авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Серия: «ФИЛОСОФИЯ: Люди и идеи». Выпуск III. Философия Н.В. Гоголя. Сборник научных статей Се ри я «Ф И ...»

-- [ Страница 5 ] --

Братство в его наиболее духовной форме должно осу ществиться сначала в Церкви и через Церковь – в миру. Если Лазарева А.Н., Религия в жизни и творчестве Гоголя священники живут не так, как «повелел Христос», не способ ствуют, более того, препятствуют установлению братских от ношений, – а это явление писатель находит распространен ным, – то не следует ли сделать радикальные выводы о таких священниках и о такой Церкви? Исходный пункт его отноше ния к существующей реальной Церкви – внутреннее приня тие, но принятие критическое, порождающее оппозицию, ко торая может привести к критическому отвержению ее. Гоголь приближается к такой постановке проблемы, но не формули рует ее. Идеи братства, утверждаемые на основе учения Хри ста, не отвергал и Белинский, но это учение он отделял от Церкви и интерпретировал в духе лозунгов Просвещения и деятелей Французской революции. «Христа-то зачем Вы примешали тут (к православию. – А.Л.), – возмущается критик в зальцбруннском письме Гоголю. – Что вы нашли общего между ним и какою-нибудь, а тем более православною церко вью? Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения. И оно только до тех пор и было спасением лю дей, пока не организовалось в церковь и не приняло за осно вание принципа ортодоксии» [2: т. 8, с. 503].

Православная Церковь не воплощает идеи братства, но Гоголь уверен, что должна воплощать, а Белинский указывает на принципиальную невозможность этого. По вопросам само державия, крепостничества у писателя и критика расхождения того же характера. Гоголь рассуждает о власти государя в тер минах долженствования, рассуждает о необходимости согласо вания действий государя с высшей – Божественной волей, а не со своей только, о его обязанностях заботиться о «спасении всех до единого, как бы о спасении своей собственной семьи» [2: т.

8, с. 679], иначе «власть государя явление бессмысленное»

[2: т. 8, с. 679]. Задача и дело государя, считает художник, кре Лазарева А.Н., Религия в жизни и творчестве Гоголя пить в народе узы любви и семейной привязанности, мира и братства, «внести примиренье во все сословия и обратить в стройный оркестр государство» [2: т. 8, с. 256]. Белинский счи тает, что крепостничество и братство несовместимы. Гоголь хо рошо знает эту сторону дела. Но все это означает, что, считая братство между людьми критерием оценки существующих от ношений в обществе, мерилом их истинности, писатель объек тивно подводит читателя к тому, чтобы он самостоятельно вы носил приговор существующим отношениям.

Характер религиозности Гоголя еще более проясняется в приложении им высших христианских интенций к решению светских проблем. Он отдает дань почтения монашеству («нет выше званья»), но стремится осмыслить ситуацию «удаления от Бога» с нравственной точки зрения. «У вас есть богатство, – пишет Гоголь графу А.П. Толстому, – вы его можете раздать нищим;

но что же мне раздать? Имущество мое не в деньгах. Бог мне помог накопить несколько умного и душевного добра и дал некоторые способности, полезные и нужные другим, – стало быть, я должен раздать это имущест во неимущим его, а потом уже идти в монастырь. Но и вы од ной денежной раздачей не получите на то права. Если бы вы были привязаны к вашему богатству и вам было бы с ним тя жело расставаться, тогда другое дело;

но вы к нему охладели, для вас оно теперь ничто, – где же ваш подвиг и ваше по жертвование? Или выбросивши за окошко ненужную вещь – значит сделать добро своему брату, разумея добро в высоком смысле христианском? Нет, для вас так же, как и для меня, заперты двери желанной обители. Монастырь ваш – Россия»

[2: т. 8, с. 301]. И Гоголь призывает А.П. Толстого всего себя «умертвивши для себя, но не для отечества, подвизаться в нем».

Собственно монашеский путь душеведения и духовного совершенствования знаком лишь с религиозной сферой и от Лазарева А.Н., Религия в жизни и творчестве Гоголя дален от мирской. Гоголь знает и светскую форму ухода от мирской жизни. Отрешение это совершается ради самой же жизни, и расставание – не навсегда. Писатель и сам отдалялся на время от светского общества для того, чтобы «воспитать себя». Самовоспитание, «строение себя» означает для него внешнее отстранение даже от дружеских общений, и это ради более основательной дружбы: «Чтобы быть кому-либо другом, нужно прежде сделаться достойным дружбы» [2: т. 12, с. 385].

Приведенную мысль интересно отметить как внерели гиозный вывод из книги Фомы Кемпийского «О подражании Христу». Писатель рассылает работу средневекового автора друзьям с наставлениями, как читать ее и размышлять о ней.

Он рекомендует не монашеское, а мирское, не религиозное, а нравственное прочтение и применение ее идей не в делах благочестия, а в делах житейских.

Эти наставления Гоголя являются исходным пунктом к рассмотрению его некоторых религиозных по форме – «по букве», как он выражается, – суждений и выявить их более общий смысл. Монашество для автора «Мертвых душ» – символ бесспорной преданности человека делу, к чему он призывал каждого на светском поприще. Гоголь высоко це нил людей, которые «отдались своему делу, как монах мона стырю». Он пишет «об истинном труженике искусства» жи вописце Иванове, который «плюнул на все приличия и услов ности светские, надел простую куртку и, отогнавши от себя мысль не только об удовольствиях и пирушках, но даже мысль обзавестись когда-либо женою и семейством или ка ким-либо хозяйством, ведет жизнь истинно монашескую, корпя день и ночь над своей работой и молясь ежеминутно»

[2: т. 8, с. 337].

Уподобление монаху – не то же, что превращение в мо наха, и истинно монашеская жизнь – не то же, что жизнь мо Лазарева А.Н., Религия в жизни и творчестве Гоголя настырская. Христианское «удаление от мира» с целью спа сения своей души оказывается у Гоголя возвращением и по гружением в мир. Само монашеское уединение имеет смысл для него скорее как путь к преодолению духовно нравственного несовершенства и не только ради одного «оте чества небесного», но и земного.

Аналогичное превращение претерпевает у Гоголя смысл другого религиозного акта – молитвенного обряда. Прежде всего молитва есть собственно религиозный акт. В храм Бо жий стекаются верующие, чтобы совершать молитвенный об ряд, и отсюда же разносятся в мир его благодатные духовные плоды. В «Размышлениях о Божественной литургии» писа тель проводит мысль о том, что религиозный момент в чис том и наиболее возвышенном виде должен быть установлен, воспринят и глубоко прочувствован, прежде чем он будет внесен в индивидуальную и общую повседневную жизнь. Во время молитвы нужна отрешенность от мирской суеты (не то же, что отречение от мира) с тем, чтобы приблизиться к тому свежему, бодрящему источнику, из которого Гоголь стремил ся почерпнуть и как писатель, и как моралист, внутреннюю силу слова, его действенность, правдивость, чистоту, доход чивость, ибо нужно искреннее и возвышенное «золотое сло во», пророческое и могущественное.

Молитвенное слово должно переходить в дело, а не ос таваться только словом и внутренним настроением. Труд и молитва должны быть соединены. «Я уважаю очень угодни ков Божиих, – пишет 25-летний Гоголь собравшейся на бого молье из Васильевки в Воронеж набожной матери, – но мо литься Богу все равно, в каком бы месте вы не молились. Он вездесущ, стало быть, Он везде слышит нашу молитву, и ему столько молитва нужна, сколько нужны дела наши» [2: т. 10, с. 330-331]. В Христовом возрасте сын повторяет матери ту Лазарева А.Н., Религия в жизни и творчестве Гоголя же мысль: «Молитва – святое дело, но помните, что она ни чтожна, если не сопровождена святыми делами. Молитвы дел, а не молитвы слов требует от нас Иисус» [2: т. 12, с.101].

В данном случае религиозный контекст у Гоголя повто ряет светский, в котором также «дела более значат, нежели слова» [2: т. 8, с. 204]. Молитва, полагал он, есть не что иное, как процесс мобилизации духовных сил и способностей чело века к самоважнейшему делу. Для поэта она означает дея тельную подготовку вдохновения. «Молитва не есть словес ное дело, – повторяет писатель в письме Н.М. Языкову, – она должна быть от всех сил души и всеми силами души… Если она дошла до степени восторга, то она уже просит о том, чего Бог хочет, а не о том, чего мы хотим. Как узнать хотение Бо жие? для этого нужно взглянуть разумными очами на себя и исследовать себя: какие способности, данные нам от рожде ния, выше и благороднее других, теми способностями мы должны работать преимущественно, и в сей работе заключено хотение Бога» [2: т. 12, с. 233]. В такой активизации челове ком высших духовных способностей, во взгляде на них «ра зумными очами», в изучении их и сознательном управлении ими нет ничего сверхъестественного, и Гоголь подчеркивает, что его подход не противоречит опытному подходу.

Одним из важных пунктов расхождения просветитель ской и религиозной идеологий является отношение к несча стьям и страданиям. Позиция Гоголя в этом вопросе особая.

Оценивая страдания с точки зрения их полезности, он следует просветительской установке, но подчеркивает не столько от рицательные, сколько положительные стороны;

не отвергает, как просветители, а утверждает полезность несчастий и стра даний, – духовную ценность их. Своеобразная польза бед в том, что человеку предстоит самостоятельно разгадать и по стичь их положительный смысл, заключающийся в том, что Лазарева А.Н., Религия в жизни и творчестве Гоголя бы от ощущения подавленности и ничтожности он перешел бы к осознанию своего высокого назначения и к деятельному его осуществлению в мире.

