коммунизма для всех революционных масс. Этот образ тоже врезался в наше сознание.

Я думаю, что если в отношении Ленина сказать, что он был бездушен, такие слова прозвучат вполне естественно. Человек, ради идеи загубивший столько жизней и душ, ощущается именно бездушным. Но ведь на самом деле Ленин не был бездушен, просто он жил ради идеи, и ею же заменил то, что обычно называются душевностью. В итоге мы видим, что Мечта действительно может заменять Душу!

Это ставит вопрос: какова же в таком случае природа души? Я даже не буду пока пытаться ответить, мне достаточно его поставить. Но вывод такой, во времена революций люди мечты объединяются и устраивают охоту за душами тех, кто должен стать их пушечным мясом. Ну и на те души, которые мешают делу революции, иначе говоря, каким-то странным образом могут помешать воплощению Великого образа нисходящего на землю бога...

А отсюда вытекает следующий вопрос, гораздо более важный: а что делают люди Мечты в перерывах между войнами? И ответ страшен: они делают Науку! Это та же война, та же охота на души, только ради Науки.

Вот в таких условиях жили и творили русские философы накануне революции. Льву Лопатину повезло, - да простятся мне эти страшные слова, - он умер своей смертью раньше, чем его уничтожили новые боги. Что называется, чудом проскочил...

Я расскажу немного о психологии Лопатина и о его отношении к самонаблюдению. Но сначала, чтобы легче было понять, что за всеми сложностями, слабостями и метаниями этого человека скрываются проявления его души, кое-что лично о нем. Точнее, Образ того мира, в который пришел Лев Лопатин и который хотел сберечь. Это рассказ философа Евгения Трубецкого, но я рискну дать ему свое название:

Образ мира русской души.

Мне кажется, что души определенного вида воплощаются только в России и только в те эпохи, когда возможен этот Образ мира. Как только Россия меняется, они уходят и ждут, ждут... Но именно то, что они приносят с собой этот Образ мира и делает их дичью. Подумайте сами, если какой-то Бог задумал воплотить на Земле свой образ, то есть создать мир для себя, потерпит ли он, что кто-то из людей мешает ему и пытается здесь же строить совсем иной мир?!

"...мой друг Лев Михайлович, в момент моего знакомства с ним совсем молодой, тридцатидвухлетний философ, человек совершенно единственный в своем роде, чудак и оригинал, каких свет не производил.

В особенности поражало в нем сочетание тонкого, ясного ума и почти детской беспомощности.

Упомянутая уже выше крошечная комната Льва Михайловича в мезонине лопатинского дома носила название "детской"(что, впрочем, он всегда упорно отрицал), потому что он жил в ней с детства. Из этой "детской"Лев Михайлович не переезжал никогда и никуда. Умерли отец и мать, сестра Льва Михайловича продала самый дом, где он жил. А он все-таки не переехал и выхлопотал у новых хозяев общины сестер милосердия- разрешение оставаться в "детской", не представляя себе, как и куда можно их нее переехать.

И разрешение было дано. Когда я уехал, в Москве заканчивался уже год владычества большевиков, но Лев Михайлович продолжал упорно оставаться, как покинутый птенец, в родном гнезде;

увы, гнездо давно уже утратило свою теплоту.

Его и в самом деле нельзя себе представить отдельно от этого гнезда, которое органически с ним срослось. Гагаринский переулок, где живет философ, - один из тех очаровательных уголков старой Москвы, которые долее всего противились разрушающему и обезличивающему действию времени. К сожалению, и в этой богоспасаемой московской глуши стали расти огромные, безвкусные небоскребы.

И вдруг среди них - живое напоминание о первой половине прошлого столетия, - маленький, уютный барский особняк с изящными колоннами empire, с мраморной облицовкой внутри и с благородными бронзовыми украшениями empire на камине.

Трудно себе представить более яркое, чем этот дом, олицетворение духовного склада самого Льва Михайловича. Он - так же, как и эта изящная постройка, представляет собой явление другого столетия среди безвкусной современности.

Картина современной философии во многом напоминает безотрадный вид современного большого города.

Тут рушится индивидуальность домов, а там - индивидуальность философских систем.

