авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |

«Шевцов А.А. «Самопознание и Субъективная психология» СОДЕРЖАНИЕ Введение Раздел I ПОСТАНОВКА ЗАДАЧИ, а точнее, Цель и Мечта исследования Глава 1. С чем сталкивается человек, ...»

-- [ Страница 9 ] --

Повторю это еще раз. Современные представления нейропсихологии и нейрофизиологии зашли в тупик, пытаясь доказать, что субстратом, то есть материальным носителем памяти, является мозг или его электрохимическая деятельность. Это не секрет, что уже с семидесятых годов прошлого века разработка этого направления топчется на месте. Однако признать это как научный факт означает не только необходимость повиниться, что и делалось многими, но и заявить о необходимости полного пересмотра этой части научной картины мира. А вот на это никто из нейропсихологов пойти не рискнул. Ну и сколько же будем молчать, господа?

Я еще раз выдвигаю эту гипотезу: сознание есть тонкоматериальная среда, далеко выходящая за границы физического тела.

И память хранится в ней.

Мозг оке является всего лишь "биопроцессором", прибором, управляющим ее использованием.

Физические особенности этой среды нужно изучать, поскольку они совсем не изучены и даже почти полностью не известны, хотя время от времени и появляются публикации кого-нибудь из известных физиков, рассказывающие о чем-то подобном. Но они и не могли стать известны без изучения. А чтобы изучение началось, такую мысль нужно было хотя бы допустить.

Поэтому в последующих книгах я бы хотел проверить сначала эту гипотезу в качестве научной теории на предмет ее непротиворечивости наблюдениям действительности.

Затем, если теория сознания как среды сложится, я хочу снова вернуться к прикладным опытам и экспериментам, позволяющим сделать это исследование предельно чистым. Но!

Но все это нужно лишь затем, чтобы создать настоящее описание тех оболочек, которые окружают мое Я и мешают мне стать самим собой. Иначе говоря, если кто-то сможет в своем самопознании проскочить этот уровень работы над собой и сразу слиться со своим Я, наука самопознания никак не ощутит потери от того, что не выяснена истинная природа сознания, материи или что там еще отвлекает меня от себя!

В общем, дальнейшие философствования возможны, только если мы сделаем первые действительные шаги в своем самопознании и освободимся от верхнего слоя умного, но отвлекающего шума, который не позволяет говорить о более тонких вещах.

Поэтому я заканчиваю этот вводный разговор и с благодарностью прощаюсь с Субъективной психологией.

Конечно, мне не удалось подойти к полноценному очерку ее истории, как и истории психологии самонаблюдения. Тем не менее, я надеюсь, что мои этюды о Субъективной психологии помогут людям самопознания определить свое место в окружающем мире, где немалую роль играет научное мнение.

Ни психология самонаблюдения, ни наука самопознания не смогли ужиться с победившей Наукой. Я надеюсь, что видение Науки всего лишь как Сообщества, пытающегося править Миром с помощью своего мнения, снимет сомнения в самопознании у тех, кто верил научному мнению, считая его выражением истины. Наука не поощряет тех людей, которые отвлекаются от служения общественным целям. Не поощряет точно так же, как и Церковь. И если можно было усомниться в мнении Церкви, то почему нельзя усомниться в мнении Науки?!

Георгий Иванович Челпанов и все остальные субъективные психологи проиграли в битве за науку самопознания именно потому, что главной целью их жизни было желание занять достойное место в обществе. Почему бы и нет?! Нельзя только сидеть на двух стульях сразу, особенно если эти "стулья" есть жизненные цели. Они ведь и жизненные пути одновременно. А это значит, что если ты не сделаешь выбор, жизнь тебя порвет. Вот она и порвала Субъективную психологию в клочья. И в этом нельзя просто винить плохих людей.

Если ты не достиг своей цели, то могут ли в этом быть виноваты нехорошие люди? Людям редко есть до нас дело. Они и замечают-то нас только тогда, когда мы мешаем - нацеливаемся на их кусок! Это значит, что все эти прекрасные и утонченные ученые, о которых я рассказывал как о творцах Субъективной психологии, бились за что-то такое, что другие считали своим. И значит, они точно бились не за собственное Я! Да и кому оно нужно, кроме меня самого!..

Вот и все, что я хотел сказать о Субъективной психологии. Но осталось еще несколько слов о ее Разгроме.

Глава 10. Разгром психологии самонаблюдения Георгий Иванович Челпанов дожил до 1936 года. Но это уже был не тот Челпанов. Рассказывают, что последние годы его жизни были страшными.

В 1924 году коммунары во главе с его собственным заместителем Корниловым пришли в его Институт экспериментальной психологии и устроили погром. Все было экспроприировано, Челпанов выгнан, а его слушатели разогнаны. Это, возможно, было одним из самых страшных грехов русской Психологии, в которой наша академическая наука до сих пор по-настоящему не покаялась.

Между тем, в Корниловской команде были люди, которых до сих пор считают основателями основных психологических школ советской эпохи и современной России - Выготский, Лурия, Леонтьев, Бернштейн и другие. Поэтому я делаю небольшое отступление, главу в память жертв научных репрессий.

Революция в психологии завершилась в России не на рубеже XIX и XX веков, а строго вслед за революцией политической. Причем, и это надо обязательно учитывать, завершилась она не сверху, а изнутри сообщества, по личной идейной инициативе самих психологов. Историк советской Психологии А.

Петровский четко и однозначно показывает, что в первое десятилетие после революции большевикам до Психологии дела не было:

"Развитие психологии в годы советской власти жестко определялось руководящей ролью коммунистической партии. Ее вмешательство в жизнь научного сообщества началось с конца двадцатых годов и приобрело характер абсолютного диктата к сороковым годам" (Петровский. Записки психолога, с. 106).

По большому счету, в двадцатые годы Психология вообще могла бы жить свободно, если бы психологи не травили друг друга, а занимались наукой. Им в этом не препятствовали до середины тридцатых годов:

"Если до начала тридцатых годов все еще сохранялись контакты российских психологов с их зарубежными коллегами, то сразу же после года "Великого перелома" (1929- А.Ш.) эти связи стали очень быстро истончаться. "Железный занавес" опустился в середине 30-х, наглухо закрыв возможность включения трудов психологов, физиологов, социологов в контекст развития мировой науки" (Там же, с.

105).

Это первое десятилетие после революции было особенным временем, и это были постыдные страницы в истории науки. Можно было оправдаться в подлости, когда вокруг шли репрессии, а ты очень боялся за собственную жизнь или жизнь близких и родных. Но в первое десятилетие подлости делали по идейным соображениям. Когда читаешь о событиях той поры, то чувствуешь за строчками пишущих очень много дополнительного в плюс к поиску истины. У идеологических психологов - ненависть к поверженному врагу.

У интеллигентов - стыдливость. Интеллигент - он вообще по природе стыдлив и совестлив. Даже когда делает революцию.

А. Н. Леонтьев в курсе Лекций по общей психологии, отчитанном в 1973-1975 годах в МГУ, рассказывал об этом неприятном событии в истории русской психологии. Я приведу его рассказ о том, как уничтожили всю прежнюю психологию и затоптали Георгия Ивановича Челпанова. Целиком.

"Появление марксизма в прошлом веке вызвало революционный поворот не только в философии, но и в подходе к изучению общественного и личного сознания и, шире, коренной поворот в понимании природы психических явлений. Первый прорыв к марксистским философским основаниям психологии произошел в нашей стране после Октябрьской революции, когда часть советских ученых, вставших на сторону Советской власти, стала искать опоры для дальнейшего развития своей науки в марксизме. В этот период, вскоре после того, как закончилась гражданская война, была провозглашена важная идея о том, что психология должна сознательно, а не стихийно (иначе говоря, не естественно волевым решением- А.Ш.) строиться на новой ди-алектико-материалистической философской основе. Эта идея, подготавливающаяся на протяжении некоторого времени, была явно провозглашена в начале 1923 года на первом научном (в каком смысле?- А.Ш.) съезде, где рассматривались вопросы о природе психического. Этот первый съезд после революции назывался съездом по психоневрологии. Он охватывал вопросы, которые сейчас бы назвали вопросами нейрофизиологии, вопросы патологических состояний мозга и психики и, наконец, прямо вопросы психологии. Требования начать перестройку психологии на марксистских основах были сформулированы профессором Константином Николаевичем Корниловым. С этого момента развернулась открытая и широкая дискуссия о том, нужно ли ориентировать психологию на совершенно другие философские основания и перейти от оснований, которые давала домарксистская и внемарксистская философия, на основания, которые дает философия марксизма.

На II съезде в 1924 году присутствовали представители разных областей науки, и после второго съезда в психологию стали вливаться совершенно новые люди, не принадлежащие к кругу профессиональных психологов того времени. Их работа концентрировалась вокруг Института психологии Московского университета. Директором Института психологии был в то время известный психолог, профессор философии Георгий Иванович Челпанов. Итак, две фигуры стали символизировать как бы два лагеря.

Фигура Корнилова символизировала направление, требовавшее радикального пересмотра философских оснований психологии, отказа от старых философских основ и перехода на новые, которые они видели в марксизме.