Собственные недуги и свое предстояние смерти писа тель воспринимает как многозначительный предупредитель ный знак, напоминающий, что жизнь дана для общеполезного дела, а не для времяпровождения. Он не пренебрегает ба нальными житейскими истинами: несчастье, которое пред ставляется прежде всего нежелательным моментом на жиз ненном пути человека, следует преодолевать, но главное – стараться предусматривать и предотвращать. Но за подобны ми суждениями здравого смысла следует взлет размышлений:

утраты материальные, если отнестись к ним надлежащим об разом, восполняются приобретениями духовными. «Стра даньями и горем определено нам добывать крупицы мудро сти, не приобретаемой в книгах» [2: т. 8, с.282]. В случае не отвратимой беды – болезни или утраты дорогих и близких – Гоголь не утешает словами о вечном покое в потусторонней жизни, но призывает энергичнее и добросовестнее прини маться за дела земные. Пострадавшему нужно объяснить «ис тинное значение» несчастья, чтобы он видел, что оно послано ему затем, «дабы он изменил прежнее житие свое и стал как бы другим человеком – и вещественно, и нравственно»

[2: т. 8, с.236].

Как в художественной форме Гоголь осуществлял «раз гадывание» человека посредством юмора, в нравственной – разгадывание своего назначения в мире, так и в религиозной он пытался разгадать смысл Божественного творения. По его представлению, под религиозной оболочкой «вековыми уси лиями» происходит историческое развертывание разгадки че ловеком своей сущности: мир полон Божественных знаков, «говорящих событий»;

явления и события в нем суть письме Лазарева А.Н., Религия в жизни и творчестве Гоголя на, постепенная расшифровка которых открывает человеку в этих таинственных начертаниях их смысл. Поэтому надо вдумываться во внутренний смысл и значение происходящих событий: они суть Божьи слова, обращенные к нам. Случив шееся несчастье есть знак, указывающий на необходимость определенного действия, выводящего за пределы несчастья.

Благо есть смысл и содержание, указываемые с помощью то го, что само не есть этот смысл, не есть это содержание, но что есть только знак, знак высшей и лучшей реальности, ко торую он означает, но которою сам по себе не является. Для Гоголя несчастья суть лишь «знаки» благости Божьей.

Возникает вопрос: есть ли вообще огорчения на свете?

«Мы их назвали огорчениями, – резюмирует писатель, – тогда как они суть великие блага и глубокие счастия, ниспосылаемые человеку. Они хранители наши и спасители души нашей. Чем глубже взгляну на жизнь свою, на все доселе ниспосланные мне случаи, тем глубже вижу чудное участие высших сил во всем, что ни касается меня» [2: т. 12, с.134]. Не все и не всегда вос принимают божественные знаки должным образом. В «черство сти» души, в невосприимчивости к «знакам» на жизненном пу ти заключается настоящее несчастье людей, и нужно какое нибудь страшное потрясение, чтобы заставить их пробудиться.

Гоголю пришлось на себе испытать свой взгляд на несча стье. Он выдержал эту проверку. Едкие критические выступ ления против «Выбранных мест» были восприняты Гоголем как благостный знак, суровых и недоброжелательных крити ков он воспринял как истинных благодетелей: «Без них я бы никогда не осмотрелся пристально вокруг себя, не взвесил са мого себя и не созрел бы для моего труда. Ничего не бывает без смысла у Бога» [2: т. 13, с. 396].

Критика, тем более несправедливая, и озлобленные на падки на «Выбранные места» причиняли Гоголю страдания.

Лазарева А.Н., Религия в жизни и творчестве Гоголя Страдание индивидуализирует, замыкает человека в себе. Оно возбуждает внимание к внутреннему миру, что издревле было известно отцам Церкви. Открыв это также и на собственном опыте, писатель задается вопросом, какою же должна быть со средоточенность на себе самом, каково этическое содержание этого самоуглубления. В беде и горе человек обычно ропщет:

«Господи, за что терплю? Почему приходится страдать? Ведь никому не причинил зла!», Но что, если и перед самим бедола гой встанет вопрос, рушащий щаткую посылку, что страдание всегда право: «А что сделал ты добра?». Страждущему или по терпевшему предъявляется возражение: «Разве ты призван за тем, чтобы не делать только зла?». Может быть и тот, кто нахо дится при смерти (взят предельный случай), тоже не имеет пра ва быть эгоистом, а должен помышлять о том, «как и самыми страданьями своими быть полезну брату», т. е. не отрешаться от своих христианских обязанностей.

Писатель не призывает утвердиться в страдании. Свой опыт в преодолении страданий он ставит в поучение и на служ бу другим, замечая при этом, что ободрение ближних, укрепле ние в них силы духа помогает ему и себя «вывести из уныния».

Да, в минуты душевной подавленности Гоголь сокру шается: «Всё глухо, могила повсюду. Боже! пусто и страшно становится в Твоем мире» [2: т. 8, с. 416]. Но покуда есть ко му так заговорить, не всё «могила», не всё «глухо и пусто»;

есть надежда, что Россия воспрянет. В самих «страхах и ужа сах» в отечестве писатель прозревает ту пользу, что посреди них приобретается воспитание, какого не дадут никакие шко лы. В его пророчествах выражено просветленное и оптими стическое усмотрение того, чему следует осуществляться:

конструирование будущего как должного, нравственно обяза тельного. Претворение его в действительность связано с ут верждением долга как священного задания. Страхи появля Лазарева А.Н., Религия в жизни и творчестве Гоголя ются и исчезают. Они превращаются в радость и веселье как субъективным усилием, так и более основательным фактором:

практической деятельностью, осмысленной с точки зрения ее высшего религиозного назначения – служить Богу и людям.

«Уныние – грех, и кто не весел, тот грешит» [2: т. 12, с. 321], а потому веселитесь, веселитесь душою.

Это удивительное для многих христианство Гоголь проносит через всю свою жизнь и незадолго до кончины по вторяет: «Не быть радостну, не ликовать духом – даже грех»

[2: т. 14, с. 263]. Гоголевская религия – не религия скорби.

Радость и ликование не чужды христианину и его вере. Не чужды они и Гоголю как христианину. В конце его «Размыш лений о Божественной литургии» читаем: «лик (хор. – А. Л.) восторгающим песнопением и звуками, взыграющими весе лием духовным, стремит просветленные души всех пред стоящих к произнесению, вслед за ним, сих слов самой радо сти духовной» [3: с. 53].

Не только в миросознании художника, но и в самом христианском учении существует связующая нить, благодаря которой христианская скорбь соединяется с ликованием духа, Распятие с Воскресением, печаль уживается с жизнерадост ным смехом и пересиливается им.

…Экскурсы писателя в область религии имели целью обрести большую основательность и универсальность в по стижении человеческой жизни, обрести высшую санкцию и священное оправдание углублению в «дело души». Гоголь, безусловно, нащупывает важные моменты согласования ре лигиозной и мирской сфер, возможность реализовать их единство, необходимость направить их по общему руслу культурного развития.

Лазарева А.Н., Религия в жизни и творчестве Гоголя ПРИМЕЧАНИЯ 1. В «Тарасе Бульбе» показана отчаянная борьба между этическим началом (Тарас) и эстетическим (Андрий), борьба за решающее преобладание. Здесь принцип автономии пре красного доведен до предела, до тотально завладевающей че ловеком демонической силы, гибельной, действующей на не го разрушительно. Деморализующий аспект воздействия кра соты, взятой «самой по себе», – тема не случайно задетая, а настойчиво разрабатываемая Гоголем. В «Ночи перед рожде ством» набожный кузнец Вакула, сводимый с ума красотой Оксаны, готов и отказаться, коли предложат, от каменьев до рогих, от золотой кузницы и от целого царства, и утопиться в «проруби», и вступить в сделку с чертом. Испытывая проч ность единства красоты и моральной правды, Гоголь убежда ет, что внутреннего единства между ними нет. Разрушена возвышенная идея художника Пискарева («Невский про спект») о том, что «только с одной непорочностью и чистотой сливается красота»: так поразившая его красавица была «тро нута тлетворным дыханием разврата». Разложив представле ние эстетического гуманизма романтической школы о един стве красоты и добра, Гоголь верил в это единство, но не в эмпирическом проявлении, а в метафизической глубине.

2. Странным образом письмо «Напутствие», откуда приведен данный отрывок, редакторы полного собрания со чинений Гоголя отнесли к числу таких писем, которые «про никнуты настроением религиозной покорности и выражают реакционную мысль о смирении как высшей добродетели»

[2: т. 8, с. 799].

3. «А что человек? Его значенье высоко: ему определено стать выше ангела небесного, любовью пострадавшего за нас Христа» [2: т. 14, с. 216];

«Россия все мне становится ближе и Лазарева А.Н., Религия в жизни и творчестве Гоголя ближе. Кроме свойства родины есть в ней что-то еще выше родины, точно как бы это та земля, откуда ближе к родине небесной» [2: т. 14, с. 203 - 204].

Лазарева А.Н., Религия в жизни и творчестве Гоголя ЛИТЕРАТУРА 1. Белинский В.Г. Собрание сочинений. В 3-х т. /Под общей редакцией Ф.М. Головенченко. – Т. 3. Статьи и рецен зии 1843-1848. Редакция В.И. Кулешова. – М.: ОГИЗ, Госу дарственное издательство художественной литературы, 1948.

– С. 709.

2. Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений. В 14-ти т.

1937-1952. – М.;

Л.: Издательство Академии наук СССР.

3. Гоголь Н.В. Размышления о Божественной литургии // Наше наследие. – М.: Искусство, 1990. – № V (17). – С. 37-56.

4. См.: Зеньковский В.В. История русской философии. В 2-х т. – Т. 1. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1999. – С. 211.

5. См.: Зеньковский В.В. Русские мыслители и Европа / Сост. П.В. Алексеева;

Подгот. текста и примеч. Р.К. Медведе вой;

Вступ. ст. В.Н. Жукова и М.А. Маслина. – М.: Республика, 1997. – С. 44-45.

