авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Центр проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования Семинар «Проблемы формирования и реализации государственной политики в современной России» ...»

-- [ Страница 2 ] --

Д.Н. Замятин. Геократия. Евразия как образ, символ и проект российской цивилизации щимися ментальными топосами почти любой человеческой судьбы за Уралом. Это была практически монотонная прото мифология страшного и примитивного безграничья — про странства, беспорядочно и с постоянным ускорением разбе гающегося, растекающегося, пространства центробежного уже чисто онтологически. Таковы, по большому счету, и ху дожественные произведения В. Шаламова, и мемуары гу лаговцев — там, где можно обнаружить хоть какие-нибудь географические образы. Попытки увидеть, про-видеть по добное сибирское пространство мы можем наблюдать уже в ряде стихотворений О. Мандельштама 1920-х гг., в которых век-зверь, век-волкодав оборачивается «жаркой шубой си бирских степей» — расшатанное, развинченное время обо рачивается архаично-родным, но также смертельно опасным пространством неведомого Зауралья (стоит ли говорить, что поэт предсказал свою судьбу и образно-географически).

Начиная с 1960-х гг. эта неофициальная сибирская прото мифология начала интенсивно накрываться «плащом» офи циальной советской пропаганды, связанной с ускоренным освоением нефтяных месторождений Западной Сибири, лесных, гидроэнергетических и минеральных ресурсов Вос точной Сибири и Дальнего Востока, однако так и не создав шей прочной и автономной геопоэтики освоения Зауралья52.

В качестве небольшого исключения можно указать лишь на специфическую и почти не выходившую на поверхность массовой советской культуры зауральскую субкультуру гео логов, антропологов, этнографов и археологов, хранивших и модернизировавших фольклор парасоветского и асовет ского интеллигентского андеграунда, в том числе в виде мно гочисленных бардовских песен — например, А. Городницкого и В. Туриянского (в советской литературе 1970-х гг. достой ным, хотя и фактически единственным, выражением этого Ср.: Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. М.: Новое лите ратурное обозрение, 1999.

Выпуск № 3 (41) Доклад регионально-ментального пласта стало творчество писателя О. Куваева, прежде всего его роман «Территория» (1975), на писанный на материалах полевых экспедиций на Чукотке)53.

Замятин Д.Н. Русская усадьба: ландшафт и образ // Вестник Евразии.

2006. № 1 (31). С. 86–89. Ситуация начала XXI в. представляется гораз до более динамичной и интересной;

см., например: Груздов Е., Свешников А. Словарь мифологии Омска (I) // Гуманитарная география. Научный и культурно-просветительский альманах. Вып. 4. М.: Институт наследия, 2007. С. 250–267. См. также: Тюпа В.И. Мифологема Сибири: к вопросу о «сибирском тексте» русской литературы // Сибирский филологический журнал. 2002. № 1. С. 27–35;

Сибирь: взгляд извне и изнутри. Духовное из мерение пространства. Международная научная конференция 24–26 сен тября 2004 г. Иркутск: Научная библиотека ИГУ, 2004;

Гудкова Е.Ф. Хро нотоп Сибири в русской классической литературе XVII — XIX вв.// http:// guuu7.narod.ru/HS. htm. Симптоматично, что тематика всевозможных ре гиональных текстов, «отпочковавшаяся» от известного «петербургского текста русской литературы» В.Н. Топорова, начала сильно расширяться и углубляться в конце XX в., на руинах советского пространства (ранее всего, естественно, «московский текст» — еще в позднесоветскую эпоху, чуть позднее — «пермский», «уральский», «крымский», «балашовский», «сибирский» и т. д.). С геократической точки зрения можно сказать, что с помощью понятия регионального текста происходит первоначальное ментальное «застолбление» и «межевание» перспективных локальных ми фов и географических образов, «подмороженных» советской эпохой. Такое когнитивное состояние культуры представляется нам все же достаточно временным и преходящим, поскольку интенсивные социокультурные про цессы глобализации способствуют развитию постмодернистских ситуаций смешения всех и всяческих текстов, созданию почти тотальной, контину альной интертекстуальности и формированию бесчисленных — даже не локальных, но уже глокальных — историй. Если же возвращаться к пробле матике «петербургского текста», то, скорее всего, она представляет собой вторичную геократическую «реакцию», основанную на известных версиях классического петербургского мифа, однако в значительной степени «вы рожденную», идеологически суженную, в силу очевидных обстоятельств советского времени, но также — что важнее (ибо рефлексии на тему петер бургского текста продолжаются и в начале XXI в.) — в силу невозможно сти устойчивого «расширенного» идеологического воспроизводства самого этого мифа, остающегося — так или иначе — ментальным «памятником»

раннего российского модерна и в то же время свидетельством геократиче ского кризиса российской цивилизации XIX — начала XX в.

Д.Н. Замятин. Геократия. Евразия как образ, символ и проект российской цивилизации Между тем советская эпоха, подобно эпохе поиска рус ской национальной идентичности примерно веком раньше, прямо способствовала накоплению потенциальных образно географических ресурсов для построения возможных ло кальных мифов Зауралья. Масштабные этнографические экс педиции советского времени, направленные на записи мифов и сказок бесписьменных культур народов Севера, Сибири и Дальнего Востока, а также на дальнейшие научные интер претации этого наследия;

попытки создания письменности и литературы для отдельных народов Северной Евразии по родили к концу XX в. мощный ментальный пласт российской цивилизации, потенциально продвигающий ее к осознанию себя как североевразийской — т. е. могущей впитать в себя и трансформировать мифы и образы северных и зауральских народов, попавших в сферу ее пространственной экспансии54.

Другое дело, что фольклор и мифологии коренных народов Севера в советское время почти не проникали на уровень «высокой культуры», оставаясь в рамках традиционно узких научных дискурсов европейского цивилизационного образца (творчество отдельных писателей коренных народов Севе ра — таких, например, как чукотский писатель Юрий Рытхэу или чукотская поэтесса Антонина Кымытваль — оставалось, по всей видимости, в культурном контексте слегка модерни зированного советскими идеологическими установками все того же колониалистского/культуртрегерского дискурса55).

В сторону Центральной Азии: становление образно-географической и локально-мифологической оси российской цивилизации Как же отнестись в контексте описанного выше развития локальных мифологий российской цивилизации к литера Публикации в рамках известной научной серии «Сказки и мифы на родов Востока».

Ср.: Малори Ж.-Н. Алея китов. М.: Изд-во NOTA BENE, 2007.

Выпуск № 3 (41) Доклад турным произведениям эпохи становления социалистиче ского реализма и эпохи его классицистического «затвердева ния» — таким, например, как романы Ф. Гладкова «Цемент», В. Катаева «Время, вперед!» и далее, к таким общеизвестным литературным образцам поздней советской эпохи, как «Тени исчезают в полдень» В. Иванова, «Даурия» К. Седых, «Си бирь» Г. Маркова? По всей видимости, отвлекаясь от их чи сто литературных качеств, можно сказать, что это были лишь довольно плоские и мало оригинальные версии евророссий ской идеи — слабые подобия локальных мифов, формировав шихся в эпоху модерна: распад традиционной картины мира, гражданская война или острые социальные конфликты, клас совая борьба в отмеченном некими специфическими этно культурными чертами регионе (Сибири, Забайкалье и т. д.), ломка традиционного мировоззрения у главных героев и об ретение ими своей земли вновь — теперь уже в посттради ционном образе. Так или иначе, подавляющее большинство этих произведений в стилевом и образно-географическом отношениях размещалось в условно-типичном географиче ском образе «Центральной России», «Европейской России», принадлежащему практически целиком классическому ев ропейскому модерну — так, как он был понят и переосмыс лен российской цивилизацией конца XIX — начала XX в.

По существу, советская эпоха лишь разровняла образно географическую площадку для рождения возможных вполне автономных и динамичных зауральских мифов.

Тем не менее приблизительно к 1920–1930-м гг. россий ская цивилизация уже имела потенциальные когнитивные шансы построить, осознать, сконструировать образно географическую и локально-мифологическую ось, позво ляющую ей сформулировать в геократическом плане даль нейшие перспективы собственного развития. Этому, как ни странно, способствовали попытки образно-географического освоения территорий, лежавших к концу XIX — началу XX в.

за пределами уже сложившегося пространственного ареала Д.Н. Замятин. Геократия. Евразия как образ, символ и проект российской цивилизации российской культуры и российской государственности. Се рия поистине великих русских путешествий Пржевальского, Потанина, Певцова, Роборовского, Грум-Гржимайло, Козло ва в Монголию, Северо-Западный Китай, Среднюю и Цен тральную Азию, Тибет (хорошо вписывающихся в серии подобных путешествий в этой и других частях света, пред принятых в рамках западной цивилизации зрелого и позд него модерна с явными империалистическими обертонами), соответствовала не только вполне понятному социокультур ному и военно-политическому дискурсу колониализма/куль туртрегерства этой эпохи56, но и, по всей видимости, неким внутренним образно-мифологическим поискам российской цивилизацией оригинальной пространственной аутентич ности. Об этом можно говорить достаточно уверенно уже потому, что описания, выполненные русскими путешествен никами в Центральную Азию, соединяют в себе, как правило, качества научного, художественного и порой визионерского текстов — представляя собой синтетические тексты, порож дающие при их чтении и изучении множество интересных географических образов57. Несомненно, большинство опи саний путешествий, относящихся к европейской цивилиза ционной традиции эпохи классического и позднего модерна, можно охарактеризовать так же, однако именно в рамках российской цивилизации той эпохи описания русских пу тешествий в Центральную Азию оказались столь судьбо носными с геократической точки зрения — как бы диктуя образно-географически наиболее вероятное направление См. также: Постников А.В. Схватка на «Крыше мира»: политики, раз ведчики и географы в борьбе за Памир в XIX веке (монография в доку ментах). М.: Памятники исторической мысли, 2001.

