авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |
-- [ Страница 1 ] --

Библиотека писательской артели «Литрос»

ЭВЕНСКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

Составитель Вячеслав 0ГРЫЗКО

Москва

Литературная

Россия

2005

Библиотека писательской артели «Литрос»

ЭВЕНСКАЯ

ЛИТЕРАТУРА

Составитель Вячеслав 0ГРЫЗКО

Москва

Литературная Россия

2005

Библиотека писательской артели «Литрос»

Председатель артели Юрий КОЗЛОВ Выражаем сердечную благодарность за помощь в издании кни ги губернатору Магаданской области Николаю ДУДОВУ и руко водителю департамента по делам народов и федеративным от ношениям Республики Саха (Якутия) Афанасию МИГАЛКИНУ.

ЭВЕНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА: Сборник / Составитель Вячеслав Огрызко.-М.: Литературная Россия, 2005. -384 с.

В 2001 году писательская артель «Литрос» задумала масштаб ный проект, посвященный литературам коренных малочисленных народов Крайнего Севера и Дальнего Востока. Первым шагом на пути к намеченной цели стало издание в 2002 году сборника «Хан тыйская литература». Книга «Эвенская литература» - пятая из задуманного цикла. В ней представлены статьи североведов раз ных эпох и разных школ, прослежены все этапы развития эвенс кой литературы.

© Огрызко В.В. Составление, 2005.

©Дорофеев А.Ю. Оформление, 2005.

ISBN 5-7809-0047- Вячеслав ОГРЫЗКО ЗАРОЖДЕНИЕ ЭВЕНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ:

КАК ЭТО БЫЛО Многие учёные до сих пор спорят, пытаясь уточнить, где про изошло зарождение эвенской литературы. На пальму первенства претендуют северная столица России, Индигирка, Пенжинский район Камчатки и Охотское побережье. Но, думается, все по-сво ему правы.

1.

Наверное, многое, если не всё, начиналось на Охотском побе режье, но продолжение получило в Москве и на брегах Невы. Во всяком случае первая эвенская книга увидела свет в 1854 году в Москве в Синодальной типографии. Это был эвенский перевод Евангелия от Матфея, выполненный русским священником Сте фаном Поповым. Правда, сама рукопись создавалась не в Моск ве, а в Охотске. Как вспоминал Попов, однажды в Охотск «пригла сил из Тауйского форпоста известного, испытанного толмача, от ставного станичного старшину Шелудякова, ранее трудившего ся со мною ещё на поприще служения моего в течение семи лет при церкви Тауйской. Имея его, Шелудякова, под рукою, наконец, после трёхлетних трудов моих, предлагаемый перевод... окон чен». Перевод сей сделан на чистом наречии тунгусов, кочующих около Тауйских и Ямских берегов, в том убеждении, что эти тунгу сы, ранее своих современников удалившись, по столкновению, от соседних народов и, следовательно, не имея с ними или избе гая иметь сношения, могли сохранить свой язык более или менее в природной чистоте сравнительно против своих собратий, ос тавшихся ближе к пришельцам-иноплеменникам».

Кстати, позже, уже в 1859 году, академик А.Шифнер сделал на немецком языке серьёзный грамматический анализ этого пере вода, который ему четырьмя годами ранее привёз с берегов Аму ря Р.Маак. А в 1880 году Казанская переводческая комиссия со чла возможным переиздать выполненную Поповым работу, ВЯЧЕСЛАВОГРЫЗКО Кроме перевода Евангелия Попов в 1858 году предложил к пуб ликации первую эвенскую азбуку. Она получила название «Тун гусский букварь с молитвами». В эту книгу священник из Охотска включил церковно-славянский алфавит, список эвенских числи тельных и переводы на эвенский язык ряда молитв и законов. А в 1859 году Попов выпустил «Краткий тунгусский словарь» из эвенских слов, который был в 1900 году переиздан.

Да, перевод и букварь Попова не получили широкого распрост ранения, Для кочевников эти книги оказались чересчур сложны ми и непонятными. И тем не менее новые поколения североведов уже в 1920-е годы, взявшись за разработку эвенской письменно сти, пошли в чём-то по пути Попова. Они тоже для начала пред почли найти среди эвенов толмачей, от которых потом записали первые образцы эвенской речи. И здесь я в первую очередь имею в виду Веру Ивановну Цинциус (1903 — 1983).

Коренная петербурженка, она до революции посещала Литовс кую женскую гимназию, а в 1922 году подала документы в Петрог радский географический институт, где впервые на лекциях В.Г.

Богораза услышала об эвенах. Богораз тогда бредил идеями мас штабных революционных преобразований. Он считал, что наро ды Севера нуждаются в кооперативных хозяйствах, школах и ле чебницах, а для этого необходимо создать сеть культбаз. В году по предложению учёного в Ленинградском университете спе циально для северян был открыт новый, северный рабфак. Не дельное расписание состояло из 22 часов. 10 часов отводилось для занятий русским языком, 6 — для математики, 3 — для полит грамоты, 2 — для географии, 2 — для рисования и 2 — для физ культуры. Но первый год обучения серьёзных результатов не дал.

Главная проблема заключалась в том, что большинство рабфа ковцев ни слова не знали по-русски, а преподаватели не владели языками своих учеников. Богоразу ничего не оставалось делать, как в следующем учебном году попросить своих студентов с эт нографического факультета ЛГУ взять шефство над студентами северянами. Цинциус досталась группа эвенских учащихся.

Самые добрые отношения у Цинциус тогда сложились с урожен цем Ольского района Митрофаном Бушуевым, В зиму 1927 года она записала от него на эвенском языке двадцать фольклорных текстов, бытовавших на Охотском побережье, в том числе три оберега, рассказ этнографического плана, волшебную сказку и сказку о животных. Позже часть этих записей учёная включила в учебник эвенского языка для 3-го класса (Л., 1946) и сборник «Творчество народов Дальнего Севера» (Магадан, 1958).

После четвёртого курса Цинциус оказалась перед выбором. Её учителя В.Г. Богораз и Л.Я. Штернбенг считали, что любой серь ёзный этнограф обязан знать языки культуру изучаемого народа, ВНАЧАЛЕБЫЛОСЛОВО поэтому они всячески поощряли молодёжь, которая не держалась за крупные города и один-два года проводила в полевых экспеди циях. Поскольку же студенческие экспедиции, как правило, ни кем не оплачивались, Богораз советовал студентам по приезду в район исследований сразу занимать вакансии в местных школах или культбазах. Цинциус, когда пришло время определяться, хо тела отправиться на годичную практику к эвенам. Но руководите ли Ленинградского филиала Комитета Севера рассудили иначе.

Они ничего не знали о современном положении родственного эве нам негидальского народа и уговорили Цинциус вместе с одно курсницей К.М. Мыльниковой выехать на Дальний Восток. Доб равшись до Амура, студентки написали своему учителю Штерн бергу: «Сейчас, как раз с нашим приездом, начался улов горбуши и летней кеты. И негидальцы на радостях заводят «хороводы»:

взявшись за руки, ритмически подплясывают под выкрики...

Беседуют с нами они очень охотно. И хотя мы за время дороги и вообще с хлопотами ненаучного характера порядком подзабыли язык, но они всё же говорят, что мы хорошо тунгусский знаем, и, может быть, поэтому они так доверчиво рассказывают нам об alarinki (место проведения обряда угощения духов)... Амуром мы очарованы совершенно».

У негидальцев Цинциус и Мыльникова провели все полтора года.

За это время они записали свыше 250 негидальских текстов и подготовили фундаментальную статью «Материалы по исследо ванию негидальского языка», которая в 1931 году была опублико вана в «Тунгусском сборнике».

Пока Цинциус жила у негидальцев, её эвенские студенты Митро фан Бушуев, Иннокентий Якушев, Василий Хабаров и Леонид Бе ляев совершили поездку к себе на родину на Охотское побережье в селение Ола. Хабаровская газета «Тихоокеанская звезда» 16 сен тября 1927 года сообщала: «В течение лета в необъятном районе студентами была проделана огромная работа. В этот тёмный край они несли луч света и жизнь. На родных им языках читали лекции по агрономии, скотоводству, рыболовству и охотничеству. Организо вали стенгазету, устраивали беседы, поставили на ноги крестко мы, подтянули сельсоветы и наладили дело политучёбы».

По возвращении в Ленинград эвенские учащиеся узнали об идее профессора В.Г. Богораза и руководителя северного факультета Я.П. Кошкина (Алькора) создать студенческий краеведческий жур нал «Тайга и тундра». Первый номер этого издания вышел уже в 1928 году. Как подчёркивали инициаторы журнала, «это в первый раз северные туземцы, некультурные, бесписьменные, пишут о себе сами, До сих пор о них писали другие. Описывали их путеше ственники, доносили полицейские чиновники, сурово порицали их поклонение идолам витиеватые рапорты отцов-миссионеров. Но ВЯЧЕСЛАВ ОГРЫЗКО теперь они пишут сами о собственных делах. Пишут по-русски, но иные из них могли бы написать на собственном родном языке осо бым алфавитом, приспособленным к латинской основе».

Первый номер составили двадцать коротких заметок, рассказов и сказок. Среди них выделялись публикации эвена Леонида Беляева «Кооператив в Оле», эвена из Ольского района Митрофана Бушуева «Дайте ветеринара (О гибели собак от неизвестной болезни на Охот ском побережье)» и эвена Иннокентия Якушева «Хозяйственная жизнь оседлых ламутов (Ольский район)». Позже активным автором журнала «Тайга и тундра» стал эвен из Камчатки Н.Неревля, опубли ковавший в 1933 году любопытную статью «О ламутской школе», Кстати, Богораз, с 1895 года периодически обращавшийся к про блемам эвенского языка, позже признался в журнале «Северная Азия» (1928, кн. 3), что во многом благодаря Бушуеву он открыл новые факты о распространении оленеводства на северо-востоке России.

Разумеется, заметки эвенских учащихся, опубликованные в журнале «Тайга и тундра», нельзя воспринимать как первые про изведения эвенской литературы. Да, интерес к творчеству у сту дентов был. Но они зачастую не знали, как можно зафиксировать все образы и мысли на бумаге. Надо было во что бы то ни стало решать вопросы создания национальной письменности. Студен ты понимали, что исключительно собственными силами им не обойтись. Но они готовы были оказать русским лингвистам лю бую помощь: надиктовать тексты о жизни своих земляков, пере вести какие-то выражения, выверить словарные материалы.