Другой лагерь был наиболее ярко представлен Г. И. Челпановым. Он стоял на иных позициях и полагал, что марксизм есть существенная концепция для понимания явлений, происходящих в развитии общества, экономических отношений, классовой борьбы, но не имеющая и не могущая в принципе иметь отношение к конкретным знаниям о психических явлениях. Последняя точка зрения выражала крайне наивную попытку выйти из-под влияния марксистских идей и сохранить те, в общем-то, жалкие философские позиции {Леонтьев ведь и сам баловался с философией, а его последователи издают его наследие как Философию психологии. А что мешало, если философов вырезали?- А.Ш.), на которых стоял сам Челпанов и на которых строилась вся работа, в том числе и экспериментальные исследования в Институте психологии Московского университета.

Психология, которую представлял Челпанов, была психологией, опиравшейся на эклектическую философскую основу. Она нашла свое отражение в экспериментально-психологических исследованиях, в идее параллелизма явлений. Что касается самого содержания этих экспериментальных работ, то по духу они были репродуктивными психологическими работами. Челпанов открыто декларировал этот принцип работы для психолога-экспериментатора. Он говорил: "С чего должен начинать психолог?

Психолог должен начинать с того, чтобы взять экспериментальные исследования, выполненные в одной из знаменитых зарубежных лабораторий, прежде всего в Лейпцигской лаборатории, и повторить их. И лишь после повторения этих исследований психолог имеет право их как-то модифицировать". Именно из-за того, что челпановская официальная психология постоянно ориентировалась на образцы западной, главным образом немецкой, психологии, ее прозвали "приват-доцентской психологией", то есть такой психологией, которая только следует за образцами зарубежной. Говоря о самом Г. И. Челпанове, следует отметить, что он был блестящим педагогом, а его лекции - образцом дидак-тичности. В своих лекциях Г. И. Челпанов искусно пользовался дидактическими приемами, содержательными образными сравнениями. Его учебник для гимназий выдержал четырнадцать изданий, так как был великолепно написан. Но, повторяю, как философ Челпанов представлял собой лагерь идеализма, а в психологии его идеалами были повторение, боязнь оригинальности и отхода от традиционной физиологической психологии.

Под давлением этой дискуссии в начале 1924 года было изменено руководство института. Профессор Челпанов возглавил другой коллектив (Вот так!- А.Ш.), а директором института, тогда важнейшего и единственного в Советском Союзе, Института психологии Московского университета стал профессор Корнилов. Произошла смена всего коллектива института (Как понимать это скромное и невнятное заявление? - А.Ш.). Это был настоящий поворот, потому что в институте появились совсем новые люди.

Это были, во-первых, молодые люди, которые начали с работы в институте вообще свою деятельность в качестве психологов, придя из других областей науки.

В числе этих молодых людей приехал из Казани 22-летний Александр Романович Лурия, ставший старшим научным сотрудником института. Из другого города, Гомеля, появился еще один молодой человек, чуть постарше Лурии (впоследствии профессора нашего факультета), Лев Семенович Выготский. Он занял место младшего научного сотрудника, потому что А. Р. Лурия уже опубликовал некоторые небольшие психологические работы, он очень рано проявил активность, к тому времени кончив чуть не два факультета, а Л. С. Выготский имел публикации главным образом литературоведческие - о басне, о графике, словом, что-то еще не психологическое. Но приходили люди постарше, из других областей знания. Так появился в институте, например, профессор Рейснер, в то время уже довольно известный социолог, который решил развивать психологию в новом направлении.

Появились врачи. Приехал из эмиграции сравнительно молодой профессор Шпильрейн, специалист в области психологии труда, который приступил к активной работе в институте и стал разрабатывать психологию труда, или, как говорили в то время, психотехнику. Состав института обновился. Лозунг "строить марксистскую психологию", то есть психологию на марксистской философской основе, нужно было реализовывать в конкретных работах. У классиков марксизма нет специально психологических трудов. Задача заключалась не в том, чтобы распространять готовые марксистские представления в психологии. Задача была гораздо труднее. Надо было переработать фактический и по новому осмыслить теоретический материал, созданный усилиями как предшествующих поколений психологов, так и современными психологами, придерживающимися немарксистских позиций. Работа огромная и трудная". (Леонтьев. Лекции по общей психологии, с. 32-33).

Алексей Николаевич скромно умолчал о своей роли в становлении марксистской психологии на пепелище ее русской предшественницы. А ведь он пришел вместе с Лурией, Выготским, Рейснером, Шпильрейном и известным физиологом Бернштейном.

"Он пришел в психологическую науку как раз в те дни, когда в Институте экспериментальной психологии, которым тогда руководил известнейший русский психолог Г. И. Челпанов, по своим воззрениям дуалист и в то же время "отец" экспериментальной психологии в России, резко сменилась научная ориентация (Опять наука! - А.Ш.). Директором института стал К. Н. Корнилов, убежденный материалист, и вокруг него стали группироваться талантливые молодые (и не очень молодые) психологи, стремившиеся построить новую, марксистскую психологию" (Леонтьев А.А., Леонтьев Д. А.

Предисловие, с. 7).

И отдадим ему должное: стоял он всегда на правильной стороне. Прежнюю русскую психологию он, как, впрочем, и его собратья по революции, громил исключительно по идейным соображениям:

"Да, Леонтьев в определенной мере был "удобен" власть имущим тем, что он был марксистом по своим убеждениям - марксистом искренним, не декларативным, а глубоко знавшим и понимавшим новаторские философские идеи Маркса наряду с остальной классической немецкой философией" (Там же, с. 5).

Это точно так. Достаточно однажды прочитать его восторженное и слегка инфантильное:

"Кстати, у Ленина чудно рассказано про психологию и социологию" (Там же, с. 257).

Можно сказать, что в советскую эпоху он был психологом номер один в глазах властей.

Кстати, надо отметить, что компания, громившая Челпано-ва, была не только марксистской, но и кошерной. Не в том смысле, что они были иудеями, хотя вопрос о том, почему в русской психологии той поры оказалось так много евреев, тоже вызывает удивление и ждет своего исследования. Нет, кошерной в психологическом смысле.

Кошерность - иудаистический, то есть религиозный подход к жизни, запрещающий употреблять в пищу все, что не разрешено верой, то есть не считается ритуально чистым. Для религиозного сознания это довольно общее явление. Но в психологическом смысле кошерность как-то странно слилась у молодых советских психологов с политикой и идеологией. Они полностью не принимали и не употребляли ничего из русской психологии, точно она могла их осквернить.

Почитайте работы тех, кто перечислен как помощники Корнилова, и вы найдете подробнейшие исследования всего, что есть на Западе. Ну и, конечно, своих - марксистов. Но предшествующей русской психологии не существует, точно молодые новаторы боятся оскверниться! И это отнюдь не из за давления властей - это внутренняя, духовная позиция. Полистайте работы Выготского, просмотрите библиографию, это очень показательно.

А если учесть еще такую вещь - эти Корниловские птенцы в советское время оказались чуть-чуть замалчиваемыми, а в силу этого как бы противостоящими правящей парадигме - то станет ясно, что для многих психологов они выглядели как действительная оппозиция марксистской психологии. Я помню, как еще в восьмидесятые годы было трудно достать работы Выготского, и как из-за этого он казался чуть ли не вождем сопротивления в Психологии. Как видите, это игры для отвлечения взоров от действительного противостояния. Те же яйца, только в профиль.

Справедливости ради надо сказать, что в сообществе психологов ходили какие-то смутные слухи о попытках сопротивления коммунистам. Петровский, например, приводит один такой слух, вероятней всего, ложь, сочиненную, чтобы оправдаться. Уж очень он не соответствует тому, что делали:

"Как об этом писал я и другие историки психологии, в 1923 году директора Психологического института - профессора Георгия Ивановича Челпанова - сменил Константин Николаевич Корнилов. С именем Корнилова мы связываем переворот в нашей науке и перестройку ее на основе марксизма.

Создатель и первый директор института - Г. И. Челпанов, традиционно именовавшийся не иначе как "психолог-идеалист", был отправлен в отставку. Как все знали, читая историко-психологические сочинения (в том числе и мои), молодые сотрудники Психологического института А. Н. Леонтьев и другие активно поддержали "внедрение марксизма в психологию" и были опорой нового директора.

Между тем, по словам профессора Артемова, все обстояло иначе. В момент, когда решалась судьба института, скажем так, на "конспиративной квартире" одного из молодых сотрудников состоялось "сборище", на котором было принято решение - "не допустить, чтобы подпевалы большевистского режима узурпировали власть в науке".

Впрочем "либеральная интеллигенция" и на этот раз оказалась верна себе - дальше возмущения и громких слов в стенах частной квартиры дело не пошло....

Однако, как это ни удивительно, "конспиративная сходка" почему-то начисто выпала из памяти ее участников" (Петровский. Записки психолога, с. 83-84).

В общем, стыдно и гадко!..

Хорошо хоть хватает сил у Леонтьева в том же 1975 году в книге "Деятельность. Сознание. Личность" косвенно попросить прощения за содеянное, так же косвенно признав, что висит у советской психологии нерешенная с тех самых времен научных погромов проблема:

"Познание себя начинается с выделения внешних, поверхностных свойств и является результатом сравнения, анализа и обобщения, выделения существенного. Но индивидуальное сознание не есть только знание, только система приобретенных значений, понятий. Ему свойственно внутреннее движение, отражающее движение самой реальной жизни субъекта, которую оно опосредствует: мы уже видели, что только в этом движении знания обретают свою отнесенность к объективному миру и свою действенность. Не иначе обстоит дело и в случае, когда объектом сознания являются свойства, особенности, действия или состояния самого субъекта;

в этом случае следует различать знание о себе и осознание себя.