В этом контексте неслучайно отмеченное исследователями творчества Владимира Набокова влияние классических описаний русских путеше ствий в Центральную Азию на содержательные (в т.ч. сюжетные) и стиле вые особенности его произведений — прежде всего в романе «Дар»;

см.:

Набоков В. Избранное: сборник / Сост. Н.А. Анастасьев. М.: Радуга, 1990.

С. 622, 631–636 (комментарии А.А. Долинина).

Выпуск № 3 (41) Доклад перемещения ментального ядра России как цивилизацион ной целостности58.

Русский Север с его традиционалистской локальной мифологией, оказавшейся необходимой в эпоху позднего модерна59;

Урал со стремительно формировавшейся мифо логической аурой горнопромышленного региона с архаично Можно сказать, что А. Платонов в своем вершинном творчестве («Чевен гур», «Котлован», «Ювенильное море», «Джан») отозвался на этот образно географический импульс;

его тексты можно в образно-географическом смысле поистине назвать «центрально-азиатскими»;

см.: Замятин Д.Н.

Империя пространства. Географические образы в романе Андрея Платоно ва «Чевенгур» // Вопросы философии. 1999. № 10. С. 82–90;

Он же. Круглая вечность. Образная геоморфология романа Андрея Платонова «Чевенгур»

// Вопросы философии. 2006. № 1. С. 38–49. Следует заметить также, что в образно-географическом и когнитивно-географическом контекстах Цен тральная Азия и Средняя Азия (в советскую эпоху), или Центральная Азия и Туркестан (в эпоху Российской империи второй половины XIX — начала XX в.) — не одно и то же. Туркестан или Средняя Азия так и не были глу боко «освоены» в образно-географическом плане российской/советской цивилизацией — несмотря даже на то, что ряд достаточно значительных русских писателей и художников там и жили, и творчески работали (фак тически адаптивное в цивилизационном отношении творчество Л. Соло вьева, посвященное фольклорному образу Ходжи Насреддина;

трилогия С. Бородина «Звезды над Самаркандом» (1953–1973);

живопись художни ков П. Кузнецова и А. Волкова;

см. также: Старейшие советские художники о Средней Азии и Кавказе. М.: Советский художник, 1973). На наш взгляд, в локально-мифологическом и образно-географическом планах россий ская цивилизация «двинулась в обход» — через Казахстан и Южную Си бирь в сторону Северо-Западного Китая и Монголии. Одна из возможных причин подобного обхода — столкновение с «щупальцами» влиятельного и прочного иранского цивилизационного ядра в Средней Азии. Кочевые культуры востока традиционной Средней Азии оказались более «проходи мыми» для российских цивилизационных дискурсов и образов. Ср. также:

Центральная Азия в составе Российской империи. М.: Новое литературное обозрение, 2008;

Замятин Д.Н. Моделирование геополитических ситуаций (На примере Центральной Азии во второй половине XIX в.) // Политиче ские исследования. 1998. № 2. С. 64–77. № 3. С. 133–147.

Замятин Д.Н. Историко-культурное наследие Севера: моделирование географических образов // Обсерватория культуры. 2007. № 3. С. 62–68.

Д.Н. Замятин. Геократия. Евразия как образ, символ и проект российской цивилизации космогоническим подсознанием60;

продолжающие эту ми фическую линию, хотя и гораздо слабее, Алтай, Южная Си бирь (с естественным уменьшением роли горнопромыш ленных мифов первоначального модернового освоения);

наконец, Средняя и Центральная Азия, Монголия, оказы вающиеся одновременно очевидной образно-мифической экзотикой для русской культуры и органическим полем об ретения собственной пространственно-мифологической миссии и аутентичности. Так в первом приближении мож но представить потенциальную образно-географическую и локально-мифологическую ось российской цивилизации в первой половине XX в., начинающуюся на крайнем северо западе ее государственной территории с выходом к Бело му и Баренцеву морям, продолжающуюся к юго-востоку по явно разделительной в геокультурном отношении линии Уральской горной системы и уходящую далее также к юго востоку несколькими параллельными ответвлениями через Северный Казахстан, юг Западной Сибири, Алтай и Саяны — В рамках постсоветской социокультурной ситуации важное значение имел цикл романов Сергея Алексеева, прежде всего «Сокровища Валь кирии» (см.: Алекссев С. Сокровища Валькирии. М.: ОЛМА-Пресс;

СПб.:

Нева, 1997);

в 2000-х гг. мифологическую «эстафету» приняли писатели Алексей Иванов (романы «Сердце Пармы» и «Золото бунта») и Ольга Славникова (прежде всего роман «2017»). См. также: Литовская М.А.

Литературная борьба за определение статуса территории: Ольга Славни кова — Алексей Иванов // Литература Урала: история и современность.

Вып. 2. Екатеринбург: УрО РАН;

Изд. дом «Союз писателей» 2006. С. 66–76;

Подлесных А.С. Кама в художественном пространстве романа А. Иванова «Чердынь — княгиня гор» // Там же. С. 76–81;

Соболева Е.Г. Формирова ние мифа «Екатеринбург — третья столица» в текстах СМИ // Там же.

С. 95–103;

Абашев В.В. «Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила…»: геопоэтика как основа геополитики // Ми хаил Осоргин: Художник и журналист. Пермь: Мобиле, 2006. С. 197–208;

Новопашин С.А. Священное пространство Урала. В поисках иных смыс лов. Екатеринбург: Баско, 2005;

Он же. Уральский миф. Создание мифо логем как фактор успешного брендинга. Екатеринбург: Раритет, 2007.

Выпуск № 3 (41) Доклад в Северо-Западный Китай и Западную Монголию. Другое дело, что советская эпоха с ее очевидным креном в сторону жесткой европейской модернизации подморозила возмож ности реального становления и развития подобной образно географической оси, сохраняя и неявно поддерживая (также их фактически подморозив) более ранние попытки образно географического и локально-мифологического самоопреде ления российской цивилизации — потенциальную южно российскую образно-географическую ось с выходом в Крым (с опорой на образную значимость антично-византийского наследия) и гораздо менее проявленную к началу советской эпохи северо-восточную ось образно-географического раз вития, наиболее ярко оконтуренную в феноменологическом отношении впервые геопоэтическими текстами и коммен тариями Максимилиана Волошина (который при этом был фактически адептом и южнороссийской крымской оси), а в позднюю советскую эпоху идеологически утверждаемую весьма парадоксальным образом Александром Солжени цыным в его «Письме вождям»62. Пониманию актуальности Ср. также подмеченный В. Паперным стилевой «дрейф» советской архитектуры в сторону южных стилевых и знаковых коннотаций: Папер ный В. Культура Два. 2-е изд., испр. и доп. М.: Новое литературное обо зрение, 2006.

См.: Цымбурский В.Л. Александр Солженицын и русская контррефор мация // Он же. Остров Россия. Геополитические и хронополитические работы. 1993–2006. М.: РОССПЭН, 2006. С. 475–486. См. сюда же вполне явственно формировавшуюся в первой половине XX в. геопоэтику и гео мифологию российской/советской Арктики (с особым упором на образе Северного морского пути;

здесь, конечно, симптоматичен роман В. Каве рина «Два капитана»), очевидно, сильно разрушенную и подпорченную формировавшимся параллельно с 1920-х гг. образом ГУЛАГа (Головнев А.

Идеологемы Севера // История места: учебник или роман? Сборник ма териалов первой ежегодной конференции в рамках исследовательского проекта «Локальные истории: научный, художественный и образователь ный аспекты» (Норильск, 9–11 декабря 2004 г.). М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 100–110;

Жданова И. Способы определения уникаль ности Норильска // Там же. С. 85–100;

Толстов Вл. Изучение норильской Д.Н. Замятин. Геократия. Евразия как образ, символ и проект российской цивилизации и значимости северо-восточного образно-географического вектора в советское время способствовали, конечно, и уже упоминавшиеся исследования бесписьменных культур наро дов Севера, выводившие на поверхность европеизировано модернистских репрезентаций дотоле практически неиз вестные российской цивилизации географические образы и мифы, а также вполне очевидное интенсивное очаговое освоение природных ресурсов Сибири и Дальнего Востока с его гулаговскими коннотациями и изводами 1930–1950-х гг., требовавшее хоть какого-то первоначального ментально пространственного оформления и осмысления.