С.В. Чёрненькая, кандидат философских наук ПЕРЕВОД КАК ПРОБЛЕМА ПОНИМАНИЯ В РАБОТАХ Н.В. ГОГОЛЯ Обращаться со словом нужно честно.

Оно есть высший подарок Бога человеку.

Н.В. Гоголь.

Разработка герменевтики как теории понимания (в от личии от традиционной герменевтики) намечается благодаря работам немецкого богослова, филолога Фр. Шлейермахера.

Ему же принадлежит перевод текстов Платона, ставший классическим. Работая над Платоном, Шлейермахер, на мой взгляд, первым выделит перевод как проблему понимания, положит начало интерпретации, направленной на понимание внутренней формы произведения. Определённый поворот и в истории классической филологии, и герменевтики связан с его именем.

Имя Гоголя известно в литературе и филологии как имя мастера слова, а не теоретика, исследующего проблемы язы ка. Но в «Выбранных местах из переписки с друзьями» есть интереснейший текст Н.В. Гоголя. Это письмо к Н.М. Языко ву под названием «Об «Одиссее», переводимой Жуковским».

Текст интересен тем, что является уникальной для России то го времени попыткой представить определённую теорию (а не отдельные замечания) перевода. Каким образом писатель, трудившийся преимущественно в сфере художественного слова, смог наметить программное, на мой взгляд, сочинение, раскрывающее сущность и методологию перевода? Я пола Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя гаю, что необходимо рассмотреть и оценить это письмо в контексте герменевтических исследований.

Во-первых, Гоголь выделяет телеологический подход к тексту. В герменевтике телеологический подход намечается, начиная с Реформации, в дискуссиях, связанных с проблемой буквального или аллегорического толкования текста Писа ния, и утверждается в Новое время. Писание есть не истори ческий документ, не литературный текст, а Благовествование.

Всё содержание Писания следует понимать, исходя из нрав ственного учения христианства. В рамках герменевтики тол кование текста определяется его целью: учебный текст, рели гиозный, философский, случайный, допустим, в рамках уче ния этого философа, или основной, выражающий определён ные идеи и принципы.

Гоголь начинает с рассуждения о разных толкованиях «Одиссеи», определяющих соответственно «идею» её пере вода. Он отмечает, что это не исторический документ, не смотря на то, что содержит массу историко-культурных фак тов, даже о наличии у греков ременных задвижек у дверей (пример Гоголя), о других особенностях их жизни, культуры мы узнаём из текста. Это не вымысел и сказка, есть такой подход к «Одиссее» в европейской культуре, – отмечает Го голь. «Одиссея» – это «самое нравственнейшее произведение, единственно затем и предпринято древнегреческим поэтом, чтобы в живых образах начертать законы действий тогдаш нему человеку» [1: с. 228]. Следовательно, понимать и пере водить «Одиссею» следует, исходя из нравственных принци пов, содержащихся в этом тексте. Исторические и другие элементы выступают как несущественные. Телеологический подход прослеживается и в других письмах, допустим, в письме, касающемся художника Иванова и его картины «Яв ление Христа народу». Отметив, как важно для художника Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя обозначить на холсте каждый штрих (он напоминает об ог ромном количестве набросков, сделанных Ивановым), Го голь тут же определит, что цель художника – « показать об ращение неверующего человека к Богу» (курсив Гоголя).

Гоголь утверждает, что судьба «Одиссеи» в Европе бы ла странной: она распалась на множество историй, которые стали предметом многочисленных трагедий, комедий, а сама «Одиссея» забылась. В данном случае речь идёт не просто о «судьбе» текста, но ставится вопрос о соотношении текста и его перевода, выделяются причины, «разрушившие» связь текста и перевода:

1) «недостаток перевода, который бы передавал художе ственно великолепнейшее произведение древности;

2) недостаток языка, в такой степени богатого и полно го, на котором отразились бы все бесчисленные, неуловимые красоты как самого Гомера, так и вообще эллинской речи;

3) недостаток, наконец, и самого народа, в такой степе ни одаренного чистотой девственного вкуса, какая потребна для того, чтобы почувствовать Гомера»[1: с. 226].

Таким образом, Гоголь обозначает возможные отноше ния между языками: как отношения неравноправные – когда один язык не может творчески быть представлен в другом;

и как отношения свободные, равные, открытые – когда «чу жой» текст расширяет, преображает родной язык. Говоря о переводе Жуковского, он пишет : «перевод «Одиссеи» вышел не рабская передача, но послышалось … в нем слово жи во(курсив Гоголя), и вся Россия приняла … Гомера, как род ного!» [1: с. 227]. Сохранить чужое слово «живым» может язык «зрелый», утвердившийся как литературный язык, а не только разговорный. Необходимо особо отметить, на мой взгляд, в работах Гоголя веру в силу, жизненность русского языка. Гоголь стремится определить возможное влияние Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя «Одиссеи» на русскую культуру, влияние древ негреческого(благодаря переводам) на русский язык.

Во-первых, он говорит о воздействии «Одиссеи» на «пишущую нашу братию». Для них ценность «Одиссеи», по Гоголю, в том, что она являет собой образец ясного изложе ния мысли в художественной речи.

Во-вторых, «Одиссея» подействует на вкус и на разви тие эстетического чувства читателей. Вряд ли, – пишет Го голь, – есть другое произведение, на которое можно было бы взглянуть с таких многих сторон, как на «Одиссею».

В-третьих, утверждает Гоголь, «Одиссея» своей русской одеждой подействует на «очищение» нашего языка. Приме чательно, что, рассматривая отношения между русским и ря дом других европейских языков, он выделяет их «засоряю щее», «затемняющее», негативное воздействие на его чисто ту. Мы видим, как Гоголь вновь и вновь возвращается к во просу о взаимоотношениях между языками и культурами.

Речь идёт не просто о языке, как выражении чувственного, мыслительного содержания, а о языке как носителе этого со держания. Свободные отношения возможны между языками «равными» по своему духовному содержанию. Наличие еди ных ценностей, близость духовных начал обеспечивают «пе реводимость» текстов, созданных на разных языках, и их по нимание. Гоголь отмечает, что поэма язычника (Гоголь спе циально указывает на этот момент) Гомера потому понятна и принята русским обществом, что Гомер обращался к внут реннему миру своих современников, к душе человека. Вот связующий момент двух культур, разделённых временем, ре лигиями и другими факторами. Гоголь критичен по отноше нию и к славянофилам, и к западникам, но в «Выбранных местах…» он соглашается с выводом А.Хомякова о «пусто душии» Запада. Далее Гоголь определяет влияние «Одиссеи»

Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя на дух современного общества, «страждущего и болеющего от своего европейского совершенства». В «Одиссее» Гоголь почувствовал «сродство» с патриархальным русским укла дом. В ряде писем к Языкову, он обращает внимание поэта на этот источник поэтического вдохновения – традиционную русскую культуру.

Помимо объективных условий аутентичного перевода Гоголь говорит и о субъективных:

1) наличие опыта переводческой деятельности, что спо собствует развитию языкового «чутья», способного передать все оттенки эллинской речи, развитию интуиции слова;

2) знание и приятие чужой культуры, позволяющие увидеть общее между культурами, выделить ценность другой культуры;

3) «психологическая» готовность переводчика предста вить иное содержание в родном языке, подкрепляемая уве ренностью в необходимости этого представления – перевода, в ценности переводимого текста;

4) наличие целостного мировоззрения у переводчика, определяющего его отношение к жизни, чувство националь ной культуры, чувство меры по отношении к иному языку.

Обращает на себя внимание чёткая формулировка Го голем принципов и условий перевода. Это не просто рас суждения проницательного писателя, а сочинение, которое намечается как программное в сфере переводческой дея тельности. Текст рассматривается как продукт самовыра жения субъекта и одновременно как феномен объективного языка, потому определяется как автором, так и конкретной ситуацией в языковой и культурной истории. Перевод со ответственно представляется Гоголем, с одной стороны, как интерсубъективный процесс, важна личность Гомера и Жуковского, личность автора и переводчика. Но в тексте Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя Гомера, «вечном», по определению Гоголя, содержится и объективное знание, что вызывает необходимость обра щения к тексту и современников Гоголя, и наших совре менников. «Одиссей, – пишет Гоголь, – во всякую трудную и тяжелую минуту обращался к своему милому сердцу, не подозревая сам, что таковым внутренним обращением к самому себе он уже творил ту внутреннюю молитву Богу, которую в минуты бедствий совершает всякий человек, да же не имеющий никакого понятия о Боге. Вот то общее (курсив Гоголя), тот живой дух её содержания»[1: с. 229].

В истории герменевтики с именем Фр. Шлейермахера связывают приём воссоздающей конструкции. В процессе истолкования (перевода), следуя за движением мысли авто ра, мы воссоздаём текст, следовательно, можем понять ав тора лучше, чем тот понимал себя сам. Читаем у Гоголя:

«Это не перевод, но скорей воссоздание, восстановленье, воскресенье Гомера. Перевод как бы еще более вводит в древнюю жизнь, чем сам оригинал. Переводчик незримо стал как бы истолкователем Гомера, стал как бы каким-то зрительным, выясняющим стеклом перед читателем, сквозь которое еще определительней и ясней выказываются все бесчисленные его сокровища» [1: с. 228]. Такой взгляд обу словлен и оправдан трактовкой перевода как способа по нимания. Был ли знаком Гоголь с работами Фр. Шлейер махера? В архиве Гоголя нет ссылок или упоминания этого имени. На «Герменевтику» Шлейермахера определённое влияние оказали братья Шлегели, Гёте, чьи имена были из вестны Гоголю. Но в период написания «Выбранных мест…» Гоголь систематически, методически изучает свя тоотеческую литературу. В его текстах, я полагаю, следует отметить скорее этот первоисточник, нежели герменевти ческую теорию Шлейермахера.

Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя Объяснить параллели с классическими текстами Фр.

Шлейермахера, возникающие при чтении «Выбранных мест…», и само наличие концепции перевода, представлен ной в указанном письме, я полагаю, можно тем, что, во первых, представленная концепция перевода необходимо следует из наличия у Гоголя целостной концепции языка. Сам Гоголь, узнав, что цензура исключила пять писем-статей из «Выбранных мест…», а в других сделала правки, пишет в письме к графине А.М. Виельгорской : «В этой книге всё бы ло мною рассчитано и письма размещены в строгой последо вательности, чтобы дать возможность читателю быть по степенно введену в то, что теперь для него дико и непонятно.

Связь разорвана. Книга вышла какой-то оглодыш» (из письма от 6 февраля (н.ст.) 1847 года) [2: с. 231].

Письмо «Об «Одиссее», переводимой Жуковским»

следует после статьи IV «О том, что такое слово» и письма V «Чтение русских поэтов перед публикой». В этих пись мах, а также в X «О лиризме наших поэтов», в XVI «Пред меты для лирических произведений (два письма), в XVII «Просвещение», в XVIII «Четыре письма к разным лицам по поводу «Мёртвых душ» Гоголь даёт своё понимание ду ховной культуры и языка. Центральным письмом в «Вы бранных местах…» является «Просвещение». Слово «Про свещение» Гоголь определяет как религиозное понятие, указав, что такой смысл оно имеет именно в русском языке.

Просветить, – пишет Гоголь, – не значит научить, или на ставить, или образовать, или даже осветить, но «всего на сквозь высветлить человека во всех его силах, а не в одном уме, пронести всю природу его сквозь какой-то очисти тельный огонь.» [1: с. 270]. В рамках истории русской культуры период Просвещения рассматривают как период знакомства с европейской светской культурой. Гоголь, на Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя против, Просвещение соотносит с религиозным духом, вы деляет определяющую роль Церкви в сфере просвещения.

Выходит, понятие «Просвещение» в разных культурах, языковых традициях имеет различные коннотации.

Главное у Гоголя – представление о языке как о среде, а не как об инструменте. Язык влияет, формирует определён ное восприятие мира, организует это восприятие. Усваивая родной язык, мы усваиваем определённый способ видения и отношения к миру. Такой подход к языку не являлся новым для европейской философии. И.В. Гумбольдт, и Фр. Шлей ермахер определяют язык уже как определённое «мировиде ние». Гумбольдт пишет: «Каждый язык описывает вокруг на рода круг, из пределов которого можно выйти только в том случае, если вступаешь в другой круг…Только потому, что в чужой язык мы переносим в большей или меньшей степени своё миропонимание и своё языковое воззрение, данный про цесс незаметен»[3: с. 80]. При сравнительном изучении язы ков В. Гумбольдт обнаруживает, что значительная часть со держания каждого языка органически сплетена с данным языком. Он даже выделит взаимосвязь между устройством языка и интеллектуальной деятельностью. Но Гоголь говорит о русском языке, о русской культуре. Как и его совре менники-немцы В. Гумбольдт и Фр. Шлейермахер он утвер ждает идею родного языка, идею национального своеобразия языка и литературы. Можно вспомнить, что в церковносла вянском языке слова язык и народ суть одно. Уже в названии глав мы видим национальные акценты: «Чтение русских по этов перед публикой», «О лиризме наших поэтов», «В чём же наконец существо русской поэзии и в чём её особенность».

Эти акценты объясняются убеждением писателя в естествен ной привязанности человека к речи, к родному языку, в ре альности языковых и культурных различий, в самодостаточ Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя ности национальных культур и в то же время в наличии об щих моментов, которые Гоголь пытается определить, утвер ждая место «Одиссеи» в русской культуре.

Родной язык в виду своего духовного содержания, пер вично усвоенного нами, не сопоставим ни с одним другим языком. Интересно, что в герменевтической литературе, в ча стности, в работах Фр. Шлейермахера, фигура переводчика сравнивается с перебежчиком, с призраком. Другой язык, другая культура несут опасность «растворения» в ней своего культурного начала, поскольку ценностное содержание, хра нимое и транслируемое в языках, может не совпадать и даже противоречить друг другу. Вспомним поговорку: «Что для русского здорово, для немца смерть». Гоголь также отмечает, что переводчик теряет собственную личность, оказавшись в пространстве двух языков, переводчик несвободен в отноше нии к языкам. И тут же Гоголь говорит, что на всех переводах Жуковского, которые «вернейший сколок, слово в слово», лежит отпечаток личности поэта, именно ему присущей спо собности «уноситься в заоблачное». Перевод открывает воз можность некоторой творческой свободы, и требует её в вви ду наличия языковых и культурных особенностей. Одним из определяющих условий переводческой деятельности, по Го голю, оказывается наличие сложившегося мировоззрения, гражданской позиции у переводчика!

Рассматривая сознание человека в рамках категорий «всеобщее» – «особенное» – «единичное», национальное соз нание мы выделяем как особенное, которое по отношению к индивидуальному сознанию выступает как всеобщее. В твор честве русских поэтов Гоголь замечает то, что является для них общим и составляет особенность русской поэзии, и осо бенное каждого. Лиризм наших поэтов, – пишет он, – близок к библейскому, ему чужды движения земные, страстные.

Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя Говоря о русском языке, Гоголь указывает на его духов ную силу, «духовную трезвость», которая чувствуется каж дым человеком, а писателем может быть особо осознана. Не вольно возникают параллели с классическим определением В.

Гумбольдта: «Язык есть постоянно возобновляющаяся работа духа, направленная на то, чтобы сделать артикулированный звук пригодным для выражения мысли» [3: с. 40]. Два пред мета, отмечает Гоголь, вызывали у наших поэтов лиризм, близкий к библейскому. Первый из них – Россия. Другой предмет, преображающий слово русского поэта, писателя, по Гоголю, – это любовь к царю.

Ни в одной культуре нет, говорит Гоголь, такого богат ства, как в нашей поэзии. У каждого поэта свой особенный «звон»: «металлический бронзовый стих Державина», «гус той, как смола» стих Пушкина;

«влетающий, как луч, в душу»

Языкова, «облитый ароматами полудня» стих Батюшкова, «сладостный, как мед из горного ущелья;

этот легкий воз душный стих Жуковского», «тяжелый, как бы влачащийся по земле стих Вяземского, проникнутый подчас едкой, щемящей русской грустью, – все они, точно разнозвонные колокола или бесчисленные клавиши одного великолепного органа, разнесли благозвучие по Русской земле». [1: с. 413]. Гоголь сравнивает это благозвучие с колыбельной, которой мать «умиряет» ребёнка, с кадильным курением в храме, которое настраивает душу к началу службы. Сегодня, – осторожно (слово не есть только звук, имеющий значение, язык не сво дится к чистой референциальности) выговаривает Гоголь, – наша поэзия вызывает « на высшую битву человека – на бит ву уже не за временную нашу свободу, права и привилегии наши, но за нашу душу, которую Сам небесный Творец наш считает перлом Своих созданий. Много предстоит теперь для поэзии – возвращать в общество то, что есть истинно пре Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя красного и что изгнано из него нынешней бессмысленной жизнью» [1: с.413]. Читая «Выбранные места…», я вспомни ла слова датского философа, писателя С. Кьеркегора : «Сего дня дьявол поселился в чернильнице». В нашей культуре пер вым Гоголь, а за ним Ф. Достоевский, увидит опасность «иг ры писателя со словом», скажет об ответственности писателя за своё слово, социальной ответственности художника, по скольку влияет оно на душу и сознание человека (язык не есть только инструмент, но среда, формирующая и на правляющая мышление и чувства человека).

Искусство, пишет Гоголь, водворяет в душу стройность и порядок, а не расстройство и смущение. (В связи с этим можно вспомнить «Портрет» Гоголя, в котором представлена его концепция искусства). Как сам Гоголь объясняет в «Че тырёх письмах по поводу «Мёртвых душ», потому и сжёг он второй том, что не смог ещё в нём показать этот порядок.

«Бывает время, что даже вовсе не следует говорить о пре красном, – пишет он, – не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого» [4: с. 790].

Возвращаясь к письму «Об «Одиссее», переводимой Жуковским», можно утверждать, что не интуиция писателя или «опыт» работы со словом позволили ему чётко сформу лировать условия и принципы перевода. Его теория перевода опирается на концепцию языка, как носителя национальной духовности. Лингвисты, начиная с В. Гумбольдта, утвер ждают, что язык, как специфическая деятельность человека, позволяет уточнить, раскрыть понятие человек, и определяют лингвистику в контексте антропологии. Философия языка, возможно, также должна определять себя не только в рамках эпистемологии, рассматривая соотношение языка и мышле ния, но и в рамках философской антропологии. Изучение родного языка позволяет человеку уяснить основы своей Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя культуры, а исследование национальных языков – основы на циональных культур.

Любая герменевтическая теория опирается на опреде лённую концепцию языка. Конечно, у Гоголя нет самостоя тельного исследования проблем языка, как в работах Фр.

Шлейермахера или В. Гумбольдта, параллели с идеями кото рых замечаешь, читая гоголевский текст. Как религиозный мыслитель, он придерживается традиционных для христиа нина взглядов на Слово и язык, которые определяют и на правляют его и размышления, и эмпирические наблюдения над языками.