В это время в Ленинград после полуторагодичной негидальс кой экспедиции вернулась Цинциус. Летом 1929 года она защити ла в университете диплом «Животные и растения по воззрениям негидальцев» и собиралась приступить к изучению негидальско ульчских и нивхских связей. Учёная даже успела со своей подру гой Кларой Мыльниковой совершить очередное короткое путе шествие на Амгунь и в низовья Амура. Но Богораз уговорил свою подопечную вернуться к эвенам. Старый профессор хотел, чтобы Цинциус занялась у него в аспирантуре этнографией. Однако она выбрала для диссертации другую тему: «Эвенский язык (опыты сравнительно-фонетического и морфологического описания)», которую решила защищать не в Ленинградском университете, а в институте философии, литературы и истории (ЛИФЛИ), парал лельно взявшись за подготовку первых эвенских учебников.

1932 год стал для. Цинциус поистине звёздным годом. Она и дис сертацию вчерне написала, и на латинской графической основе эвенский букварь издала.

Свой учебник Цинциус назвала «Новое слово». На титуль ном листе она подчеркнула, что в составлении участвовали «студенты Института народов Севера П.В. Адуканов, А.А. Чер б ВНАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО канов, Н.К. Неревля, Н.С. Тарабукин, П.В. Тылканов». Почти все они потом с азартом включились в процессы формирования эвенской литературы.

Опубликованный в учебнике «Новое слово» короткий рассказ «Наша эвенская грамота» в какой-то мере помогает уточнить де тали создания эвенской письменности и литературы. Привожу этот рассказ по подстрочнику, данному в самом конце учебника:

«Охотского моря по побережья эвены есть. На Камчатке эвены есть. На Анадыре, Колыме, Индигирке реках эвены есть. До Ени сея реки почти эвены есть. В Якутской стране несколько эвенс ких районов есть. Мы молодёжь свою посылаем в город учиться.

Хороших комсомольцев посылаем. Они там хорошо учатся. Они там дружно работают. Бригадой помогают эвенское письмо (своё) создать (установить). Теперь у них первая книга наша есть. Те перь мы по-своему, по-эвенски читать, писать умеем».

К слову: в том же 1932 году в Ленинграде вышел ещё один учеб ник, имевший отношение в том числе и к эвенам. Я имею в виду книгу «Советский Север», которую на русском языке составили молодые Чернецов (1906 — 1970) и Любовь Ришес (1904 — 1971).

Оба они уже имели хорошую полевую выучку: Чернецов несколь ко лет провёл у манси и ненцев, а Ришес один год прожила среди эвенов Охотского побережья и два года —• среди баунтовских эвенков в Бурятии. Впоследствии Ришес много сделала для эвен ских поэтов, живших после войны на территории Якутии (она, на пример, постоянно включала их стихи в свои учебники).

Вслед за Цинциус в работу по созданию школьных эвенских учебников включился Вениамин Левин (1900 — 1938). Он тоже был для эвенов не случайным человеком. Антрополог по образо ванию, он в начале 1930-х годов руководил Нагаевской культба зой, в задачу которой в том числе входило просвещение оленево дов, кочевавших близ Олы. Затри года работы в Магадане Левин прекрасно освоил разговорную речь эвенов и даже попытался составить свой вариант эвенского букваря. Правда, остаётся загадкой, каким образом ему в 1933 году удалось попасть в Ле нинград. Поразительно другое. Будучи представителем иной на учной школы, нежели В.Г. Богораз (Левин в 1919 — 1922 годах сначала учился в Калифорнийском университете в Америке, а потом второе образование получил в МГУ), и не относясь к числу ближайших учеников бывших народовольцев, Левин, не успев появиться в Ленинграде, сразу занял в североведении ведущие позиции. Уже в декабре 1933 года ректор Института народов Се вера Я.П. Кошкин (Алькор) доверил ему кафедру северных язы ков. Многие преподаватели недоумевали: за какие заслуги? Ведь на тот момент бывший начальник Восточно-Эвенской культбазы не имел никаких весомых научных публикаций.

ВЯЧЕСЛАВ ОГРЫЗКО Я не исключаю: наверное, Левину кто-то во властных органах покровительствовал. Но никто не может отрицать: учёному нельзя было отказать в огромной трудоспособности. Смотрите: за ко роткое время (с 1934 по 1936 год) он издал несколько школьных учебников, самоучитель эвенского языка, краткий эвенско-рус ский словарь с приложением грамматического очерка и книгу эвенских сказок.

Справедливости ради замечу: через год после Левина Ле нинград пополнился ещё одним серьёзным специалистом по эвенам. Речь идёт о Зинаиде Осиповне Айзенберг. Она рань ше училась в Ленинградском пединституте им. А.И. Герцена, была комсоргом одного из факультетов, но в 1930 году после встречи с К.Я. Луксом согласилась прервать учёбу и уехать на практику к тунгусам Аяно-Майского района. Эта практика за тянулась на четыре года. Сначала Айзенберг помогла супру гам Мочульскому и Зуевой создать красную юрту, которая об служивала эвенов Аяна. А в 1932 году её взял к себе в Охотс ко-Эвенский Комитет нового алфавита Я.С. Минц. В 1934 году после расформирования Комитета нового алфавита Айзенберг решила вернуться доучиться в Ленинградский институт. Позже она занялась исследованиями эвенкийского языка.

Как и Цинциус, Левин, взявшись за подготовку школьных учеб ников, сделал ставку на эвенских студентов.

В предисловии к русскому переводу своего учебника для второго класса «Книга для чтения», изданного в 1934 году, он отмечал: «Книга составлена на основе стабильного учебника Фортунатовой, но большая её часть построена на оригиналь ном местном материале. В книге впервые делается попытка дать оригинальный художественный материал на эвенском языке. Отдельные рассказы, описания, стихи написаны сту дентами ИНСа самостоятельно, часть же была составлена студентами по предложенной автором канве. Их фамилии ука заны в оглавлении: Тарабукин Н, (Индигирка), Бабцев К, (Оль ский район), Тылканов П. (Быстринский район, Камчатка), Слепцев Н. (Колыма). В переводе отдельных рассказов также принимали участие студенты: Солодиков Г., Черканов А., Не ревля Н. (Быстринский район)».

Я думаю, что и Цинциус, и Левин вовсе не случайно привлекли к работе над эвенскими учебниками эвенов из разных районов. Они небыли до конца уверены в том, что основу литературного языка эвенов должен составлять лишь один диалект, и поэтому хотели письменный язык обогатить словами из самых разных говоров.

Учёные считали, что, пока идёт процесс формирования общеэвен ского литературного языка, эвенские литераторы вправе опирать ся в том числе и на родной диалект.

ВНАЧАЛЕБЫЛОСЛОВО Не ограничиваясь лингвистическими исследованиями и созда нием школьных учебников, Левин первым из североведов все рьёз задумался о проблемах формирования новых литератур. Он, разумеется, понимал, что искусственно ничего создать нельзя.

Но и бездействовать, как ему казалось, неразумно. Учёный счи тал, что в сложившейся ситуации правильным будет попытаться создать условия, которые бы стимулировали студентов-северян к творчеству. Не случайно по его инициативе в 1935 году в Инсти туте народов Севера было решено открыть кабинет начинающе го литератора, руководить которым ректорат поручил первокурс нику пединститута им. А.И. Герцена М.Г. Воскобойникову, вырос шему среди баргузинских тунгусов. Затем Левин предложил со здать в Ленинградском отделении Гослитиздата специальную для северян редакцию и сам же её по совместительству возглавил.

До этого северяне свои рукописи носили лишь в Учпедгиз и Дет гиз. Но Левину не нравилось, как работали редакторы Детгиза.

Они, как правило, все переводы перелопачивали на свой манер, делая ставку на одну экзотику. А Левин хотел сохранить нацио нальные системы образов. Он считал, что в Гослитиздате ему бу дет легче этого добиться. В совокупности все предложенные Ле виным меры должны были помочь сформировать литературную среду хотя бы в стенах Института народов Севера. А дальше эта среда, возможно, сама бы вытолкнула на поверхность наиболее талантливых студентов.

Впрочем, Левин не надеялся лишь на одну стихию. Ещё в году он достаточно плотно стал заниматься с Николаем Тарабу киным, а потом и с Владимиром Слепцовым, попытавшись их обо их увлечь идеей собственноручно написать автобиографические повести. А осенью 1936 года Левин задумал организовать кон курс на лучшее оригинальное художественное произведение, со зданное на одном из языков народов Севера.

Эта идея тут же нашла горячую поддержку в Гослитиздате. Изда тели, выпустившие в 1936 году повесть коряка Кецая Кеккетына «Последняя битва» и рассказ ненца Николая Вылки «На острове», были заинтересованы в расширении круга своих авторов и в новых темах. Как сообщал журнал «Советская Арктика» (1936, № 11,с. 110), Гослитиздат ждал от северян рассказы, повести, стихи, поэмы, пес ни, пьесы и даже бытовые и исторические очерки.

За полгода на конкурс поступило тридцать рукописей от двад цати начинающих авторов. Как отмечал Левин, присланные про заические рукописи почти все были «построены на автобиогра фическом материале, лучше всего знакомом молодым авторам.

В автобиографический материал они вносят и элемент художе ственного вымысла, который делает ещё более убедительным художественно излагаемый ими материал» («Советский поляр ВЯЧЕСЛАВОГРЫЗКО ник», 1937, 31 Мая). Поэтические же рукописи, как правило, со стояли из описаний северной природы.

Жюри конкурса, в которое, кроме Левина, входили полярник О.Ю.

Шмидт, северовед Я.П. Кошкин, издатель М.А. Орлов и ленинградс кие писатели С.А. Семёнов и Н.С. Тихонов, отметило тогда повести удэгейца Джанси Кимонко, ненцев Антона Пырерки и Николая Выл ки, эвенка Григория Маркова и эвена Владимира Слепцова и стихи эвена Николая Тарабукина и нанайца Акима Самара. Издатели, при крепив к лауреатам в качестве консультантов К.Чуковского, Л.Ра ковского, Г. Гора и П. Лукницкого, обещали все премированные рукописи выпустить отдельными книгами к 20-летию Октября.