Геократическая интерпретация развития российской цивилизации (XVIII–XX вв.): предварительные итоги Итак, геократическая интепретация развития российской цивилизации начиная с конца XVII — начала XVIII в. сво дится, с нашей точки зрения, предварительно к следующим пространственно-временным узлам-образам: первый — бы строе наращивание и устойчивое воспроизводство геогра фических образов европейского и параевропейского типа (включающих естественную метафорику больших, огромных пространств), успешно обеспечивающих геополитический декор Петербургской империи в течение долгого для России века Просвещения;

второй — кризис «европейского» образ ного вдения/представления пространства российской циви лизации, прежде всего в отношении зауральских пространств;

мощная геократическая реакция в виде амбивалентного петер бургского мифа;

первоначальные попытки развития локальных мифов к началу XX в.;

постепенное накопление и осмысление истории: практический опыт // Там же. С. 191–212;

Замятина Н.Ю. Но рильск — город фронтира // Вестник Евразии. 2007. № 1 (35). С. 165–190;

«Враги народа» за Полярным кругом: Сб. статей / Под ред. А.Н. Земцова.

М.: ИИЕТ им. С.И. Вавилова, 2007);

Тихомиров В. Первый герой. Ляпи девский и его время // Огонек. 2008. № 12. 17–23 марта. С. 46–48 и др.

Выпуск № 3 (41) Доклад географических образов, вполне автономных по отношению к европейской цивилизации, хотя и обязанных ей способами их репрезентаций (русские путешествия в Центральную Азию, русская проза 1920-х гг., взрыв «свехрегионализма» в произве дениях Шолохова и Платонова 1920-х гг.), появление русского евразийства как промежуточного геократического хода и, как следствие, паллиативного образа России-Евразии, позволяю щего ускорить указанное образно-географическое «накопле ние»;

третий — новая, неоднозначная по своим последствиям, геократическая реакция советской эпохи, включающая возвра щение столицы в Москву, максимальную геполитическую и ге окультурную централизацию пространства на Евророссию, замораживание первоначальных ростков локальных мифов, рост необходимости оригинального образного осмысления зауральских пространств в связи с их интенсивным очаговым освоением в рамках форсированной социально-экономической и культурной модернизации и первоначальное использова ние в этих целях образов России-Евразии (например, труды Л. Гумилева), а также традиционных географических образов разрушения и распада аграрных сообществ раннего и зрелого модерна (как типичный пример — произведения сибирских писателей В. Распутина и В. Астафьева).

Так или иначе, возникновение самого образа геокра тии можно увязать с ментальным сближением европейской и российской цивилизаций XVII–XX вв., а выделенные нами в первом приближении три пространственно-временных узла-образа свести к двум этапам развития этого образа в рамках российской цивилизации: первый — геократиче ский импульс и его развитие, или геократическая активность России, благодаря сближению с Западом;

второй — сложная и затянувшаяся на два века геократическая реакция россий ской цивилизации, обусловленная несходством, отличием располагаемых ею матричных географических образов (во многом — результат первого этапа) от первичных простран ственных протообразов Зауралья (Сибири и Дальнего Восто Д.Н. Замятин. Геократия. Евразия как образ, символ и проект российской цивилизации ка) и Средней Азии. Следует также отметить, что подобный геократический анализ прямо ведет и к проблематике пере мещения русских столиц, поскольку сами эти перемещения являются очень существенными, фактически уникальными, знаково-символическими трансформациями — как с точки зрения поведения некоторых промежуточных итогов преды дущего геократического развития, так и в плане дальнейших геократических перспектив. Иначе говоря, географический образ столицы в рамках ментального комплекса российской цивилизации — несмотря на все лежащие на поверхности содержательные параллели с другими государствами и ци вилизациями, вплоть до настоящего времени — имеет до сих пор метагеографический характер, т. е. выходит за границы обычной системы геополитической и геоэкономической ар гументации, применяемой в подобных случаях. Геософская и историософская нагрузка образа столицы и тем более высокая эмоциональная насыщенность проблемы переме щения столицы в русской истории могут выглядеть иногда чрезмерными с точки зрения, или с точки обзора «из другой цивилизации», однако внутри российской цивилизации — по крайней мере с XVI в. — такая когнитивная ситуация мо жет рассматриваться как привычная или ординарная.

Пытаясь выстраивать некоторые потенциальные геогра фические образы, могущие влиять на дальнейшую геократи ческую динамику российской цивилизации, естественным решением было бы, исходя из ранее сказанного, попробовать сконструировать географический образ русской столицы, который обладал бы мощной геократической энергетикой,с одной стороны, а с другой — развивался бы в русле уже нако пленных и не отменимых геократических подвижек и измене ний российской цивилизации. Наиболее важное здесь — обе спечение непрерывности самого геократического нарратива, опирающегося на логически осмысленную и переосмыслен ную динамику ключевых региональных географических об разов и локальных мифов, а также на внешние когнитивно Выпуск № 3 (41) Доклад географические контексты этой динамики. Формулировка данной геократической задачи может выглядеть так: где может расположиться (находиться) новая столица России, если ре гиональный образно-географический вектор направлен в сто рону Зауралья (Сибири и Дальнего Востока)64, наиболее насы щенным и подготовленным с локально-мифологической точки зрения в этом направлении пока является географический об раз Урала, а внешний когнитивно-географический контекст определяет важность дальнейшего образно-географического движения российской цивилизации к Центральной Азии?

Ясно, что решение данной задачи можно локализовать геогра фическими образами крупнейших уральских городских агломе раций, причем наиболее символически значимую локальную столичность имеет географический образ Екатеринбурга (ее корни уходят еще в XVIII в.). В качестве запасного географиче ского образа русской столицы на Урале можно рассматривать образ Челябинска, содержательно гораздо более связанного с внешним когнитивно-географическим контекстом современ ной российской цивилизации (образ Центральной Азии)65.

О когнитивно-географических контекстах см.: Замятина Н.Ю. Когни тивные пространственные сочетания как предмет географических исследо ваний // Известия РАН. Сер. геогр. 2002. № 5. С. 32–37;

Она же. Когнитивно географический контекст как модель соотношений географических образов (на примере анализа текстов официальных сайтов субъектов РФ) // Гума нитарная география. Научный и культурно-просветительский альманах.

Вып. 3. М.: Институт наследия, 2006. С. 45–63.

Ср.: Цымбурский В.Л. Зауральский Петербург // Он же. Остров Рос сия. Геополитические и хронополитические работы. 1993–2006. М.: РОС СПЭН, 2006. С. 278–286;

Он же. А знамений времени не различаете… // Там же. С. 286–307.

Ср.: Хатунцев С. Идите все, идите… на Урал! Политический центр России должен быть перенесен на Восток // Политический класс. 2008.

№ 38. Февраль 2008 (http://www. politklass.ru/cgi-bin/issue.pl?id=923). Ар гументация автора носит классический геополитический, геокультурный и геоэкономический характер с опорой на цивилизационную концепцию евразийского пояса лимитрофов (выдвинута самостоятельно и парал лельно разрабатывается С. Хатунцевым и В. Цымбурским).

Д.Н. Замятин. Геократия. Евразия как образ, символ и проект российской цивилизации Подводя предварительные итоги исследования, можно сказать: понятие и образ геократии представляют собой по пытку мысленной (ментальной) экономии в междисципли нарных исследованиях российской цивилизации, при этом утверждается, что пространственная аутентичность россий ской цивилизации является некой равнодействующей имма нентных ей ключевых географических образов, локальных мифов и внешних когнитивно-географических контекстов.

Геократия может рассматриваться также как опосредованное когнитивное следствие ментального сближения российской цивилизации с европейской в течение XVIII–XX вв. Воз можны содержательные интерпретации понятия и образа геократии на основе классических геополитических и поли тологических суждений о динамике российской цивилиза ции эпохи модерна, однако в этом случае должен быть раз работан дополнительный методологический и методический инструментарий.

Вопросы к докладчику и ответы Вопрос (С.С. Сулакшин):

Во-первых, хотел бы поблагодарить за интересный и какой-то, мне кажется, нетрадиционный, по-новому обо значенный угол зрения на привычные нам смысловые про странства. Вопрос у меня вот какой: внутри нечто сопро тивляется этому неологизму — «геократия». Семантически и гео-, и -кратия понятно — это нечто пространственное и нечто властное, властно-управленческое. В определении и реконструированной из доклада смысловой нагрузке, соб ственно, я цитирую: геократия — это способы и дискурсы осмысления, т. е. это некая когнитивная методология. Воп рос: какова семантическая связь и необходимость введения этого понятия «кратия», «кратос»? В чем был замысел?

Ответ:

Попытаюсь ответить достаточно кратко. Как я уже гово рил, проблема и политических, и культурных, и идеологиче ских элит России — это нахождение аутентичных образов, которые наиболее четко, наиболее адекватно отражают их позиции по отношению к Западу. В то же время это пози ция, которая достаточно независима от тех западных дис курсов, которые проникают в российское смысловое поле и во многом формируют его. Единственный выход в этой ситуации — это осмысление того огромного пространства, которое фактически досталось России, и досталось доволь но неожиданно. Сибирь и Дальний Восток оказались в со ставе России за какие-то 50 лет в условиях Великой смуты начала XVII в. и последовавшего за ней довольно тяжелого периода восстановления, но тем не менее это все продол жалось. Это осмысление пространства, его идеологическое освоение — тот ход, который может помочь формированию имманентности самой власти в России. До сих пор, как мне кажется, и современная элита России, и элита прошлых эпох Вопросы к докладчику и ответы воспринимает территорию государства как то, что надо за щищать (это, безусловно, да), как то, откуда надо выкачивать ресурсы, — это происходит постоянно;

воспринимает как пространство, в котором находятся разнообразные зависи мые сословия, которые надо обирать, но все-таки оставлять им что-то, чтобы они могли хотя бы «чем-то прикрыться».