По словам С. Неретиной, слово в рамках христианской культуры двунаправлено: оно направлено от Бога к человеку и от человека к Богу. Сила слова, его «статус» определяется этой направленность. В I Послании к Тимофею [1 Тим 4,5] есть выражение: «освящается словом Божиим». Евангельское слово освящает, очищает, а слово человека, напротив, может очернить. Отсюда многочисленные запреты на многословие, пустословие, лживое, льстивое, злое, праздное слово, содер жащиеся в религиозных текстах. Употребление слова оказы вается связанным с этикой. В рамках средневековой филосо фии эта связь непосредственно направляла философские ис следования, а современная философия языка «заново» от крывает её. Мы наблюдаем сегодня, как эпистемологические исследования соотносятся с этикой, а не дистанцируются от неё, как в XIX – первой половине XX вв. В «Выбранных мес тах…» Гоголь особо отмечает эту связь, определяя дея тельность писателя (и переводчика) как созидательное «слу жение» обществу, а не расшатывающую и разрушающую его основы деятельность. «Опасно шутить писателю со словом (То есть: Слово не есть только наименование – С.Ч.). Слово гнило да не исходит из уст ваших! Если это следует приме Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя нить ко всем нам без изъятия, то во сколько крат более оно должно быть применено к тем, у которых поприще – слово и которым определено говорить о прекрасном и возвышенном.

Беда, если о предметах святых и возвышенных станет разда ваться гнилое слово» [1:222].

Гоголь говорит об особой роли литературы в духовном пространстве именно русской культуры. В России состояние, значение литературы всегда являлось показателем общего состояния культуры, писатель выступал государственным мужем, его творчество не было индифферентно по от ношению к русской действительности. Возможно, празднова ние 200-летия со дня рождения Н.В. Гоголя в нашей стране было не очень масштабным, поскольку сегодня в противовес убеждениям и предупреждениям писателя мы наблюдаем «несерьёзное» отношение к слову прежде всего тех, чья про фессиональная деятельность связана со словом, целенаправ ленным, влияющим на сознание человека, формирующим его.

Есть и апологеты «легкого» отношения к слову среди «пи шущей братии». Для Гоголя литература была титаническим трудом, по много раз он переписывал черновые варианты своих сочинений. В «Выбранных местах…», настойчиво про водя идею литературной деятельности как служения, Гоголь и фигуру переводчика рассматривает в связи с тем воздейст вием, которое оказывает его переводы на ценностное созна ние читателей.

Становление самой герменевтики как науки, а не искус ства (здесь начало – Античная культура) обусловлено рели гиозными дискуссиями. Не в рамках философии, проблемы познания (в современной философии герменевтику рассмат ривают в рамках теории познания), а в рамках теологии оформляется герменевтика. Она и сейчас несёт на себе отпе чаток религиозного-христианского подхода к слову, выступая Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя системой ограничений по отношению к слову, письменному тексту и его толкованию, сдерживающей «свободу» человека.

Параллели между текстом Гоголя и работами Шлейермахера и В. Гумбольдта объясняются наличием у них единых пред ставлений о языке. Можно вспомнить, что у самого Шлейер махера «Герменевтика» выступает как завершение его эк зегетического курса. Но если Гоголь «примет» эту концеп цию, то Шлейермахер и Гумбольдт подвергнут рефлексии.

Общая основа обусловит совпадения в трактовке и определе нии перевода как способа понимания.

В философии есть и другой подход к слову, опреде ляющий язык как игровое пространство, «позволяющий» иг рать со словом. Соответственно этим двум подходам по разному понимается смысл слова. Смысл выражает объек тивные связи между вещами, и субъект несвободен в его трактовке. Либо смысл выражает намерения говорящего, и трактовка смысла данного слова уже не столь жёстко детер минирована. Размышления Гоголя о русском языке в «Вы бранных местах…» направляются религиозным видением и пониманием Слова. Эта чёткая, хорошая проработанная кон цепция, сформировавшаяся у писателя в связи с обсуждением им теологических вопросов, позволит ему, не занимавшемуся специально проблемами языка, наметить методологию пере вода. На примере Гоголя мы наблюдаем особенность религи озного мышления: наличие авторитета не сковывает собст венную мысль, а даёт импульс, стимул к её развитию, нали чие определённой языковой концепции, направляет собст венные искания в языковой сфере, наличие истины оттачива ет собственную мысль, уверенность в сакральности Слова формирует уважение к родному языку. В рамках современной герменевтики «Выбранные места из переписки с друзьями»

Н.В. Гоголя заслуживают своего внимания.

Черненькая С.В., Перевод как проблема понимания в работах Н.В. Гоголя ЛИТЕРАТУРА 1. Гоголь Н.В. Выбранные места из переписки с друзья ми // Н.В. Гоголь. Нужно любить Россию / Сост., предисл. и коммент. В.А. Воропаева. / Отв. ред. О. Платонов. — М.: Ин ститут русской цивилизации, 2008. – С. 204-424.

2. Гумбольдт В. О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества. – М.: Прогресс,1984.

3. Переписка Н.В. Гоголя: в 2 т. – Т. 2. – М.: Художест венная литература, 1988.

4. Пушкин. Лермонтов. Гоголь. / Литературное наслед ство. – Т.58. – М.: Изд-во АН СССР, 1952.

Д.П. Подкосов, кандидат философских наук МЁРТВЫЕ ДУШИ – ТУПИК ЭВОЛЮЦИИ Содержание Прозрение Гоголя – Гоголь в сумерках «гоголевского мира»

– Гоголизация интеллигентского восприятия – Метод иссле дования – Тупик исторический. Уравнение Герцена – Тупик недорождённости. Розанов: «Рождайся лучшим!» – Тупик безличности. Бердяев: «Вечно-гоголевская Россия» – Тупик биосферный: Гоголевские серые люди в строительстве новой жизни – Заключение. Эволюционный тупик Прозрение Гоголя Два мира захватил своим творчеством Н.В. Гоголь.

Один мир – фольклорно-фантазийный, в основном малорос сийский. Другой – мир чиновно-дворянский, средней руки, в основном российский. Это «Ревизор» и другие пьесы, это «Мёртвые души», это петербургские повести.

В этом втором мире Гоголь совершил главное своё от крытие. Он явил на обозрение публики реальность, близкую, но непознанную. Явил в образах сплошную, вязкую человече скую среду. Множество лиц, лица разнообразные, но вся среда какая-то слитная, слипшаяся, однородная. Лица вроде живые, но с нехваткой чего-то, крайне необходимого. Почти безобид ные, без выдающейся гнусности, но в конце концов пробирает впечатление жути. Какие-то получеловеки. Причём, почти у Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции всех настоящий образ человеческий не то чтобы утрачен, а, похоже, его и не было никогда.

Это открытие в человеческой природе, открытие тре вожное. Недаром к нему приросла метафора «мёртвые души».

Загадочная метафора. Загадочна потому, что душа всегда свя зывается с жизнью. А тут люди живые, а души у них как буд то мёртвые, омертвевшие.

Это открытие Гоголя – художественное и в то же время философское. Смысл его разгадывается по-разному, и во многом остаётся тёмным. До сих пор оно тревожит нас, до сих пор углубляется, и конца этому не видно.

В своих зрелых произведениях Гоголь изобразил плот ную, однородную среду, к которой пристали клички «гого левские типы», «мёртвые души», «свиные рыла». В этих ти пах было много смешного, но в конце концов – страшное.

Сам Гоголь писал, что читателей испугала «пошлость всего вместе». «Русского человека испугала его ничтожность больше, чем все его пороки и недостатки… Испуг прекрас ный!» [6: с.127]. Но, похоже, больше других испугался сам Гоголь. Правда, не сразу.

В нашем усреднённом восприятии, по-видимому, пре обладает школьно-социологическая трактовка «мёртвых душ». Она создавалась далеко не бездарными людьми, но по степенно потускнела и упростилась.

Вот как анализировал «гоголевскую среду» литературо вед Валерьян Фёдорович Переверзев, когда-то знаменитый, потом репрессированный и забытый. В работе ещё дорево люционной («Творчество Гоголя». 1914) он привязывает го голевские типы к помещичьей и чиновной провинции. «По давляющее количество гоголевских характеров относится к поместной среде… Гоголевское творчество не знало ни раз ночинца, ни крепостного, и если касалось их, только лишь Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции вскользь, внешним образом, лишь поскольку герой-помещик сталкивался с ними» [8: с. 375].

Какова же эта среда? Это царство невероятной лени и умственного убожества. Мир тучных тел, малоподвижных, приросших к усадьбе. На всём печать бестолковщины, без делья, спячки. Здесь не мыслят, а плетут сплетню, и чем глупей она сплетена, тем она успешнее. Здесь не ценят ло гики, цепляются за самые нелепые построения. «Пронесли было, что Иван Никифорович родился с хвостом назади».

Почтмейстер Шпекин на вопрос, что он думает о приезде ревизора: «А что думаю? Война с турками будет. Это всё француз гадит».

Речь этих персонажей косноязычная. Обрубки фраз без подлежащего, беспомощно вязнет на месте, осыпается сло весным мусором. К примеру, Манилов: «Конечно, другое де ло, если бы соседство было хорошее, если бы, например, такой человек, с которым бы, в некотором роде, можно было погово рить о любезности, о хорошем бы обращении, следить какую нибудь этакую науку, чтобы эдак расшевелило душу…»

Чрезвычайно выразительна физиогномика этой среды.

Сонные и дряблые фигуры и лица. Портреты персонажей сто ят перед нами убедительно живые, характерные. Они испод воль направляют наши переживания сюжета. При том, что лица эти несложны, примитивны. В них нет игры мыслей и тонких чувств. Застылость выражения, растительная упро щённость.

Общим знаменателем этой среды оказывается Чичиков.


Сам он пухленький, скользкий, вроде никакой, но как-то бы стро угадывает тех, кого встречает по сюжету. Без усилий, легко внедряется в людей, этакий розовый вампирчик. В Чи чикове связываются в один узел и Манилов, и Ноздрёв, и Со бакевич, и прочие.

Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции «Трудно представить себе более мертводушную среду, чем та, которую изображает Гоголь в своём творчестве. Пара зитное существование всех этих Товстогубов и Перерепенок, Маниловых и Собакевичей на хребте закрепощённого народа, тусклая жизнь без труда, без идеалов свела до минимума все проявления духовной жизни.

Вполне понятно, что художник мёртвых душ так мало останавливается на изображении внутренней, эмоциональной жизни, что он не изобразил ни одной из эмоций высшего по рядка и что даже в сфере низших эмоций он не дал ничего, кроме тусклых, шаблонных изображений и бессильных под ражаний» [8: с. 372].

«Как ни разнообразны характеры, созданные Гоголем, в них есть что-то общее, родовое, что-то обращающее их в одну дружную семью» [8: с. 376]. Переверзев оспаривает ходячие представления, будто гоголевские фигуры выра жают преимущественно пошлость или типовые свойства человеческой природы. Нет, говорит он, это реально бытовые характеры. «Общая черта всех созданных Гоголем характеров – это никчёмность их существования, выра жающаяся либо в полном безделье, либо в совершении ни кому не нужных, бестолковых делишек и сопровождаю щаяся непониманием своей никчёмности, а иногда, и чаще, даже самодовольным убеждением в том, что они – соль земли» [8: с. 377].

«Мелкопоместные небокоптители» – подводит черту Переверзев [8: с. 454]. Помимо такой классово психологической привязки в русской культуре развивались и другие трактовки, связанные с философией истории России и её судьбой. Одна из таких трактовок принадлежит самому Гоголю.

Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции Гоголь в сумерках «гоголевского мира»

Как-то Гоголь читал Пушкину первые главы «Мёртвых душ». Пушкин смеялся. Потом затосковал: «Боже, как груст на наша Россия!». «Меня это изумило, – вспоминал Гоголь. – Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что всё это карикатура и моя собственная выдумка. Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда»

[6: с. 129]. Итак, для самого Гоголя это изображение не ре альной, фактической России. Что-то другое.

В чём же суть гоголевского открытия, его потаённый смысл? Вот Гоголь ещё только пишет свой роман: «Я про должаю работать, то есть набрасывать на бумагу хаос, из ко торого должно произойти создание «Мёртвых душ». Труд и терпение, и даже приневоливание себя, награждают меня много. Такие открываются тайны, которых не слышала дото ле душа. И многое в мире становится после этого ясно. Поуп ражняясь хотя немного в науке создания, становишься в не сколько крат доступнее к прозренью великих тайн божьего создания». Что же Гоголем прозревается? «И видишь, что, чем дальше уйдёт и углубится во что-либо человек, кончит всё тем же: одною полною и благодарною молитвою»

[9: Т. 1,с. 179-180].

Стало быть, изначала Гоголь предчувствовал, вынаши вал какую-то перспективу светлого преображения этой среды и всех её героев. От Гоголя многие ожидали какого-то худо жественного разрешения, исправления его удручающе ничтожных героев. Образованные, развитые люди тоже по чувствовали в своих душах нечто омертвевшее. «Да увидим мы своими глазами, – обращается к Гоголю А.О. Смирнова, – преображение ваших «Мёртвых душ» в живительный источ ник любви и силы для наших собственных мёртвых душ»

[9: Т. 2, с. 163].

Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции Позднее Гоголь напишет А.О. Смирновой: Не люблю своих напечатанных сочинений, особенно «Мёртвых душ».

Но не стоит принимать их за карикатуру, за насмешку над провинцией. «Вовсе не губерния и не несколько уродливых помещиков, и не то, что им приписывают, есть предмет «Мёртвых душ». Это пока ещё тайна, которая должна была вдруг, к изумлению всех (ибо ни одна душа из читателей не догадалась), раскрыться в последующих томах…». Гордость будущим шевелилась в моей груди, признаётся Гоголь. Гор дость будущим счастливым открытием. Каким же открыти ем? «Открытием, что можно быть далеко лучше того, чем есть человек, что есть средства…» [9: Т. 2, с. 157]. И далее: «Мно гое, по–видимому, ничем не исправимое зло кроткими, тихи ми и благодетельно христианскими путями может быть унич тожено вовсе…» [9: Т. 2, с. 162].

Но преобразить своих героев Гоголю никак не удава лось. Варианты продолжения романа оказывались слабее первого тома, малоубедительны. Это страшно удручало Гого ля. «Бог, который лучше нас знает время всему», – решает он, – отъял «на долгое время от меня способность творить». Го голь испытывает бесплодные, унизительные муки творчества.

«Я мучил себя, насиловал писать, страдал тяжким страдани ем, видя бессилие, и несколько раз уже причинял себе бо лезнь таким принуждением – и ничего не мог сделать, и всё выходило принуждённо и дурно. И много, много раз тоска и даже чуть-чуть не отчаяние овладевали мною от этой причи ны» [9: Т. 2, с. 149].

Гоголю не удаётся понять, что же с ним стряслось, как он попал в творческий тупик. «Слышу в себе силу, и слышу, что она не может двигнуться без воли Божией… От болезни ли обдержит меня такое состояние, или же болезнь рождается именно оттого, что я делал насилие самому себе возвести дух Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции в потребное для творенья состоянье, это, конечно, лучше из вестно Богу;

во всяком случае я думал о лечении только в этом значении, чтобы не недуги уменьшились, а возвратились бы душе животворные минуты творить и обратить в слово творимое…» [9: Т. 2, с. 149-150].

Он чувствует себя нервически истощённым. «Эти не объяснимые недуги нервические, которые как бы именно по сылаются ныне затем, чтобы умягчить природу человека и сделать душе его доступные вещи, с трудом понимаемые и самыми высшими умами» [9: Т. 2, с. 235]. «Мёртвые души»

(не роман, а персонажи) стали для него постоянной тревогой.

Он чувствовал, что ему не героев своих надо преображать, а прежде всего себя. Он только начал поворот, увяз в самом на чале. Обнаружились в нём самом внутренние заторы, «страхи и ужасы». Искал преображения в узких границах своего ми роощущения, своей веры, своего, как он говорил, «состава».

Гоголь чувствовал, что ему недостаёт откровений о судьбе человека, о судьбе России. Тосковал по ним. Готовил ся воспринять их, даже насилуя свою натуру. Его мучила ка кая-то врождённая тревога, болезненное внимание к безлич ной, косной структуре человека, к омертвевшим, склеротиче ским душам. Судьбу России и свою личную судьбу он связы вал с победой над этой структурой.

Тогда недоставало ресурсов даже для мысленного, во ображаемого пробуждения мёртвых душ. Не хватает и теперь.

Мы до сих пор во многом не постигаем причин омертвения душ. Да и сам процесс вырождения не остановился, идёт дальше, плодит новые разновидности.

Не получилось у Гоголя убедительно, правдиво преоб разить мёртвые души, оживить их. Это не просто его худож нический тупик. Это тупик личный, какая-то нехватка в душе, в мироощущении, в понимании человека. Гоголевский тупик Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции это тупик в развитии личности, в русской культуре и, воз можно, в эволюции человечества.

Гоголизация интеллигентского восприятия Гоголь глубоко изменил настроение образованного об щества. Он заразил литературу какой-то раздражительной тоской. В русской душе уже зародилось ожидание чего-то подобного. Уже в ней расчищалось место сразу для творчест ва и для «нигилизма». И вот началась гоголизация общест венного зрения. Стали вдруг резать взгляд тёмные пятна са мой действительности. В общественном восприятии завихри лись разные сочетания горечи, злорадства, порой отчаяния.

Были у Гоголя предшественники, были и сильные, своеобразные продолжатели. Вязкая, присосавшаяся к жиз ни порода человеческая проклюнулась в литературных об разах ещё до Гоголя. Скажем, у Фонвизина, Грибоедова, у Крылова в баснях. Но у Гоголя она впервые предстала сплошняком, непробиваемой, страшно цепкой средой. Сле дом в неё внедрялись, выворачивали по-своему Щедрин, Сухово-Кобылин и Островский в драматургии, Николай и Глеб Успенские. Затем подхватывают Чехов, Платонов, Зощенко, немало других. Её омерзительными символами предстают у Достоевского – Смердяков, у Сухово Кобылина – Тарелкин, Расплюев, Варравин.

Почему же так получилось? Почему гоголевская сюже тика так разлилась в русской литературе, в публицистике, даже в философии.? Только ли дело в освобождающем свой стве смеха? Эта черта внешняя. Гоголь узрел всплытие мощ ных уродливых пластов человеческой натуры. Открывалась неподатливая и неизбежная область для практического испы тания «русской идеи».

Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции Поразительно вот что. Свойство это обрисовано ещё в народных бытовых сказках, особенно в так называемых «воровских». Вот сказки о «лёгком хлебе», о «хитрой нау ке», о ловкачах этой науки. Что за наука такая? Разъясняет ся: чтобы можно было ничего не работать, сладко есть и пить, во всём чистом ходить. В народных наблюдениях эта черта схвачена была давным-давно. Высмотрена глубоко в человеческой натуре, в немалой части людей. Черта эта – утрата образа человеческого, что-то вроде тёмного «преображения».

И всё это остаётся остро современным. «Всё-таки сей час на дворе время Гоголя, потому, что все его герои, весь его великий гротескный мир празднуют свою победу. Празднуют собакевичи и ноздрёвы, хлестаковы и плюшкины, празднуют казнокрады и коррупционеры, городничие и держиморды. Их время на дворе» [1].