Господствующие философские направления чрезвычайно похожи на огромные небоскребы с великим множеством квартир и обитателей. Вот,например, "неокантианство"- многоэтажное казенное здание, где помещается неисчислимое количество почтенных, скучных и ненавидящих друг друга немцев. Вот,с другой стороны,эм-пириокритицизм - тоже казарменное здание, где живут под одним кровом, но в разных квартирах Авенариус, Мах, Оствальд и многие другие, тоже не особенно друг друга долюбливающие сожители. Было немало попыток завести эти немецкие казармы в Москве.- И вдруг среди всех этих авенариевцев, когенианцев, риккертианцев- своеобразный философский стиль барского особняка, миросозерцание, упорно отстаивающее свою индивидуальность и всеми своими корнями принадлежащее к другому, давно минувшему столетию" (Е. Н. Трубецкой, с. 457-458).

Лев Михайлович Лопатин был одним из глубочайших русских психологов. Но это было то время, когда философы думали о создании науки психологии. Профессор Зеньковский пишет в своей "Истории русской философии": "Надо иметь в виду, что Лопатина можно назвать - без преувеличения - самым выдающимся русским психологом" (Зеньковский, с. 192-193).

Однако, иметь в виду надо, скорее, то, что Лопатин был, по сути, философом, психологией он интересовался лишь потому, что искал в ней обоснование для своей нравственной философии. Поэтому вряд ли можно говорить о том, что после Лопатина осталась или могла остаться психологическая школа.

Разве что школа философии психологии. Но только не при Коммунизме.

У Лопатина большое количество работ так или иначе посвящено обращению в себя, а основным содержанием его философии считали антропологию. Так что рассказать о Лопатине-психологе полноценно можно лишь в большой работе. Поэтому я себя осознанно ограничу лишь одним его сочинением 1902 года - "Метод самонаблюдения в психологии". Однако, как я уже говорил, психология для Лопатина лишь неизбежный инструмент на пути достижения главной цели. Поэтому вначале несколько слов о ней.

Это исследование тоже могло бы быть весьма обширным - к счастью, В. Зеньковский уже проделал его за меня. И проделал настолько блестяще, что я просто приведу ступени развития Лопатинской мысли, как их выделяет Зеньковский.


"Что можно было бы назвать творческим ядром в воззрениях Лопатина ? На наш взгляд, в основе всех построений его лежит антропология, понимание человека" (Зеньковский, с. 194).

На психологическим языке я бы задал этот вопрос так: Что двигало Лопатиным? Какова была цель его жизни?

"Центральная идея метафизики Лопатина - творческая сила духа, и основное его этическое убеждение, вдохновенно им не раз выражаемое, - возможность "нравственного перелома",то есть нравственного творчества... надо начинать изучение философии Лопатина с его этики" (Там же).

Что это может значить для нас? То, что целью Лопатина было создание какого-то иного сообщества, поскольку этика, то есть нравственность, есть орудие, которым общество управляет своими членами.

Меняем нравственность, меняются люди, меняется общество.

Правда, идеалист XIX века мог и не видеть этой связи так прямо. Он вполне мог считать, что достаточно поменять нравственность лично у себя. Особенно идеалист-философ, знающий Канта и верящий, что нравственность вещь врожденная. Но даже если Лопатин говорит лишь о смене личной нравственности, он меняет ее в соответствии с представлениями о каком-то мире, которому она подходит. Например, о Платоновских Небесах, куда так хочется вернуться случайно затерявшемуся на этой земле небожителю.

Я не хочу подробно останавливаться на этом и отсылаю желающих к "Теоретическим основам сознательной нравственной жизни", которые недавно были переизданы в России. Важно лишь то, что эту нравственную задачу Лопатин отчетливо осознавал как вершину своего целеустроения, а Зеньковский это отмечает как исходные положения его философии.

"Мы стоим перед трудной задачей - осмыслить творческую вдохновляющую силу этических движений при наличии торжествующего на земле зла" (Цит. по: Зеньковский, с. 195).

Это явно не та Картина мира, что двигала творцами Науки. Вот по этому рубежу и была расколота и поделена Россия. Поделена между двумя разными Образами мира, а значит, между двумя разными Богами, делившими этот Мир между собой. Один из них вдохновлял своей силой этические или нравственные движения, другой - естественнонаучное покорение Вселенной.