Но самое главное, в чем слабость российских политических элит, сменяющих друг друга, — это то, что само простран ство не рассматривается как образ их собственной легитим ности. Это очень важный момент: когда мы пространство в географическом изложении переводим в сферу собственно идеологической, политической легитимности самой власти.

Пространство как власть — это, с одной стороны, простой взгляд, а с другой стороны, взгляд, позволяющий задуматься, как это обосновать.

Вопрос (В.В. Цыганов):

Вы развиваете географический подход. Обычно решаются задачи анализа и синтеза. Анализ проведен очень хороший.

А что Вы предлагаете? Скажем, есть парадигма, связанная с книгой «Сибирское проклятье», восприятие Западом нас как очень неэффективной, непроизводительной территории.

Именно с этим представлением серьезно работали демокра ты, т. е. у них есть хорошо разработанное представление. Что нам делать? Как с этим бороться? Как решать задачу синтеза в Вашем подходе?

Ответ:

Спасибо, очень интересный вопрос. Я как раз писал ре цензию на книгу «Сибирское проклятье» и там попытался обозначить некоторые критические моменты. Что касается книги, то она не очень тяжеловесная, много там очевидных ляпов, даже странно становится. Но проблема в другом:

авторы рассматривали распад сибирского пространства как некую «вещь», которая делается, происходит навсегда:

Выпуск № 3 (41) т. е. надо просто уйти оттуда. Но ведь все это происходило в течение 10–15 лет, что не является историческим време нем. Если мы начинаем рассматривать длительности в духе Броделя, то выясняется, что такие циклы происходили не однократно — и социально-экономические, и политические.

Eсли говорить о синтезе, то, на мой взгляд, геократия — если вернуться к этому термину, понятию или концепту — дает возможность разработать такие идеологические дискурсы, которые и в политической плоскости могут дать достаточно серьезный эффект. Ведь что происходит? Когда государство пытается удержать население на Курилах, на Дальнем Вос токе, на Колыме, на Камчатке, то ничего, кроме увеличения зарплаты, введения надбавок, оно практически предложить не может. Как мы прекрасно понимаем, деньги и финан сы — важная вещь, но не главная. Мы понимаем, что в совет ское время была идеология, тогда деньги тоже играли свою роль, но не это было главным — например, освоение целины в 1950-х гг. Идеология геократии: когда пространство осмыс ляется не как ценность в том плане, что его надо защищать или постоянно извлекать из него ресурсы, а как основопо лагающая ценность, из которой следуют властная легитим ность, — отсюда и становление пространства как образа, важного самого по себе. Здесь идет некая онтология, которая пока не разработана. Недавно я делал доклад у философов на тему немножко похожую — «Геоспациализм. Онтологи ческая динамика пространственных образов» (я прошу не пугаться из-за ввода новых терминов). Так вот, в полемике выяснилось, что у философов проблема какая? Вся западная философия, вся западная онтология основаны в основном на понятии времени, тогда как пространство не находит своей философии, ее не существует. Эта вторичность пространства во всем западном дискурсе сказывается у нас постольку, по скольку мы этот дискурс постоянно заимствуем. Некие за чатки пространственного дискурса в западном смысле есть в восточных идеологиях, в восточных философиях, но они Вопросы к докладчику и ответы не разработаны с точки зрения западных образцов логики.

Если бы нам удалось разработать некие автохтонные идеоло гии, связанные с пространством, то они могли бы найти про екции и в геоэкономической области, и в геополитической сфере, и в геокультуре.

Вопрос (Ю.А. Тихомиров):

Я рассуждаю как юрист. Конституции почти всех стран мира признают принцип плюрализма и в политической, и в иных сферах. С другой стороны, мы хотим, чтобы была какая-то государственная идеология, где государство как бы защищает свою территорию от других идеологических и иных влияний. Сейчас возникает такая парадоксальная картина: находясь у власти, я позволяю с помощью плюра лизма открыть все государственные ворота. Вот появились так называемые правовые пространства — популярная у нас категория. Не кажется ли Вам, что здесь есть интересное про тиворечие? Интересное оно потому, что оно создает большие трудности для общения в рамках территории и в рамках про странств, которые имеют надтерриториальную структуру, поскольку в западной идеологии все-таки принято защищать свою структуру.

Ответ:

Спасибо. Мне достаточно сложно ответить на вопрос, по скольку я не юрист, не правовед. Но что бросается в глаза?

Понятие правовых пространств очень сильно влияет в том числе на географическое воображение. Когда в какой-нибудь из западных стран вы обнаруживаете табличку «Privacy», то вы понимаете, что можно сделать шаг через этот заборчик, и никаких особых проблем не будет, но вы осознаете, что здесь иные правовые пространства. В России, естественно, все по-другому: заборы до 3 метров в высоту, «Осторожно, злая собака!» и т. д. Проблема может быть в том, что право вые пространства, которые прописываются в Конституции, Выпуск № 3 (41) правовых актах и во многих документах, по закону так или иначе не связаны с существующими онтологическими пред ставлениями, поддерживающими дискурсивное воображе ние как самих юристов, так и самых обычных граждан. Про шу прощения, что все время упоминаю слова «воображение»

и «образ». На мой взгляд, это очень важная вещь, потому что в настоящее время существуют не просто цивилизации в культурном, экономическом или политическом смыслах, но существуют в типологическом смысле цивилизации образы, которые испускают, излучают пучки своих вообра жений, дискурсов. Если у них есть полноценные дискурсы, они побеждают, мы это видим: например, американская или китайская цивилизации. Если такого пучка дискурсов нет, нет такого мощного автономного воображения, которое из лучает образы вовне, то, естественно, цивилизация начина ет сжиматься, деградировать, поглощаться другими более успешными цивилизациями. Это периодически происходило с Россией раньше, происходит и сейчас. То же можно сказать и о системах права: они представляют собой специфические цивилизационные дискурсы. Естественно, есть римское пра во, прецедентное право в Великобритании и т. д. А ведь было русское право, были какие-то вещи, которые были утрачены.

Если мы думаем о синтезе правовых систем, то, естествен но, должна формироваться и школа российского права, про сто мы об этом мало знаем. Наверное, существуют россий ские правовые пространства, в которых и мы можем создать и privacy, и другое отношение к территории в рамках русской общности и т. д. Мне кажется это интересным.

Вопрос (С.Г. Кара-Мурза):

Пространство страны воспринимается не как физиче ское пространство, а как очеловеченное, как часть культуры.

Поэтому мне кажется, что все эти образы и государственная идеология опять же должны рассматриваться через челове ка. Если произошло такое длительное отчуждение человека, Вопросы к докладчику и ответы народа, общности от государства, то государство не может найти эти связующие образы, чтобы каждый человек понял пространство почти как продолжение самого себя. Я считаю, что советское восприятие пространства — очень обобщен ное, «безместное» — определялось именно отношениями «государство — человек». Как сейчас можно преодолеть этот разрыв?

Ответ:

Спасибо за вопрос, он в самую точку. Любое простран ство имеет связь с конкретным человеком или сообществом.

Господство образов, как правило, связано с идеологическим господством какой-либо социальной или политической группы. Одна из проблем России состоит в том, что ее эли ты, к сожалению, не имеют одного важного социокультур ного механизма, из-за чего они постоянно, каждые 20– лет, проваливаются на одном и том же: у них нет механизма выявления из различных сообществ тех людей, которые мо гут давать им (элите) образы и соответствующие дискурсы.

В нашей идеологической ситуации эти образы импортиру ются, как правило, с Запада;

их худо-бедно аналитически перерабатывают и транслируют. Проблема в том, что свои образные ресурсы есть, они уходят в никуда, а далее начи нается анархия и непонимание того, что происходит на под властных территориях. Примером могут служить 1917 или 1905 гг. Это постоянный образно-дискурсивный дисбаланс.

Вспомним, кстати, теорию Фуко: когда он анализирует ан глийскую и французскую историю, то поступает довольно по-расистски, с обычной точки зрения. Он говорит о том, что и в Англии, и во Франции было два класса: высший класс — это другая раса, другой народ (завоеватели), а низ ший класс — это те люди, которые автохтонно проживали здесь. Он это доказывает и для территории Англии, и для территории Франции. Решение в том, что в последующие 300–500 лет сформировались промежуточные группы между Выпуск № 3 (41) этими двумя резко различающимися классами, которые фак тически образовывали эти этнокультурные и этносоциаль ные лифты («мосты»). А в России основная проблема в том, что эти элиты резко возникают (произошел переворот или приходит новая династия), а затем они начинают вариться в собственном соку. Это может происходить 50 лет, в случае романовской династии — и больше, но итог один и тот же:

возникает разрыв между главными сообществами, главными сословиями, и, собственно, возникает разрыв воображения;

этих воображаемых сообществ становится много, и циви лизация разрывается опять на куски, слабые дискурсивные обрывки, фрагменты. Вот эта проблема расходящихся вооб ражений элит и тех сообществ, которые выступают против них, как мне кажется, является для современной России клю чевой.

Вопрос (Ю.Ю. Петрунин):

Вы говорили, что геократия подпитывается на российской почве в основном литературой. Можно ли рассматривать как элементы государственной политики такие концепции, как «Москва — Третий Рим», или топонимические переименова ния: когда Крым был присоединен к России, Вы знаете, что принимались либо русские названия, либо греческие, в свя зи с проектом Екатерины. Или вспомним Владивосток, само название «Владивосток» и название бухты — Золотой Рог (как известно, византийского происхождения). То же самое с Владикавказом и т. д. Мы видим, что какие-то элементы геократической государственной политики все-таки были.