Наверное, не случайно один из лауреатов конкурса Гослитиз дата Николай Тарабукин написал тогда стихотворение «Новым человеком стал». В фондах Магаданского краеведческого музея я в 1986 году обнаружил подстрочник этого стихотворения, сде ланный рукой поэта. Тарабукин рассказывал в нём о прежней жиз ни эвенов, о том, как он любил раньше шамана, овладевал охот ничьими навыками и как изменил его судьбу Октябрь, а заканчи вался подстрочник вот таким четверостишием:

Сейчас писателя полюбил, Следом Максима Горького пошёл, Стал по бумаге ходить, Стал буквари составлять.

Однако в 1936— 1938 годах многие процессы, связанные с фор мированием эвенской письменности и литературы, в Ленинграде (да и на местах тоже) резко затормозились.

Во-первых, власть решила, что создание письменности для се верян на графической латинской основе было ошибкой, и потре бовала от учёных и издателей в кратчайшие сроки перевести пись менность народов Севера на кириллицу.

Во-вторых, жесточайшему удару был подвергнут Институт на родов Севера.

Первым пострадал Я.П.Кошкин (Алькор). В 1936 году «за поте рю классовой бдительности» его исключили из ВКП(б). А 22 мая 1937 года учёного лишили свободы. За два дня до этого чекисты пришли к ближайшему ученику Кошкина — специалисту по нив хам Е.А. Крейновичу. До Вениамина Левина очередь дошла 6 ок тября. Его обвинили по делу Кошкина (Алькора), обвинив в том, что он «являлся агентом японской разведки, с 1936 года по день ареста на территории СССР занимался шпионской деятельнос тью в пользу Японии». Следствие оказалось недолгим. Уже в на чале января 1938 года Кошкин и Левин были приговорены к выс шей мере наказания — расстрелу.

ВНАЧАЛЕБЫЛОСЛОВО 21 мая 1937 года чекисты забрали Цинциус. Следователи считали, что она, «являясь участницей шпионской контррево люционной организации, проводила вредительские контрре волюционные установки по введению латинизированной пись менности для северных народностей и проводила среди сту дентов ИНС контрреволюционную пропаганду против социа листического строительства на Севере». 13 октября 1938 года её осудили на пять лет лагерей и отправили в Сиблаг в Мари инск, где учёная просидела почти год, пока её дело не было пересмотрено.

Больше повезло Л.Д. Ришес: она вовремя уволилась из Инсти тута народов Севера и резко изменила свою судьбу, став эконо мистом в какой-то конторе типа «Союззаготснаб».

В Ленинграде из эвеноведов от репрессий лишь чудом спас лись А.Р. Беспаленко, Б.Л. Кронгауз и ещё буквально несколько человек.

Беспаленко, с 1935 года тесно сотрудничавший с Комитетом нового алфавита, после гибели Левина взял шефство над Нико лаем Тарабукиным и готовил в 1937 — 1938 годах к печати новые издания его книг. После ареста Цинциус он под свою опеку при нял ещё и поэта Афанасия Черканова. Позже учёный уехал в фоль клорную экспедицию к эвенам Ольского района. Собранные ма териалы позволили ему в 1940 году выпустить в Ленинграде но вый эвенский букварь, который, к слову сказать, он сумел насы тить новыми оригинальными эвенскими текстами.

Кронгауза же от репрессий, как я думаю, уберегло то обстоя тельство, что он до разгрома Института народов Севера работал среди эвенов на Томпонской культбазе в Якутии. В Ленинград он попал лишь в 1937 году, да и то не в опальный Институт народов Севера, а в пединститут им. А.И. Герцена. За неимением других кадров руководство издательства Главсевморпути упросило его в 1939 году составить сборник «Эвенские сказки».

В эту книгу Кронгауз включил три текста. Но, похоже, сам он ни к одному из этих текстов никакого отношения не имел. Кажется, все материалы Кронгауз взял из бумаг расстрелянного Левина, при этом побоявшись указать имя фольклориста.

Почему я так думаю? В книге «Эвенские сказки» я обнару жил ссылки на информаторов. Если верить Кронгаузу, сказку «Лисица и орлица» рассказал в 1935 году Николай Неревля, эвен из Быстринского района Камчатки. Рассказчик второй сказки — «Старик и лисица» — земляк Неревли Григорий Со лодиков. И третья сказка «Дочь старика Кагэны» — ещё в году была продиктована Владимиром Слепцовым, предки ко торого раньше кочевали близ колымской реки Неры. Вопрос в том, кому эвены надиктовали эти сказки? В поисках ответа я ВЯЧЕСЛАВОГРЫЗКО для начала обратился к книге В.И. Левина «Нерпа жила», ко торая увидела свет ещё в 1934 году, и там нашёл запись сказ ки Слепцова. А весной 1994 года я написал Кронгаузу письмо с просьбой более подробно осветить своё участие в процессах, связанных с формированием эвенской письменности и литературы, и вспомнить свои встречи с другими эвеноведами.

Но в ответ, подписанный 23 мая 1994 года, Кронгауз сообщил, что знал лишь Л.Д. Ришес, чьи словари он, как сотрудник северной редакции Учпедгиза, редактировал в 1950 — 1955 го дах, да ещё виделся в первой половине 1950-х годов с К.А. Но виковой, которая часто посещала Учпедгиз. Про В.И. Левина Б.Л. Кронгауз даже не упомянул. Между тем в представленной библиографии своих работ он на первое место поставил книгу «Эвенские сказки» 1939 года издания. Не странно ли это?

В том же ответе Кронгауз кратко изложил мне и свою био графию. Меня особенно заинтересовали события за 1935 год, в который были сделаны записи от Н. Неревли и Г.

Солодикова. Кронгауз писал, что в 1935 — 1937 годах он работал в эвенской школе на Томпонской культбазе в Якутии.

Получается, что Кронгауз мог сделать включённые в книгу «Эвенские сказки» записи лишь в том случае, если в 1935 году Неревля и Солодиков проходили на Томпонской культбазе практику. Но документально это предположение ничем не подтверждается.

Странно и другое. Если б Кронгауз действительно всерьёз за нимался фольклором, то почему мы ничего не знаем о его записях от томпонских эвенов и почему он не собирал сказки от эвенских студентов, обучавшихся в 1937 — 1939 годах в Ленинградском институте народов Севера и которым Кронгауз неоднократно чи тал лекции?

Я никого ни в чём не обвиняю. Но и пройти мимо возникающих вопросов не имею права.

К слову сказать, при всём том сборник «Эвенские сказки» года издания сыграл свою роль, подтолкнув новое поколение эвен ских студентов к художественному творчеству. Кстати, Кронгауз в 1950 — 1960-е годы очень много работал с классиком эвенской поэзии Василием Лебедевым, они даже вместе написали один учебник для эвенских школ.

Позиции эвеноведения в Ленинграде чуть окрепли перед са мой Великой Отечественной войной. Это во многом было свя зано с тем, что с Дальнего Востока в Ленинград вернулись лингвисты Клавдия Новикова, Леонид Соболевский и Николай Ткачик, имевшие большой опыт работы со сказителями и начинающими литераторами. Я думаю: не случись в 1941 году войны, эти учёные подготовили бы на брегах Невы новый взлёт эвенской литературы.

ВНАЧАЛЕБЫЛОСЛОВО 2.

Не отрицая в деле становления эвенской литературы роли Ле нинграда, напомню, что до сих пор эвенская письменность раз вивается во многом на основе ольского диалекта. Возможно, в этом есть доля произвола учёных, занимавшихся в советское время разработкой эвенской грамматики. Но, надо полагать, су ществовали и объективные причины, заставившие лингвистов и этнографов сделать ставку на ольский диалект.

Сейчас же я хочу подчеркнуть другое. В 1930-е годы Ола и отча сти Магадан имели все возможности для того, чтобы стать одним из центров развития эвенской литературы.

Как всегда, этому во многом способствовали русские этногра фы и лингвисты.

Изучение истории и обычаев потомственных таёжников было невозможно без общения с самими северянами, а значит, и зна ния их родного языка, Не случайно большинство учёных, оказав шись на Севере, первым делом искали среди коренного населе ния людей, которые хоть в какой-то степени владели русским язы ком, и с их помощью постепенно сами учились говорить на мест ном наречии. Примером тому может служить хотя бы судьба Мак сима Григорьевича Л евина (1904— 1963).

Уроженец белорусского города Слоним, он в 1921 году отва жился подать документы в Московский университет, где рано про явил склонность к антропологическим и этнографическим иссле дованиям. Не случайно Б.А. Куфтин предложил ему в 1925 году остаться в аспирантуре.

Своё первое научное путешествие Левин совершил в 1926 году.

Профессор В.В. Бунак пригласил его тогда в Туву. Потом были ко роткие поездки в Прибайкалье и на Алтай. Но самой продуктивной для учёного оказалась двухгодичная командировка в Магадан.

Эту командировку организовали Центральный музей народове дения и Комитет Севера. Левину дали задание детально изучить положение дел у эвенов Охотского побережья.

Из Москвы учёный выехал 19 июля 1930 года. Сначала он доб рался до Хабаровска. В Дальневосточном Комитете Севера мо лодому исследователю сказали, что зарплату ему будет платить не Москва, а нагаевская культбаза, где имелась свободная ва кансия краеведа. Дело оставалось за малым: успеть до заверше ния навигации выбраться из Владивостока.

Нагаево оказалось крошечным посёлком. Три жилых дома, ба рак, больница, ветеринарный пункт, баня и фактория Акционер ного Камчатского общества. Однако эвенов в посёлке жило, мо жет, чуть больше тридцати человек. Остальные были русские. Чи сто эвенские селения Тауйск, Наяхан, Сиглан находились кило метрах в сорока — шестидесяти от Нагаево. Вот там Левин пона ВЯЧЕСЛАВОГРЫЗКО В чём-то похожий к 1933 году путь прошёл и уроженец Мине ральных Вод Соболевский.

