авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |

«Библиотека писательской артели «Литрос» ЭВЕНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА Составитель Вячеслав 0ГРЫЗКО Москва Литературная ...»

-- [ Страница 9 ] --

Раскрывая образы героев, автор, естественно, касается их миропонимания. Старого охотника отличает ещё приверженность к языческим обрядам. Он часто персонифицирует зверей, наде ляет их человеческими качествами. Этим объясняется поведе ние старика возле убитого лося: «Дед ладонью гладил лося, — Не сердись, не люди это». Высказывая вместе с внуком своё возму щение поступком браконьера, негодуя, он не случайно обраща ется к фольклору. Так в художественную ткань поэмы удачно вкра пилась эвенская легенда об охотниках Чоко и Горго.

Сюжет легенды в какой-то мере трансформирован автором.

Усилено современное звучание. Поэт сознательно развил ту часть, в которой показан путь двух бесстрашных охотников Чоко и Горго к жадности и тщеславию. Сначала охотники, возгордив шись, решили, что равных им нет. А затем переступили через на родные обычаи, которые велели делиться добычей с земляками, заниматься промыслом в пределах разумных потребностей и це нить красоту таёжного края. Непомерная жадность постепенно привела их к ничем не оправданной жестокости, злу и насилию.

Конец был закономерным: сама природа, наделённая в легенде волшебной силой, воздала по заслугам Чоко и Горго.

Чтобы усилить связь между легендой и реальными событиями, автор специально проложил в поэме даже специальные мостики.

По мере стариковского рассказа он показывает, как воспринима ет легенду взрослый внук. Вместо Чоко и Горго внук зримо пред ставляет браконьера. Молодой охотник как бы воочию видит:

как браконьеры, распалив собак, по следу устремляются на лыжах;

как лось хрипат, дробя копытом лёд, ВЯЧЕСЛАВ ОГРЫЗКО запаренный выносится на бровку, роняет пену...

Поэма «Судный день» призывает читателя не просто хранить верность отцовским обычаям. Она учит человека отвечать за свои поступки, ответственности за всё, что происходит в мире.

Здесь, отталкиваясь от частного факта, автор приходит к ёмким обобщениям.

Во мне, как в сердце воина осколком, жглась мысль:

пусть сын мой слаб ещё и мал, в ответе я зато, чтоб взрослым он нёс боль, святую боль за всё живое — иначе как отец чего я стою в цепи времён?..

Интерес вызывают в книге «Поздней стаи переклик» и стихи, в которых Баргачан размышляет о влиянии природы на нашу жизнь и наши чувства. Это и понятно. Кто лучше его, сына тайги, знает мир Севера, умеет услышать все звуки и увидеть все краски? Он лучше других чувствует, например, приближение осени. Верными приметами ей служат птичьей стаи переклик, когда «пухом под крылий занавесило близкую даль», и то, когда «листья жухлые дождь перекрасил, чёрной краской их поотмечал». Точно может поэт определить и как будет преображаться лес под звуки «мор зянки первого дождя»

Через очень личностное, воспоминания о необычных красках тайги, рассказы о ликующей музыке Севера, отражающей «жуж жанье, щебет стрекот, крыльев плеск, смешенье красок, мельте шение бликов» Баргачан показывает, как воздействует природа на людей. Он искренне убеждён, что общение с тайгой способно развивать в человеке добрые начала, формировать душевную щедрость.

И вдох, до боли в лёгких вдох прохладней незамутнённой чистоты ЗА ВЕРХОЯНСКИМИ ГОРАМИ и доброты, глотнув которой, вы не состаритесь вовек.

Так он учит читателя чувствовать и беречь красоту родного края.

Хотя, стоит подчеркнуть, автор порой чрезмерно увлекается упо треблением одних и тех же слов, нередко выражает свои эмоции одинаковым набором эпитетов и сравнений. Особенно это каса ется определения чистоты. В одном стихотворении читаем: «Даль глотнёшь, и чистотой перехватит горло сладко», в другом: «И ощу щение чистоты рассветной сжимает сердце...»

И ещё на одно важное обстоятельство, говоря о книге Баргача на, хотелось бы обратить внимание. Поэты Севера часто ограни чивают своё творчество сопоставлением исторических картин родного края и описанием окружающего их мира. Баргачан по пробовал выйти за традиционные рамки, размышляя об обычаях земляков и о красоте тайги, он задумывается и о том, а что пред ставляют его герои в этом мире, каково их предназначение. От сюда появление в лирике поэта философских мотив и самых не ожиданных ассоциативных рядов. Он наполняет новым содержа нием в родной литературе привычные приёмы через понятные и очень близкие людям Севера сравнения, во многом опираясь на конкретное мышление таёжников, смело говорит о сложных, аб страктных категориях. Например, вчитываясь в таёжные следы зверей, определяя по страницам белой книги повадки и характер «меньших братьев», лирический герой пытается постичь и смысл собственной судьбы, суть бытия.

Что сам впишу я в книгу жизни на заметённых строчках лет и кто в немеренной отчизне прочтёт мой след ?

—- пишет Баргачан в стихотворении «В книгу жизни». А в другом — «Признание бесхитростной души» — его герой приходит к самому важному выводу: главная цель в жизни — стать Человеком.

Справедливости ради заметим и то, что книга «Поздней стаи переклик» получилась не без огрехов. Есть штампы («Леса откры ты всем ветрам и взглядам»), банальности («Хочешь — верь. А не хочешь — злословь»), просто проходные строки («Утру радуюсь, как птица, насмотреться не могу»). Не работают на читателя, ос тавляют равнодушными и частые напоминания о том, что автор ВЯЧЕСЛАВ ОГРЫЗКО пишет стихи. В одном стихотворении он мечтает:» Мой голос...

рванись ручейком, позабыв про покой, пой людям, разлившись могучей рекой», в другом с радостью сообщает: «И душа в согла сии с цветением дружно зеленеющей земли выдохнет строку сти хотворения». Хочется, чтобы голос поэта действительно пел, но всё-таки не о собственных строфах, не о себе лично, а о том, что волнует многих читателей.

Книгу «Поздней стаи переклик» перевёл поэт Михаил Эдидович.

Это не первое его обращение к литературам Севера. В творчес ком активе Эдидовича — книга чукчанки Антонины Кымытваль, солидные подборки стихов эскимоски Зои Ненлюмкиной, чукчей Владимира Тынескина и Елены Омрыны и других авторов. Но пе реводы Баргачана, думается, пока в числе самых удачных. В них явственно чувствуется Север и отчётливо прослеживается ха рактер потомственного охотника. При работе Эдидович опирал ся прежде всего на собственный богатый опыт северянина (он многие годы жил за полярным кругом). Существенно помогли ему также общение с самим Баргачаном и основательное изучение особенностей эвенского быта и северного фольклора. Остаётся пожелать, чтобы творческое содружество Эдидовича и Баргача на не останавливалось на книге «Поздней стаи переклик».

1985 год ЗАВЕРХОЯНСКИМИГОРАМИ_ Юлия ХАЗАНКОВИЧ СУДНЫЙ ДЕНЬ БАРГАЧАНА Дмитрий Лихачёв, размышляя о поэзии, заметил: «Есть два вида поэтов. Одни блистают какое-то время, другие остаются на века».