Правильно ли я понял?

Ответ:

Действительно, элементы топонимического владения пространством были в России, как и в любом другом госу дарстве. Если вы взглянете на карту России, то обнаружите следы влияния очень разных групп, разных элит и разных Вопросы к докладчику и ответы эпох. Мы все хорошо знаем, что научное освоение восточных территорий в XVIII-XIX вв. — это сначала академические экспедиции, возглавлявшиеся часто академиками немецкого происхождения, а потом во второй половине XIX в. — это ссыльные поляки. Соответственно, возникают разные топо нимические слои. Если идет быстрый военно-политический захват территорий (скажем, когда в середине XIX в. Россия выходит на юг Дальнего Востока), то да, формируется слой прямой властной топонимики. Тогда действительно, «Вла дикавказ» или «Владивосток», т. е. непосредственная топо нимическая политика имеет право на существование. Когда вы посмотрите на карту российской Арктики, то обнаружи те другую ситуацию — сильную топонимическую череспо лосицу: Земля Франца-Иосифа, остров Большевик, архипе лаг Норденшельда, остров Известий ЦИК, остров Врангеля и т. д. Там можно и смеяться, и плакать. Параллельно там шли австро-венгерские, норвежские, шведские, русские, со ветские исследования, за ними тянется соответствующий то понимический «шлейф». Это очень смешно, тема отдельных научных работ.

Вопрос (В.Э. Багдасарян):

У меня два вопроса. Евразийцам в свое время было выдви нуто обвинение, что они нивелируют фактор православия, фактор русской идентичности и переводят дискурс в сферу географических подробностей. Вот такой мысленный экспе римент: предположим, сменится здесь народ, на территории евразийского пространства будет другой народ. Сменится ли тогда географическая парадигма? Возьмем шире: откуда берутся эти пространственные образы? Они задаются гео графической средой? Или они конструируются человеком исходя из определенных идейных арсеналов? Тогда при чем тут география, т. е. происходящее от «гео-»? Это первый во прос. И второй вопрос: Вы довели исследование до позднего модерна, а постмодерн? В эпоху виртуальных реальностей Выпуск № 3 (41) выделенные Вами локально-мифологические оси, казалось бы, уводят пространство из постмодернистского дискурса?

Спасибо.

Ответ:

Спасибо, действительно очень актуальные вопросы. От носительно роли православия. На мой взгляд, православие действительно было очень важным и определяющим в исто рии российской цивилизации именно до начала XX в. Потом очень тяжелая история в советскую эпоху, но то, что проис ходит сейчас в связи с возрастанием институционального значения современного православия, нимало не помогает собственно возрождению российской цивилизации. С чем это связано? Это связано не с тем, что православие чисто ак сиологически плохо или хорошо, а с общей тенденцией деса крализации, которая охватила весь Запад, практически все религии западного пространства, включая и ислам. Сейчас рассчитывать на религию как на то, что поднимет цивилиза цию, конечно, можно, но, на мой взгляд, это не решает дела.

Мы имеем дело с постхристианской эпохой, с пострелиги озной эпохой, с кризисом именно традиционных религий, как мне кажется, в том числе и православия. Здесь ничего не поделаешь, при всем моем уважительном уважении к право славию.

Что касается формирования пространственных образов и судьбы геократии, в принципе, это вопрос о курице и яйце:

что первично? Мне кажется, что этот вопрос не так тесно связан с национальной идентичностью. Мы понимаем, что национальная идентичность конструируется, более того, это все очень недавно возникло, как вы все хорошо знаете. И так же, как был исторический период, когда национальные иден тичности активно начали конструировать, будет период, когда их уже не нужно будет конструировать: элиты найдут другие способы консолидации общностей, которыми они хо тели и хотят управлять.

Вопросы к докладчику и ответы Теперь о геократической среде. Есть некие матрицы, про странственные матрицы в том числе, для тех людей, которые живут на определенной территории, — это, как правило, сфе ра бессознательного. Можно выявлять их социологическими опросами, интервью, качественной социологией, но, с дру гой стороны, всегда выделяются люди, которые формулиру ют общие идеологические месседжи по отношению к данной территории. Они всегда есть в здоровых сообществах. Если сообщество распадается, исчезают люди, которые выдвига ют эти месседжи, и очевидным образом пропадает геокра тия. Если нет геократии, в моем смысле, то шансы общества на выживание тоже очень-очень невелики.

Постмодерн я пытался осмыслить в других своих работах.

У меня есть работы «Геоспациализм» и «Метагеографические оси Евразии», в которой я разбираю цивилизационные оси в духе Маккиндера, но по геокультурному принципу. Пост модерн приводит к чему? В локальных мифах, о которых я го ворил, собственно, само пространство не распадается, оно становится поливекторным, многомерным, и мифы просто размещаются в разных контекстах. Грубо говоря, мы говорим уже о чисто ментальных пространствах, в которых передви гаются эти локальные мифы и которые очень легко моделиру ются. На самом деле мы можем сейчас взять любую культур ную область и увидим, что очень легко формировать такие локальные мифы. В пространстве постмодерна модерн остал ся очевидно, и в этом смысле геократия в постмодерне озна чает только одно: всякие элиты должны формировать про странства и дискурсы, в рамках которых можно эффективно использовать любые локальные мифы и географические об разы, т. е. они должны быть многофункциональными.

Вопрос (И.С. Семененко):

Вы говорили, что российская власть не воспринимает пространство как идеологический фактор. Хорошим приме ром является американская политика, вплоть до того, как она Выпуск № 3 (41) перестала нуждаться в такого рода консолидации. В большей части это произошло в эпоху постмодерна. Есть ли возмож ности переориентировать российскую элиту на то, чтобы ис пользовать фактор пространства? Или это сейчас уже стало объективным обстоятельством, которое не использовали в российской истории? То есть, как Вы говорите, происходит локализация мифов, они распадаются на локальные, а, с дру гой стороны, есть та тенденция, о которой Вы тоже говори ли, — макрорегионализация, которая способствует тому, что работают национальные мифы или общенациональные мифы, а также другие структуры, способы и инструменты действия в рамках той системы координат, о которой Вы го ворите. Не является ли это объективным процессом? В раз витие данного вопроса: а есть ли сейчас примеры активного использования пространства для консолидации, для кон струирования национальной идеологии в старой системе ко ординат? Или государство уже переросло эти возможности, и национальные элиты ищут другие способы?

Ответ:

Что касается США, я согласен. Возьмите хотя бы известно го американского историка Ф. Дж. Тернера, создателя теории фронтира, который был советником Теодора Рузвельта. Руз вельт его слушал. Это было очень действенно, и американцы того времени, да и много позднее, в эпоху биполярного мира, проявляли очень мощный, функциональный подход,. Ошиб ки американского политического подхода выявились после распада СССР.

Что касается второго вопроса, то мне кажется, что роль мифологии важна до сих пор. Если говорить о национальной ситуации у нас, о национальных российских элитах — и по литических, и культурных, то, мне кажется, роль простран ства пытаются осмыслить. Скажем, так можно трактовать проект М. Гельмана в Перми, сейчас он поехал в другие горо да. По всей видимости, это уже парагосударственный проект, Вопросы к докладчику и ответы контролируемый президентской Администрацией, осознаю щей, что если территория не будет получать своего культур ного статуса хотя бы сверху, то влияние общенациональных институтов, надстроек будет минимизировано. Что касается образов в формировании солидарности, то, мне кажется, что основная проблема российской цивилизации, российского общества в том, что политические элиты не владеют ситуа цией полностью. Чем дальше, тем больше: это видно уже не вооруженным глазом. В таком случае даже не национальные идентичности важны, хотя это и пытаются показать, но важ ны способы мобилизации, связанные именно с идеологией, которая не работает в силу того, что до сих пор российские элиты занимаются простой переработкой наиболее понят ных западных дискурсов. Иначе говоря, нет автохтонных дискурсов, которые бы были, с одной стороны, понятны эли те, а с другой стороны, могли бы четко транслироваться на те российские сообщества, которые сейчас существуют и во многом расходятся. Основная проблема состоит в разрыве единого дискурсивного пространства и пространства обра зов. Единой российской цивилизации-образа сейчас не су ществует. Следовательно, есть угроза ее жизнеспособности.

Вопрос (Д.Ш. Халидов):

Можно ли попытаться географический подход экстрапо лировать на политический уровень — Вы не пытались этого сделать? Не кажется Вам — если это так — целесообразным подвергнуть ревизии и политическое, и правовое устрой ство страны? Не кажется ли Вам, что актуальным будет идея и правового плюрализма, и политического? Ведь царская Россия на бессознательном уровне сначала, а потом уже на сознательном проводила именно такую политику. И послед нее: если продолжать оставаться в рамках этой концепции, то можно попробовать соединить наши геополитические возможности и ваши идеи. Тогда получается, что мы можем либерально-демократические западные мифы вообще вы Выпуск № 3 (41) теснить из дискурса, поставить их на то место, которое они заслуживают?