В Ленинграде будущие супруги целый год под руководством Цинциус изучали язык эвенов. Но одно дело — теоретические за нятия и другое — практика. Цинциус считала, что эвенский язык невозможно постичь в совершенстве без регулярного общения с самими эвенами. И в конце концов она уговорила своих учеников отправиться в районы расселения древних кочевников.

Летом 1934 года подопечные Цинциус выехали на Дальний Восток.

Соболевского ждала должность заместителя председателя Эвенского Комитета нового алфавита в Охотске. Но в это время начальник Дальстроя Э.П. Берзин настоял на ликвидации Охотско Эвенского округа, и молодому учёному предложили другую работу, уже в Магадане. Он стал инструктором управления уполномоченного Дальневосточного исполкома. Почти два года Соболевский занимался проблемами народного образования среди коренных жителей Колымы. Ав 1936 году он возглавил Охотско-Колым-ский педагогический техникум, где уже в течение двух лет преподавала эвенский и русский языки его жена Новикова.

С эвенами супруги работали по двум направлениям. Первое было связано с научными исследованиями в области эвенского языка. Новикова и Соболевский использовали своих студентов как информаторов, которые диктовали им различные тексты, по могали составлять словарики, уточняли значение конкретных слов. Эти материалы должны были лечь в основу будущих школь ных учебников и научных монографий. К сожалению, в Великую Отечественную войну большая их часть погибла. А второе направ ление работы Новиковой и Соболевского было связано с форми рованием литературного эвенского языка. Супруги активно при влекали талантливую эвенскую молодёжь для сбора северного фольклора. По их заданиям эвены писали на своём языке сочинения по истории Колымы, о своих семьях, рассказы о традиционных занятиях северян, стихи и даже одноактные пьесы. Из этих материалов предполагалось составить первые литературные эвенские альманахи.

В первое время у Новиковой особенно успешно наладилась работа с братьями Бабцевыми — Иваном и Кириком. Братья вы росли на Охотском побережье в Сиглане. Их отец считался в селе самым грамотным человеком. Как рассказывал его родственникам Агапит Кочеров, в конце прошлого века он перевёл на эвенский язык Евангелие, издание которого должно сохраниться в архивах Якутска. Сыновья Якова Бабцева многие годы промышляли охотой.

Менять профессии им пришлось уже в зрелом возрасте. Так, Иван Бабцев стал секретарём Маяканского сельсовета в 36 лет. Уже в следующем, 1930 году, его повысили и назначили ВНАЧАЛЕБЫЛОСЛОВО председателем этого совета. А в 1933-м он работал за председа теля Ольского райисполкома. Затем на два года его отправили на Талую проводить коллективизацию среди эвенов-оленеводов.

Там-то и познакомилась с ним Новикова, которая свою первую колымскую осень 1934 года вела занятия в местной школе.

На Талой Новикова сделала первые записи северных сказок от Ивана Бабцева. Некоторые его материалы она впоследствии опуб ликовала в сборниках эвенского фольклора. Переехав в декабре 1934 года в Магадан, Новикова сохранила связи со своим инфор матором. По её поручению Бабцев почти весь февраль и март года вел записи на эвенском языке об истории, обычаях и быте родного народа. Сейчас этот альбом под названием «Краеведе ние. Колыма» хранится в фондах Магаданского краеведческого музея. В дальнейшем И.Бабцев под влиянием Новиковой напи сал первую на эвенском языке пьесу «Без огня». А в конце года (уже после отъезда Новиковой и Соболевского в Ленинград) он пришёл работать в эвенскую газету «Оротты правда» и корот кое время был её редактором.

Конечно, Новикова и Соболевский отдавали себе отчёт в том, что большинство их питомцев не имели никакого литературного опыта и им надо много учиться, прежде чем браться за создание собственных книг. Лучшей школой художественного мастерства супруги считали изучение эвенскими студентами русской клас сики. Вот почему самых талантливых своих учеников Новикова привлекла в 1937 — 1938 годах к переводам сказок А.С. Пушкина.

«Сказку о попе и о его работнике Балде» ей помогла перевести Агафья Аруева, а «Сказку о рыбаке и рыбке» — Иван Хабаров, Аруева училась у Новиковой в конце 1934 года на подготови тельном курсе Магаданского педагогического техникума. Уже тог да был заметен её интерес к родному языку. Ксожалению,смерть матери заставила Аруеву бросить техникум и возвратиться в род ной посёлок Таватум, где Новикова в 1936 году записала от неё сказку «Хитрый соболь», распубликованную позже чуть ли не во всех эвенских учебниках. К учёбе она вернулась лишь в 1937 году, поступив сразу на третий курс советско-колхозного отделения Охотско-Колымского техникума. Днём Аруева изучала основы политпросветработы, а по вечерам сидела с Новиковой и пере водила Пушкина. К сожалению, после отъезда Новиковой в Ле нинград некому стало заниматься с Аруевой проблемами лите ратурного эвенского языка. Сама она инициативы не проявляла, а других энтузиастов после Новиковой долгое время не было. В 1938 году Аруева устроилась в редакцию газеты «Оротты прав да», а через три года ушла машинисткой в «Колымапроект».

Кстати, в 1946 году пути Новиковой и Аруевой вновь пересек лись. Будучи в очередной экспедиции в Ольском районе, учёная ВЯЧЕСЛАВ ОГРЫЗКО разыскала бывшую свою ученицу и записала от неё несколько песен-импровизаций.

В очень способного литератора обещал вырасти Иван Хабаров, уроженец села Сиглан Ольского района. В 1934 — 1935 годах Но викова преподавала ему эвенский язык в Магаданской советско партийной школе и в 1935 — 1938 годах — в Охотско-Колымском техникуме. Закончив техникум, он получил назначение инструкто ром по работе с коренным населением в политотдел Дальстроя.

Сказки Пушкина на эвенском языке впервые вышли двумя от дельными книжками в Магадане в 1938 году. В 1983 году Магадан ское издательство их переиздало уже одним сборни! ом.

Кроме Аруевой и Хабарова, Новикова и Соболевский пытались привлечь к литературным занятиям и других сотрудников эвенс кой газеты «Оротты правда», в частности Алексея Хаея и Веру Свинобаеву.

В архиве бывшего объединения «Северовостокзолото» сохра нилось дело № 22742, посвященное Вере Иннокентьевне Свино баевой. Она родилась в 1915 году в местечке Санта-Талон Сред неканского района в семье якутских охотников, но очень рано ста ла считать себя эвенкой.

Позже Свинобаева писала в своей автобиографии: «Отец и мать рано умерли, я их не помню. По рассказам моего старшего брата, нам было жить плохо на Санта-Талоне, поэтому мы — две сестры (старше меня), брат и я — приехали в Ольский района, посёлок Гадля. Тут брату лучше было заработать в летнее время на рыб ной путине. Мы не имели своего дома, все мои сестры жили по разному, у людей прислугами, а меня отдали на воспитание жите лю Гадли Свинобаеву Иннокентию Дмитриевичу».

В 1932 году Свинобаева уехала в Ленинградский институт на родов Севера. Получив через пять лет диплом, она вернулась на родину, где сначала её взяли секретарём в Ольский райиспол ком, а потом перевели в газету «Оротты правда».

Однако Вера Свинобаева, как и Алексей Хаей, зачастую огра ничивались лишь фольклорными текстами и короткими заметка ми. Литераторами они так и не стали.

Как видно, Новикова и Соболевский по сравнению с эвенове дами, работавшими в таёжных районах Якутии, Камчатки и Охот ского района, имели немало преимуществ. Во-первых, они могли чередовать полевые исследования с работой в условиях стацио нара. Во-вторых, в Магадане было больше условий для опера тивной обработки собранных материалов. К 1935 — 1936 годам в Магадане сформировалась особая среда, в которой интеллиген ция получала возможность профессионально обсуждать многие проблемы эвеноведения. С одной стороны, значительно вырос уровень преподавательского состава Охотско-Колымского пед В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО техникума. С другой стороны, техникум довольно-таки быстро сумел подготовить к творческой деятельности большую группу талантливых эвенов. Ну а самое главное: Магадан к середине 1930-х годов приобрёл неплохую издательскую базу, и на протя жении шести лет здесь регулярно выходила единственная в стра не газета на эвенском языке — «Оротты правда».

В газете учёные могли оперативно разместить полевые записи об эвенах Колымы и проследить, как прореагировали на их публи кации носители разных говоров. Через газету куда легче лингвис там было отыскать новых информаторов.

Правда, газета таила и свои опасности. Если поначалу, в — 1937 годах, редакция делал ставку на оригинальные материа лы, журналисты много и охотно печатали исторические рассказы и фольклорные сказания, то потом политика изменилась. Пред почтение стало отдаваться политическим материалам и перево дам. А это в свою очередь сильно повлияло на письменную речь эвенов.

К1938 году у Новиковой и Соболевского появилась новая идея:

ежемесячно выпускать на эвенском языке эстрадные сборники.

Материалов для такого рода изданий у учёных было немало. За несколько лет, живя в Магадане, они записали от эвенов Охотс кого побережья большое количество сказок, песен и загадок.

Особенно большое развитие в эвенских сёлах под влиянием супругов получила драматургия. Как впоследствии отмечали ма гаданские писатели, «по одному только Ольскому району за год зарегистрировано 8 постановок одноактных пьес, написан ных местными авторами эвенами и якутами».

Первый такой сборник под названием «В помощь национальной самодеятельности» Новикова и Соболевский составили ещё в 1938 году. Но сами они выпустить эту книгу не успели.

4 июня 1938 года Соболевский попал в Магадане под следствие.

Официально дело против него было закрыто уже через два месяца:

14 августа. Но супруги понимали, что просто так местные чекисты от них не отстанут. Им обоим надо было срочно куда-то уезжать.

Новикова 12 октября написала заявление об отпуске с последую щим увольнением, благо её договор с Дальстроем окончился ещё в 1937 году. А вот Соболевскому найти причину для отъезда оказа лось сложней, его договор с Дальстроем действовал до лета года. Пришлось супругам выбираться с Колымы поодиночке.

В отсутствие Соболевского и Новиковой сборник взялся го товить к печати Иван Хабаров. Правда, когда книга вышла, из датели чисто номинально указали ещё одного редактора — А.А. Ерашова.