А как осмыслить эту силу? Джон Стюарт Милль относил этику к "искусствам" в английском смысле этого слова. "Arts" - это, скорее, ремесла, и этика - это не наука, это ремесло, это учение о том, как делать что-то прекрасное из материала, имя которому общество. Если Лопатин последователен, а он последователен, то следующий шаг - это от осмысления перейти к созданию действенного орудия. И этот переход чувствуется в его вопросах:

"Можно ли найти какие-нибудь основания... для мысли, что постепенное торжество добра в природе и человеческой истории не есть явление мнимое и обманчивое, а коренное и телеологическое, что основа мира не относится равнодушно к осуществлению нравственного идеала?" (Там же, с. 195-196).

Иными словами, можем ли мы считать, что цель мира и человечества - добро? Ведь цель и есть наиглавнейшее из доступных нам Орудий. Стоит только поставить цель, как разум создает средства ее достижения.

Как вообще мог возникнуть такой вопрос? Только как сомнение христианина в Христианстве: если Бог - это любовь, то как может быть столько зла вокруг? Этот вопрос занимал умы множества людей с первых веков христианства. И именно верующих людей, истинных христиан, принявших за данность, что мир таков, каким его рисуют христианские мыслители. Иными словами, коренное сомнение Лопатина - в том, соответствует ли христианский образ мира действительности, потому что разговор о Добре и Зле - это исходная установка Христианства.

Конечно, такое деление мира было известно и другим религиям, тому же Маздеизму, к примеру. И даже, скорее всего, именно из него во многом и было заимствовано Христианством. Но это сейчас неважно, потому что Лопатин бьется в путах своего Образа мира, своей личной культуры, а она христианская. А могла быть какая угодно иная. К примеру, вырастающая из установки: Равнодушная природа. Или: Все есть страдание. И тогда эти "установки" были бы основаниями совсем иных Образов Мира. Но Образ мира Русской души строится на вопросе о Добре и Зле.

Еще раз подчеркну: с психологической точки зрения, личная философская битва Лопатина происходит внутри его Образа мира, а значит, она психологическая. Основой его мировоззрения, а значит, корнем, из которого развивался его взрослый Образ мира, было понятие Нравственного идеала, ради которого он и жил. Но есть ли он, этот идеал, хоть где-то еще помимо его сознания? Может ли быть идеал - то есть верховный эйдос, правящая Мечта - где-то еще, помимо сознания человека?

"Ответ на этот вопрос и дает вся система Лопатина, вырастающая из его антропологии, из его понимания человека, - ибо через разумность и нравственное творчество "человек получает верховное значение в природе ", - и ему... "ставится задача сознательной реализации его назначения в мире"" (Зеньковский, с. 196).

Вот такой итог подводит протоиерей Зеньковский. Что это значит? А значит это, что Лопатину поставлен приговор, который и объясняет, почему после него не осталось школы психологии. Целью или мечтой Лопатина было не создание науки психологии, а воплощение, то есть "сознательная реализация" назначенного ему Образа или Идеала. И он его и воплощал всей своей жизнью. Он тоже был человеком идеи, как и Ленин. Но идеей этой была Душа! Русская Душа. И за нее он готов был отдать душу!

Историк Лопатина Н. В. Борисова пишет: "в последние годы жизни философ был занят религиозно философскими исследованиями. В ноябре 1919 года Лопатин пишет Н. П. Корелиной:

"Устали мы бесконечно, замучены страшно, и просвета нигде не видно. Это не значит, что его и в самом деле нигде нет. Опыт жизни научил меня, что в исторических событиях обыкновенно происходит не то, что кажется наиболее вероятным и чего все ждут, а наступает нечто совсем неожиданное, о чем никто не думал. - Вера моя меня не покинула, хотя опирается она не на исторические, наглядные основания, а имеет религиозный характер"" (Борисова, с. 17-18).

Если вы вспомните его поиски добра в человеческой истории, то станет очевидно, что в последние годы жизни в своих письмах он расписался в полном поражении своей философии. И самое страшное, если вы вспомните тон письма, - это то, что он не сдается! Вера моя меня не покинула!