Ответ:

Вы задали очень практичный и очень важный вопрос. Что я могу сказать в ответ? Если, коллеги, вы меня правильно по няли, геократия — это концепт, который не переведен пока ни в какую практическую плоскость. Вы правильно заметили, что смысл сегодняшнего выступления в том, что этот концепт и методологическое понятие необходимо переводить в прак тическую плоскость. Что касается разнообразия политиче ских, институциональных условий на территории России, то я думаю, что для России 100–150 лет назад это было реальное политическое орудие, и также для Кавказа, безусловно. Да, Ни колай II показывал свою кавказскую сотню охраны;

в 1917 году на всю страну прогремела знаменитая «дикая дивизия». Но во многом, конечно, это был политико-институциональный ма скарад. Что касается современной РФ, то те макрорегионы, которые у нас сейчас вырисовываются, требуют следующего:

если мы переводим геократию в реальную плоскость, то вста ет вопрос о том, где должна быть реальная столица русского государства, российского государства.


Это первое. И второй вопрос: насколько векторы региональных политик отличны от тех, которые сейчас проводятся из Москвы. Третье — это разработка региональных идеологий, которые связаны не про сто с насаждением сверху каких-то идеологических дискурсов (в Сибири, на Дальнем Востоке или на Урале), а связаны с появ лением тех людей, которые могут при определенной поддержке давать месседжи своим территориям, своим регионам. Я про сто очень много езжу по России и осознаю, приезжая в малень кий город, что если есть там 2–3 таких пассионарных человека, то город выживет и будет развиваться, обретая свой неповто римый образ. Есть места, где такого нет, и я вижу, что террито рия будет разваливаться, люди будут уезжать, несмотря на то что жить, в принципе, там можно, ресурсы есть и т. д.

Вопросы к докладчику и ответы Вопрос (С.В. Володенков):

Дмитрий Николаевич, большое спасибо за Ваш доклад.

Мой вопрос касается современных коммуникационных тех нологий, которые обладают характеристиками экстерритори альности, по сути, уничтожая географические пространства во многих сферах жизнедеятельности общества. Появляется ли какая-то специфика изменения содержания геократическо го метода? Появляются ли какие-то новые субъекты создания мифов, образов территорий, помимо национальных элит?

Ответ:

Спасибо, это очень ценный вопрос. Он связан с двумя обстоятельствами. Первое: дело в том, что Интернет, вир туальные Сети очень сильно меняют пространство, однако есть и определенные ограничения. Где-то я недавно читал, что наиболее интенсивное общение в Интернете происходит между людьми на одной территории. Идентичность остает ся локально привязанной. Второй момент связан с тем, что сетевые сообщества предполагают развитие размытых иден тичностей, плывущих идентичностей. Наряду с этим в Ин тернете существуют сообщества, связанные с определенной территорией, которые живут в разных местах. Скажем, сиби ряки из Томской или Тюменской губернии в Москве или где либо еще образуют свою Сеть, куда пишут томичи или тю менцы со всего света, и их общая идентичность существует только в Интернете. Среди питерцев у меня много знакомых, и могу сказать, что питерцы четко отличаются от других, там есть ряд проблем, но это отдельная тема.

Вы правы в том, что есть плывущие актуальные идентич ности. Они консолидируются в Интернете.

Вопрос (Ф.Ф. Пащенко):

Естественно, мы много говорим о российской идентич ности. «Евразийская цивилизация» — также используется Выпуск № 3 (41) этот термин. А как остальные национальности, живущие в сегодняшней России, жившие в царской России, в Совет ском Союзе? Как они влияют на геократию? Второй вопрос:

Вы сказали, что к концу XVIII в. практически произошел закат эпохи Просвещения. Как тогда можно отнестись к из вестному высказыванию о том, что в XIX в. 300 тыс. дворян внесли в мировую культуру больший вклад, чем все мировое сообщество?

Ответ:

Что касается национальной идентичности, то мне кажет ся, что этот вопрос сильно преувеличен. Трансляция идеи национальных государств, к сожалению, и в Европе дает такие сильные метастазы (пример распада бывшей Югосла вии), и у нас многое на постсоветском пространстве болез ненно происходило. Мне кажется, такое обострение указан ной проблемы характерно для эпохи политических кризисов позднего модерна. Как только начинается более или менее устойчивое плавание в спокойных политико-экономических условиях, естественно, вопрос о национальной идентично сти отойдет на второй план, и встанет вопрос об общих ци вилизационных ценностях, в том числе того пространства, на котором мы живем. Второй вопрос: о веке Просвещения и о роли русской культуры в мировой. Для России европей ский век Просвещения кончился в 1815 г., если иметь в виду исторические длительности в духе Броделя. Я имел в виду сами ценности, т. е. те продукты русской культуры, кото рые имеют ценность с точки зрения культуры мировой. Да, дворян было немного, да, они жили за счет усадеб, и именно потому, что у них был этот рабский труд, они могли зани маться литературой, искусством и т. д. Как только наступа ет эпоха Великих реформ, естественно, все это распадается спустя 20–30 лет. С моей точки зрения, русская культура совершила свой мобилизационный рывок именно в преде лах примерно 1840–1880 гг., т. е. примерно за 40 лет. Это был Вопросы к докладчику и ответы мощный культурный рывок, сравнимый по мощи с терри ториальным рывком русского государства в XVII в., когда примерно за 50 лет были присоединены Сибирь и Дальний Восток. Я должен сказать, что рывок русской культуры был адекватно оценен западной цивилизацией, они до сих пор живут русским балетом, русской литературой и т. п. Позднее и советский космос был оценен так же, хотя и не без ревнос ти и замалчивания.

Вопрос (И.Ю. Колесник):

Какой практический результат может дать геократиче ский подход для государственного управления сегодня, на всех его стадиях — от формирования до реализации?

Ответ:

Я думаю, первое, что можно сделать, — разработать внят ную геократическую модель, попытаться осмыслить блок управления. Что может дать собственно концепт? Сказать Вам прямо, что именно сейчас он может дать, я не могу, по скольку такой модели не разработано, но, в моем представле нии, это возможно.

Вопрос (А.И. Соловьев):

Понятно, что геократический концепт предполагает оцен ку динамики особого типа образов, которые могут обуслов ливать соответствующий тип идентичности. Хочу спросить с учетом всех тех факторов, о которых говорилось, с точки зрения и расширения виртуального пространства и транс граничных связей, какой он, действительно, может иметь удельный вес при реальной идентификации современного человека? Мы же знаем, вот и Сергей Георгиевич Кара-Мурза говорил об этом в своем докладе о нациестроительстве, что привязанность к территории порой не является даже осно ванием для углубления национальной идентичности. Не получается ли, что мы говорим сейчас о гипотетически воз Выпуск № 3 (41) можных факторах, которые не имеют своего реального веса ни для элиты, ни для массовых слоев? Это первый вопрос.

Иначе говоря, каково его реальное влияние в современном мире? Второй вопрос касается динамики. Я по презентации не понял: как эффект свертывания территории Советского Союза, изменение критериев образования геократических образов у населения сказался, когда это «подбрюшье» нацио нальных республик ушло? Может, нас и в дальнейшем ожи дают такого рода «телодвижения»? Как можно в таком слу чае предвидеть устойчивость этих геократических образов у населения с учетом подвижности территории? К примеру, отдали Курилы, отдали Прибалтику, ушли южные республи ки — как это на евразийском ментальном пространстве мо жет отразиться? И отражается ли?

Ответ:

Хочу повторить одну важную вещь: геократия пока пред ставляет собой концепт. Когда мы переводим в плоскость «а как это население воспримет или как это будет влиять на массовую политику?», то я нахожусь в замешательстве. Как вы все хорошо знаете, политики, элиты вырабатывают свои понятия, которые во многом остаются внутренними. Затем вырабатываются термины, понятия и образы, которые идут вовне, в сферы специализированных дискурсов — полити ческих, культурных, социальных, художественных. И третий слой — это массовые дискурсы, массовые образы, которые воспринимаются 80 или 90% населения. Сейчас мы говорим о том, что происходит «внутри». Естественно, никакое насе ление пока ни о какой геократии ничего не слышало. Как мне представляется, если мы имеем изначальный образ, если мы дальше создаем когнитивную схему, разрабатываем дискур сы и переходим к конкретным стратегиям, то это не является когнитивной проблемой. Могу ответить на Ваш вопрос толь ко так: никакой геократии сейчас, собственно, нет, но это можно, в принципе, сотворить и сделать.

Вопросы к докладчику и ответы А.И. Соловьев:

Может, я не совсем точной задал вопрос? Я спрашивал о геократическом механизме: насколько он реален и работа ет в массовом сознании или элитарном?

Ответ:

Вы спрашиваете о примерах. Приведу один, может, не со всем из этой области. Все мы хорошо знаем Черчилля как по литика, читали его работы, тексты и речи. Когда я читал сбор ник его речей, мне бросилась в глаза одна вещь: Черчилль мыслил сразу на нескольких уровнях. Он мыслил на уровне общего управления реальной политикой, параллельно у него был «этаж» конкретных дискурсов и стратегий, и параллель но у него было мощное воображение. Понятно, что и у него, видимо, были спичрайтеры, но он сам писал свои основные вещи. К сожалению, главная проблема современной России в том, что у нас политики не имеют образов, а образы не име ют своих четких, адекватных представителей.

В дискуссии выступили:

Петрунин Ю.Ю. Кара-Мурза С.Г.

Сулакшин С.С.

Цыганов В.В. Халидов Д.Ш. Багдасарян В.Э.