Имя Василия Спиридоновича Кейметинова — Баргачана — без сомнения, относится ко второму. Его стихи и проза увидели свет на якутском, русском и эвенском языках.

Перу Баргачана принадлежит несколько поэтических сборников.

Первый сборник стихов «След оленя» вышел в 1982 году. Затем по явились в свет сборники «Поздней стаи переклик» (1985), «Бубенчик»

(1987), «В цепи времён» (1994), «Мой голос», «Радуга на сердце». Де бют Баргачана-поэта состоялся в далёком 1959-м. Будучи студентом Ленинградского педагогического института им. Герцена, он опубли ковал первые стихотворения. В разные годы стихотворения Баргача на увидели свет на страницах таких известных литературных журна лов, как «Полярная звезда», «Дальний Восток», «Литературная Рос сия», «Молодая гвардия», «Звезда», а также в коллективных сборни ках «Сказание о счастье», «Сполохи».

Лирика Баргачана всегда вызывала и вызывает большой инте рес не только у читателей. Свидетельством тому обращение к ней известных критиков (В.Огрызко, А.Михайлов и др.) и переводчиков (М.Эдидович, Ан.Преловский, В.Сивцев, Н.Урсун и др.). Думаем, что это связано с тем, что Баргачан создал свой неповторимый худо жественный мир. Ведь Баргачан-поэт, Баргачан-прозаик— это не повторимый стиль, блестящее владение словом в его смысловом и звуковом облике, это глубокое знание родного фольклора.

Для лирики Баргачана в целом характерно гармоничное сочета ние национальных, философских мотивов с простотой чувств и пе реживаний современного человека. Сама природа вдохновляет Бар гачана. Оттуда он черпает образы, все звуки и краски. Пейзажная лирика, вобравшая в себя мудрость народной поэзии, является од ним из основных разделов его художественного творчества. Поэти ческий образ родной природы — сквозная тематическая линия его стихотворений. Одной из характерных особенностей его пейзажной лирики выступает умение передавать свои глубокие размышления о жизни, о судьбе через параллельное описание картин природы, через оригинальные сравнения и сопоставления. Родная природа, которой восхищается поэт, неповторима, что даёт автору в ориги ЮЛИЯ ХАЗАНКОВИЧ нальных образах и картинах представить и открыть читателю искон ную красоту привычной окружающей действительности.

В поэзии Баргачана зачастую появляются философские моти вы. Поэт прежде всего выражает свою приверженность простым, естественным ценностям — искренности, душевной и эмоцио нальной отзывчивости и доброте. Понятие счастья для него лич но, но одной из граней его — это быть в гармонии с Природой. А значит, с самим собой.

Я не зверел как кто-то, а искал в душе восторг языческой охоты.

В горах, где каждый чамак знает, кто ты и с чем пришёл к подножью чёрных скал.

В творчестве Баргачана сквозным является образ малой роди ны. Он носит тоже индивидуально-личностный оттенок. Тема род ных мест и родного дома — одна из частотных в лирике Баргача на. Так, например, в стихотворении «Слепнет сердце от горьких потерь» лирический герой с горечью говорит об уходе в мир иной своих родителей — но душа их, по убеждению поэта, раствори лась в Природе.

Распахну по весне я окно И увижу их в тундре широкой:

Маму я позову — не придёт, Я отца позову — не услышит.

Это ими земля моя дышит, И растёт, И цветёт, И поёт!

Тема родины связана у Баргачана с мотивом любви к земле, родному краю, любви к матери и любви к жизни. Поэтические вос поминания автора о далёком, светлом, почти беззаботном дет стве — это ностальгия по прошлому, воплощённому в воспоми наниях о доме и матери.

Я в чоре родился, Я в чоре родился и рос я, ещё не изведав печали, мерцала мне россыпь, мне солнце сверкало лучами...

И ночь отступала Бледная, ЗА ВЕРХОЯНСКИМИ ГОРАМИ В какой-то неясной тревоге.

И снилось мне, будто я к луне по млечной шагаю дороге.

Ах, детство!

Куда ты умчалось, Ну что бы остаться нам вместе ?

Как часто потом вспоминалась мне матери тихая песня.

Как снилась и снится упрямо:

Иду я дорогою млечной.

Вот чор уже виден — и мама ко мне выбегает навстречу.

Ещё одним ведущим мотивом в лирике Баргачана стал мотив дороги. Лирический герой Баргачана очень часто находится в пути или находится в ожидании дороги.

Помчались быстрые олени, поют полозья над тайгой. В буране, как белой пене, лечу, как ветер голубой.

(«Еду на охоту») Словно песня удалая, Я пронёсся по тайге. Вьюга пляшет, и пылает снег иссиня-голубой.

(«В лунную ночь») Одно стихотворение так и называется — «Главная дорога»:

Из всех тропинок-путей на земле Я помню эту главную дорогу. Всё начиналось здесь, в родном селе.

Но лишь родной переступлю порог, начнёт душа в воспоминаниях грезить.

Разматывая сказочный клубок Открытого доверчивого детства.

Наравне с пейзажной лирикой в творчестве Баргачана имеет осо бое звучание любовная лирика. В ней звучит радость и печаль, счас тье любви. Он буквально готов раствориться в своей любимой.

ЮЛИЯ ХАЗАНКОВИЧ Порою солнцем хочется мне быть, касаться неокно губ твоих лучами, как печь твоя хочу тепло струить и согревать морозными ночами...

Твоим мечом порой хочу я стать, И отводить все беды и тревоги, Хочу одной дорогою шагать, И пусть конца не будет у дороги...

(«Светлей других горит твоё окно») В творчестве Баргачана, разнообразном по тематике, задушев но раскрывается образ лирического героя, в восприятии которо го предметный, природный мир имеет духовное начало, в окружа ющей действительности — нравственную ценность и непреходя щее значение простых, на первый взгляд, явлений жизни. Имеет место в лирике Баргачана и медитативная интонация. Лиричес кий герой размышляет о жизни, о её смысле. По содержанию та кие стихотворения можно назвать стихотворениями-рефлексия ми. И на наш взгляд, подобные стихотворения являются «летопи сью души поэта».

Уплыли молодости годы, Как в половодье битый лёд. Боль и сегодня не проходит, в душе грустинкою живёт. Когда припомнишь прожитое, вздохнёшь без прежнего тепла. И сердце остро вдруг заноет, ведь жизнь, по сути, протекла... И пусть ушла с годами сила, И встречь течению не плыть, но разве то, что было в жизни, смогу я просто позабыть ?

(«Уплыли молодости годы») Горечь ушедших лет заставляет лирического героя задумы ваться о своём «следе» в этой жизни —- а что сделано им в этой жизни?

Что сам впишу я В книгу жизни на заметённых строчках лет И кто в немеренной отчизне прочтёт мой след ?