Многие, читая эти строки, воспринимают их с гордостью: вот он, настоящий русский интеллигент, умница, мыслитель, затравленный в голодной и переполненной злом послереволюционной России, сидит в своем кабинете и не сдается злу! Как красиво!

Но именно на это налетаешь в прикладной работе с самопознанием. Люди не сдаются, даже если сами отчетливо видят: все их установки неверны. Ведь все, из чего исходил Лопатин, описывая человеческую нравственность, было опровергнуто жизнью. Эта жизнь клокотала и бурлила вокруг него, стучась в двери его кабинета и крича: посмотри! Ты ошибаешься! Задумайся и поменяйся! А он: в исторических событиях происходит не то, что мне казалось, но я не сдамся! Я буду стоять на своем, на том, во что верю, а не на том, что вижу!

Что же такое эта самая Мечта, если она стоит даже жизни и истины? Или же все-таки не истины, а всего лишь действительности? И была ли свободна душа Лопатина от поражения Образом? Даже если Образы отличаются, отличается ли его вид поражения от поражения Ленина и других с психологической точки зрения? Ответа у меня нет, но явно есть возможность для настоящего исследования.

Лев Лопатин - великий человек и духовный борец. Но он совсем не психолог, да простит меня отец Зеньковский. Психология как наука начинается там, где кончается вера и начинается исследование действительности. Это значит, что рассуждение Лопатина о методе самонаблюдения в психологии не может быть действительно работающим инструментом. Где-то по ходу своего рассуждения он должен был допустить ошибку или солгать себе. Иначе его психология состоялась бы.

И тем не менее, этот подвиг во имя иного прекрасного мира стоит рассмотреть подробнее. Тем более, что тогда, в 1902 году, мне кажется, он видел своей задачей найти нечто подлинное, из чего и вырастает наша душевная жизнь. Рассуждения же его могут считаться школой философствования для психологов, которые в наше время эту способность сильно утеряли.

"Метод самонаблюдения в психологии" Лопатина Исходным положением этой статьи, а точнее, условием исследования можно считать несколько выделенных самим Лопатиным строк:

"Представляется совершенно несомненным следующее общее утверждение: мы никаких объектов не знаем прямо, мы все познаем через психологические символы или значки" (Лопатин. Метод, с. 1032).

Из этого условия делается следующий несомненный вывод: "Но раз это так, то уразумение природы и законов наших психических процессов получает принципиальное значение для оценки всякого другого нашего познания" (Там же).

Конечно, надо отдавать себе отчет, что под "психическими процессами" Лопатин имеет в виду не совсем то же самое, что психофизиологи. Говоря бытовым языком, это примерно можно перевести как "то, что происходит у нас в голове", или в "психике", или "в душе". Почему я так вольно обращаюсь с Лопатинскими "психическими процессами"? Да потому, что здесь начинается его первая слабость, ведущая к общему поражению. Когда психофизиологи или нейропсихологи употребляют выражение "психические процессы", они его употребляют строго научно, потому что однажды озаботились тем, чтобы описать ряд явлений, которые договорились называть этим именем.

Психологизирующий философ-субъективист использует подобные выражения затем, чтобы выглядеть "положительным ученым". Они для него всего лишь отделка для того "настоящего", что он хочет сказать. В общем, он создает иллюзию того, что владеет этими понятиями, а на самом деле показывает лишь то, что хорошо образован и психологию тоже знает. И не хуже тех, кто присвоил себе на нее право!

Но повторю еще раз, у "тех, кто присвоил себе право на психологию", то есть чистых психологов, каждое слово является частью продуманной и выверенной картины их науки. В точности как у идеалиста-философа выверена и продумана дополнительная к психологии философская часть. Каждый силен в своем деле. Попытки же использовать заимствованные слова размывают кристальную четкость построений каждого из них и делают их теории невнятными.

Когда Лопатин говорит о "законах наших психических процессов", он должен дать определение этого понятия. Но он этого не делает и сам чувствует свою слабость - тут же начинает давать примеры: что такое пространство, вещество, энергия, сила... В общем, совсем не психологические, а философские примеры.

Так что забудем, что Лопатин говорил о "психических процессах", чтобы наши познания в современной психологии не исказили его мысль. А что он имеет в виду, поймем из его следующего положения:

"Мы все познаем сквозь призму нашего духа, но то, что совершается в самом духе, мы познаем без всякой посредствующей призмы" (Там же, с. 1034).