Уполномоченный Главлита завизировал сборник пьесой С.Се мёнова-Полонского «Начеку». Поскольку эта пьеса начинала и ВЯЧЕСЛАВ ОГРЫЗКО целый раздел сборника — «Искусство и творчество народов Се вера», исследователи до сих пор полагают, будто Семёнов-По лонский — эвенский драматург. Но это не так. Пьесу «Начеку» со чинили Новикова и Соболевский. Кстати, в архиве Новиковой со хранилось ещё несколько пьес, написанных ею совместно с му жем на эвенском языке специально для эвенской самодеятель ности, в том числе «Хуптуча», «Отсталый человек», «Эмэпча бэй» и «Чакабак». Псевдонимом же учёные воспользовались, как я ду маю, потому, что в 1938 году супруги попали под постоянный при цел магаданских репрессивных органов.

В предисловии к книге анонимные авторы сообщали, что «в це лях широкого развития национального искусства и творчества на Колыме, дабы обеспечить колхозные клубы и избы-читальни специальным репертуаром на эвенском языке, тем самым давая возможность участвовать в работе кружков художественной са модеятельности всей молодёжи национальных посёлков», «От дел народного образования и редакции газеты «Оротты правда» и журнала «Колыма» наметили ежемесячный выпуск эстрадных сборников «В помощь национальной самодеятельности». Но пос ле отъезда Новиковой и Соболевского в Ленинград заниматься этим стало некому.

Правда, ещё при Новиковой в 1938 году в Магадане появился А.Р. Беспаленко, но он свою задачу видел лишь в сборе лингвис тических и фольклорных материалов для нового поколения эвен ских учебников и на иные цели практически не отвлекался.

Ещё два слова о Новиковой. Вернувшись в Ленинград, она с присущей ей активностью взялась за подготовку к печати це лой серии книг на эвенском языке. В её архиве осталась руко пись одного из сборников — «Рассказы и стихи», который пред ставляет перевод произведений якутских писателей на эвен ский язык. Перевод выполнил Иван Иннокентьевич Кривошап кин. На последнем листе рукописи осталось несколько поме ток. Одна из них свидетельствует о том, что рукопись была принята 21 августа 1939 года. Но кем — не сказано. Сейчас эта рукопись хранится в фондах Магаданского областного краеведческого музея.

Так в 1930-е годы готовился последующий взлёт эвенской литературы.

3.

Изложив пунктирно историю формирования первых литератур ных традиций на Ольском побережье, я думаю, будет правиль ным более подробно рассказать хотя бы о двух ольских эвенах, всерьёз пытавшихся заняться литературным трудом. Да, надо знать общие тенденции и особенности эвенского литературно го ВНАЧАЛЕБЫЛОСЛОВО го процесса. Но литературу всё-таки всегда в первую очередь создавали конкретные люди.

С именами братьев Ивана (1892 — 1962) и Кирика Бабцевых во многом связаны начальные страницы эвенской литературы. В конце двадцатых — начале тридцатых годов они были информа торами у русских учителей, занимавшихся составлением первых эвенских учебников. В частности, В.И. Левин, начинавший свою карьеру североведа преподавателем эвенского языка на культ базе в бухте Нагаево, не скрывал, что предназначенные для эвен ских школ книги для чтения составлял в основном из житейских историй, которые он в разные годы собственноручно записал от эвенов Охотского побережья. Среди своих дикторов Левин од нажды упомянул и фамилию К.Бабцева (В.Левин. Книга для чте ния. Часть 2. Переводе эвенского языка. Л., 1934. С. 4). Потом Кирик Бабцев был информатором у А.Р. Беспаленко, с 1935 года в течение нескольких лет собиравшего фольклор на Ольском по бережье, а его брат Иван Бабцев стал работать преимуществен но с К.А. Новиковой и Л.В. Соболевским, которые, кстати, записа ли от него большое количество фольклорных текстов.

В тридцатые годы по настоянию североведов братья Бабцевы обратились к переводам художественной литературы на эвенс кий язык. А затем под влиянием русских учителей они взялись за самостоятельную литературную работу. Известно, что Иван Баб цев незадолго до Великой Отечественной войны написал пьесу «Без огня». Однако книг ни один брат, ни другой так и не издали.

Поэтому большинство исследователей Севера до сих пор вос принимают Бабцевых только как информаторов.

Но это неверно. В 1993 году, разбирая в фондах Магаданского областного краеведческого музея бумаги К.А. Новиковой, я об наружил целую кипу с рукописями И.Я. Бабцева, в основном на эвенском языке.

Но вот о самих Бабцевых в Магаданском музее узнать ниче го не удалось. Совершенно случайно я узнал, что в Магадане жива дочь одного из братьев — Зинаида Ивановна Бабцева.

До выхода на пенсию она преподавала в магаданских школах химию и биологию, а когда случился обвал советской эконо мики, пошла в вахтёры. Увы, своего отца Зинаида Ивановна практически не помнила.

Оставалась последняя зацепка — архив объединения «Севе ровостокзолото», преемника печально знаменитого треста «Даль строй». Нужные материалы с анкетами одного из первых эвенс ких литераторов оказались в деле № 6874.

Иван Яковлевич Бабцев родился в 1892 году в стойбище Лайко вая. Его отец вплоть до самой смерти в 1900 году работал на Ха баровых. В 1911 году И.Я. Бабцев женился, как он писал в анке ВЯЧЕСЛАВ ОГРЫЗКО суд (Бабцеву вменили в вину пятиминутное опоздание и появ ление на работе в нетрезвом виде). А заступиться за человека оказалось некому: Новикова и Соболевский в это время были уже в Ленинграде, а Кривошеий и Симоненко вмешиваться в данную ситуацию побоялись.

Кстати, Кривошеий после войны вновь всплыл. В 1949 и годах в коллективных сборниках «Мы — люди Севера» и «Пламен ное слово» неожиданно появилось несколько его переводов эвен ских поэтов. А в 1952 году он выпустил как составитель три или четыре свои переложения эвенских и юкагирских литераторов. А потом его след вновь оборвался. И я до сих пор теряюсь в догад ках, почему имя Кривошеина уже столько лет не упоминает ни один серьёзный северовед и ни один литературовед. Какую за гадку таил в себе этот человек?

Возвращусь к Бабцеву.

После неудачной журналистской карьеры он к литературе ре шил больше не возвращаться. Сначала Бабцев устроился пред седателем сельсовета в Бараборку. А потом ушёл в охотники.

Новикова узнала об этом только после войны. Она несколько раз, когда приезжала в конце 1940-х — начале 1950-х годов на Колыму, пыталась вновь привлечь бывшего питомца к художе ственному творчеству. Однажды цель почти была достигнута: Баб цев согласился помочь студенту Новиковой — начинающему по эту Василию Лебедеву — перевести на эвенский язык для Учпед гиза рассказ Тихона Сёмушкина «Талеко и его храбрый Лилит». Но на этом всё и закончилось.

Умер Иван Яковлевич Бабцев в 1962 году.

4.

Ещё раз хочу опровергнуть ошибочное мнение, сложившееся в нашем литературоведении: будто в довоенное время литература большинства народов Севера развивалась в основном в Ленин граде. Так, автор изданной в Якутске в 1993 году брошюры «Исто ки и современность эвенской литературы» А.Кривошапкин, рас сказывая о зарождении письменных традиций своего народа, вы деляет лишь одно имя — Николая Тарабукина, который действи тельно как писатель сформировался в Ленинграде во время сво ей учёбы в Институте народов Севера. Но неужели северяне мол чали на своей родине? Конечно же, нет. Как утверждали колымс кие краеведы, «по одному только Ольскому району за текущий год зарегистрировано восемь постановок одноактных пьес, на писанных местными авторами — эвенами и якутами».

Естественно, начинающие литераторы столкнулись со мно жеством трудностей. В частности, им негде было печататься.

В какой-то мере эту проблему попытались решить руководите ВНАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО ли политуправления Дальстроя. Они предложили ежемесячно выпускать эстрадный сборник «В помощь национальной само деятельности».

Первый и, как оказалось, последний выпуск этого сборника вы шел в Магадане в конце 1939 года. Он был издан под редакцией И.В. Хабарова и А.А. Ерашова.

Как я понял, И.В. Хабаров был собирателем материалов, а, воз можно, даже организатором у эвенов Колымы литпроцесса. Кос венно в этом меня убеждали три другие книжные находки, сде ланные в 1986 году — в фондах Магаданского музея. Все эти на ходки касались переводов Пушкина на эвенский язык. Я, в част ности, обнаружил два разных издания перевода одной и той же пушкинской вещи — «Сказки о рыбаке и рыбке», но напечатанных в одном, 1938 году. Только первое издание вышло в Магадане с рисунками местного художника П. Пеняева, а второе — в Ленин градском отделении Гослитиздата с рисунками И. Билибина.

Переводы же в обоих изданиях принадлежали И.В. Хабарову и К.А. Новиковой. И третьей книгой был перевод «Сказки о попе и о его работнике Балде». Эта книга также вышла в 1938 году. Её из датель — политотдел управления Дальстроя. На эвенский язык эту пушкинскую сказку перевели А.Н. Аруева и К.А. Новикова. Но у данной книги очень интересно обозначен редактор — это вся редколлегия газеты «Оротты правда», в которую тогда поимённо входили «Хабаров И., Хаей А., Свинобоева В.».

Все эти находки свидетельствовали, что Хабаров — человек для эвенской литературы явно неслучайный. К сожалению, ка ких-либо материалов о нём в Магаданском краеведческом музее я не нашёл. Но зато мне в конце 1994 года удалось найти «Дело И.В. Хабарова» за № 29306 в архиве объединения «Северовос токзолото» — преемника треста «Дальстрой».

Открывает это дело стандартная анкета. Как собственноручно было заявлено Хабаровым, он родился в 1914 году в селе Сиглан Ольского района. По национальности — ороч. В 1925 — 1932 го дах батрачил в Сиглане у кулака Софронова. Потом два года ра ботал колхозником. В 1934 — 1935 годах — курсант советско партийной школы в Магадане. В 1935 году поступил в Охотско Колымский педагогический техникум (этот техникум просуще ствовал до 1938 года). В 1938 году был принят в политотдел Даль строя инструктором по работе с коренным населением.