(«В книгу жизни») ЗАВЕРХОЯНСКИМИГОРАМИ Заметим, что в каждом поэтическом сборнике Баргачана со хранено тематическое ядро — это стихотворения о природе и любви. Но во всех сборниках Василия Кейметинова есть свое обычность. Так, если в сборнике «Бубенчик» тема защиты приро ды, животного мира является приоритетной, то в более позднем сборнике «В цепи времён» удельный вес всё-таки принадлежит медитативной лирике. Из 25 стихотворений большую часть мож но отнести к стихотворениям-размышлениям — это размышле ния о себе, о своём месте, о жизни и стихотворениям-воспоми наниям. И в этом мы видим тематическую связь с ранней лирикой Баргачана, в частности, с одним из первых сборников — «Поздней стаи переклик».

Ещё одной гранью творческой самобытности стала связь его лирики с фольклором. В художественной системе Баргачана пред ставлены распространённые в устном народном творчестве сим волические образы, происхождение которых, несомненно, свя зано с природой северного края, народными традициями и веро ваниями эвенов. Наиболее частотными являются солнце, река, олень, лес.

И туманы — белые олени Тихо разбрелись по склонам гор...

Рванись ручейком, Позабыв про покой, Пой людям, разлившись могучей рекой...

Я олень. Летящий по небу. Мир распахнут во все стороны. Но безмолвно приземлюсь я У родной отцовской дю...

Но Василий Спиридонович Кейметинов — Баргачан — привер женец не только малой лирической формы. Его перу принадлежит несколько поэм. Их содержание и форма в значительной степени обусловлены фольклором эвенов. Первая поэма «Судный день»

была написана в начале 1980-х годов. За содержательную основу были взяты два фольклорных сюжета. Первая легенда Василием Кейметиновым была услышана от жителя Верхоянского района Иннокентия Слепцова. В ней рассказывалось о том, как два охот ника убили белого оленя и собирались забрать с собой лишь шку ру. Но судьба их за это жестоко наказала и на всю жизнь сделала неудачниками. Вторую легенду Баргачан услышал и записал от ЮЛИЯХАЗАНКОВИЧ старожила из села Тополиное Афанасия Трифонова. В этой ле генде рассказывается, как человек, погнавшись за диким оле нем, очутился в одиночестве в безбрежной тундре. Баргачан со единил два сюжета, введя в поэму старого охотника — хранителя древних обычаев и традиций. Трагический финал о том, что сама природа расправляется с двумя возгордившимися соплеменни ками Чоко и Горго, сближает и продолжает традиции, заложенные произведениями Юрия Рытхэу, В.Санги и др.

Художественной особенностью поэмы «Судный день» стало то, что Баргачан как бы оттолкнулся от фольклорной эстетики и со здал качественно новое по форме и содержанию произведение, «Судный день» — это лирико-публицистическая поэма, но она на писана в форме народного предания о нетрадиционном, выходя щем за рамки традиционной этики случае. Сюжеты легенд были художественно трансформированы и органично переплетены. И Баргачану в целом удалось очень ярко и глубоко раскрыть нрав ственно-этический аспект одной из самых больных проблем не только северного сообщества, но и вообще нашего времени — это хищническое, потребительское отношение к окружающему живому и неживому миру. Поэт остро чувствует свою личную от ветственность за происходящее, за судьбу будущего своих по томков и сородичей.

Во мне, как в сердце воина осколком, жглась МЫСЛЬ:

пусть сын мой слаб ещё и мал.

В ответе я за то, чтоб взрослым он нёс боль, овеянную болью за всё живое.

Иначе как отец что стою я в цепи времён...

(«Судный день») Отметим, что тема гуманного толерантного отношения челове ка со своей праматерью Природой — это одна из важных художе ственных реалий социально-философского содержания поэм Баргачана.

Интерес к фольклору своего народа со временем у Баргача на укреплялся. Не случай, а сама судьба свела однажды поэта со старым сказителем Власием Захаровым. От него он впер вые услышал, а затем обработал сказание о хранителе оленей и эвенов «Эдек». На русском языке поэма прозвучала в мас терском переводе Анатолия Преловского. Самое крупное ли роэпическое произведение Баргачана прозвучало и на якутс ком языке. Оригинальный перевод был представлен Василием Сивцевым.

ЗАВЕРХОЯНСКИМИГОРАМИ Для Баргачанав поэме «Эдек» характерна восходящая к устной народной поэзии сказовая манера. В значительной степени она создаётся с помощью формульного зачина, параллелизмов, по второв. Из средств ритмической организации поэтом активно ис пользуется аллитерация. Поэма построена согласно фольклор ной поэтике — противоборство добра и зла, жизни и смерти, но в поэме приоритет отдаётся социальной проблематике.

Баргачан известен широкому кругу читателей и как прозаик.

В середине 1990-х годов на эвенском языке у него вышли две повести — «Верный друг» и «Родословная сородичей». Совсем недавно у Василия Баргачана вышла повесть «Песнь о жизни».

На русском языке она прозвучала в переводе Ариадны Борисо вой и Виктории Габышевой. Названная повесть (сам автор обо значил её как «маленькая повесть»), трагичная по своему со держанию, интересна и оригинальна по своей форме. Её отли чают своеобычные характеры, необыкновенно изящный язык и нетрадиционное композиционное построение. Повествование ведётся о жизни небольшой семьи, но главной героиней повести является девочка. Тонко чувствующая мир Нелтек старается отвести беду от своей семьи — но злые силы побеждают. И всё заканчивается смертью — погибает Нелтек и самые близкие — её мать и младший брат. В названной повести Баргачан продолжает традиции, заложенные ещё первыми писателями северянами — эвеном Николаем Тарабукиным и удэгейцем Джанси Кимонко. Можно найти связь с традициями и русской литературы. В творчестве Чингиза Айтматова (повесть «Белый пароход», «Пегий пёс, бегущий краем моря») мир представлен через мировосприятие ребёнка. Его чистым взглядом оцени вается происходящее. Василию Баргачану удалось через про стые истины донести до читателя и в адекватной форме выра зить глубокую личную и философско-этническую идею жизни.

Об этом говорит один из героев повести: «Как это здорово — приносить счастье. Когда его приносят другие — тоже хорошо, но приносить самому — лучше. Ты радуешься радости других».

И нам кажется, что в этих словах заключается незримая связь повести «Песнь о жизни» с лирикой Баргачана. Повесть «Песнь о жизни» — это повесть о жизни. И каждая грань жизни — это открытие. Мысли Баргачана-поэта нашли своё воплощение и в повестях — прежде всего в представленных «формулах» жиз ни, которые исповедывает сам автор, а вместе с тем они выра ботаны вековой мудростью маленького эвенского народа.

Имя Василия Баргачана известно ещё и как поэта-песенника, причём в таком качестве оно известно далеко за пределами Яку тии. Его мелодичный стих был положен на музыку — и воистину народной стала песня «Журавли», исполненная Уральским народ ЮЛИЯ ХАЗАНКОВИЧ ным хором. Но талант Василия Баргачана не ограничивается толь ко художественным творчеством. Ещё одна грань его творческой деятельности — это учительство. Около 30 лет Василий Спири донович Кейметинов посвятил школе — он преподавал эвенский и русский языки в Себян-Кюельской школе. Выступил автором книг для чтения на эвенском языке (для 5—10 классов). По этим книгам учатся не только эвенские дети Якутии, но и в Магаданс кой области, в Хабаровском крае, Чукотском автономном округе и на Камчатке.