Итак, предмет исследования - не психические процессы психологии, а то, что совершается в нашем духе. А что такое этот дух? Отнюдь не то же самое, что и для христианина, например. И даже бытовое понимание здесь не подходит. Тут, скорее, Декартовское "я мыслю, значит, я существую". Иначе говоря, дух - это все то, во что я могу заглянуть, когда гляжу в самого себя. Лопатин тут же поясняет:

"В противоположность явлениям физической природы, то, что составляет, по крайней мере, нашу сознательную душевную жизнь (а только оно является прямым предметом психологического изучения), сознается нами как оно есть" (Там же).

Итак, предмет сужен. Не просто все, что ты видишь, заглядывая в себя, и уж тем более не все вообще, что там может быть, а то. что составляет сознательную душевную жизнь,- является предметом нашей науки.

Современная Психология с ее пристрастием к исследованию подсознания могла бы возмутиться. Но не так все просто.

Во-первых, то, что является несознательным в нас, не может быть наблюдаемо, а значит, и не является предметом для наблюдения. Но если нам удастся направить на него внимание, оно тут же становится осознанным, и получается, что для психологии самопознания действительно предметом является лишь то, что осознается. Бессознательное же ты можешь изучать только в другом.

Но при этом, если ты понимаешь, что в тебе могут быть участки, которые ты не осознаешь в данный миг, то встает вопрос: как сделать их осознаваемыми. И если в ходе работы над собой ты осваиваешь инструменты продвижения вглубь своего сознания, то определение Лопатина оказывается верным.

Предмет психологии самопознания составляет сознательная душевная жизнь, которая понимается как доступная тебе вершина айсберга по имени Я.

Далее следует поразительное рассуждение, настолько метафизическое, что способно показать лучшие достоинства метафизики как способа рассуждать об основополагающих понятиях:

"Если мы где-нибудь имеем такой опыт, содержание которого не искажается никакими субъективными изменениями и добавлениями или в котором непосредственно раскрыта некоторая совсем подлинная реальность, то это только в психологии. И, наоборот, в психологии такая реальность дана самым несомненным образом. По отношению к фактам нашего сознания потому уже не может быть речи о субъективных искажениях и прибавлениях, что в них мы имеем дело именно с субъективным, как таковым:

в чисто субъективных вещах ложное их восприятие представляет нечто по существу немыслимое" (Там же, с. 1035).

Это очень важная мысль, являющаяся оправданием всей нашей науки самонаблюдения. Возможно несколько уровней ее понимания, но меня интересует сейчас прикладной. И я попробую объяснить это утверждение Лопатина, как прикладник.

Что более всего отталкивало Объективную науку от субъективного подхода и, в частности, от метода самонаблюдения? Необъективность, то есть присутствие личностных искажений в отчетах о самонаблюдениях.

Но вслушайтесь в эти слова. Откуда взялись отчеты? Отчеты - это то, что объективный ученый может получить от другого человека, когда его исследует. И самое страшное в этом то, что другой не только непроизвольно искажает, но и сознательно врет объективному ученому! Но еще возмутительней то, что, когда объективный ученый берется наблюдать себя, он вдруг замечает, что и сам врет себе и не может не врать!.. Вот казус...

Как быть? Да выкинуть это самонаблюдение - и весь вам гордиев узел! И вдруг: в чисто субъективных вещах ложное их восприятие - нечто немыслимое! Как так?! Все врут, да я сам пробовал!

Вот тут и лежит росстань - камень, от которого расходятся дороги двух наук. Науки для других и науки для себя.

Когда ты знаешь, что тебе могут соврать, рождается недоверие ко всему исследованию. Когда ты заранее нацелен не на поиск истины, а на получение подтверждения определенной гипотезе, то ты и сам можешь соврать хотя бы чуть-чуть. Потому что от этого кое-что зависит. И эта установка на кое-что оказывает воздействие.

Но когда ты ведешь исследование для самого себя, ты можешь исследовать в чистом виде. Для себя ведь!

Но не это главное в мысли Лопатина. Главное, что восприятие не может врать. Ты можешь. Потому что для тебя есть зачем. Но не восприятие, оно абсолютно точно. Иначе ты бы не выжил.