Семененко И.С. Володенков С.В. Пащенко Ф.Ф.

Лексин В.Н. Соловьев А.И.

Выступления Как совместить миф и науку?

Ю.Ю. Петрунин, доктор философских наук Дмитрий Николаевич, хотелось бы сначала поблагода рить за очень интересный доклад. Прошу Вас ответить на уточняющий вопрос: можно ли считать примером успешных геократических концептов Великие географические откры тия и крестовые походы, т. е. действия большого количества людей, в корне изменившие мир и основанные на определен ных мировоззренческих представлениях?


В целом я считаю, что доклад содержательный и интерес ный. Чем-то происходящее здесь напоминает мне дискус сии начала прошлого века в Москве и Санкт-Петербурге. Но есть в сегодняшнем выступлении (и шире — в большинстве обсуждений в этом Центре) одна опасность, мне думается.

Потому что, с одной стороны, конечно, перед нами творение мифа. Оценка мифа осуществляется на основе эстетических критериев. Миф, в лучшем случае, претендует не на истин ность, а на эффективность. Это, с одной стороны, хорошо, как хороша (или, наоборот, плоха) художественная литера тура. С другой стороны, сегодняшний доклад претендует не только на эстетическое воздействие, но и на некоторую на учность. Наука — это тоже хорошо. Но совместить эти две вещи представляется мне весьма затруднительным. Мифы управляют поведением и политических элит, и массами на селения. И бесспорно, их надо разрабатывать, и внедрять, и как-то управлять. Но если мы перейдем к области научных исследований, возникает простой вопрос. Вот Вы говорили, что в России есть несколько векторов направленностей гео кратической политики: южная направленность, восточная.

Вопрос: а какая мощнее, сильнее? Как измерять эти простые понятия вектора силы? Это уже область науки, конечно. И как Выпуск № 3 (41) Выступления совместить в одной такой богато методологически концепту альной схеме мифодизайн, как сейчас модно говорить, и воз можность научного исследования? Этот вопрос надо в самом начале задать, а как его решить, наверное, Вам виднее. Да, историки и философы науки в своем большинстве считают, что все научные теории произошли из мифов (например, К.

Поппер). Но произрастая из мифологического сознания, на учная теория сразу же проводит грань между собой и своими прародителями, используя другие мыслительные конструк ции, способы верификации, понятийный аппарат. Таким образом, мне представляется, что либо геократический под ход — некоторый миф, либо научная теория. Их неразделен ная плоть будет представлять собой либо химеру, либо пара науку, либо то и другое одновременно.

Новый ракурс психологии власти С.С. Сулакшин, доктор физико-математических наук, доктор политических наук Прежде всего хочу поблагодарить докладчика и выразить удовольствие от неожиданного, нового, интересного, нетра диционного научного взгляда и пласта, который, конечно же, вызывает реакцию, творческое желание развивать эту тему и дискутировать по ней и имеет право на более широкую публичную презентацию. Это сегодня и происходит, чему я рад.

Хочу начать с того, что не могу внутренне согласиться, и есть аргументы к этому, с неудачным термином. Геокра тия — термин, который не отражает, не предвосхищает, не раскрывает содержания доложенного. Содержание есть, оно интересное. Я сейчас попробую его прописать по научно отраслевым и семантико-терминалогическим адресам, что, мне кажется, может быть полезно для научной судьбы этого С.С. Сулакшин. Новый ракурс психологии власти подхода и результатов. Действительно, геократия находится в ряду таких схожих терминов, как демократия, охлократия, автократия, меритократия, и акцент семантически смысло вой ставится на том, что речь тут идет о власти (кратос), властном отправлении, властном действии применительно еще к какому-то очень важному ключевому предикатору в сложносоставном термине. Действительно, демократия — власть народа, охлократия — власть беспорядка и уничтоже ния порядка, автократия — власть персоны и т. д. Всегда, ког да имеются сложные словосочетания, такие как геополитика, например, то понятно и нагружено смыслом назначение каж дого составного в этом категориальном термине. География, геология, геометрия. Смыслы составных частей понятны и логичны. Но о чем все-таки был доклад? Он не был о власт ном действии, о властном управлении на основе некоторого географического или какого-то еще гео-производного пред писания, влияния, основания. Он был не об этом. Он был на самом деле о том, что в истории государства со значимым географическим фактором его государственного бытия психология властной элиты и властного управления может и должна, а по факту это докладчиком обнаружено и доволь но убедительно показано, опосредоваться географическими обстоятельствами бытия этой государственности. Ведь это основной посыл доклада. Поэтому более близким для смыс лового содержания доклада, мне кажется, был бы такой тер мин, как «геопсихология власти». Причем на этом пути очень логично и структурно прозрачно выглядят три производных смысловых и когнитивных блока.

Блок первый, который довольно известен и не является в данном случае самым интересным и инновационным, — это связь пространства и ментальности. Большая страна, ее цивилизационный ареал, оформляющийся в истории как го сударство, конечно, через ландшафтные геоклиматические факторы формирует национальный характер, тип мента литета. Он отражается на трудовых мотивациях, системах, Выпуск № 3 (41) Выступления ритмах жизни и еще много на чем, что и создает цивилиза ционно идентичный образ, уникальные коды, рецепты вы живания и успешности. Это описано в теориях цивилиза ционного генезиса типа «вызов — ответ», в географическом детерминизме, и это действительно научно обоснованно, методологически эффективно и дает очень многие познава тельные, «понимательные» возможности в научном подходе и в практическом государственном управлении.

Второй момент, мне кажется, самый интересный и ори гинальный в этой работе. Это то, что Дмитрий Николаевич обратил внимание и показал, что геообстоятельства бытия государства влияют не только на массовый менталитет, на циональную психологию и поведенческую культуру, на ма кроцивилизационный политико-психологический аспект властной деятельности. Они влияют еще и на групповую ментальность или даже на персонифицированную индиви дуальную ментальность во властной элите. Ощущение про странства, психологическая корреспонденция определяла, да и ныне определяет ключевые стратегии государственного управления, государственных политик. Если эта связь есть.

И в зависимости от того, насколько ментальность и индиви дуальная психология этой властной группы людей увязаны с объективными геообстоятельствами бытия страны, на столько это и отражается в политике. Соответственно, или со знаком «плюс», или со знаком «ноль», или может быть со знаком «минус». Вспомним культурологический образ из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию». Мелкий бухгалтер стал царем, но сохранив свою мелочную менталь ность. И «черт с ней с Кемской областью — да забирайте!

Мол, не обеднеем!» Ну и это: «Ты чего ж, гад, раздаешь наше государственное имущество!» Психология персоны, которая попадает правомерно или случайно на высокие властные подмостки, оказывается очень важным фактором государ ственной политики и государственного управления. И мне кажется, во всяком случае я неожиданно для себя благодаря С.С. Сулакшин. Новый ракурс психологии власти докладчику открыл это, что и геообстоятельства формируют психологию этих персон. С этой точки зрения предложенный фактор является важным для изучения и для модификации типов мышления элит.

И, наконец, третье соображение, которое отвечает на ре зонный вопрос: а где синтез? Зачем все это исследуется, в чем практическая польза этого теоретического и в общем эмпи рически интересного накопления? Они есть. В чем прагмати ка? Например, если посмотреть на сегодняшнюю Россию и ее геопсихологическое властное состояние и проекцию на прак тику, то жаль, правда, что Владимира Ивановича Якунина нет:

это реальное поле активности. Попытки настойчивого поли тического торга, политического вторжения в Европу, в про странство «пятнадцать-двадцать». Это ширина российской железнодорожной колеи. Она шире европейской. Зачем туда проникать? Ну меняют на границе тележки и меняют… Но это специфическое состояние ума государственного страте га, который понимает, что такое пространственная экспансия России, как она конвертируется в геополитический, во внеш неполитический, даже в военно-политический капитал стра ны. Не каждому это дано. Это действительно отражение пси хологического строя личности, которая на высоких властных позициях либо реализует, либо нет национальный интерес и национальную безопасность страны. Это международные транспортные коридоры, это высокоскоростное железнодо рожное движение. Казалось бы, зачем? Ну пыхтит паровозик и пыхтит, сто лет пыхтел — зачем новация? Так у стратега может быть представление о конвертировании простран ства во время через фактор скорости! Поменяется скорость цивилизационного, экономического, научно-технического, социального развития страны. Будущее страны начнет при ближаться с этой самой скоростью пространственных пере носов. Это другая тарифная политика грузовых перевозок в стране. Сегодня она настроена на экспорт, вынос, выброс со свистом ресурсов, капиталов, достояния страны. А нуж Выпуск № 3 (41) Выступления но ее настроить на то, чтобы внутри страны эти капиталы, эти природные ресурсы и богатства потреблялись и работа ли на развитие нашей страны и в рамках ее национальных интересов. Есть пример пространственного мышления уже не из нашей практики: сетка хайвеев в США и Эйзенхауер, который нарубил ее через всю Америку и создал целую куль туру, целый пласт цивилизационный, который в значитель ной степени породил автомобильную компоненту и вклад в успешность государственного управления США. Появля ется когнитивная логическая цепочка: пространственные особенности бытия страны, образ, миф и система мышле ния, психологическое отражение этих особенностей, о чем нам докладчик очень убедительно рассказал, ментальность властной элиты и, наконец, реальная политика, реальное го суправление в стране, реальные проекты.