В заключение хотелось бы вспомнить слова известного русского поэта А.Фета. Он сказал, что «поэт, словно на ладони, протягива ет людям своё сердце». И эти слова с полным правом можно от нести и к поэту Василию Спиридоновичу Баргачану. Он не только открывает свою душу читателю, но и щедро одаривает его радос тью и хрустально чистым ощущением мира.

г. ЯКУТСК ЗА ВЕРХОЯНСКИМИ ГОРАМИ Елена ДОСТОВАЛОВА Я С ТОБОЮ, ДЕРЕВО С ЛУНОЮ А вот это любопытство. На первой же странице: «Не бойся со вершенства. Тебе не достичь его никогда». То ли он согласен с точкой зрения Сальвадора Дали — автора сего высказывания, то ли не согласен. Спросить при встрече я неуспела. Но так или ина че, блокнот Миши Колесова начинается именно с этой записи.

Читаем дальше.

Озябший, измождённый, пришёл я к краю света... я искренне устал от бесконечных бед Спой песню, светлячок, для мёртвого поэта, для уходящих возвращенья нет...

За краем света мгла, во мраке лики вечных, они ужасны и они молчат. Так где ж ты, светлячок?

Никогда бы не подумала, что стихотворение принадлежит Мише Колесову. Он у меня ассоциировался вот с этим: «Я эвен, позабывший свой древний язык.....— строки, напечатанные в газете «Молодёжь Якутии» во время проходившего в Якутске XII совещания молодых писателей. Он тогда сразу попал в обойму «многообещающих». Но, судя по всему, его это определение уже не вполне устраивает. Миша Колесов в соответствии с духом нашего времени собирается издать свою книгу. Сам, на соб ственные средства. Где деньги взять? Это вы у Миши спросите.

Он вам поведает про молодёжный кооператив по пошиву мехо вой одежды и обуви. Такой, чтобы каждый унт — произведение искусства. Это его мечта, которая, впрочем, вот-вот должна осу ществиться. «Дорого, наверное, будут стоить ваши унты», — вздыхаю я. «Так всё дорого. Инфляция», — резонно замечает Миша. Деловитость и романтизм очень естественно сочетают ся в нём. С одинаковым воодушевлением Миша рассказывал мне ЕЛЕНА ДОСТОВАЛОВА и про намечающееся производство нарт, и про красоту родного пейзажа. Поэт новой формации.

Михаил Колесов —уроженец Саккырыра. Он —эвен, действи тельно. Но в его блокноте 19 стихотворений, написанных по-рус ски, 11 — по-якутски и ни одного — на эвенском языке. Этот блок нотик без обложки он оставил мне до своего следующего приезда в Якутск, чтобы я сама выбрала в нём стихи, которые войдут в статью. Мне очень понравилось это:

Я с тобою, утренний рассвет...

ты заря, я алый всплеск в реке, на песке твоей печали след, а печаль в моей звенит руке.

Я с тобою, дерево с луной, на моих ветвях твой чистый диск, мы одни сегодня с тишиной, и покой как воздух серебрист.

Я с тобою, Солнце и алмаз, я в твоих лучах прекрасен, да?

будет бесконечным этот сказ и с тобою буду я всегда...

*** — Послушай, Миш, а если тебе в городе квартиру дадут?

— Я её кому-нибудь подарю. Да?

-Да.

— Мне про тебя сказали, что ты из рода лебедя. Это как пони мать?

— Их два брата было. Очень высокие люди, говорят. Мощные, сильные, с голосами трубными. Скажут слово — свеча тухнет.

Может, идеализировали, не знаю. Дедушка нам рассказывал, а дедушке ещё кто-то. Тот, кто поменьше был, носил имя лебедя. Он и положил начало нашему роду.

— Это прозвище такое — лебедь?

— У нас имя иногда — целая характеристика. В паспорте — ка кой-нибудь Васька Степанов, а на самом деле он — «человек, ко торый всегда ходит прямо».

Странно, мои родители эвенский ведь знают. А меня поче му-то не учили. Теперь мой трёхлетний сын лучше меня и раз говаривает, и понимает — бабушкина заслуга. А отношение было такое... Я, напри мер, мог подбросить в воздух старин ную эвенскую одежду с криком: «Не хочу носить одежду дика ЗАВЕРХОЯНСКИМИГОРАМИ рей!» В пятом или шестом классе тогда учился. До сих пор стыд но... В школе мы иногда находили эвенские книги. Смеялись...

— А тебе не кажется слишком уж резким такой перепад? Рань ше сами себя стыдились. Теперь произнести «малая народность»

— просто неприлично. Надо говорить «малочисленная». Может, всё-таки есть малые народы, а есть большие. Без всякого оскор бительного подтекста. Как ты считаешь?

— Не знаю. Только все мы, и малые, и большие, на большой зем ле живём. Мы хоть и не строили храмов, зато природу сохранили.

Природа — наш храм.

— А Базаров у Тургенева говорил, что природа не храм, а мас терская.

— Эвен, когда через чащу идёт, топора не держит.

— Значит, всё-таки храм.

— Едет человек на олене. Едет себе да едет. Но на самом деле он это делает так как надо.

— А как надо?

— Если он древнее стойбище или захоронение проезжает, галопом не мчится, только медленно. С горы съезжает, обяза тельно на перевале постоит, сразу не спустится. Даже если он на «Буране». Поперёк тропинки палатку никогда не поста вит. Это всё может мелким показаться только тем, кто никог да в тайге не крутился. А сейчас из тайги уходят.

— Я-то с детства оленеводом. Нас всегда в школе спрашивали:

на сенокос или в оленстадо? В оленстадо! Там работаешь наравне со взрослыми. Ещё испытания тебе придумывают всякие-разные.

Например, «забудут» чайник в горах. Говорят: «Давай обратно». И смотрят, как ты будешь себя вести. Страшно. Но возвращаешься, один.

— А вдруг медведь?

— С ребёнком в тайге ничего плохого не случится. Ребёнок — часть природы. В это эвены верят.

— Ты, наверное, передовым оленеводом был...

— Одному нашему.дяде вручили медаль передовика производ ства. Есть такие? В общем, не важно. Он как-то оленей потерял.

Приезжает к нам за помощью. А мы ему: «Ну, оленеводе медалью не нашёл. Нам-то уж и подавно...»

— Когда ты написал своё первое стихотворение?

— Когда мне было 25 лет. В Иркутске учился в геологоразведоч ном. В общем, в милицию попал. Мне там не очень-то понрави лось. И я написал стихотворение.

— Про милицию?

— Невыносимо, когда меня кто-то или что-то держит. Типа этого.

— Так ты про свободу написал! Свободолюбивый. Ты и сейчас такой же?

ЕЛЕНА ДОСТОВАЛОВА. „А листья с шорохом сухим летят мне прямо в сердце, их края остры. Я молча улыбаюсь: годы мстят за юности угасшие костры.

Под стихотворением, из которого я выдернула про листья, стоит подпись: Иркутск, ноябрь 1986 года. Лексика — юношеская. «Иду по парку с окровавленной душой...» — такого изыска он бы себе теперешнему не позволил. Сейчас он увлечён совсем другим.