Знания, представления о себе накапливаются уже в детстве;

в несознаваемых чувственных формах они, по-видимому, существуют и у высших животных. Другое дело - самосознание, осознание своего "я".

Оно есть результат, продукт становления человека как личности. Представляя собой феноменологическое превращение форм действительных отношений личности, в своей непосредственности оно выступает как их причина и субъект.

Психологическая проблема "я" возникает, как только мы задаемся вопросом о том, к какой реальности относится все то, что мы знаем о себе, и все ли, что мы знаем о себе, относится к этой реальности. Как происходит, что в одном я открываю свое "я", а в другом - утрачиваю его (мы так и говорим: быть "вне себя...")? Несовпадение "я" и того, что представляет субъект как предмет его собственного знания о себе, психологически очевидно. Вместе с тем психология, исходящая из органистических позиций, не способна дать научное объяснение этого несовпадения. Если проблема "я" и ставится в ней, то лишь в форме констатации существования особой инстанции внутри личности - маленького человечка в сердце, который в нужную минуту "дергает за веревочки". Отказываясь, понятно, от того, чтобы приписывать этой особой инстанции субстанциональность, психология кончает тем, что вовсе обходит проблему, растворяя "я" в структуре личности, в ее интеракциях с окружающим миром. И все-таки она остается, обнаруживая себя теперь в виде заложенного в индивиде стремления проникнуть в мир, в потребность "актуализации себя".

Таким образом, проблема самосознания личности, осознания "я" остается в психологии нерешенной. Но это отнюдь не мнимая проблема, напротив, это проблема высокого жизненного значения, венчающая психологию личности..." (Леонтьев. Генетические..., с. 175-176).

Страшное, в общем-то, признание, если вдуматься. "Проблема, венчающая психологию", - это ведь голова.

Голова, которая то ли была отсечена молодыми энтузиастами тогда, в двадцатых вместе с Челпановым, то ли превратилась в ноги... Впрочем, вряд ли. Ноги у советской психологии были другие - те, что топтали инакомыслящих, идеологические у нее были ноги. Ноги - это вообще основание, а разве академических психологов можно заподозрить в том, что они исходили из познания себя?

Они пришли созидать новую психологию, но созидали ее на пепелище лучшего в мире института психологии и на растоптанной душе ее создателя. Челпанова эти люди ненавидели до самой своей смерти, Карпова или Кавелина не поминали вовсе, будто их и не было... Они прислуживали режиму и делали все, чтобы забыть то убийство, которое принесло им престол. Кстати, я так и не смог выяснить ни у кого из психологов, известно ли хоть кому-то из них, где и как был похоронен Георгий Иванович Челпанов.

С их легкой руки у современных профессиональных психологов до сих пор проскальзывает кривая усмешка, когда они встречаются с попыткой, к примеру, сказать, что Кавелин был выдающимся психологом. Все же знают, что это не так!

И такое заявление - это всего лишь способ заявить про себя, что ты не профессионал. А высказывать благодарность тем людям - не умно. Да и некогда. Есть дела поважнее! Одну американскую психологию запомнить - сколько труда!

Бог с ними. Я не хочу множить славу этих геростратов, пусть ими займется история психологии, если захочет. Честно говоря, у меня было написано несколько глав об этом периоде психологии, но я решил их выкинуть из книги, потому что, по сути, они всего лишь доказывали, что кое-кто из "великих" был подлецом. Зачем?! Они же уже умерли. Пусть для кого-то, кто хочет, они останутся сказкой. А для других не составит труда все раскопать самим. Все-таки тут встает вопрос о корнях того дела, которое до сих пор бездумно продолжают армии русских психологов. Дела, заложенного на подлости и крови невинно замученных и убиенных... Ну не могут же наши психологи быть уж совсем бездушными людьми!

В общем, я не хочу подробно освещать советский период в истории психологии самонаблюдения.

Достаточно будет добавить всего несколько черт официального отношения Психологического сообщества к этому врагу, чтобы восстановить справедливость и воздать по заслугам тем, чей подвиг не оценен и вообще украден.

Задача скрыть от людей то, что сделали с Челпановым, видимо, была тенью отца Гамлета Советской психологии. Аж в 1996 году, рассказывая о возникновении экспериментальной психологии в России, историк официальной психологии Ярошевский все еще доказывает, что Челпанова не убивали, а если и убивали, то он сам виноват!

"Именно Ланге по праву следует признать лидером экспериментальной психологии в России.

В развитии этого направления на русской почве складывалось несколько традиций. Одна из них отражала запросы на знание о психике со стороны нейрофизиологии и психиатрии. Здесь, откликаясь на эти запросы, психологический эксперимент играл служебную, вспомогательную роль.

Другая тенденция свелась к внедрению в русские университеты той версии психологического эксперимента, за которой стоял принцип интроспективного анализа сознания. Первая традиция восходит к В. М. Бехтереву, вторая - к Г. Н. Челпанову, сумевшему создать первый в нашей стране Институт экспериментальной психологии. Работа в этом институте, прекрасно оборудованном по образцу лучших западных лабораторий, велась, однако, по исследовательским программам, строившимся на субъективном, интроспективном методе.

Ланге отвергал как интроспекционизм, так и взгляд на психологический эксперимент как подсобное средство решения непсихологических задач". (Ярошевский. Творческий путь Ланге, с. 27).

Врет Ярошевский. Плевать ему на Ланге, лишь бы отобрать у Челпанова все, вплоть до права считаться создателем экспериментальной психологии в России. Не восходит традиция экспериментальной психологии к Бехтереву. В июльском номере "Вопросов философии и психологии" за 1894 год другой почитаемый в советское время психофизиолог В. Ф. Чиж устроил Ланге скандал за то, что он в своих работах 1893-1894 годов, включая докторскую диссертацию, исказил положение дел с экспериментальной психологией в России. Начинается его письмо в редакцию так:

"М. Г.! Позвольте... рассказать, как некоторые наши ученые не умеют и не хотят ценить заслуг русских нейро-патологов.

Около 15 лет тому назад врач-философ Wundt основал в Leipzig'e лабораторию опытной психологии.Первым из Европы, помимо Германии, учеником в этой лаборатории был я, в 1884 году;

затем в этой лаборатории работало немало русских врачей. С 1885 года в России врачами устроены были лаборатории опытной психологии - в Петербурге, Казани, Москве, Харькове и, кажется, в Киеве, в Дерпте профессор Kraepelin устроил такую же лабораторию, унаследованную в 1891 году мною" (Вопросы философии и психологии, № 2, 1894, с. 724).

Далее Чиж упоминает некое замечание, которое сделал на защите докторской диссертации Ланге С. С.

Корсаков. Вот это замечание:

"...говоря о необходимости устройства кабинетов для экспериментальной психологии, по крайней мере, при некоторых русских университетах, вы высказываетесь так, будто бы этого до сих пор нет. А между тем, такие кабинеты есть. Есть, например, психофизиологическая лаборатория, устроенная профессором В. М. Бехтеревым в Казани" (Вопросы, № 24, 1894, с. 597).

Иными словами, если и были у нас традиции экспериментальной психологии, то множественные и никак не сводимые к Бехтереву. И уж тем более Ланге не являлся его продолжателем. В комментариях к "Объективной психологии" Бехтерева, его издатели В. Кольцова и Е. Спиркина, споря с нападками Бехтерева на самонаблюдение, приводят мысли Ланге о самонаблюдении.

"Не соглашаясь с категоричным утверждением В. М. Бехтерева о недопустимости использования самонаблюдения и самоотчета испытуемых в психологическом эксперименте, сошлемся на Н. Н. Ланге (Психология экспериментальная. // Энциклопедический словарь Бр. Гранат. С. 651), где психологический эксперимент определяется как "субъективно-объективный" по своему характеру.

Оставаясь объективным в своих главных характеристиках (формы предъявления воздействия, показатели и способы регистрации внешних проявлений психики), он включает субъективный компонент.

В нем, по словам Н. Н. Ланге, "личность исследуемая всегда должна давать (себе или нам) отчет о своих переживаниях, и лишь соотношение между этими субъективными переживаниями и объективными причинами и следствиями их составляет предмет исследования. Если же мы ограничимся только внешними проявлениями психических процессов или изучением внешних воздействий над исследуемой личностью, то психологический эксперимент утрачивает свой смысл и обращается в простое физическое или физиологическое исследование.

Таким образом, вполне объективной психологии, то есть такой, в которой игнорируются переживания исследуемого субъекта и показания его самонаблюдения, быть не может. Она обращается в таком случае в чисто объективную физиологию"" (Кольцова, Спиркина, с. 448).

Ланге, как и Челпанов, был сторонником самонаблюдения. И ему тоже "повезло". Он умер в 1921 году.

Неизвестно, как еще аукнулись бы ему подобные убеждения, доживи он до торжества Науки.

Пример, только что приведенный мною, мне очень дорог, потому что он отчетливо показывает, что наша русская наука далеко не едина. В ней есть "официоз" - правящее мнение Сообщества, старающееся угодить власть предержащим. И есть мнения отдельных ученых, которые позволяют себе не соглашаться с самыми "великими" и авторитетными из вождей собственного сообщества. Говоря, что именно это мне дорого, я хочу показать, что, говоря о тупике нашей Психологии, показывая ее страшные стороны, я имею в виду Сообщество и правящий им Дух.