В техникуме Хабаров учился у супругов К.Новиковой и Л.Собо левского, которые привлекли молодого студента к сбору эвенс кого фольклора и переводам русской классики. Но в 1938 году Новикова вернулась в Ленинград, и Хабарову оказалось не с кем продолжать литературные занятия. Работа же в политотделе Даль строя его очень тяготила. Не случайно 20 июня 1939 года Хабаров ВЯЧЕСЛАВОГРЫЗКО подал' своему начальству заявление с просьбой отпустить его на учёбу в Ленинградский институт народов Севера.


Этому заявлению был дан ход. Хабарова даже успели уволить.

Но он неожиданно заболел. И все планы пришлось изменить. Не состоявшегося студента восстановили на работе, приняли кан дидатом в члены ВКП(б) и очень скоро направили на повышение — редактором эвенской газеты «Оротты правда», а заодно дали ему партийное поручение — подготовить для национальных са модеятельных коллективов на родном языке книгу.

Однако, едва оправившись от болезни, Хабаров снова стал хо дить по начальству и проситься на учёбу. В архиве бывшего объеди нения «Северовостокзолото» я нашёл заявление, которое Хабаров 4 апреля 1940 года написал на имя начальника политуправления Дальстроя батальонного комиссара т. Драбкина. «В прошлом году политуправление СДС разрешило выехать на учёбу, — напоминал Хабаров, — но... я вынужден был отказаться по болезни. Прошу сно ва направить меня на учёбу в Институт народов Севера. Вместо себя рекомендую... своего ответственного секретаря, комсомольца т. Федотова И.П. Он вполне это оправдает, и он согласен».

5 мая 1940 года просьба Хабарова была удовлетворена, его ос вободили «от работы отв. редактора» с формулировкой: «в связи с выездом на учёбу в Институт народов Севера». Но, похоже, до Ленинграда он так и не добрался. По крайней мере, в личном деле Хабарова об этом ничего не сказано. Зато есть выписка из прика за по издательству «Советская Колыма» от 26 декабря 1940 года, свидетельствующая о назначении Хабарова завотделом нацио нального строительства.

Возможно, Хабаров снова заболел и не смог выехать на учёбу.

Одно достоверно: к концу 1940 года отношение к проблемам куль тур народов Севера в Дальстрое в корне изменилось. В частно сти, было решено упразднить эвенскую газету. В последующем руководство Дальстроя отказалось и от идеи ежемесячно на эвен ском языке печатать литературные сборники. Хабарову, как я по нимаю, власти предложили писать о эвенах только на русском языке для главной дальстроевской газеты «Советская Колыма».

А это ему, видимо, не очень понравилось. Во всяком случае, он надумал переехать из Магадана в посёлок Наяхан. В приказе по издательству было сказано: «Тов. Хабарова И.В., литсотрудника национального отдела, назначить с 22 октября 1941 года по со вместительству собкором национального района с постоянным местом жительства в пос. Наяхан». Но уже через два месяца он попал под сокращение.

Одна из последних записей в деле Хабарова — об откоманди ровании его в начале 1942 года в распоряжение заместителя на чальника административно-гражданского отдела Дальстроя А.Ко ВНАЧАЛЕБЫЛОСЛОВО черова, который, будучи эвеном по национальности, в своё время много делал для поддержания первых представителей эвенской интеллигенции.

Следующее упоминание о Хабарове я нашёл уже в работах К.А.Новиковой. В 1980 году ветеран советского эвеноведения опубликовал вторую часть своей монографии «Очерки диалек тов эвенского языка. Ольский говор», которую подготовила к печати ещё в 1958 году. Кроме теории Новикова включила в это издание два эвенских текста. Каково же было моё изумление, когда я обнаружил, что один из текстов принадлежал Хабарову.

Это было историческое предание «Прежняя жизнь орочей и хэй эков». В паспорте же публикации Новикова сообщала: «Преда ние записано в октябре 1945 г. в селении Дюмандя Ольского р на Магаданской области от эвена Хабарова Ивана Варфоло меевича, 1912 г. рожд. Предание он слышал от братьев Бабце вых — Кирика Яковлевича и Ивана Яковлевича».

Но ещё до выхода монографии Новикова, как выяснилось, свои записи показывала Ерухиму Крейновичу. Он в войну, сидя одно время на Колыме, попытался изучать язык и культуру ар манских эвенов, а позже решил сопоставить разные фольклор ные материалы. Так текст предания Хабарова попал в его ста тью об эвенах, напечатанную в одном из выпусков сборника «Страны и народы Востока».

Как видим, в паспорте к тексту Новикова привела другую дату рождения Хабарова. Вероятно, кто-то — или она, или её инфор матор — что-то напутал. Здесь у нас больше веры архивным ма териалам.

Сейчас же важно подчеркнуть другую мысль. Хабаров и после войны сохранил интерес к творчеству. Но почему учёные не по могли ему реализовать этот интерес в какие-то реальные твор ческие проекты, мне пока не очень-то ясно. Насколько я могу су дить, Новикова всегда очень бережно относилась к информато рам и при любой возможности пыталась помочь эвенским помощ никам более полно раскрыть творческий потенциал. Известно, как много она после войны сделала для Г.Ф. Семёнова, А.И. Фролова и К.И. Уягана. Позже учёная очень плотно работала с эвенским поэтом В.Д. Лебедевым. И я не думаю, что она могла пройти мимо Хабарова.

Тем не менее после 1945 года следы Хабарова потерялись. Что с ним случилось, пока неизвестно.

5.

В 1920 — 1930 годы учёные считали, что эвенская литература получит интересное развитие на нынешних территориях Охотс кого и Аяно-Майского районов Хабаровского края.

ВЯЧЕСЛАВОГРЫЗКО Отчасти это объяснялось историческими причинами. Некото рые учёные считают, что территории этих районов и есть древ нейшая родина эвенов. Именно здесь в пятом — шестом веках возникли первоначально локальные, а позднее родовые подраз деления эвенов. Отсюда в десятом веке эвены выдвинулись к долинам рек Индигирка и Колыма. И отсюда же в четырнадцатом столетии эвены отправились на север Охотского побережья, про никнув в дальнейшем, уже в начале восемнадцатого века, даже на Камчатку. Хотя, конечно, есть и другие версии о происхожде нии эвенов. При этом все учёные, каких бы взглядов на прошлое эвенов они ни придерживались, всегда дружно подчёркивали роль Охотска в российской истории. Охотск ведь уже в XVII веке пред ставлял серьёзный культурный центр, знакомый со многими дос тижениями европейской цивилизации. Это обстоятельство, ес тественно, также весьма сильно повлияло на кочевавшие близ Охотска северные племена.

Ну а уже в начале советской эпохи на Охотское побережье была направлена группа молодых энтузиастов, которая считала глав ной своей задачей просвещение малочисленных народов Севе ра, но ориентировалась при этом в основном на европейские цен ности и стандарты. Ключевую роль в этой группе играл Николай ПрокопьевичТкачик(1905— 1944).

Он родился в 1905 году в Вяземском районе Хабаровского края в семье украинских переселенцев. В 1923 году крестьянский па ренёк подал документы на северное отделение Хабаровского пе дагогического техникума, где он впервые соприкоснулся с куль турами эвенов и эвенков. Получив диплом, Ткачик стал директор ствовать сначала в Капитоновской, а потом в Воскресенской на чальных школах.

Перелом в его судьбе произошёл в 1927 году, когда молодому учителю власть дала новое задание — открыть школу-интер нат в эвенском стойбище Арка, расположенном в ста с лишним километрах от Охотска. Спустя десять лет Ткачик, вспоминая первый школьный звонок в Арке, писал в газете «Охотско-Эвен ская правда»: «В декабре стали собираться первые ученики.

Дети эвенов, живущих в тайге и не видевших ничего хорошего от пришельцев — купцов, авантюристов и разных миссионе ров, обречённые ранее на вымирание, впервые теперь собра лись на учёбу. Брошена дедовская трубка. Сброшена оленья одежда. Подстрижен волос. Ученики старательно водят каран дашом по бумаге. Учась у учеников эвенскому и уча их русско му языку, начала работать Аркинская школа».

В первый год Ткачик собрал в интернат 16 учеников. Вести за нятия ему помогала студентка географического факультета Ле нинградского университета Любовь Ришес (1904 — 1971). Ко В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО чевники поначалу их страшно боялись. Зато потом, когда убеди лись, что от молодых учителей исходит только добро, эвены ди ректора школы прозвали Амааньдя (в переводе на русский язык это слово означало «батюшка»).

К сожалению, осенью 1928 года Ришес уехала доучиваться в Ленинград, и Ткачик остался один. После трёх лет работы в Арке он составил на русской графической основе эвенский букварь, который затем от руки размножил до двадцати экземпляров. По этому учебнику учитель вёл занятия два года.

В 1932 году Ткачик сам собрался учиться. Он поступил в Ленин градский пединститут имени А.И. Герцена. Его наставниками ста ли видные североведы: В.Г. Богораз и В.И. Цинциус. Позже не сколько занятий ему провела бывшая коллега по Аркинской шко ле Л.Д. Ришес.

Вернувшись в 1936 году с женой Эмилией Булатовой в Арку, Тка чик вскоре столкнулся с новыми трудностями. Центр признал со здание письменности для народов Севера на основе латиницы ошиб кой и приказал учебники В.И. Цинциус и В.Левина из школы изъять.

Однако разработка учебников нового поколения задерживалась. И Ткачику вновь пришлось готовить свои рукописные варианты.

Позже, уже в 1938 году, Хабаровская краевая аттестационная комиссия выдала Ткачику такую характеристику: «Работает ди ректором и преподавателем Аркинской НСШ [неполной средней школы. — В.О.], преподаёт эвенский язык во всех классах и исто рию СССР в пятом — седьмом классах, К работе относится доб росовестно, имеет большой интерес к изучению эвенского язы ка. Занимается сбором эвенского фольклора по заданию Инсти тута народов Севера. Среди учащихся и населения пользуется авторитетом, Политически подготовлен, принимает активное уча стие в работе национального совета».