У ржавого холма железной гулкой пустыни стоит странное дерево... с костяными ветвями, на которых висят черепа. Неужели его посадил Человек?

Шестистишие называется «Этюд сюрреалиста».

*** Блокнотик пёстро иллюстрирован самим автором. В нём всё вперемежку. Голова оленя, девичий профиль с развевающимися волосами, супермен с направленными на него дулами пистоле тов, звездолёт из американского боевика, чей-то лысый череп...

На отдельном листке нарисована скала в виде застывшей беспо лой фигуры, заледеневшей в своей безысходной вечности. Миха ил мне объяснил, что таким он видит памятник предкам.

— Наши предки с нами. Ручей сохраняет имя чьего-то праде душки. Или скала... Известна тем, что с неё упала чья-то праба бушка. Совсем не смешно.

У нас есть Дуло-Хайя, «средняя гора» иначе. Типа этого. Она посередине стоит. И вот приходит некто, тычет в неё пальцем:

«Дунькин пуп». Конечно же, его лупят. После этого говорят: «Наци онализм». А про бесцеремонность людскую ничего не говорят.

Человек, даже сам по себе очень хороший, ничего не поймёт в нас, если никогда в тайге не был, не жил. Он, допустим, цифры видит: сколько оленей, того, сего... А людей он не видит. Вернее, он их видит, когда те в посёлке пьянствуют... Пьяное измождённое лицо, жалкий облик. Такой даже от пацанов себя не в состоянии защитить. А когда он в тайге, он как ниндзя. Все другие пропадут, он один уцелеет. Он всё может, всё умеет.

Как-то в феврале с агитбригадой на стойбище приезжали. Мо роз, мы закутаны. Вдруг из палатки выскакивает мальчик лет че тырёх — пописать. Весь красный и совершенно голенький. Вот если бы это от нас не ушло никогда.

ЗАВЕРХОЯНСКИМИГОРАМИ Не кочевал бы я, не знал бы, что это такое — Север. В посёлке жить — не Север. Раньше лучше было, мудрее — семьями кочева ли. Сейчас же стойбище похоже на лагерь шабашников. Отсут ствие женских рук очень ощущается. Условия жизни у оленево дов страшнейшие. Поэтому принято считать, что в тайге работа ют лишь те, кому податься некуда. Какая обидная ерунда! Мужчи не всегда есть куда податься. Для себя я объясняю это так. В тай ге ещё жива иллюзия свободы.

— Иллюзия свободы или свобода?

— Маленький кусочек свободы, настоящей свободы, хоть и за жатой производственными рамками. Но всё равно. Когда у тебя есть время, можно поохотиться, можно что-то такое построгать.

А можно забраться на гору и кричать хоть целый вечер.

Миша уже не оленевод. Глаза не позволяют — от яркого снега болят, очки запотевают. «Читал много», — так объясняет. Работа ет фотокорром в газете «Огни Бытантая», плотником. Про коопе ратив уже упоминалось. Иногда служит проводником для заезжих учёных или просто любопытных иностранцев. Недавно, например, сопровождал английского этнографа Пиерса Витебски. А вот гео логоразведочный так и не закончил. («Шаловлив был».) Из худож ников любит Рериха и Рокуэла Кента. Кстати, Сальвадора Дали — тоже. Я слегка удивлена этим: «Неужели?» «Мы с ним похожи», — отвечает. Вот тут-то он как раз и показывает мне свой «Этюд сюр реалиста». «И всё равно. Позволь не согласиться», — решительно возражаю я. В голове у меня другое стихотворение, в прозе. Точ нее, его пересказ, потому что написано оно на якутском. Вот оно:

Я еду в тишине. Еду навстречу ветру по большому перевалу. Слева от меня восходит луна — красная, мрачная, а справа заходит солнце. Одна сторона моего пути — сумрачная, другая — светлая.

Мой ездовой олень — белый-белый, без единого пятнышка. Он бежит впереди. А который рядом — он чёрный. Так и моя дорога.

Одна половина — белая, другая — чёрная. И никак не разойдётся с чёрным белое.

Я верю, путь мой будет долог.

Я верю, луна зайдёт, солнце взойдёт:

ЕЛЕНА ДОСТОВАЛОВА Белый олень в моей упряжке первый.

Это значит: всё хорошее впереди.

От белого оленя как от солнца свет.

От чёрного оленя падает тень.

Яне плохой и. нехороший.

Я просто человек, который идёт по перевалу.

Миша Колесов любит Сальвадора Дали. Ради бога. Он даже хо чет иметь что-то общее с «кровожадными» сюрреалистами. Пусть.

Мне в нём всё-таки нравится светлое и тихое:

Я с тобою, дерево с луной, на моих ветвях твой чистый диск, мы одни сегодня с тишиной, и покой как воздух серебрист...

Кроме того, любопытно вот ещё что. У Михаила Колесова в блок ноте есть строчка: «В небе лопнули зеркала». Может, просто пред ложение. А может, начало будущего стихотворения. Продолжит ли он её? И если да, то как?

Г. ЯКУТСК ЗА ВЕРХОЯНСКИМИ ГОРАМИ Юлия ХАЗАНКОВИЧ ЮКАГИРСКИЕ КОСТРЫ ЭВЕНА МИХАИЛА КОЛЕСОВА Имя Михаила Колесова относительно новое в литературах на родов Севера. Его поэтический дебют состоялся в середине 80-х годов. Первые стихотворения увидели свет на страницах регио нальных изданий — в газете «Социалистическая Якутия», журна лах «Полярная звезда», «Розовая чайка». Затем долгое время — безмолвие. Говорят, что миром правит случайность, но всякая случайность предрешена, на наш взгляд, Свыше. Волею судеб более 50 стихотворений Михаила Колесова в скромной картон ной папке попали в руки эвенкийской поэтессы Варвары Данило вой. Это была знаменательная встреча двух Поэтов, а может, даже и судьбоносная. Самобытные стихотворения эвенского поэта обрели новые смысловые переливы и были представлены на суд читателей в поэтическом сборнике «Юкагирские костры», лите ратурным редактором которого выступила Варвара Данилова.

Михаил Колесов однажды сказал: «Я эвен, позабывший свой язык». Возможно, это было обусловлено тем, что ещё в студен ческие годы родным языком для будущего поэта стал русский язык, он увлёкся русской поэзией, книгами и живописью Николая Рериха, Сальвадора Дали. После учёбы в Иркутске, где он учился в геологоразведочном институте, вернулся на берега древней реки Бытантай и занялся оленеводством. Его стихотворения со держат оттиск его биографии — его жизнь в большом городе, ко чевье с оленьим стадом. О чём его лирика?

Михаил Колесов именно поэт, а не стихотворец, ибо умеет на ходить слово, вдруг открывающее обыденное интересно — нео жиданной гранью. Его лирика не повествует (повествователь ность вообще не свойственна современной лирике), а^точечно запечатлевает мир в его единственном, только в данный момент и одновременно в вечном состоянии. Это требует большой на блюдательности, сосредоточенности и щедрости образного сло ва. В поэзии Михаила Колесова высокая простота поэтического образа, когда его и изъяснять не надо — образ пробуждается сло вом и мыслью.