Отдельные же русские ученые, должен признать, ничуть не слабее западных собратьев. Даже многие из тех, кто не гнушался время от времени вещать от имени официоза. Жизнь была такая! Приходилось приспосабливаться и выживать. Но об этом я намерен говорить тогда, когда этого потребует материал моих исследований.

Пока же я хочу сделать свой вывод предельно понятным: Официальная Советская психология долгие годы была уверена, что уничтожила самонаблюдение как метод. О самопознании же даже не вспоминали без ссылок на Энгельса, потому что это вообще не наука.

И как это ни горько, но она недалека от истины. Если самонаблюдение и жило в недрах русской психологии, то отнюдь не как метод. А так, на правах здравого смысла. Но все-таки жило, а не умерло!

И поэтому я возвращаюсь еще раз к Челпанову, чтобы с его помощью обобщить те черты, штрихи и мазки картины психологии самонаблюдения, которые собирал в своих очерках о Субъективной психологии. С Челпановым завершается не только русская, но и мировая психология самонаблюдения.

А что же сообщество, которое так упорно образовывал Георгий Иванович? А ничего! Просто ничего неизвестно. Как писал Булгаков в "Театральном романе": "Мы против властей не бунтуем!" Челпанова уничтожали, уничтожали их Институт, а они молчали, будто их и не было.

Единственный известный мне его ученик, которого он вытащил в Москву, когда переехал сюда из Киева - это Густав Шпет. Его творческий путь очень показателен для всей школы Челпанова. Как считается, он очень быстро, уже к 1910 году перерос своего учителя и отошел от Субъективной психологии.

На самом деле, в 1910-м Шпет на три года уезжает в Европу, где блистает в разных университетах, но большей частью учится у Гуссерля. Именно после этого он отбрасывает психологию Челпанова, становится феноменологом и, подобно Гуссерлю, начинает изгонять психологизм из философии. Его работа 1910 года "Один путь психологии и куда он ведет", посвященная Лопатину, еще вся полна слов о необходимости самонаблюдения в психологии. А все последующие - бегство в чистую науку.

Его нападки на самопознание и психологизм у Карпова - показатель этого самого пути. До 1910 субъективный психолог, затем - феноменолог, в 1922 году уже вовсю громит русскую субъективную психологию. В 1935 году сам арестован по надуманному обвинению, а в сороковом казнен в Сибири...

Шпет был очень большим ученым, и вероятно, действительно перерос психологию Челпанова. Но я рассказываю о нем лишь затем, чтобы показать, какова была судьба учеников Челпанова. Они либо замолчали навсегда сами, либо их заставили замолчать, подобно Шпету. Думаю, судьба Шпета предпочтительнее для ученого. Она подобна судьбе поэта, гибнущего на дуэли всегда раньше срока. Но почему молчали остальные ученики Челпанова, в чем была его ошибка при их отборе, в чем неверен его подход к образованию?

Но ведь в чем-то неверен, раз Субъективной психологии больше нет...

Заключение и выводы Мечта, как образ, захватывающий душу, не позволяет человеку видеть настоящий, живой мир, подчиняет и заставляет служить себе. Любая мечта, даже мечта о Мечте. Это первое. Состояние души, захваченной мечтой, называется одержимостью. Сейчас это принято называть одержимостью идеей, а в старину называли просто одержанием и подозревали, что душу человека захватило некое духовное существо.

Вторым выводом можно считать то, что за это служение человек всегда получает плату, причем плату, которая ощущается очень большой. Наличие платы показывает и привычное языковое выражение, которое мы привычно употребляем, говоря про таких людей: человек одержимый оценивается другими людьми как человек исключительный. Оценивается! Значит, цена тут присутствует.

Другое выражение показывает нам и то, чем платят за то, что ты впустил в себя это странное явление по имени Мечта: человек, одержимый мечтой, воспринимается как вдохновенный художник или вождь.

Вдохновение - это то, что в тебя вдохнули. А то, что вдыхают в нас, называется Духом. Заполучить в себя Духа - это, конечно, означает, утрату части свободы и воли, но зато, то есть за то, что утрачено, дает две важнейшие вещи: силу, точнее, силу духа и видение, недоступное обычному человеку (можно назвать его духовным).

Понятия одержимости и вдохновения прямо подводят нас к боговдохновению, то есть к пониманию присутствия божественного вмешательства в наших жизнях, а то и прямого участия богов в судьбе человека.

Я сейчас не говорю о богах, я говорю о человеческой стороне этого общения с богами - о понимании человеком их присутствия. Мы можем пока не заступать ту черту, за которой все окажется бездоказательно. Но по эту сторону, здесь, в мире людей, как считалось, доказательствами существования богов являлись две вещи: во-первых, человеческая вера, а во-вторых, редкие случаи божественных проявлений, называемые чудесами.

Если мы приглядимся к понятию Мечты и сопутствующим ему понятиям одержимости и вдохновения, то поймем, что третьим доказательством того, что человечество знало богов, является способность человеческого сознания, во-первых, распознавать некие состояния как божественные. Причем, не давать имя божественности, а распознавать, не называя, тем слоем себя, где нет даже имен, а есть лишь состояния.

Во-вторых же, доказательством явно может служить тяга нашего сознания к этим состояниям, стремление обрести их как некое блаженство, доступное только людям, приобщенным к иным мирам или божественной жизни.

Одержимый мыслитель - политик, художник, ученый ли - ощущает себя и ощущается другими как бы живущим уже в том мире, из которого прозревает действительность и вещает истины, и лишь нисходящим до нас из своего Небесного высока. Это состояние так ценно и так желанно для нашего естества, что мы охотимся за ним, даже не осознавая того, вовсе не потому, что нас так воспитали или научили в детстве и школе.

Так же очевидно, что мы имеем какой-то опыт, связанный с этими божественными состояниями, который так просто не объясняется из человеческой культуры или этой нашей жизни. Когда наблюдаешь за толпой, которая вроде бы о божественном и духовном должна знать только слово "спирт", но при этом узнает, восхищается и увлекается вождем, который говорит вдохновенно, непроизвольно встает вопрос: что в их сознании, что в их психике, если хотите, узнало этот призыв?

Можно, конечно, применить несколько иностранных слов, вроде гипноза, зомбирования или манипулирования сознанием, но это облегчит жизнь лишь тем, кто должен дать действительное объяснение явления - братцам психологам. Прием этот отработан у нас до совершенства еще благодаря шарлатанству врачей - даешь незнакомой болезни имя на незнакомом же языке, например, на латыни, и все довольны.

Причем, ты-то вроде как бы и не соврал даже, потому что для себя ты знаешь, что незнакомое слово в качестве имени незнакомого явления всем коллегам скажет, что ты всего лишь обозначил, пометил эту странную вещь. Ты вовсе не соврал! Если бы врал, так врал бы на понятном языке, а ты, как раз наоборот, честно поставил табличку: осторожно, мина!

Вот только простые люди оказались обмануты, - они-то думают, что иностранными словами психологи обозначают как раз то, что знают. Ну, а что простые люди! В конце концов, пусть учатся! Кто им мешает знать? Есть у нас такая форма работы - психологическое консультирование, будет психологическое самообслуживание!

Думаю, если психология собирается оставаться востребованной, ей надо начинать полноценные исследования того, что интересно людям. И одним из таких исследований могло бы быть изучение одержимости хотя бы в виде "одержимости творческой". А может, тогда кто-то объяснит и что такое вдохновение?.. Я очень, очень хочу этому научиться!

Ну да ладно, с этим я еще готов подождать, но, возвращаясь к тому, с чего начинал свою работу, могу сказать, что лично для меня понимание природы "одержимости идеей", то есть Мечтой или Образом действия, углубляет самоосознавание и должно стать одной из основ самопознания, потому что в той или иной мере присутствует у каждого человека. Даже старик, давно вышедший на пенсию, но до сих пор переживающий, как его несправедливо лишили работы, скорее всего, одержим идеей государственной службы.

Иными словами, его душа, кажущаяся погрязшей в мелочах, в таком же рабстве, как у политического вождя, духовного философа или яростного художника. В таком же, потому что сил это рабство съело ровно столько же - все!

Даже идея самопознания не должна стать двигателем самопознания. Исследование себя должно делаться в чистом виде, для себя, а не как служение каким-то духам или даже богам, которые в тебя воплотились, то есть воспользовались твоей плотью для своих дел. Хотя бы до тех пор, пока ты на это служение осознанно не согласишься!..

Что же касается Науки Самопознания, то, я думаю, для того, чтобы пойти дальше, необходим полноценный очерк истории самопознания. Хотя, пожалуй, точнее, было бы сказать - истории учений о самопознании.

Поскольку Наука Самопознания не имеет своей определенной методологической основы, такой исторический очерк мог бы стать Введением в самопознание. Его я и постараюсь сделать в своей следующей книге.

РАЗДЕЛ III ВЫВОДЫ И ИТОГИ Глава 1. Субъективность и объективность Пора подвести некоторые итоги. С разгромом Института экспериментальной психологии Челпанова заканчивается история Субъективной психологии во всем мире. Примерно к этому времени уходят все ее носители. Новое поколение психологов живет совсем другими интересами, хотя точнее было бы сказать, живет с совсем другим мировоззрением.