Метод исследования Русская мысль, разгадывая гоголевский тупик, пошла разными путями. Я, как автор этой статьи, нашёл четыре ос новных трактовки. Даю им собственные наименования. Это, во-первых, тупик исторический. Самый яркий представитель этой трактовки – А.И. Герцен. Во-вторых, тупик недорождён ности. Эту трактовку развивал В.В. Розанов. Далее, тупик безличности. Эта трактовка представлена Н.А. Бердяевым.


Наконец, тупик биосферный. В.И. Вернадский оказывается выразителем именно такого подхода.

Это, по существу, четыре попытки прояснить перспек тиву эволюции и преображения человека, вникая в открытия Гоголя и его продолжателей. Получается, «гоголевщина» раз вёртывается на протяжении трёх исторических этапов: Россия Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции до революции, в революционной смуте, после неё – в соци альном строительстве.

Порядок изложения позиций каждого автора таков: сна чала восприятие гоголевской темы вырождения, затем ос мысление её в русле определённого понимания человека и его эволюции, а затем возможное разрешение темы. Все по зиции даются обобщённо, укрупнённо. Строится композиция из наблюдений, суждений данного мыслителя, часто разбро санных по разным произведениям – отчасти цитатно, отчасти путём пересказа, близкого к тексту. Важно было передать и переживания, и смыслы, и стиль. То есть передать энергетику познания и решения, энергетику всегда незавершённую, про двигаемую в разных направлениях.

Все эти композиции выстраиваются в общей теме эво люции и вырождения, в своеобразном российском приложе нии этой тематики.

Тупик исторический. Уравнение Герцена А.И. Герцен воспринял «гоголевщину» ни много ни ма ло как художественный вклад в подготовку освобождающего социального переустройства России. Вложил её в обоснова ние своего «русского проекта». Самые значительные в этом направлении его работы : «О развитии революционых идей в России» (1850), «Русские немцы и немецкие русские» (1859), «Император Александр I и В.Н. Каразин» (1862), «Письма к будущему другу» (1864), «Новая фаза русской литературы»

(1864), «Письма к противнику» (1864-1865).

«Ревизор», «Мёртвые души» – «это страшная исповедь современной России». «Это история болезни, написанная рукою мастера». Гоголь принимается за двух самых заклятых врагов русского народа. Вытаскивает на белый свет зловредное, раз Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции вращённое племя – закулисную Россию чиновников и дворян чиков. Они проходят перед нами без масок, без прикрас, пьяни цы и обжоры, угодливые невольники власти и тираны своих ра бов, пьющие жизнь и кровь народа с ребячьим простодушием.

Вот эта закулисная Россия чиновников и дворянчиков и есть, в понимании Герцена, паразитное скопище мёртвых душ.

«Мёртвые души» содрогнули всю Россию. «Предъявить современной России подобное обвинение было необходимо».

Приспособиться к этой нелепой среде, к этим оскорбитель ным нравам, к этой уродливой власти – нам было невозмож но. Это крик ужаса и стыда, который издаёт человек, опус тившийся под влиянием пошлой жизни, когда он вдруг уви дит в зеркале своё оскотинившееся лицо. Но если подобный крик мог вырваться из груди, добавляет Герцен, значит в ней оставалось здоровое существо, таилась великая сила возрож дения [5: Т. 3, с. 476-478].

«Мёртвые души», настаивал Герцен в статье «Новая фа за русской литературы» (1864), представляют практический курс изучения России. Это – ряд патологических очерков, на писанных с огромным и совершенно самобытным талантом.

Объектами обличения выступают мелкий дворянчик, провин циальный чиновник и их странные самки. Это не только об винительный акт против подобного существования, но и мучи тельный крик человека, стремящегося спастись прежде, чем его заживо похоронят в этом мире безумцев. Гоголь чувство вал – и то же говорило нам сердце – что за мёртвыми душами есть ещё души живые [5: Т. 8, с. 174].

Влияние Гоголя было колоссально и позитивно. Взрыв смеха странного, страшного смеха, судорожного, в нём был и стыд, и угрызение совести. Нелепый, уродливый, узкий мир «Мёртвых душ» не вынес, пошатнулся и стал отодвигаться («Ещё раз Базаров») [5. 8;

392] Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции Для Герцена «гоголевщина» – не выдумка и не карика тура. Это и есть Россия, но не вся, не глубинная Россия, а уродливый нарост на России, исторически возникший.

Герцен резко разграничивает две России: имперскую и народную. Развращённые, омертвевшие души он обнаружи вает в социальных верхах России, в их основной массе. Что это за верхи, откуда они взялись? Здесь Герцен выстраивает сюжет чужеродного завоевания.

С Петра I начинается раздвоение России и завоевание её изнутри. Герцен не сомневается, что надо было дать выход неустоявшимся народным силам, организовать их, надо было выйти из московской тугоподвижности. В этом частичное оп равдание петровского переворота. Но революция, развязанная Петром, имела и тяжелейшие последствия. Хочется добавить, что её пагубное последействие продлевается и сейчас, в иных формах.

Россию захватывает наспех собранная «каста цивилиза торов». Без открытого боя, взяли всю страну врасплох. Пётр I хотел создать сильное государство с пассивным народом.

Русский народ он презирал, любил в нём только численность и силу. «Перестань быть русским – и это зачтётся тебе в за слугу перед отечеством». Такова суть петровского повеления («Новая фаза русской литературы») [5: Т 8, с. 160-161].

Общество было приговорено к карательной цивилиза ции. Около трона кучкуется «голь кабацкая». Это пёстрое сборище дворянских и боярских детей, позабывших родство, иностранцев, не помнящих родины, пронырливых денщиков, интриганов. Круг этот растёт и умножается быстро, давая по всюду свои чужеядные побеги.

Мало-помалу по всей России расползается эта плесень, свирепая с народом и подлая с начальством. Это какое-то всеохватное дворянски-чиновничье государство, с общим ар Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции мейски-помещичьим характером. В нём всё сбрито – борода, областная самобытность, личная особенность. Оно одевается по-немецки и старается говорить по-французски. Каста циви лизаторов расчертила Россию на ведомства и управления, провинции и округи и пошла володеть ею.

«Закабалённые туземцы» восставали, «порывались сбро сить с себя кучку пришлецов и пройдох». Но цивилизаторы побили «диких». Возникло правительство для правительства.

Полная независимость от истории, от религии, от человеческо го сердца. Ревизии и рекрутчины, барщины и оброки, кнут и розги пошли своим чередом. Оглушённый болью, задавленный отчаянием, народ впал в оцепенение («Император Александр I и В. Н. Каразин») [5: Т. 7, с. 436-438], («Письма к будущему другу») [5: Т. 8, с. 134-135].

Бездушная каста, заарканившая Россию, безнациональ на и противонародна. Ядро её составляют русские немцы, большинство же – из онемеченных русских. И те и другие глубоко презирают всё русское. Вступив однажды в немцы, выйти из них очень трудно. Какой-то угол в человеке отши бается, и теряется возможность понимать что-нибудь народ но-русское. Как ни тужился обрусеть Николай I, а всё рус ским не сделался.

«Дело-то в том, что жизнь русскую, неустановившуюся, задержанную и искажённую, вообще трудно понимать без особенного сочувствия, но во сто раз труднее в немецком пе реводе». Русская жизнь «ускользает от чужих определений, а сама не достигла того отстоявшегося полного сознания и от чёта, которое является у старых народов» («Русские немцы и немецкие русские») [5: Т. 7, с. 266-267].

Таким способом Герцен объясняет задержку развития в России, иначе говоря, её социально-исторический тупик. На глостью она покорена изнутри хищниками, держится силой и Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции паразитической прокладкой между центральной властью и народом. Эта паразитическая прокладка и есть гоголевский мир, «гоголевщина».

Герцен встраивает гоголевский мир в объяснение соци ального тупика тогдашней России. Гоголевские типы для не го – социально-историческая категория. Это символ социаль ного паразитизма, захребетничества. А паразитизм неминуе мо влечёт к вырождению.

Как же разрешается у Герцена российский историче ский тупик? Здесь требуется вникать в излюбленные его идеи. В концепции эволюции природы и человека, сопос тавления путей Запада и России, концепции своеобразного русского национализма и русского социализма. Думается, эти концепции не вполне выяснены и лишь отчасти вовле чены в исторические обзоры и в современные философские искания.

Герцен ощущал себя деятельно-земным человеком, бойцом слова, отнюдь не теоретиком. У него была врождён ная страсть освежить, вдохновить земную жизнь человека, преобразить её, была зацикленность на социальных опытах и задачах. В этом ключе Герцен вырабатывал собственные представления о человеческой природе и её развитии. «Про гресс – неотъемлемое свойство сознательного развития». Это деятельная память и физиологическое усовершение людей общественной жизнию». «Одни способности усовершаются на счёт других, наконец самое вещество мозга улучшается».

[5: Т. 3, с. 261-262]. Может быть, род человеческий и дойдёт до своих пределов, наткнётся на физиологические условия, которые перейти будет нельзя, оставаясь человеком. Правда, природа вовсе не обязана обеспечить нам вековечность исто рии. Она может невольно пожертвовать человечеством, а по том снова зародить разумный вид.

Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции Личность для Герцена – вершина исторического мира, вершина и цель прогресса. Всё к ней примыкает, всё ею жи вёт. Имеется в виду самобытная культурно развитая лич ность. Герцен втайне мучился сознанием, что человек – су щество смертное, жизнь его шатка, в высших проявлениях слабо защищена. При этом он принимал и горячо отстаивал (в споре с Ю.Ф. Самариным) однократность человеческой жиз ни. Только тот, кто не верит в будущую жизнь, убеждал Гер цен, может дорожить временной жизнью, своей и чужой, мо жет вступаться за других людей. «Матери не нужно ни рели гии, ни атеизма, чтобы любить своего ребёнка». Человеку во обще не требуется ни откровений, ни идеологии, чтоб быть привязанным к своей семье, своему племени, вступаться за них, а иной раз лечь костьми за них («Письмо противнику») [5: Т. 8, 226].