ЮЛИЯ ХАЗАНКОВИЧ Одиноко крадётся небесный охотник в ночи, Преследуя дивного зверя вершин — тишину, Преследуя искристый след, убегая к полярной глуши, Слегка оживляет застывшие дали зимы.

И я наблюдаю, оставив у скал оленей, Как бродит по лунным отрогам таинственный зверь И как утихает в душе покаянной моей Тяжёлый огонь поражений и горьких потерь.

А я наблюдаю, как тихо ложится стрела На тонкую нить тетивы и недвижим стрелок, И иней блестит в оперенье, и щурится мгла — Чарующий миг красоты почему-то жесток, И, кажется, только сейчас улыбается жизнь На самом краю пожирающих мир холодов.

И нет последней надежды на этом пути, Лишь радостный, трепетный треск юкагирских костров.

Михаил Колесов как будто пытается постичь ту единственную откровенность о сущем, которую человек ищет на земле всю свою жизнь. Его лирический герой вписан в природный мир своего зем ного бытия. Трудно выделить его предпочтения, ибо он «упивает ся ветром/северным ветром», «юкагирским ликом луны», его вол нуют «озёрный покой», «вышина сияющих небес». Всё это нераз делимо — это мир его быта и бытия:

Однажды утром, ясным утром, Когда прозрачен небосвод, Когда уверенно и тихо Над миром солнышко встаёт, Когда природа, словно песня, Рожденная в душе весны — Я понял незакрытым сердцем Простое счастье тишины.

Интересно, что эвена по национальности Михаила Колесова привлекают юкагирские образы — юкагирские костры, юкагирс кий лик луны и другие. Откуда у него такие неожиданные на пер вый взгляд образы? Возможным объяснением тому, во-первых, может в известной степени быть преемственность традиций — лирики юкагиров Улуро Адо, Геннадия Дьячкова. Во-вторых, та кое «тяготение» к юкагирской образности может иметь «сокро ЗА ВЕРХОЯНСКИМИ ГОРАМИ венное» значение. Существует гипотетическое предположение, что этническим, духовно-культурным «древом» коренных мало численных народов Севера были юкагиры. И от этого «древа» — пранарода — затем «отошли» веточки-народы, в частности тунгу сы. А быть может, юкагирские костры Михаила Колесова — это зов духовно-генетической Памяти?

Наиболее частотны в его поэзии природные образы, в частно сти образ снега. Он — сквозной в поэзии поэтов Севера. У север ных народов снег в понятийном плане имеет множество цвето вых оттенков. У Михаила Колесова снег наделяется разными пси хоэмоциональными смыслами в зависимости от времени года.

Мне снилось — я был снег.

Пушистый, невесомый, Я осыпался с утренних небес Сквозь эхо чистоты На лик земли, танцуя странный танец тишины В предзимье одиночества, у гор, Скрывая в сердце радостный простор.

Мне снилось — я был снег.

Бескрайний, равнодушный...

Яне поднялся к Млечному Пути С тяжёлых холодов.

И вой пурги Срывал с моих ладоней белый дым, Негромкое тепло твоих следов, Под злобный смех безжалостных богов.

Мне снилось — я был снег, Уставший и весёлый, Я улыбался солнечным ветрам, Весенней вышине Шептал стихи, Искрился и мечтал у ног любви, И верил в красоту и мир. Я жил, И девушкам подснежники дарил.

Мне снилось — я был снег...

Я таял навсегда.

Михаил Колесов бесконечно влюблён в природный мир — как человек, поэт, кочевник, северянин. Есть в сборнике «Юкагирс кие костры» стихотворение «Мы — люди Севера», где рефреном ЮЛИЯ ХАЗАНКОВИЧ проходят слова — «гимн» малой родине: «Мы люди Севера, живу щие здесь». Сама Матушка-Природа, экстремальные условия су ществования выковали особую «породу» людей, которую тради ционно относят к культуре циркумполярных народов. Всё в сово купности сформировало особый «кодекс» чести северян:

В сердцах наших ветер Выбил чистые грани. Будет ветер жестоким — Мы останемся твёрдыми. Будет ветер холодным — Мы останемся добрыми... Пламя сияний Озаряет наши пути! Станет небо печальным — Мы останемся бодрыми. Станет небо прощальным — Мы останемся мудрыми... Будут злы испытанья — Мы останемся чистыми. Будут разными судьбы — Мы останемся верными. Мы — люди Севера Живущие здесь...

Гармония природного мира противопоставлена урбанистичес кой среде. Город для лирического героя Колесова — среда неес тественная. Он ощущает в нём буквально вселенское одиноче ство. Отметим одну знаменательную деталь. Автор тщательно фиксирует не только время, но и место написания стихотворе ний. Среди них есть «городские», написанные в Иркутске и Якутс ке. В «городских» стихотворениях нетрудно проследить на уровне образной системы семантическую связь: город — серость — оди ночество. Это характерно как для ранних стихотворений Михаи ла Колесова, так и для более поздних:

Растворяется город В осеннем ненастье, И туман, словно В мутную бездну летишь.

Неуютно и сыро Маячат тоскливо Силуэты безмолвных И серых домов.

ЗА ВЕРХОЯНСКИМИ ГОРАМИ И сырые деревья Стоят сиротливо Головешками летних потухших костров.

В его поэзии изначально диссонируют рёв рок-музыки и уми ротворённая музыка Природы: «живая» тишина, шум утреннего ветра, ибо начало всего в живой природе — Покой. И по призна нию Михаила Колесова, преодолевая «жизненные перевалы», он стремится к «живительной» Тишине: одинокий, на верёвке надеж ды волоча своё сердце, «задыхаясь от боли», «спотыкаясь о гряз ные тени и злобы людей», выдыхает себя у водопада, прохладные струи которого смывают прошедшую жизнь. Живой мир воскре сает его, ощущая гармонию слияния с Вечностью.

Пронизанный светом последний глоток бытия, И я исчезаю.

Я радужный трепетный луч, Я искорка влаг на чёрных шершавых камнях, Я ветер и блик, Невесомый, как сон наяву.

Смеясь и танцуя, навстречу струям поднимаюсь, Ненова вздыхаю в себя...

Я буду жить...

Ощутимо в стихах особое предпочтение Михаила Колесова:

вдохновляют все времена года, но особенно его вдохновляют осень и зима. Возможно, предпочтение его к этим временам года — в слиянии поэта с Природой — как Кочевника, как кровного Сына этой земли и как Поэта.

Осень шёпотом Сны мне расскажет: Заповедные для других Безымянные тропки покажет Н подарит загадочный стих.

Михаил Колесов в стихах — это поэт-бунтарь (по своей земной страстности). Ощутима его разочарованность в жизни — он бун тует против навязываемого. Но одновременно он — поэт-роман тик, очарованный красотой Природы, пребывающий в элегичес ком настроении.

Вспомни лишь обо мне, И я незаметно приду.

Я заставлю искриться твой пасмурный вечер.

ЮЛИЯ ХАЗАНКОВИЧ И развею тревоги и с сердца сверну облака.

Потускневшую юность Подниму с придорожной тревоги И напитком мечты Я наполню надеждой бокалы мечты.