Справедливости ради надо отметить, что гибель Субъективной психологии, хотя подчас и выглядела убийством, на самом деле была естественной смертью, лишь подталкиваемой молодой порослью, которой эта старая развалина загораживала дорогу.

Та же справедливость требует сделать еще два замечания. Первое - в Субъективной психологии были внутренние пороки, которые делали ее смерть неизбежной. Второе - после того, как закончилась борьба, даже Советская психология заняла более мягкое отношение к тому, на чем стояли субъективисты. В частности, если отбросить крайне воинствующих материалистов, так сказать, мягкая школа психологии, созданная Рубинштейном, постаралась отрешиться от политического ослепления и включить в свой инструментарий наиболее бесспорные находки Субъективной психологии.

Обо всем этом стоит сказать несколько слов подробнее. Что я считаю пороками Субъективной психологии? Об одном я уже говорил. Это утеря собственного предмета исследования и гонка за чужим. Думаю, это понятно. Второй порок - это сам субъективизм в худшем смысле этого слова. Это надо пояснить, и я воспользуюсь размышлением профессионального философа, чьи взгляды на науку мне близки.

В. А. Лекторский в рамках международного исследовательского проекта "Научные и вненаучные формы мышления" писал про самую суть научного способа думать:

"Позиция недоверия ко всему естественно данному и соответственно доверия лишь к тому, что сознательно контролируется, доведенная до своего логического конца, приводит Декарта к радикальному сомнению в существовании всего, кроме самого сомневающегося и сознающего субъекта. Если мир природы существует не сам по себе, а как бы лишь постольку, поскольку им можно овладеть, поставить под контроль, сделать продолжением и частью самого человека, то естественно поставить человека в центр всех происходящих природных процессов и одновременно вне их. В свою очередь, в самом человеке лишь сознание (то есть мышление у Декарта - А.Ш.) может рассматриваться не как нечто данное, а как постоянно воспроизводимое собственной деятельностью (и лишь постольку существующее).

Так появляются две взаимно связанные идеи: с одной стороны, идея о несомненной данности человеку мира его сознания и неочевидности существования мира внешних предметов (таким образом впервые выделяется сфера субъективного как резко противостоящая всему остальному) и, с другой стороны, идея о возможности и необходимости со стороны сознания контролировать его окружение" (Лекторский, с. 52-53).

Каким-то образом из такого понимания субъективности вырастает научная метафизика. Метафизика в аристотелевском смысле - как то, что стоит за физикой. А стояли за физикой у Аристотеля способы рассуждать о физике, то есть о природе или о науке, если переводить это на современность. И уж если продолжать это расширение, то и Логика Аристотеля есть часть и даже основа метафизики, потому что она-то и оказалась теми правилами, которые предписывали, как вести подлинное научное рассуждение.

Но мы знаем, что логика не есть ни наука, ни даже правила - это искусственный язык. Как сейчас принято говорить, формальный язык.

Язык, составленный из определенных знаков или символов, которыми обозначались способы работы Логоса, то есть Разума. Иначе говоря, логика, в отличие от психологии, не была просто наукой, описывающей работу разума, она была записью представлений Аристотеля, а за ним других людей о том, как должен, по их представлениям, работать идеальный разум.

Думаю, что при таком определении становятся очевидными, самое малое, две уязвимости логики.

Первая - это ее ограниченность. Ограниченность рамками "Идеальности", пусть и меняющимися в соответствии с представлениями разных эпох. Во-вторых - это зависимость от психологии. Странная зависимость, надо отметить.

Если вспомнить историю, то отцом подлинной психологии, точнее, психологического исследования устройства человеческого мышления и разума, был Сократ. Платон пересказал и описал его подход и тем стал творцом этой науки.

Честолюбивый ученик Платона хотел превзойти мастера во всем. "Платон мне друг, но истина дороже" - понимается сейчас как подход к жизни, к поиску истины, но изначально Аристотеля гораздо больше заботило превосходство над Платоном и Сократом. Вырвавшись из Академии, Аристотель постоянно покорял те же вершины, что и его учитель, но по другому склону и наделяя их своими именами. Платон описывает Сократическую беседу, Аристотель пишет трактат о Душе. Платон развивает Пифагорейский язык символов - математику. Аристотель пишет свой символический язык - Логику.

Логика должна была или погибнуть, став дисциплиной, зависимой от психологии, точнее, от психологического исследования подлинного устройства разума, или уничтожить психологию, чтобы никто не мог усомниться в ее верности. И она ее уничтожила на тысячелетия.

В итоге именно логический способ отторгать некие идеальные представления о том, как должно думать, и стал, по сути, научным методом рассуждать, проводя любые исследования во всех науках. Именно его и показывает Лекторский как субъективный, то есть обособленный в субъекте, отграниченный от связи с природой или действительным разумом.

И когда Конт и прочие позитивисты превращают слово "метафизика" в синоним пустой болтовни, они воюют именно с таким воплощением метафизической логики Аристотеля. Собственно говоря, отсюда рождается и требование Конта понять действительные или настоящие логические законы. Очарование слова "логика" было к тому времени так велико, что борцы с логикой боролись против логики с помощью логических же законов. Ясно, что понималась эта логика в бытовом смысле.

Естественно добавить, что и сегодня не многие борцы за логичность понимают, что же они в действительности имеют в виду. Ученым не часто свойственно задумываться о тех выражениях, которые они используют. Особенно о действенных выражениях.

Что же касается субъективной психологии, то, я думаю, мое рассуждение дает возможность заметить, что в ней присутствовало понятие "субъективность" не в одном значении. Первое - это собственно психологическое использование - означало возможность для "субъекта", то есть живого человека, пройти в изучении себя за то, что описал Аристотель или признали верными естественные науки.

Пройти глубже. Это есть психология самонаблюдения.

Ну а второе - это субъективно-метафизический способ рассуждать, принятый во всех науках и той поры и сейчас. Парадоксальный способ, выливавшийся подчас в философские анекдоты, подобные попытке Гуссерля окончательно обособить философию от психологии, создав из нее строгую науку на основе чистого психологического рассуждения о том, что Я осознает как Я.

Я приведу крошечный кусочек из лекций "Основные проблемы феноменологии" Гуссерля 1910- годов, и вы, я думаю, "узнаете" это рассуждение строжайшего из философов, так оно похоже на те куски психологии самонаблюдения, что я выбирал из трудов субъективистов.

"Теперь мы обратимся к телу, пространственности и временности, его окружающим. Каждое я находит себя в качестве обладающего органическим телом. В свою очередь [само] тело не есть я, но пространственно-временная "вещь", вокруг которой группируется вещное окружение, уходящее в бесконечность. Соответственно, [само] я имеет ограниченное пространственно-временное окружение, которое оно непосредственно воспринимает, а также вспоминает в [модусе] непосредственного, ретенциального воспоминания. Но всякое я "знает ", уверено в том, что установленное в непосредственном созерцании наличное окружение является только частью более общего окружения и что вещи продолжаются в бесконечном пространстве" (Гуссерль Э., с. 194).

Это анекдот о борьбе Гуссерля с самонаблюдением и психологизмом. Но анекдоты науки необходимо понять, чтобы двигаться дальше. Я приведу еще одно глубокое наблюдение В. Лекторского, которое, по-моему, многое объясняет:

"Последняя идея (о контроле над всем - А.Ш.) связывается с представлениями о достижении человеческой свободы. Если свобода- не просто свобода выбора из уже существующих возможностей, а снятие зависимости от того, что внешне принуждает человека к тем или иным действиям, что диктует ему эти действия или даже порабощает его, то как способ достижения свободы понимается овладение окружением, начиная от природы, включая социальный мир и кончая телом самого человека и его стихийными эмоциональными состояниями (недаром в это (Декартовское - А.Ш.) время философы пишут много трактатов о борьбе со "страстями души ").

Овладение окружением, в свою очередь, расшифровывается как контроль и господство, а средством его реализации считается разум, научная рациональность и созданные на этой основе разнообразные инструментальные техники. При таком понимании овладение, контроль и господство над внешними силами выступают как их "рационализация " и "гуманизация " на научной основе" (Лекторский, с. 53).

Это полностью объясняет метания Гуссерля и многих других творцов философии как чистой или строгой науки. Пафос их усилий - не впустить из действительного мира ничего, что может помешать ученому рассуждать. Звучит как порча чистоты или строгости рассуждения. А на самом деле - вносит новые данные, меняющие содержание или мерность знаков, которые составляют "логику" или "математику" философских рассуждений.

А психология всегда все портит в чистых рассуждениях, потому что она все время выкапывает новые данные о том, чему уже приписано строгое, часто почти математическое значение. Вот откуда длительная борьба философов с психологизмом.

"Но идея овладения и контроля простирается еще далее, теперь уже на само сознание. Истинная свобода предполагает контроль со стороны "Я"над всем, что от него отлично. В свою очередь, научное мышление возможно только тогда, когда контролируются те только внешние факторы, влияющие на ход эксперимента, но и сами операции познающего субъекта - как материально-экспериментальные, так и идеально-мыслительные.

Если я могу контролировать внешнее окружение с помощью разнообразных техник, то я могу контролировать и мое собственное сознание с помощью разного рода рефлексивных процедур.