Интересный доклад.

Представление о пространстве России вырабатывает не элита, а все части народа С.Г. Кара-Мурза, доктор химических наук Во-первых, спасибо за доклад. Я считаю, что и язык, и идеи, и предвидения, которые в нем есть, — они очень актуальны почти для всех тем, которые здесь обсуждались.

И для проблемы нациестроительства, и для демонтажа на родов образ пространства — один из ключевых. В перечне всех механизмов, которые собирают людей в народ, на одном из первых мест стоит этот фактор. И вид страны «с неба», и ощущение границ, и фигура пограничника — все это в ста новлении России сыграло большую роль. И все эти оси — «из варяг в греки», Транссибирская магистраль и пр. — все это были системы координат, на которых собирались наши на роды. Это первое.

С.Г. Кара-Мурза. Представление о пространстве России … Второе. В чем сегодня состоит та историческая ловушка, в которую мы попали? Как мы почти разрушили механизм создания пространственного образа России? Как решить не тривиальную задачу восстановления и обновления этого об раза?

И в Российской империи, и в СССР в массовом созна нии имелись теократическая и идеократическая компоненты в «геократическом» видении пространства. Поэтому поми мо элиты в творческом создании ментальной карты «России в мире» участвовали широкие массы людей всех сословий и классов. Население России имело развитую и обладающую большим разнообразием систему представлений простран ства: крестьяне-земледельцы, народы кочевой культуры, охотники Сибири, армия с ее походами, паломники и артели отхожих промыслов — их образы пространства переплета лись в видении России. Вспомним землепроходцев — огром ное религиозно обусловленное движение, поиск «острова Преображения», вплоть до Аляски и Русской Калифорнии.

Вспомним казаков с их импульсом расширения России и поддержанием сложных контактов с сопредельными зем лями и народами. В советское время образ Дальнего Восто ка — границы «дальнего пограничья» — был важной частью мироощущения даже у детей. Было ощущение пространства «родной земли». Это ощущение и это сознание были про дуктом творчества массы людей, всего народа, а не только (и даже не столько) элиты.

Сейчас произошел разрыв между массой и элитой, А.С. Панарин даже говорил о национальном предательстве элиты. Разрыв государства и основной массы граждан про исходил с оскорблением населения. Он сделал практически невозможным для государства и элиты какой-либо идеокра тический дискурс.

И второе: дезинтеграция системы пространственных об разов, связанная с индустриализацией, урбанизацией, а те перь и деиндустриализацией. Даже архаизация и одичание Выпуск № 3 (41) Выступления самого пространства. Сейчас, например, закрываются мало комплектные школы в деревнях, а с утратой школы исчезают и сами деревни. А ведь главная функция деревни — очелове чивать пространство. Деревня держит пространство России!

Эту ее функцию вообще вычеркнули из повестки дня рефор мы. Сколько об этом ни говорилось в дебатах, спорах, про граммах, государство вообще не обращает внимания на то, что пространство надо постоянно держать в контакте с чело веком, иначе его не будет. Ведь мы здесь говорим не о физи ческом пространстве, а о пространстве как части культуры.

Я считаю, что разрыв сразу нескольких пучков связей, которые составляли механизм геократического ощущения простран ства, чреват национальной катастрофой. Надо думать, как их восстанавливать. Если не будет принципиального поворота в сознании государства, госаппарата, то эту функцию возьмут на себя движения оппозиционные и даже, может быть, анти государственные. Возможно, они снова вдохнут какой-то дух теократии или идеократии в пространственное видение. Но в таком развитии событий таится большая угроза.

Земля или Небо — геократия или идеократия?

В.Э. Багдасарян, доктор исторических наук Для иллюстрации значимости заявленной темы для нау ки сошлюсь на данные одного из международных социологи ческих проектов, охватывающего несколько десятков стран.

Проводимый в рамках него опрос заключался в выявлении пространственно-географической идентичности в разных странах мира. Данные, полученные по России, позволяют ставить определенные острые проблемы в отношении ее бу дущего. Со страной в целом у нас идентифицирует себя всего 25,3% российского населения. Это существенно меньше, чем в других государствах мира. С городом и населенным пун В.Э. Багдасарян. Земля или Небо — геократия или идеократия?

ктом значительно больше — 50,6%. Т.е. преобладает не обще государственная, а именно населенческая идентичность рос сиян. С административным районом, областью соотносят себя 7,9% граждан. Наконец, с континентом идентифициру ют всего 0,4% и сотые доли — с миром в целом. Эти циф ры — прямое свидетельство кризиса в современной России общегосударственного самосознания. Отсюда прямой путь к распаду государства.

Во всех успешных государствах мира — и федералист ских, и унитарных — идентификация со страной существен но выше. Соотнесение с государством — преобладающий тип территориальной идентичности, свидетельствующий, что единое государственное поле в сознании населения су ществует. Для США территориально важно еще и наличие определенной мессианской эсхатологической составляю щей. С континентом идентифицируют себя 26%, с миром в целом — 19,5% американцев. Это совершенно другой тип пространственного восприятия. Полученные через анализ геообразов выводы могут иметь принципиальное значение для политики, и их научность не вызывает сомнений.

В докладе рассмотрение ведется от эпохи модерн. Я же попытаюсь уйти вглубь истории, в домодерновые времена.

Языческое мировидение выстаивалось, как известно, на двух составляющих — Небе и Земле. Обе эти проекции в различ ных модификациях присутствуют в любой религии. Небо и Земля персонифицированно выражались в виде двух ми фических фигур. От их брака рождаются дети. Потом воз никает человек, представляющий собой своеобразный мост между небесным и земным уровнем. Эта бинарность миро видения принципиально важна. Она определена интеграль но от модели мира. Идущее от Неба рассмотрение задавало государственную мудрость и идеократию. Взгляд от Земли определял иную проекцию смыслообразования — повсед невную житейскую мудрость. В своей двухаспектности это была единая интегральная картина бытия.

Выпуск № 3 (41) Выступления В эпоху модерна эта интегральность рушится. Небо и Земля стали рассматриваться изолированно. Небесная проекция стала основой для идеологии. Абсолютизация про екции вела к появлению тотальных идеологий, предназна ченных для пассионариев. Для них повседневный человек — это мещанин, примитивное существо, унтерменш. Другая проекция — изолированное рассмотрение Земли без Неба.

Здесь, напротив, максимально выхолащивается идеократи ческая составляющая: утверждается потребительское бытие, реализуется установка деидеологизации. Модерн нанес удар по небо-земной модели позиционирования человека.

Что здесь принципиально важно? Понятно, что человек имеет несколько уровней бытия: биологический, социальный и духовный. Но какой из них должен доминировать? И здесь две проекции сталкиваются: идущая сверху — от духа и иду щая снизу — от земли. Что более важно? Мне представляется, что именно небесная траектория. Она в проекции мегаэволю ции человечества более факторно значима, чем географиче ское влияние. Идеократия или геократия? Все-таки идеокра тическая и геократическая модели — не одно и то же.

Принципиальное значение для геомоделирования имеет установление сакрального центра. От этого сакрального цен тра выстраивается и геософская рефлексия. Для иудейской культуры сакральный центр — это Иерусалим, для ислама — Мекка, для католической Европы — Рим, для православ ной — Константинополь. Протестанты стали утверждать, что сакральный центр — не географической локализации, а находится внутри человека. И отсюда из протестантизма шло утверждение модернистской преобразовательной про екции. Природа перестает быть сакральной, она перестает быть храмом. Как следствие, прямой путь к тезису Джеффер сона: моя родина там, где свобода. Происходит абсолютный разрыв с географическим фундаментом.

Для России после падения Константинополя сакральным, смыслообразующим центром стала Москва. Однако концепт В.Э. Багдасарян. Земля или Небо — геократия или идеократия?

Москвы — третьего Рима вступил в дальнейшем в противо речие с петербургской моделью имперостроительства. Воз ник определенный геософский раскол. Народ по-прежнему был ориентирован на Святую Русь, тогда как для элиты са кральным центром стала Европа, «страна святых чудес», «святых гробов». Раскол петербургского периода не прошел и по сей день. Определенная часть интеллигенции продол жает мыслить в геософии сакрального Запада. Редуцируется миф о Соединенных Штатах Америки, миф о Европе. Совет ский Союз был ориентирован на преодоление противоречия петербургского разлома. Отсюда бердяевский тезис, который плохо понимается, что в действительность Третий Интерна ционал — это Москва, Третий Рим.

Несколько соображений в отношении евразийского про екта. Возникает вопрос: почему так полюбили евразийство на Западе? Евразийцы, бывшие кадеты, были обласканы в эми грации, получили университетские кафедры. Г.В. Вернадский, к примеру, оказался устроен в Йельском университете. Будучи акцентирован на географических параметрах, евразийский проект наносил удар по русской компоненте национальной идеологии, русской идентичности как государствообразую щего начала. Так, в евразийском рассмотрении тюркский пе риод составляет 800 лет, вместе с монгольским — более 1000, скифский — около 700, русский же — максимально только 500. Русский (российский) период оказывался в евразийском освещении не более чем одним из фрагментов истории Ев разии. Одновременно наносился удар по советской месси анской идеологии. Советский проект мыслился планетарно.

Вместо планетарности евразийство задало региональные рамки. Евразийская географическая среда противоречила планетарному пафосу. В контексте советского мессианства это была идеология регионализации.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.