В лирике 90-х годов «романтический пафос» Михаила Колесова не угасает, а приобретает качественно иное содержание. Он пы тается донести, «не расплескать» свою чистую веру в людскую доброту. Отсюда — глубокая этичность лирики эвенского поэта.

Он — не упрекает, не жалуется, не занимается нравоучениями.

Его этика — в стремлении не потерять себя в суете. Тревогу и боль за свою малую и большую Родину, за её настоящее и буду щее пронизывают поэзию Михаила Колесова. Боль эту поэт взва ливает на свои плечи, но ведь без этой боли нет Поэта.

Почему в моём северном сердце, Привычном к холодным ветрам и последним надеждам, Гнездо себе свила безмолвная, горькая боль...

Эта боль осторожней, Тяжелей суетливых страданий...

С нею вряд ли смогу Поделиться ни с кем на этой земле.

Что это за боль? Это боль о пролетевшей молодости, о дне сегодняшнем и завтрашнем, о себе и сородичах. Она выливает ся в шаманский причет, шаманское камлание. Форма не совсем характерная для поэзии Михаила Колесова. То, что «идёт» из Ми хаила Колесова — это пробуждение генетической памяти. От метим, в литературах народов Севера, эта содержательная фор ма («шаманский причет») стала одной из характерных прозаи ческих и лирических форм. Пример тому — повести ненки Анны Неркаги «Молчащий», последние стихотворения манси Ювана Шесталова.

Я живу последнее время.

Я знамение вижу во мгле.

Человечество — ржавое племя — Доживёт свой век на земле...

Пропадает в безумных делах и глухой тишине, И смыкается в чьи-то ряды в одинаковых снах, Нот всех пустяковых болезней рождается страх, И гуляет в народах земных эхо будущих бед, И гордятся правители тряпками жалких побед, ЗА ВЕРХОЯНСКИМИ ГОРАМИ И восходит звезда, окаймлённая чёрным огнём!

Превращая улыбки в оскал, а мечты в пустоту, Разобщая способных найти и увидеть зарю...

Что для нас дальний путь, ДЛЯ живущих сегодняшним днём, Что для нас красота — нас жестокие игры зовут, Вместо нашей любви удивительный пенится блуд.

И для наших детей уготованы пуля и нож, И на всех зеркалах Наш Господь на кретина похож!

Что для нас, землян, Земля!?

Я живу в последнее время, Я желаю оставшимся в жизни Доброй еды...

Это не просто строки Откровения, надрывных откровений Ми хаила Колесова — это открытая рана сердца, не способного быть равнодушным к апокалипсическому настоящему. Звёзды, обла ка, небо, Луна — самые частотные солярные образы в поэтичес ком мире Михаила Колесова. Они — синонимы Вечности. И к этой Вечности стремится прикоснуться, слиться герой эвенского по эта. Это его мечта — устремленность в Вечность продиктована стремлением поэта приобщиться к сокровенному, покинув этот жестокий, лживый мир, где «путник-справедливость бесконечно лишний, его везде ждут и гонят», мир, где нет места любви и на дежде. Но в глубине души поэт всё-таки надеется на торжество Правды, Света и Добра, символично воплощённых через образ белокрылого стерха:

Тлеет край небес За пределом грёз, Там страна Мечты, Но меня там нет. Там вечерний бриз Пьёт покой озёр, На зеркальных снах Оставляя след... Осень и весна Вместе там живут, И в домах звучит Беспечальный смех, У костра меня Пилигримы ждут, И танцует там Белокрылый стерх.

ЮЛИЯ ХАЗАНКОВИЧ Поэзии Михаила Колесова присущи откровенность и глубокий лиризм, взволнованное проникновения в суть явлений, неравно душие — и этим он понятен и близок. Можно мне поставить в уп рёк: Михаил Колесов — эвен, и поэта нет вне своего народа. Но он разве только этим интересен? В любом случае, это тема от дельного разговора.

ЗА ВЕРХОЯНСКИМИ ГОРАМИ Вячеслав 0ГРЫЗК СЧАСТЬЕ ЭВЕНА — ОЛЕНЬ Первые стихи и песни Евдокии Боковой (р. 1933), сочинённые ещё в двенадцатилетнем возрасте, воспевали оленя. И это ес тественно. Потому что олень окружал её с самых первых дней жизни.

Она выросла в семье потомственных кочевников из рода Слеп цовых. Дед Боковой в своё время считался на берегах реки Момы самым богатым оленеводом. Не случайно за ним закрепилось прозвище «богатый Афанасий». Хотя отец его, по семейным пре даниям, в Якутии появился с Охотского побережья без единого оленя, бедняком и даже был прозван ходячим эвеном. Но вот уже сыну за короткий срок удалось сколотить стадо в несколько тысяч голов.

Маршруты кочевий Слепцовых простирались от устья Индигир ки до Оймякона, и в иные годы оленеводы доходили и до Колымы.

Естественно, одному держать столько голов было не под силу, и «богатый Афанасий» нанимал людей. Через три года каждый пас тух получал в дар небольшое стадо, от 30 до 50 оленей, и уходил в самостоятельное кочевье, а его место занимал новый работник.

Какую-то помощь Слепцов оказывал и властям. За благотвори тельность ему от царского правительства однажды даже медаль вручили.

Однако всё изменилось в двадцатые годы. Новые власти по степенно стали добираться до самых отдалённых северных районов. И тогда «богатый Афанасий» разделил стадо на две части и отдал их своим сыновьям Ивану и Николаю. «Вот ваши доли, — сказал он им, — а дальше ведите хозяйство сами». Пос ле чего «богатый Афанасий» ослеп, а в тридцать седьмом году умер.

Отец Боковой — Николай Афанасьевич — оказался человеком дальновидным и почти всех своих оленей раздарил. Он понимал, что быть хозяином всего стада ему уже не дадут. Поэтому, когда в 1939 году власти надумали объединить кочевников в колхоз «Чехе», Николай Слепцов последние оставшиеся у него несколь ко сот голов привёл в общее стадо, сохранив у себя только с де сяток ездовых красавцев, и затем до самой смерти кочевал вме сте с колхозными оленями по правой стороне Момы.

ВЯЧЕСЛАВ ОГРЫЗКО Вот в тех кочевьях Евдокия Бокова и услышала от отца пер вые эвенские сказки и легенды. Любовь же к песне ей переда лась от матери - Анастасии Ивановны. И не случайно уже в зрелом возрасте одну из первых книг писательница назвала «Песни матери».

Но в 1950 году родители умерли, и кочевья для Евдокии прекра тились. Свою судьбу она связала тогда со школой.

Окончив Вилюйское педагогическое училище (1960), два года проработала среди эвенов в Берёзовке, но потом уехала в село Ойотонг Аллаиховского района Якутии. После окончания в году заочного отделения Ленинградского педагогического инсти тута имени А.И. Герцена Бокова восемнадцать лет провела в Чо курдахе но в 1988 году она решила, что пора возвращаться в род ные места, к берегам Момы. Обустроившись в селе Ортадоиду, она создала школьный ансамбль «Удэин», в переводе с эвенского означающий «украшение». Но главным её делом стало изучение эвенского фольклора. В собрании Боковой есть записи всех жан ров — от скороговорок до фрагментов эпоса.