Представление о возможности достижения полного самоконтроля над мыслительными операциями ведет к идее метода, с помощью которого можно беспрепятственно получать новые знания и производить все необходимые нам результаты действия" (Лекторский, с. 53).

Вот это и была та "субъективность", из-за которой жизнь порвала Субъективную психологию на части.


Еще как-то можно существовать с неверным представлением о мире, если замкнуться в своем мировоззрении, как в пузыре, и не впускать в него ничего инородного. Но усидеть сразу и в пузыре собственного жестко определенного мировоззрения, и на струе живого исследования действительности невозможно. Но этот трюк как раз и пытались проделать с Субъективной психологией.

На этом главу можно было бы и завершить. Но у меня остается еще один вопрос: что полезного мы можем извлечь из Субъективной психологии?

Поэтому я постараюсь разобраться, как же устроена эта ловушка научного способа рассуждать. Для этого я воспользуюсь некоторыми утверждениями нетрадиционного американского психолога, создателя квантовой психологии Роберта А. Уилсона.

Уилсон много размышлял о слабостях научного метода, сопоставляя физику с психологией. Опираясь на так называемую "Копенгагенскую интерпретацию" квантовой механики Нильса Бора, он заявил:

"Копенгагенская интерпретация имеет в виду не то, что "не существует" никакой "глубокой реальности", но лишь то, что научный метод никогда не сможет экспериментально установить или продемонстрировать такую "глубокую реальность ", которая объясняет все другие (инструментальные) "реальности "" (Уилсон, с. 30).

О чем это? О том, что наука, в первую очередь, занята описанием мира, во вторую - объяснением, а в третью - применением или использованием полученных знаний. Собирая множество данных наблюдений за действительностью, она все чаще не может объяснить их с помощью научной Картины мира. В итоге ученый-физик, к примеру, если он оказывается на переднем крае науки, психологически ощущает себя точно в пузыре с названием Вселенная.

По научному определению или, наоборот, по умолчанию Вселенная - это весь мир, это вообще все, что есть, за исключением того, что уже ушло в прошлое. Но в русском языке слово Вселенная имеет другое значение. Иногда оно звучало как Поселенная. Иначе говоря, это место нашего вселения, а значит, за ее пределами что-то еще есть. И не просто что-то, а возможно, как раз самое главное, то, что правит нашим миром и нами, - именно там. И оттуда приходят в наш мир какие-то воздействия, которые только и есть единственное настоящее в нашем мире, потому что на них, как на основе, все и держится.

Так вот, если вглядеться в состояние ученого на пограничье, то эта картина начинает работать. Он знает, что Вселенная и есть единственный истинный мир. Знать это - первейшее условие, которое предписывается научным мировоззрением каждому своему члену, чтобы отличать своих, ученых, от членов религиозного сообщества.

Далее, он точно так же знает, что научное мировоззрение верно, а научная Картина мира описывает всю Вселенную. Он понимает, что Картина эта не полна, но принципиально она Образ всей Вселенной.

Можно сказать, что она не полна количественно, но качественно все, что есть в обозримой человеческим умом Вселенной, названо, и его осталось только изучить, понять и использовать.

И вдруг среди полученных в исследованиях данных попадаются такие, которые никак не объясняются, исходя из тех законов, что составляют основу научной Картины мира. И такие данные поступают не однажды, они приходят с определенной периодичностью, так что не позволяют себя просто забыть в дальнем углу одного из ящиков рабочего стола.

И вот в сознании ученого начинаются изменения. Он по-прежнему убежден, что научный подход и научный метод верны, но при этом не может удержаться и не позволить своему сознанию расслаиваться. А сознание, против его воли или, точнее, совершенно независимо от его воли или желания, отражает все. И в этом отражении появляется ощущение, что ум ученого по-прежнему объемлет всю Вселенную, как некий пузырь, и внутри него все верно, но снаружи постоянно вплывают внутрь какие-то проблески неведомого, а точнее, того, что окружает пузырь.

При этом пузырь еще и ощущается темным. Ведь в научной Картине мира края Вселенной - это космическая тьма, в которой сверкают редкие звезды и галактики. А может и вообще ничего не сверкает, если Вселенная расширяется в куда-то, которого нет.

Соответственно, то, что врывается в тьму или прорывается сквозь тьму вселенной к нашему наблюдению, воспринимается как вспышки, то есть признаки какого-то света, который окружает наш темный мешок.

Это должно очень расстраивать правоверного ученого. Именно тогда он начинает понимать, что что-то не так с научным методом, и использует выражение "глубокая реальность". Как это увязывается с психологией?

"Этот отказ говорить о "глубокой реальности " чем-то напоминает "принцип неопределенности " Гейзенберга, который в одной из формулировок утверждает, что невозможно одновременно измерить инерцию и скорость одной и той же частицы.

Напоминает это и эйнштейновский "принцип относительности ", который утверждает, что невозможно узнать "истинную" длину прута, но лишь различные длины (множественные), измеренные различными инструментами в различных инерционных системах наблюдателями, которые могут находиться в одной инерционной системе с прутом или измерить его из перспективы другой инерционной системы....

Нечто подобное продемонстрировал Эймс в области психологии восприятия: мы не воспринимаем "реальность", но лишь принимаем сигналы из окружающей среды, которые мы организуем в форме предположений - причем так быстро, что даже не замечаем, что это предположения" (Там же, с. 31-32).

По сути, это психологическое наблюдение Эймса есть современное прочтение предположения Беркли, что мы настолько не в состоянии воспринимать окружающий мир, что можно считать, что его для нас нет совсем. А живем мы внутри некоего воображаемого мира, который с настоящим может не иметь ничего общего.

Как вы понимаете, все это ставит принципиальнейшие вопросы о том, что же такое восприятие и наблюдение.

Уилсон приводит прекрасный пример недееспособности научного метода, который я не могу не использовать:

"Вот простейший пример: я даю химику или физику книгу стихов. После исследования ученый сообщает, что книга весит X кг, и имеет Уем в толщину, текст напечатан краской, имеющей такую-то химическую формулу, а в переплете использован клей, имеющий другую химическую формулу. И так далее.

Но научное исследование не может ответить на вопрос: "Являются ли стихи хорошими?"" (Там же, с.

32).

Не думайте, что это пошлый пример, созданный, чтобы как-то уесть науку. Уилсон не договаривает одну из важнейших вещей: наука гордится своей способностью приносить пользу и извлекать выгоду из того, что исследует. Именно этим она победила человечество. Но при этом вопрос о том, будут ли люди покупать книгу, зависит как раз от вопроса, на который наука в принципе не знает, как отвечать.

Заметьте, даже не "что", а именно "как", настолько это не укладывается в научный метод.

А между тем любой человек в состоянии сделать такую оценку книги и делает ее тем, что покупает или не покупает эти стихи.

Кстати, я мог бы еще усилить пример Уилсона тем, что взял бы не физика, а психолога, который, как кажется, единственный из ученых должен бы иметь ответ на такой вопрос. Но я даже не буду напрягать воображение, ища возможные ответы психолога. Поработайте сами, возьмите психологические словари и учебники и посмотрите, что психологи об этом думают.

Что же касается Уилсона, то он опускает все подобные усиления, потому что завершает свое рассуждение гораздо более важным и значимым наблюдением:

"Наука вообще не может отвечать ни на какие вопросы, содержащие в себе слово "является ", но пока что еще не все ученые это осознают" (Там же, с. 32).

Это очень, очень важное наблюдение. Именно оно объясняет вывод Уилсона:

"Итак, утверждение "мы не можем найти (или показать другим) одну-единственную глубокую реальность, которая бы объяснила все многочисленные относительные реальности, измеряемые при помощи наших инструментов (и при помощи нашей нервной системы, того инструмента, который интерпретирует все остальные инструменты)", - это вовсе не то же самое, что утверждение "не существует никакой глубокой реальности ".

Наша неспособность найти одну глубокую реальность - это зафиксированный факт научной методологии и человеческой нейро-логии, а вот утверждение "не существует никакой глубокой реальности " предлагает нам метафизическое мнение о чем-то таком, что мы не можем научно проверить или на опыте пережить" (Там же, с. 32-33).

Как вы видите, использование Уилсоном термина "метафизическое мнение" можно понять только исходя из того представления о метафизике как искусственном символическом языке научных рассуждений, что я постарался создать чуть раньше.

Метафизическая логика научного метода - это пузырь, висящий внутри какого-то психологического пространства, в котором скрыты истинные законы нашего разума. Но все попытки этого пространства прорваться внутрь способа рассуждать строго и чисто и сказать ученым, что в действительности и жизнь и даже их собственный разум могут совсем не соответствовать их представлениям, никак не проникают внутрь научной самоуверенности. Ну, разве что редкими вспышками света во Вселенской тьме.

Наблюдение же Уилсона, что наука вообще не переваривает вопросов, содержащих в себе слово "является", в сущности, есть лишь иной способ высказать мысль, что научный способ мыслить не впускает в себя "глубокую реальность" или действительность.

Чтобы это стало очевидно, просто вглядитесь в слово. "Является" в русском языке означает "являет себя". Являть себя может только нечто, что недоступно прямому восприятию, не явлено. Когда психолог, описывая свой предмет, говорит о явлениях сознания, он никогда не подразумевает, что это сознание являет себя. Это особенно заметно, когда он говорит о душевных явлениях, при этом однозначно утверждая, что души не существует. Мы с вами видели немало примеров такого неосознанного словоупотребления даже у психологов-субъективистов.