Однако мало кто знал, что в это своё второе возвращение в Арку Ткачик совершил уникальное открытие. Он обнаружил в по сёлке Арка очаг эпической традиции. В 1937 — 1938 годах судьба достаточно близко свела его с 98-летним сказителем Николаем Георгиевичем Мокроусовым, который продиктовал настырному русскому учителю три эпических сказания: «Делгэни», «Чибдэвэл»


и «Геакчавал». Хотя если быть точным, полного сказания «Геакча вал» Мокроусов пропеть Ткачику не успел, он умер и довершал пение уже другой сказитель — A.M. Громов.

Ткачик считал, что все три сказания имеют огромное значение как для науки, так и для литературы, Он хотел, чтобы его ученики, отталкиваясь от традиций эвенского эпоса, смогли создать и ка кие-то свои тексты. Учёный пытался привлечь к этому приёмного сына Мокроусова — П.И. Громова. Громов в 1934 году учился в Ленинградском институте народов Севера, где судьба свела его ВЯЧЕСЛАВ ОГРЫЗКО с Вениамином Левиным. По просьбе своего учителя он тогда со чинил два коротких рассказа: «Нярка» и «Унит». Ткачик не терял надежды на то, что сможет подвигнуть Громова на большее. И не сумел. Возможно, Громов просто боялся повторить участь Леви на. Правда, в 1947 году некоторые тексты Громова вдруг попали в новый учебник К.А. Новиковой «Книга для чтения» для второго класса эвенских школ. Однако до сих пор неясно: то ли Новикова после войны убедила Громова продолжить литературное творче ство, то ли она перепечатала старые записи, сделанные северо ведами ещё в 1930-е годы. Ничего не известно и о том, как вооб ще сложилась судьба Громова.

Помимо Громова Ткачик пытался делать ставку на других своих питомцев. В частности, он пытался на литературную стезю по вернуть Я.Е. Большакова, Н.А. Осенина и П.Н. Дегрятёва. Но по чти все эти попытки успеха не имели. Аргинских эвенов вполне устраивала роль только информаторов, способных пересказать молодому учителю старинные предания. На большее они, как пра вило, не претендовали.

В какой-то мере исключением стал Д.В. Сторожев. В1938 — годах Ткачик записал от него несколько эвенских сказок. Позже он поступил в Ленинградский институт народов Севера, где под влия нием сначала Ткачика, а затем Новиковой попробовал написать первые стихи и рассказы. Но потом началась война. В 1941 году Сторожев ушёл на фронт, был несколько раз ранен и контужен. Уже после Победы он рассказывал: «Моя жизнь — обыкновенная судь ба эвенского юноши, родившегося при Советской власти. Отец был безграмотным кочевником, имевшим с десяток оленей. Учил ся я в Аркинской школе-интернате у замечательного нашего учи теля Н. П. Ткачика. А дальше счастливая судьба привела меня в Ле нинград, в Институт народов Севера. Немцы попытались отнять у моего народа обретённое при социализме счастье». Но и Сторо жев никогда свои литературные опыты всерьёз не воспринимал.

В общем, своих писателей Арка до войны так и не выдвинула.

Накануне Великой Отечественной войны Ткачик поступил в аспирантуру Института народов Севера. В Арке его сменил вы пускник Ленинградского пединститута им. А.И. Герцена Борис Кронгауз, издавший в 1939 году под своей редакцией сборник «Эвенские сказки».

В аспирантуре Ткачику предложили тему «Причастия в эвенс ком языке». Но, кроме лингвистики, учёный, живя в Ленинграде, активно занялся школьными учебниками и обработкой фольклор ных материалов. В1940 году он выпустил учебник эвенского язы ка для третьего класса (был переиздан в 1948 году). Затем Ткачик сдал в печать учебник для первого и второго класса (вышли в году), Одновременно он занялся выверкой рукописи эвенского В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО словаря. Выход словаря также планировался на 1941 год. В том же 1941 году учёный надеялся увидеть ещё одну книгу, сданную им в печать: «Миф о медведе». Но эти планы оборвала война.

Когда немцы вплотную приблизились к Ленинграду, Ткачик по пытался записаться в добровольное ополчение. Но из-за плохого зрения его никуда не взяли.

В блокаду учёный тяжело заболел. Он практически умирал от дистрофии. Лишь в марте 1942 года родные с трудом смогли вы везти его из осаждённого Ленинграда в Ярославль. В это время в Майкопе умирал отец исследователя. Ткачик при первой же воз можности собрался на юг. Но едва он добрался до Майкопа, как в город вошли немцы. Ткачик был арестован и почти год провёл в заточении. На волю его вызволили уже советские войска.

Поздней осенью 1943 года Ткачик наконец доехал до Хабаровс ка. Он надеялся, что сможет быстро попасть в Николаевск-на Амуре, а оттуда в Охотск. Но навигация в Охотском море уже за вершилась. Последний пароход ушёл в Охотск без него. ИТкачик до лета остался в Николаевске-на-Амуре, где собрался препода вать студентам местного педучилища эвенский язык. Однако силы были уже не те. В августе 1944 года он умер.

Главный труд жизни Ткачика — «Эпос охотских эвенов», вобрав ший наследие певца-сказителя Н.Г. Мокроусова, вышел лишь в 1986 году.

6.

И всё-таки родоначальником эвенской литературы считается НиколайТарабукин(1910— 1950).

В своё время ему крупно повезло. Когда он приехал в Ленин град, судьба свела его сначала с Верой Цинциус, а затем с Вени амином Левиным.

Перед Тарабукиным стояла задача: за пять-шесть лет, выучив русский язык, овладеть навыками пропагандиста и агитатора, способного убеждать кочевые племена в преимуществах совет ского режима. А у Цинциус и Левина была цель: создать для эве нов свою письменность. Установки вроде бы такие разные. Но и учителя, и ученик быстро поняли, что в осуществлении своих же ланий друг без друга им не обойтись.

И Тарабукину, и Цинциус общаться было относительно легко.

Тарабукин, когда приехал в Ленинград, уже имел представление о каких-то основах русской грамматики. А Цинциус, к 1932 году ос воившая говоры ольских и аяно-майских эвенов, сходу на быто вом уровне научилась понимать и речь момских кочевников.

Цинциус сразу предложила Тарабукину включиться в работу по созданию эвенского начального учебника «Новое слово». У неё уже были материалы от эвенов Ольского района, записанные ещё ВЯЧЕСЛАВ ОГРЫЗКО в 1927 году. Затем она подключила к лингвистическим исследо ваниям эвенских студентов с Камчатки П.Адуканова, А.Черкано ва, Н.Неревлю и П. Тылканова. Тарабукин должен был помочь Цинциус обогатить школьный учебник лексикой индигирских охотников. Не случайно она часто расспрашивала Тарабукина об особенностях произношения верхоянских кочевников.

Цинциус хотела, чтобы зарождавшаяся эвенская письменность была понятна не одной, а всем этническим эвенским группам.

Выпустив в 1932 году учебник «Новое слово», Цинциус решила сосредоточиться на исследованиях по грамматике. Она поста вила перед собой цель сделать подробные фонетические и мор фологические описания эвенского языка. Поэтому на какое-то время Цинциус попыталась отстраниться от работ по созданию учебной литературы. Эти функции в 1933 — 1934 годах перешли в основном к Вениамину Левину.

Однако Левин не стал ограничиваться лишь выверкой словар ных материалов, Он по примеру Александры Подгорской, органи зовавшей в 1929 году книгу студенческих рассказов «О нашей жизни», предложил северянам вспомнить картинки из собствен ного детства, отцовские сказки, охотничьи или какие-то другие истории и на их основе написать короткие сочинения. Разница заключалась лишь в том, что Подгорская собирала тексты исклю чительно на русском языке, а Левин выдвинул условие, чтобы все записи студенты делали в первую очередь на эвенском языке.

Самые интересные тексты сочинили Владимир Слепцов из вер ховьев Колымы, П.Громов, приехавший в Ленинград с Охотского побережья, носитель быстринского диалекта П.Тылканов, пото мок ольских старожилов К.Бабцев и индигирский кочевник Н.Та рабукин. Вот на основе этих материалов Левин в 1934 году соста вил один из самых оригинальных эвенских учебников — «Книгу для чтения», предназначенную учащимся вторых классов эвенс ких школ. Впоследствии практически все пять авторов левинско го учебника стали литераторами. Из них самых впечатляющих успехов добился Тарабукин. Левин, по сути, подтолкнул его к со зданию первой эвенской повести «Моё детство».

Одно время об этой книге очень много писали. Но, к сожалению, большинство исследователей рассматривали повесть лишь как дополнительную иллюстрацию, которая должна была подтвердить главный тезис официального североведения: мол, как плохо ко чевники существовали до 1917 года и как преобразилась их жизнь при новой власти. Сошлюсь для примера на один из обзоров Ми хаила Воскобойникова, датированный ещё 1956 годом. Всю ха рактеристику повести учёный уместил в два предложения. Он писал: «В автобиографической повести «Моё детство» изобража ется жизнь эвенского мальчика, оставшегося рано без отца, вслед ВНАЧАЛЕБЫЛОСЛОВО ствие чего сирота вынужден был работать у кулака. Позднее маль чик попадает в Якутск, и здесь ему помогают советские руково дители поступить в школу». Более словоохотливым уже в начале 1970-х годов оказался Борис Комановский. Но и он в своём раз боре главный акцент сделал не на художественные особенности повести, а на тематику. Критик, прочитав повесть «Моё детство», пришёл к мысли, что «сюжет её столь же несложен, сколь и типи чен для книг и судеб многих северян: это история сироты, расту щего среди таёжных охотников Индигирки в полном слиянии с природой. Всегда голодный, пасёт он чужих оленей и терпит из дёвки богачей. Только революция и Советская власть открывают перед мальчиком двери школы, двери большого мира».

Но ведь у Тарабукина не было прямого противопоставления старо го режима и новой власти. Он построил свою повесть отнюдь не по принципу «прежде и теперь». Это заметно даже поструктуре повести.

Не случайно же писатель первую часть повествования назвал: «Когда я был маленьким», в которой он про детство своего героя решил рас сказать в основном словами матери. А теперь вслушаемся в заголо вок второй части: «Я становлюсь большим»! Чувствуете разницу?! Тут уже не мама пересказала проделки своего мальчика. Слово взял сам герой, которому невтерпёж было излить читателям собственные вос поминания о пережитом в индигирской тайге.