Мозг человека может дозревать – при определённых со циальных условиях. Пока это удаётся умам исключительным.

Народы имеют тенденцию застревать на каком-то рубеже.

Похоже, что Запад обнаружил ограниченность своего мозга, своей науки и цивилизации, упёрся в мещанскую (буржуаз ную) организацию жизни. Зародятся ли в Европе новые силы развития – бог весть.

Что касается России, то её перспективы не закрыты.

Русский народ, несмотря на задержанное развитие, не утерял ни мужества, ни веры, ни ума. Мещанское устроение ему чу ждо. Русский крестьянин сохранил религию земли, сохранил общинный быт. Это может послужить основанием более со вершенного строя – будущего русского социализма. Но при обязательном условии: исправить общинный строй полной свободой личности. «Народ русский для нас, – говорит Гер цен, – больше, чем родина. Мы в нём видим ту почву, на ко торой разовьётся новый государственный строй, почву, не Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции только незаглохшую, не истощённую, но носящую в себе все зёрна всхода, все условия развития. Будущность её для нас – логическое заключение» («В вечность грядущему 1863 году») [5: Т. 8, с. 96].

Впрочем, это логическое заключение не избавляло от некоторых сомнений. Герцен спрашивал себя: чем объясняет ся длительное сохранение крепостной неволи? Не связано ли оно с некоторыми национальными свойствами? Например, с чрезмерной терпеливостью? Русский народ, даже в вынуж денно-отроческом состоянии, сохранил свою богатую натуру.

Но до сих пор его основные силы не обращались на собствен ное развитие. Где доказательства того, что русский народ мо жет воспрянуть? Этот вопрос тревожил мыслящих людей, но никто из них не нашёл его решения [5: Т. 3, с. 244, 395, 477].

Вместе с верой в свободный социализм у Герцена спле тается чувство своего, родного. Физиологическое сродство, кровная связь с русским народом, чувство общей с ним судь бы и назначения, душевная привязанность к родной деревен ской природе. Всё это у Герцена есть, но на втором плане, как поддержка в объективной истине.

Но есть ли сила, которая очистит Россию от немецко гоголевской коросты? И где она? Её Герцен не находил ни в дворянских верхах, ни в крестьянских низах. И вот, наконец, она предъявилась.

Между двумя Россиями возникает средостение – новая Россия. Возникает среда пёстрая, из отщепленцев всех сосло вий. Сюда выпадают сверху, поднимаются снизу. «Подыма ется и растёт на свет новая Россия, крепко подкованная на трудный путь, закалённая в нужде, горе и унижении, тесно связанная жизнью с народом, образованием – с наукой… Среда брожения и личного вырабатывания». Предшественни ком этой среды был простолюдин Ломоносов. Резко Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции заразительно выявляется она, начиная с Белинского. «Ей дос таётся великое дело развития народного быта из неустроен ных элементов его – зрелой мыслью и чужим опытом. Она должна спасти народ русский от императорского самовластия и от него самого» [5: Т. 8, с. 216-217].

Судьба не преминула подать Герцену упреждающий знак. С 60-х годов XIX в. в Европу потекли молодые эмиг ранты-радикалы. «Молодые штурманы будущей бури» – так увидел их Герцен. Резко схватывая общие истины, России они вовсе не знали. Искренно желая сблизиться с народом, подходили к нему лишь книжно и теоретически. Наукой они занимались мало, даже мало читали.

«Я почувствовал, – разогорчается Герцен, – что с появ лением «новых людей» горизонт наш не расширился, а сузил ся. Диаметр разговоров стал короче». Юноши заносчивые, с болезненным и бесцеремонным самолюбием. Они торопились «в первом задоре освобожденья» сбросить с себя социальные условности. Они явились такими, какими родились. Оказа лось, что они плохо родились, что они – наследники дурной и нездоровой жизни низших петербургских слоёв. Они полны наследственных недугов и уродств, перешедшего в кровь и мозг наследственного худосочья.

В этих свирепых и шершавых представителях «нового поколения» Герцен вынужден был признать Собакевичей и Ноздрёвых нигилизма. Оказалось, что гоголевские типы прут снизу – против гоголевских типов сверху? Как испоганила человеческую почву императорско-барская цивилизация в России! Но Герцен пытается успокоить себя. Наши Собаке вичи нигилизма, утверждает он, – всё-таки тип временный.

Это переходная форма болезни нашего развития, из прежнего застоя. Народу они чужие, народ их не примет, посчитает за «немцев». Для настоящей свободы им надобно бросить при Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции вычки своей грубой среды, перевоспитаться («Былое и ду мы») [5: Т. 6, с. 338-349].

Уравнение Герцена. Герцен всю жизнь вычерчивал на мётки русского проекта. Переживал и продумывал его со ставляющие.

Если сведём его разбросанные мысли воедино, что по лучится? Получится нечто вроде уравнения. Вот его слагае мые. Русский народ с его характером, плюс общинное владе ние землёй, плюс крестьянская религия земли, плюс полная свобода лица, плюс Земский собор, плюс социальное средо стение из «новых людей», плюс свобода мысли и творчества, плюс достижения цивилизации (самостоятельно-русское про свещение и сила науки, самостоятельно-русской, а не только заёмно-западной науки), минус полунемецкое самодержавие, минус «гоголевская» чиновно-дворянская трясина, минус на родная темнота, минус самоуверенное невежество образован ных верхов… Равняется «русскому социализму». Получается формула социального преображения.

Как оценить герценовскую проектность? Решает ли она проблему вырождения, проблему гнёта «мёртвых душ» над жи выми? Полно ли его уравнение, надёжны ли его слагаемые?

В творчестве Герцена поражает разрыв между силой его представлений и теоретической узостью. Его социально философские переживания чрезвычайно энергетичны. Точная образность, метафоричность, языковая щедрость, неустанно русская впечатлительность, напор. Чрезвычайно важны на блюдения антропной структуры российских верхов и межсо словного средостения. Всё это слабо воспринималось и неза служенно мало подключалось к социально-философским исканиям.

Однако теоретическая база его размышлений заужена.

Упрощённое представление о природе человека. Ограниче Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции ние его кругозора современным типом человека и одно кратным воплощением. Бегло-публицистичные анализы творческих сил во всех слоях российского общества. По верхностный учёт исторической, государственной, народ но-культурной и научной энергетики России, а также сил российской природы.

В итоге его проектность оказывается ненадёжной. Это узко социальное преобразование, без изменения качества че ловеческой массы, без союза с силами природы и космоса. В уравнении Герцена требуется заново исследовать свойства слагаемых. Надо ещё докопаться до эволюционных факторов, определяющих качества этих слагаемых.

Герцен не допускал, что во всех слоях российского общества есть как творческие, так и паразитные силы. Не предугадал, что в средостении меж двумя отчуждёнными Россиями может накопиться энергетика, более опасная, бо лее разрушительная, нежели онемеченно-имперская. Не предугадал, какие взрывчатые силы могут прорваться в ни зах, оглушённых обманчивой свободой и наукообразной пропагандой.

В историческом, своеобразно-герценовском, ключе во прос поставлен так: есть ли социальные средства против «мёртвых душ»? Или же «мёртводушники» притрутся к лю бым социальным формам, даже химически претворят их в свою пользу, в пользу своего выживания? Дальнейшая исто рия России – проверка уравнения Герцена. Проверка «кто ко го»: бездушно-паразитные силы или эволюционная энергети ка России, творческая энергетика «русской идеи»?

Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции Тупик недорождённости.

Розанов: «Рождайся лучшим!»

Иначе, чем Герцен, видел панораму российской жизни В. В. Розанов. По-иному размещал в ней гоголевских типов.

Иначе раскрывал и гнетущую тему вырождения. Он постоян но возвращался к Гоголю, колебаясь от тяжких обвинений к оправданиям. Как и Герцен, он вопрошает: что же Гоголь увидел и показал в России? Но ответ ищет совсем в другом направлении. Не в социальности, а в состоянии народной ду ши, народной физиологии.

Да, признаёт Розанов, своими «мёртвыми душами» Го голь гениально уловил одну из потенций русской действи тельности. Какую же именно? Простейшую, «одноклеточ ную» потенцию – бездушие, грубую неодушевлённость. Вот где страшная сила Гоголя, его неувядаемость. Что же, рус ский народ хуже других? Отнюдь. У других народов – есть ли нечто подобное? Думаю, отвечает Розанов, что у всякого, но у каждого своё.

Но Гоголь в своих изображениях был однобок, криво глаз. Он не выразил русского одушевления, нашей душевно сти. Временами он их угадывал – лирические отступления в «Мёртвых душах». Но суть Руси не открывалась ему в свою глубину. Суть Руси – это её святые заступники, Сергий Радо нежский, а из близких времён – это Серафим Саровский, это братья Киреевские. Они суть Руси. Они-то никак не выводи мы из Гоголя. Да что там Гоголь, вся классика русская про шла мимо Сергия Радонежского. Сперва нечаянно, по забыв чивости, а потом уже по заблуждению, по самонадеянности своей. А он, Сергий Радонежский, – ЕСТЬ [13: с. 145-146].

Посмотрев как бы одним глазом, Гоголь пригвоздил чи новничий стиль России. Он резко подвинул настроение обра Подкосов Д.П., Мертвые души – тупик эволюции зованного общества. Силой отрицательного изображения Го голь отбил вкус к прошлому. «И Русь захохотала голым пус тым смехом – сколько его стоит ещё на Руси!» [14: с. 352].

«Ничего праведного, любящего, трогательного, глубокого не пошло от Гоголя. От него именно пошла одна мерзость… Ни гилизм – немыслим без Гоголя и до Гоголя» [13: с. 319].



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.