Уилсон, бесспорно, прав, что понятие "является" недоступно ученым, даже тем, кто его употребляет.

Для того, чтобы оно стало доступно, нужно иметь иной Образ мира, чем Научная картина. Нужно иметь образ, в котором однозначно признается, что в нашем мире есть нечто, что недоступно приборам и нервной системе для прямого наблюдения, и что мы можем наблюдать только через его явления или проявления в материальном содержании Вселенной.

Я не говорю, что это Бог или Дух, или нечто подобное. Я говорю всего лишь о том, что научный метод, по крайней мере, в психологии, должен быть изменен за счет расширения лежащего в его основе Образа мира.

И я это говорю не потому, что знаю какой-то ответ или чтобы навязать свое мнение.

Я это говорю потому, что мой опыт, моя многолетняя прикладная работа с особыми состояниями сознания мне показывают: у психологии не хватает ни инструментов, ни понимания для того, чтобы мне помочь. А заодно и тем, кому пытался помогать я.

Единственная надежда, которая еще остается у меня, что у нее хватит желания для подобной работы над собой. Но это очень личный вопрос для психологов, а не для сообщества - что ты хочешь?

Мы рабы своих желаний и будем делать только то, что хотим. А дела покажут, что хотят психологи. Да и вообще, какое мне дело до психологов?! Жизнь так коротка! Главное, что хочу я!

Глава 2. Самонаблюдение есть наблюдение А что я хочу? Я хочу познать себя и еще много-много красивых и приятных вещей, связанных с этим.

Например, раскрыть свои способности и помочь в этом своим друзьям.

И что же я могу взять из Субъективной психологии, что поможет мне в этом?

Если бы я смог взять из нее искусство самонаблюдения, я был бы в высшей мере доволен. Ведь самонаблюдение и есть основное орудие самопознания. А что такое самонаблюдение?

Вообще-то дать определение самонаблюдению - самое простое дело. Самонаблюдение есть наблюдение себя.

Можно добавить - самим собою. Но это, пожалуй, ничего не добавляет пока.

Что можно сказать о такой простоте? Обнадеживает она или пугает? Вспомните рассуждения о связи психологии с физикой, которые я привел в предыдущей главе. Там было очень много упоминаний наблюдения, и это должно подсказать вам, что в этой простоте, скорее всего, кроется ловушка. Скорее всего, тут не все ладно.

Смотрите сами. Понятие "само" определено изначально быть не может, потому что именно оно-то и есть предмет и ответ всего исследования, то есть работы самонаблюдения. Так что исследовать "самим собой самого себя" придется не понимая ни одного из составляющих этого сложнейшего понятия.

Единственное облегчение дает предположение, что, по мере продвижения исследования, ко мне будет приходить все большая ясность и в том, что это за "самим собою".

Остается вторая часть - это наблюдение. Вот с наблюдением все должно быть гораздо проще. Слово это ощущается таким простым и понятным, к тому же я точно его делал, так что остается удивляться тому, что Конт не объявил, что и наблюдение невозможно.

Однако не обольщайтесь. Вы, наверное, уже почувствовали, что я клоню все к тому же. В психологии с наблюдением не лучше, чем в физике с явлением. Не зря же я громоздил все эти сложности в предыдущих главах. Между тем мне очень хочется извлечь практическую пользу из собственного исследования, и я намерен хотя бы сделать попытку понять, что же такое наблюдение и как им пользоваться для познания себя.

Поэтому начну спокойно с продолжения того исторического очерка, что завершил на разгроме Субъективной психологии в Советской России.

КПСП - Коммунистическая партия советской психологии, как и ее эйдос или прототип - КПСС, была непримирима, в первую очередь, к врагам. А вот их достижения она вполне могла использовать, если это не угрожало ее власти или безопасности. Как только Субъективная психология умерла без надежды на воскресение, Советская психология начала отбивать у физиологии место у кормушки.

Начиная с "Исторического смысла психологического кризиса" Выготского, она доказывает, что у Психологии есть свой предмет, отличный от предмета физиологии. Как вы понимаете, Наука, имеющая предмет, непокрываемый другими Науками, имеет право жить. Будем считать, что Выготский отстоял предмет Психологии.

Теперь встал вопрос о собственном методе. Без этого еще со времен гегелевского наукоучения нельзя было считаться полнoценной Наукой. Отстоять свой метод для Психологии предстояло другому реформатору - Рубинштейну.

Если с предметом тянуть было нельзя и его отстояли еще в двадцатых годах, то с методом нельзя было спешить.

Недопустимо было объявить методом что-то такое, на что заявил бы свои права враг. Поэтому оправдать собственный метод Психологии, да и то очень осторожно и слега невнятно, удалось только в 1940 году, когда все враги уже были мертвы.

В знаменитом сочинении Рубинштейна "Основы общей психологии", которое уже до выхода было утверждено Комитетом по делам высшей школы при Совете народных комиссаров СССР в качестве учебного пособия для педагогических вузов и университетов, методам психологии отводилось вторая глава. Утверждение же это означало, по сути, высочайшее разрешение сказать все, что в ней и было сказано. Оно больше не вызывало опасений у партии.

После обязательных цитат из Ленина - его комментариев к "Науке логики" Гегеля, Рубинштейн пишет:

"Основными методами исследования в психологии, как и в ряде других наук, является наблюдение и эксперимент" (Рубинштейн, с. 21).

Это официальная позиция, как говорится. Членская отметка, удостоверяющая принадлежность психологии к Сообществу наук.

Наблюдение и эксперимент - это дозволенные научные методы. Правда, не лишним было бы исходно заявить, что эксперимент - это то же самое наблюдение, только в искусственных условиях. Но это уж слишком снизило бы в глазах паствы восхищение Наукой, которая обладает чем-то особенным, почти магическим по сравнению с тем, что есть у простых смертных. Здесь Рубинштейн проходит так, что ни один сомневающийся или враг Науки к Психологии не подкопается. А вот дальше начинается тонкое место.

"Каждый из этих общих методов научного исследования выступает в психологии в различных и более или менее специфических формах;

существуют разные виды и наблюдения и эксперимента.

Наблюдение в психологии может быть самонаблюдением или внешним наблюдением, обычно в отличие от самонаблюдения именуемым объективным" (Там же).

Надо отдать Рубинштейну должное. Как бы он ни был выразителем партийных взглядов в психологии, при этом он создал, так сказать, мягкую школу. Или интеллигентную. Он как бы говорил психологам:

Ну что делать? Мы все знаем, что не все ладно в Датском королевстве, мы все вынуждены лгать и приспосабливаться. Но мы все знаем и то, что можем погибнуть в любой миг, и поэтому не имеем права осуждать друг друга за недомолвки или за коммунистические довески у настоящей науке.

Главное, старайтесь сделать все, что удастся, для того, чтобы была чиста хотя бы ваша научная совесть...

В каком-то смысле психология Рубинштейна очень чистая психология для сорокового года. Я ничего не знаю о личности Рубинштейна, кроме того, что проступает в этом тексте. И поэтому мои замечания ему - это замечания тому, как он делает исследование. А как он его делает?

Сначала просто опишу то, что сделано, конечно, ограничившись только самонаблюдением и наблюдением.

Итак, Рубинштейн называет предмет своего исследования. Пусть он его утверждает, но для меня это звучит вопросом: одним из основных методов психологии является Наблюдение. Оно используется в двух видах - в виде самонаблюдения и в виде внешнего или объективного наблюдения. И что же это такое? Что такое самонаблюдение? И что такое внешнее наблюдение?

Правильно я задал вопрос? Согласны? Так вот, это ловушка, в которую попадались все последующие психологи. Вот прочитайте, какое определение дает словарь "Психология" 1990 года выпуска:

Наблюдение- один из основных эмпирических методов психологического исследования, состоящий в преднамеренном, систематическом и целенаправленном восприятии психических явлений с целью изучения их специфических изменений в определенных условиях и отыскания смысла этих явлений, который непосредственно не дан. Наблюдение включает элементы теоретического мышления (замысел, система теоретических приемов, осмысление и контроль результатов и количественные методы анализа...) В чем ловушка, а с тем и порок всего подхода Психологии к наблюдению? А вот давайте посмотрим, что пишет Рубинштейн дальше.

В следующий раз понятие наблюдения используется, чтобы указать, что на него и эксперимент опирается генетический метод. Это упоминание ничего не дает для ответа на вопрос "Что такое наблюдение?" Я его опущу.

Зато ожидается, что с него начнется раздел с названием Наблюдение. Но начинается он с повтора:

"Наблюдение в психологии выступает в двух основных формах- как самонаблюдение, или интроспекция, и как внешнее, или, так называемое, объективное наблюдение" (Там же, с. 24).

Далее почти три страницы посвящены самонаблюдению. Ему даже отведен раздел Самонаблюдение, который начинается с определения:

"Самонаблюдение, или интроспекция, то есть наблюдение за собственными внутренними психическими процессами..." (Там же, с. 24).

Как видите, определение самонаблюдения у Рубинштейна получилось научнее, чем у меня. В нем больше красивых иностранных слов. Наверное, это гарантирует, что и смысла тоже больше.

Существенно же добавление, которое развивает определение.