Правда, ты можешь его не распознать, потому что воспринятое еще надо понять, а для этого узнать его с помощью "банка данных" о сходных вещах, то есть с помощью памяти. И память может подвести.

Или же ты можешь приврать. То есть сказать другим, что ты воспринял не так. Но это вовне. А внутри, там, где было восприятие, ты точно знаешь, каково оно на самом деле. Кстати, и там, где ты солгал, ты тоже точно знаешь, где действительность, как некая основа, где твои мысли о том, что нужно, то есть осмысление восприятия, а где слой искажений или лжи. Мы всегда знаем, когда приврали! Знаем и когда недостаточно точны, но искренни...

Мы - все живущие на Земле - профессионалы и даже мастера в науке самонаблюдения и самоосознавания уже только потому, что живем внутри этого никому не понятного и мучающего психологов сознания, которое все перепутано, сложно и лживо. И выживаем! Иначе говоря, мы можем ошибаться в понимании собственного сознания, но тогда жизнь или окружающий мир бьют нас. И так мы учимся. Мы можем запутываться в собственных сложностях. Но если нам не удается их распутать, мы гибнем. А раз мы еще живы, значит, нам удалось распутать все головоломки, которые до сегодняшнего дня подсунуло нам наше же сознание. Можем ли мы утверждать, что не знаем, как оно устроено?!

Очень близкий к Лопатину русский философ А. Козлов, размышляя над философской антропологией Лопатина, сделал некоторые замечания психологического характера. Они как раз относятся к этому случаю.

"Конечно, в основании... наших вопросов о бытии лежит предположение, что мы знакомы с чем-то таким, что могло бы служить источником для знания о бытии, если бы мы могли знать это знакомое нечто, понять его, если бы умели описать, назвать его и тому подобное.

(Да не подумает читатель, что тут явное противоречие. Нет! Это самая обыкновенная вещь в мире.

Маленькие дети и животные, да очень часто и взрослые, служат лучшим примером, как можно быть знакомым с чем-то или, говоря языком философии, сознавать что-то, но не знать или не иметь никакого о нем понятия. Поэтому-то смешение знания с сознанием было одно из самых зловредных заблуждений во всей истории философской мысли.) [Я называю] это знакомое, но не знаемое первоначальным сознанием, составляющим общее достояние и взрослых, и детей, и, по крайней мере, высших животных. Оно состоит из трех элементов: сознания о себе, сознания о своих деятельностях и сознания о содержании отдельных актов.

Обладая этими элементами сознания, животные руководятся ими практически, инстинктивно, никогда не понимая и не зная, что они обладают этим сознанием, что на нем строится важнейшее понятие бытия, и как оно строится.

Дети, подобно животным, также сперва инстинктивно руководятся этим сознанием, не зная и не понимая того;

но потом понемногу начинают мыслить и все отчетливее и отчетливее приводить элементы этого сознания в связь и образуют понятие бытия" (Свое слово, № 4, 1892, с. 162).

В общем, вопрос в наличии у исследователя культуры самонаблюдения. Если ее нет, искажения неизбежны. А если мы вспомним то бесспорное утверждение, что даже "самые объективные ученые" описывают не свои опыты, а то, как их воспринимают, то появляется возможность найти подлинное основание для всех естественных наук и развить в себе эту культуру. Лев Лопатин видел это основание таким:

"Если в самих себе мы познаем нечто бесспорно действительное, то этим устанавливается весьма большая вероятность того, что правильно и осмотрительно исходя от непосредственно известного в себе, мы можем понять, хотя бы в самых общих очертаниях и признаках, внутреннюю действительность и всяких других вещей... но если только мировая жизнь обладает каким-нибудь единством, если существует хоть какая-нибудь однородность и внутреннее подобие в элементах действительности, мы с полным логическим правом можем надеяться, отправляясь от самих себя, постигнуть внутреннюю суть того, что кажется нам внешним... в таком случае "познанию достаточно иметь хотя одну твердую точку, ему довольно в ней одной встретиться с истинною действительностью, чтобы оно уже не было сплошною иллюзией и обманом, - чтобы оно оказалось в состоянии постигнуть всю реальность в ее основных очертаниях" (Лопатин. Метод, с. 1035-1036).



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.