Из первых исследователей творчества Тарабукина мир его ге роя глубже других смог понять, пожалуй, лишь Михаил Сергеев. Он увидел в повести эвенского автора «яркие картины быта таёжных охотников, исконных промыслов и обычаев, нравов и верований».

Однако и Сергеев в какой-то момент всё почему-то свёл к идеоло гии. Он решил, что картины быта и пейзажные зарисовки — всего лишь фон, на котором «развивается автобиографическое пове ствование о детстве сироты, прошедшего тяжёлый искус батра чества у богачей, а после революции ставшего «сыном исполкома»

и попавшего в советскую школу» (статья М.Сергеева 1956 года).

Между тем в повести достаточно много непрояснённых мест. Я бы, например, не стал спешить придавать этому произведению политическое звучание. Богачи богачами, но кто объяснит, поче му мать героя Тарабукина, оставшись без мужа, очень часто пред почитала кочевать с чужими семьями, а не с бабушкой и дедуш кой её сына, которые души не чаяли в своём внуке? Традиция не велела? Или автор о чём-то умолчал?

Мне почему-то кажется, что некоторые главки для второй части Та рабукин написал под чью-то диктовку(уж слишком они в повествова нии инородно выглядят). Трудно поверить, что мальчишка, воспитан ный в старых эвенских традициях, запросто мог взять в руки шаманс кий бубен или с лёгкостью бы усомнился в исцелительной силе шама на. Когда это так просто менялась психология человека?

ВЯЧЕСЛАВ ОГРЫЗКО Впрочем, уже в наше время прозвучали и другие оценки прозы Та рабукина. Юлия Хазанкович, к примеру, готова повесть «Моя жизнь»

отнести к классике. Она утверждает: «Реализм прозы Н.Тарабукина можно определить как поэтический реализм, но с той важной ого воркой, что для писателя поэтично то, в чём заключается бытовая правда или правда добра. В автобиографическом повествовании Тарабукина описано время его детства, юности, реставрировано детское восприятие происходящего — в том его правда, реализм и своеобразная поэзия. Проза художника также поэтична, как и его поэзия, но здесь поэзия одновременно носит черты эпичности. Ав тор смотрит на происходящее с высоты жизненного опыта взросло го человека. Однозначно и то, что Н.Тарабукин мастерски владеет словом, ритмикой эвенского фольклора. Обилие диалогов между героями, особый строй речи берёт начало в старинных эвенских ска заниях, где рассказ чередуется с песней-диалогом героев (волшеб ные и героические нимканы)»(«Хальархад», 2005, №2).

Но я думаю, Хазанкович сильно преувеличила мастерство Тара букина. Давайте говорить правду. Тарабукин, сконцентрировавшись на внешних приметах, так и не смог в полной мере выразить душу своего героя. Может, это потому, что не тот стиль избрал. Ну нельзя прозу излагать монотонным языком. Слабое место Тарабукина — отсутствие динамики. И тут я быстрей соглашусь с якутским лите ратуроведом Алексеем Михайловым, который как-то заметил, что Тарабукину не удалось главного — показать характер главного ге роя в развитии, он вопроизвёл лишь процесс расширения представ лений эвенского мальчика о внешнем мире, а точнее — о природе.

Тарабукин, как я понимаю, только учился детальной прорисов ке художественных образов. Но подлинным мастером стать он всё же не успел. Михайлов был прав, когда в 1987 году писал: «Пе реход к реалистическому письму человека, мышление которого до недавнего времени носило фольклорно-мифологический ха рактер, несомненно, был не простым. Как бы ни был стремителен рост уровня культуры писателя, он не мог оторвать сразу после днего от «пуповины» устной поэзии.

Я не исключаю, что в середине 1930-х годов эвенский литера тор против своей воли был вовлечён в какие-то весьма серьёз ные игры. Видимо, одна сила очень хотела использовать его в боль шой политике. А другая пыталась направить энергию бывшего кочевника в иное русло.

Похоже, это правда: Тарабукин вряд ли хотел из своего ге роя сделать революционера, который в перспективе возгла вил бы движение жвенских кочевников к ленинскому или ста линскому свету. Скорее всего, задачу он видел в другом: че рез картины своего детства художественно отразить духов ный мир эвенских кочевников. Вопрос в другом: насколько ВНАЧАЛЕБЫЛОСЛОВО замысел эвенского литератора вписывался в планы победив шего пролетариата?

В 1930-е годы официальные рупоры советской пропаганды делали акцент на другом. Власть считала, что она просто обя зана кочевников сразу из родового строя перетащить в социа лизм. При этом, естественно, никто северян не спрашивал, хотят ли они такой участи. Ленинград служил для таёжников этакой визитной карточкой. Северянам как бы демонстриро вали, какие преобразования ждут их малую родину. И многие из них, оказавшись в Ленинграде, позволили себя втянуть в но вые игры. Тарабукин, к примеру, увлёкся планеризмом, он быс тро освоил полёт на планерах. Планер стал олицетворять для него воздушного оленя.

В это время Тарабукин проникся совсем другими настроения ми. Он почти уверовал в то, что прошлая жизнь эвенов — это тьма, а большие города, каменные дома, институт есть свет. Он вполне искренне писал в 1936 году:

Но вот пришла Советская власть И как будто солнечными лучами осветила, Беды мои отодвинула в прошлое, С непосильным трудом разлучила, Из мрачной жизни вывела, К светлой жизни подвела.

Позволила мне забыть объедки И Хлеба мне дала.

Хлеба у меня досыта.

Сняла с меня меховую одежду, И на душе у меня стало светло.

Именно эти мотивы во многом определили содержание перво го поэтического сборникаТарабукина«Песнитайги», вышедшего в Ленинграде сразу после повести «Моё детство».

Но очень скоро настроения у писателя резко изменились. В году неожиданно арестовали почти всех его учителей, в том чис ле В.И. Левина и В.И. Цинциус. Новые переиздания его повести и стихов стал готовить к печати А.Р. Беспаленко.

Сам Тарабукин в 1939 году получил после окончания Института на родов Севера распределение в Селенняхский наслег Усть-Янского района. Перед отъездом на родину друзья организовали в Ленинград ском доме писателей прощальную выставку его рисунков и картин.

Но в родном краю талант писателя оказался невостребован ным. Местным властям поэты были не нежны. Они считали, что от интеллигенции идёт чуть ли не всё зло. Буквально за год до войны Тарабукин перебрался на свою малую родину, на Мому, в Эссе ВЯЧЕСЛАВ ОГРЫЗКО лях Но и там до его творчества никому не было никакого дела.

Говорили будто перед самой войной Тарабукин отправил в Ле нинград рукопись с рассказами о гражданской воине. Но кому она попала, теперь никто не знает.

Произошла страшная трагедия. Молодые североведы заразили эвенского таёжника новыми веяниями и увлекли его литературным и художественным творчеством. Но никто этому таёжнику в Ленин граде не растолковал, что на малой родине он вернётся к совсем другим реалиям, от которых уже успел основательно отвыкнуть.

Никто Тарабукина не предупредил о возможных конфликтах на Ин дигирке с земляками. Никто не объяснил ему, как можно бороться с одиночеством и депрессией. Получилось так, что в Ленинграде Та рабукина учёные приучили к новой жизни, а потом все его бросили в омут: выберешься — хорошо, а нет — твои проблемы.

В какой-то момент Тарабукин от отчаяния ушёл в оленеводы. Как писал в 1993 году Андрей Кривошапкин, «вероятно, ему хотелось продолжить свою первую повесть «Моё детство» уже в новом каче стве, Он возглавил оленеводческую бригаду, В его стаде содержа лись олени райпо и колхоза имени Сталина. На осеннем пересчёте оленей он недосчитался 50 голов. В условиях военного времени и жёсткого диктаторского режима это воспринималось как серьёз ное преступление. Сам он не знал, куда могли деться эти олени.

Подозревал, что олени могли «запутаться» в документации или уйти в соседние стада. Его, недолго думая, привлекли к судебной от ветственности. Писатель настоял на пересмотре всей документа ции. При повторных проверках документации по обороту поголо вья оленей были обнаружены 25 голов... Пока шло следствие, из вестного писателя как уголовника в течение целого года содержа ли в камере предварительного следствия», На свободу писатель вышел лишь летом 1944 года.

После войны про Тарабукина вспомнило руководство Якутско го НИИ языка, литературы и истории. Писатель даже получил за дание записать образцы фольклора индигирских эвенов. Но при этом никто не поинтересовался, нужна ли ему какая-нибудь по мощь. В отчаянии Тарабукин написал Теодору Абрамовичу Шуб:

«В данное время нет возможности для сборов фольклорных ма териалов: нет совсем писчей бумаги, районы не обеспечивают.

Нет транспорта, колхозы не обеспечивают: если съездить куда нибудь, надо уплатить прогоны, а для этого у меня нет средств».

В последние годы жизни Тарабукин заведовал красным чумом в колхозе имени Ворошилова в Эсселяхском наслеге. Умер он 14 декабря 1950 года.

Уже после его смерти сородичей писателя насильственно перевели на оседлый образ жизни. Теперь они живут в посёл ке Сасыр. А могила Тарабукина оказалась потерянной.

В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО Кроме Тарабукина из эвенов Якутии до войны ярко заявил о себе Владимир Слепцов. Только Тарабукин вырос на Индигир ке, а Слепцов — в верховьях Колымы. Оба остались без роди телей. Оба были не по годам очень смышлёными ребятами.

Не случайно в начале 1930-х годов новая власть отобрала их для учёбы в Ленинградском институте народов Севера.

Как и Тарабукин, Слепцов в 1934 году много помогал Вениамину Левину в работе над первыми эвенскими школьными учебника ми. В том же 1934 году Левин записал от него эвенское предание «Дочь старика Кагэны».

Позже Левин, обнаружив у своего студента склонность к худо жественному творчеству, уговорил его написать на родном языке автобиографическую повесть «Без матери». Эта вещь получила в мае 1937 года третью премию на конкурсе Гослитиздата — за луч шее художественное произведение, созданное на одном из язы ков народов Севера. Издатели даже хотели прикрепить к Слепцо ву именитого детского писателя Корнея Чуковского, чтобы дове сти до ума русский перевод повести.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.