"Самонаблюдение... то есть наблюдение за собственными внутренними психическими процессами неотрывно от наблюдения за их внешними проявлениями. Познание собственной психики самонаблюдением, или интроспекцией, всегда осуществляется в той или иной мере опосредованно через наблюдение внешней деятельности. Таким образом совершенно отпадает возможность превращать самонаблюдение - как того хочет радикальный идеализм - в самодовлеющий, в единственный или основной метод психологического познания" (Там же).

Без комментариев. Это не наука, а коммунистическая партия внутри научного исследования. Правда, отдадим справедливость Рубинштейну, сделав реверанс партийным требованиям, он тут же защищает самонаблюдение от нападок "поведенческой психологии" и Конта. Глубже он, как вы понимаете, не идет.

Я еще, возможно, вернусь к разговору о самонаблюдении у Рубинштейна, но сейчас чтобы покончить с ловушкой, поглядите, как начинается подраздел Объективное наблюдение:

"Новый специфический характер приобретает в нашей психологии и внешнее, так называемое объективное наблюдение. И оно должно исходить из единства внутреннего и внешнего, субъективного и объективного" (Там же, с. 26).

Приглядитесь: психологи, говоря о наблюдении, нигде не говорят о наблюдении! Вот суть ловушки. И Рубинштейн, и пятьдесят лет Советская психология после него развивают множество методов научного наблюдения, не дав определения, я уж и не говорю о том, что не исследовав и не поняв, что же такое наблюдение само по себе!

Даже если где-то и есть работы психологов, посвященные наблюдению, они не были признаны основой для определения этого явления. Иначе это отразилось бы в Психологических словарях. А в словарях, кстати, как психологических, так и философских, определения даются только какому-то особому, нам с вами недоступному, наблюдению. А что такое исходное для всех особых видов понимания явление наблюдения - ищите сами или понимайте сами. Наука тем, что являет себя, не занимается...

Конечно, какое-то понимание собственно самой способности человека, человеческого сознания или ума к наблюдению можно вычленить во всех работах психологов, где они говорят о наблюдении в психологии. Хоть у того же Рубинштейна. Но это бытовое понимание! Понимание, достигнутое в жизни, а отнюдь не в науке.

И вот вопрос: а почему Психология не дает определения такого явления, которое называет своим основным методом?

Кстати, не только советская. Ребер дает ничуть не лучшее определение. Или она считает, что это дело языковедов? Ну, или философов? Иными словами, является ли наблюдение психологическим понятием? Или же оно по ведомству какой-то иной науки? Тогда какой?

Самое краткое и чеканное определение дает энциклопедический словарь 1954 года:

"Наблюдение, один из способов познания объективного мира, основанный на непосредственном восприятии вещей и явлений при помощи органов чувств".

Сведу его к самому краткому звучанию:

Наблюдение - это непосредственное восприятие с помощью органов чувств.

Непосредственное - это, как я понимаю, без вмешательства приборов и ума. Последнее уже не так очевидно, но грамматическое прочтение, то есть непосредственное чтение определения говорит, что ничего не должно вставать между воспринимаемым и органом восприятия. Ничто - это ничто. И ум тоже.

Посмотрим философское определение "Философского словаря" 1986 года издания:

Наблюдение - есть целенаправленное и организованное восприятие внешнего мира, доставляющее первичный материал для научного исследования.

Как видите, тут опять болезнь наукообразности - построение теории "мы крутые и не для простых умов" прямо на бытовом понимании, а точнее, непонимании явления.

Более поздние философские словари немного уходят от этого определения. Во всяком случае, в них сохраняется вот такое понимание:

Наблюдение - это целенаправленное восприятие, то есть восприятие с какой-то целью.

Ну и собственно определение языковедов. Словарь Ожегова слово "наблюдение" не определяет, зато дает исходные - "наблюдать" и "наблюдательный".

Наблюдать- 1. Внимательно следить глазами за кем-чем-ни-будь, а также вообще внимательно следить за кем-чем-нибудь, не упускать из виду, из поля зрения. 2. Изучать, исследовать.

Наблюдательный - внимательный, умеющий хорошо наблюдать, подмечать.

Выведу суть:

Наблюдение - слежение за кем-нибудь или чем-нибудь со вниманием и умением подмечать.

Как вы считаете, будет ли допустимым соединить представления четырех разных наук в единое определение? Во всяком случае, я не ощущаю, что они очень противоречат друг - другу.

За основу я возьму определение Психологического словаря, все-таки, на мой взгляд, наблюдение - это вотчина психологии.

Наблюдение - это преднамеренное, систематическое и целенаправленное восприятие ради изучения.

Так звучит смысловая выжимка. Но я с ней не совсем согласен. Во-первых, стоит выкинуть понятие "систематическое". Оно явно из научного обихода. Когда кошка наблюдает за бабочкой, наблюдение есть, во всяком случае, язык такое выражение принимает, а систематического - нет.

Далее, я бы выкинул и цель "ради изучения". Это опять наука. Но это очевидные поправки.

А вот выражение "преднамеренное" - сложнее, потому что не так бросается в глаза. Однако, даже без особого исследования можно ощутить, что в нем есть какая-то нарочитость, я бы назвал ее излишностью. Почему, собственно, пред-намеренное?

Ясно, что пред-намеренное - это усложнение намеренного. И значит приставка пред- должна нести какой-то смысл. Но какой? Это нигде не объяснено, значит, является языковой грязью.

Поэтому я оставлю слово "намеренное". Но теперь оно приходит в некоторое противоречие со словом целенаправленное. В каком-то смысле намерение и определяет цель. Но возможно, автор этого определения исходил из того, что намерение означает решение наблюдать, то есть осознанно приступить к наблюдению. А под целенаправленностью он имел в виду то, что будем наблюдать, или то, ради чего наблюдать.

Как можно иметь намерение, не определив заранее что и зачем наблюдать, я не понимаю, но это я не понимаю как прикладник, который занимался осознанным наблюдением на деле. Для теоретика же, который никогда не задумывался, как рождается наблюдение, все, скорее всего, представляется строго в соответствии с описанием Уилсона работы научного ума.

елание держать все действия под контролем заставляет теоретика считать, что для того, чтобы начать наблюдение, он сначала решает что-нибудь отнаблюдать. Затем определяет цель и объект или наоборот - объект и цель. А потом приступает к наблюдению.

Что ж, это возможно. Но это не наблюдение, а научное наблюдение. Иными словами^ та же самая ловушка, что и отразилась в теории психологии.

Но как бы там ни было, я пока сохраню оба выражения, поставив себе заметку, что с ними еще надо разобраться.

Итак, исходная основа:

Наблюдение - это намеренное, целенаправленное восприятие.

Это психологическая основа. Что добавляет к ней энциклопедическое определение? Во всяком случае, отличия есть, и они не очень противоречат основе. Добавлю:

Наблюдение - это намеренное, целенаправленное непосредственное восприятие с помощью органов чувств.

И здесь есть легкая противоречивость. В чем я вижу возможность противоречия? Во-первых, целенаправленность может быть помехой непосредственности. Но это не так уж очевидно. Во-вторых, добавление "с помощью органов чувств" кажется ничего не добавляющим, потому что это выглядит и так понятным.

Но в этом уточнении есть одно достоинство, так сказать, из неевклидова мира. Благодаря ему, становится допустимым вопрос: а возможно ли восприятие помимо органов чувств?

Для естественной Науки ответ очевиден: конечно, нет! Ну, а как насчет "глубокой реальности" и тех множественных фактов о сверхчувственном восприятии? Опять отмахнуться, даже не исследовав? Да и зачем на солнце пятны, когда и без них можно обойтиться?!

Но даже если мы допускаем возможность сверхчувственного восприятия, все равно сохраняется искушение отмахнуться от этого дополнения, исходя из требований философских, точнее, строго научного рассуждения: даже если мы допустим, что сверхчувственное восприятие существует, это означает, что мы его осуществляем. Это же означает, что у нас есть нечто, с помощью чего мы его осуществляем. Значит, мы можем утверждать, что у нас есть орган для сверхчувственного восприятия и тогда упоминание об органах чувств излишни, а умолчание верно.

Но на это я предложу считать, что в энциклопедическом определении говорится об обычных органах чувств. Упоминание излишнее, но зато позволившее нам поставить вопрос о том, возможно ли наблюдение не только этого мира, но и иной реальности. А это вопрос не просто интересный, он принципиален, потому что с него и начиналось все методологическое сомнение в науке.

Ответить на этот вопрос я пока не в состоянии, но исследовать его считаю необходимым и обязательно это сделаю. Однажды.

Следующее определение - философское, как выясняется, ничего не добавляет к нашему полуфабрикату.

Наблюдение - это целенаправленное восприятие, то есть восприятие с какой-то целью.

Зато языковеды сумели сказать кое-что, что проглядели хозяева наблюдения.

Наблюдение - это слежение за кем-нибудь или чем-нибудь со вниманием и умением подмечать.

Другая наука, другой язык. Придется поломать голову, чтобы это как-то уварить. Начну с конца. Стоит ли сохранять выражение "умение подмечать"? Что такое вообще это "подмечание"?

Слова такого нет. Есть Подметить - то есть заметить,увидеть (мало заметное).

Заметить - это 1. увидеть, обнаружить;

2. отметив в уме, запомнить, обратить внимание на кого-что нибудь.

Далее:

Заметный - 2. очевидный, явный;

3. такой, который ощущается, чувствуется, видный.

Замечаться - проявляться,обнаруживаться.



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.