К сожалению/стихи и песни Боковой до сих пор не переведены на русский язык.

ЗАВЕРХОЯНСКИМИГОРАМИ Алексей БУРЫКИН В ФОЛЬКЛОРЕ БУДЕТ ЖИТЬ РОДНОЙ ЯЗЫК Долго, почти месяц, шла ко мне в Санкт-Петербург бандероль из далёкого даже по якутским расстояниям посёлка Кулун-Елбют, кото рый расположен в Момском улусе. Но когда я раскрыл эту бандероль, то обрадовался как никогда — в пакете лежала книга Евдокии Нико лаевны Боковой «Эвенский фольклор», выпущенная в свет в Якутске издательством «Бичик» в минувшем году.

Имя Евдокии Николаевны Боковой известно, наверное, почти всем.

Она —- талантливый педагог с большим стажем, настоящий патриот своего родного эвенского языка и культуры, исполнительница и ав тор эвенских песен, великолепный прозаик—автор книги рассказов «Я и моя собака Ноки», часть которой мне несколько лет назад дове лось переводить на русский язык, собиратель эвенского фольклора.

Настоящим событием в культурной жизни эвенов стал выход в свет её книги «Душа эвена», появившейся в 1998 году, — в ней читателям было предложено уникальное, самое полное на сегодняшний день собрание образцов эвенских загадок, запретов-оберегов, примет и других жанров фольклора эвенов Якутии. О том, что Е.Н. Бокова под готовила большой сборник сказок, преданий и песен эвенов, специа листы знали давно — но эта рукопись долгое время пролежала без движения в санкт-петербургском издательстве «Просвещение», а потом её издание уже с нетерпением ожидалось и от республиканс ких издательств. И вот наконец — книга Е.Н, Боковой в руках педаго гов и на столах учёных-специалистов по языку и фольклору эвенов.

Собрание образцов фольклора эвенов, подготовленное Е.Н. Боко вой, уникально. Это самый полный из сборников эвенского фолькло ра, который когда-либо и где-либо выходил в свет. Причём это спра ведливо как по отношению к изданиям эвенского фольклора на рус ском языке, так и тем более по отношению к изданиям фольклора эвенов на их родном языке. Книга Е.Н. Боковой «Эвенский фольклор»

скромно представлена как учебное пособие по национальной культу ре для учащихся 5 — 6 классов — согласимся с этим, ведь и учителя, и ученики получили настоящий подарок в виде этой замечательной работы, которая станет учебным пособием по языку, фольклору и куль туре эвенов на долгие годы. Но кроме этого, труд Евдокии Николаев ны Боковой — это ещё и первоклассная научная работа в области собирания и подготовки к изданию образцов фольклора эвенов Яку тии. Более того—это работа, не имеющая ранее аналогов среди пуб ликаций по устному народному творчеству эвенов. Столь большой массив фольклорных текстов, записанных квалифицированным со бирателем — знатоком языка и народной традиции, ещё никогда не становился достоянием учёных и ценителей эвенского фольклора.

Книга Е.Н. Боковой «Эвенский фольклор» содержите песен, образ цы скороговорок и разные варианты запевов эвенского кругового танца «Хэде», зафиксированные с исчерпывающей полнотой. Укра шением книги являются 38 сказок и 23 образца устной несказочной прозы эвенов — преданий и легенд. Богато представлены в книге об разцы загадок, пословиц, запретов-оберегов, топонимические пре дания — рассказы о происхождении тех или иных местных географи ческих названий, а также описания игр эвенов и основных приёмов и средств народной медицины.


Само собирание этих сокровищ духовной культуры эвенского на рода, осуществлённое в таком объёме, должно расцениваться как исключительное научное достижение собирателя. За такой труд его автор был бы однозначно достоин учёной степени кандидата наук — иначе оценить работу Е.Н. Боковой невозможно. Вместе с тем Евдо кия Николаевна Бокова проявила ещё и большое педагогическое и методическое мастерство, представив богатейшие материалы по фольклору и культуре эвенов Якутии в таком виде, который был бы доступен для педагогов и их учеников-эвенов, приобщающихся к древ ним традициям своего народа.

Выход в свет книги Е.Н. Боковой «Эвенский фольклор» — это ис ключительное событие не только в книжной культуре республики Саха и духовной жизни эвенов Якутии. Публикация этого труда ста нет настоящим ярким праздником для всех районов, где живут эве ны, понимающие родной язык Евдокии Николаевны — для эвенов Магаданской области, Хабаровского края, Чукотки, Корякин, Кам чатки. И надо отметить специально, что издание антологии эвенско го фольклора, подготовленной Е.Н. Боковой, будет отмечено учёны ми-специалистами по языкам и фольклору тунгусо-маньчжурских народов как экстраординарное, выдающееся достижение в соби рании и издании образцов эвенского фольклора на эвенском языке.

Выход в свет книги «Эвенский фольклор» — это значительный, ве сомый вклад в изучение и собирание фольклора эвенов и в разра ботку пособий по традиционной культуре народов Севера для Яку тии и Крайнего Северо-Востока.

г. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ ЗА ВЕРХОЯНСКИМИ ГОРАМИ Юрий ШТЕЙН ОБОСТРЁННОЕ ВОСПРИЯТИЕ О творчестве Екатерины Захаровой Как-то одной знакомой, преподавательнице русского языка и литературы (считаю — праведнику общей культуры у подрастаю щего поколения), я дал для ознакомления книжку Екатерины За харовой «Мойто». Позднее, спрося о впечатлении, я услышал:

«Было бы хорошо, если б не наив».

В то же время продавщица продуктового шопика при автобус ной остановке, прочтя эту книжку, взволнованно отозвалась: «Ка кая прелесть, я плакала!»

То, что «учитель словесности» назвала наивом и что вызвало слёзы умиления чуткого сердца другой женщины, и являет собой нехарактерную для сегодняшнего массчтива основополагающую черту творчества Екатерины Захаровой: тонкое, трепетное вос приятие жизни — растений, животных, людей. Яркие воспомина ния детства в общении с суровой и прекрасной природой север ных гор и просторов тундры, с птичками и зверушками, ящерица ми и жучками, куропаточкой, чаечкой, приручённым зайчонком, верным другом-собакой, лайкой Мойто, вылились в поэтичные, светлые и прозрачные, как акварели, с лёгкой грустью ранимой души новеллы. Так же тепло и проникновенно пишет она о своих сородичах —оленеводах, стараясь жить как они —«просто, несу етно, радуясь каждой травинке, видя красоту в самом обычном, будничном и слыша музыку в щебете сереньких неказистых пти чек.., всей душой чувствуя поэзию жизни, поэзию кочевий». Вот одно из ранних её стихотворений, не удостоенное издателем.

Монотонно безлюдно, С каждой новой верстой Обжигала нам тундра Души снежной тоской.

Вдруг в игре светотени Из-за чёрной гряды Появились олени С вожаком впереди.

Шли, минуя преграды, Каменистой тропой, Утро зимнего сада Приподняв над собой.

Было верить нам трудно, Что в такой пустоте, В леденеющей тундре Место есть красоте.

Образ мудрого дедушки («Быль о таёжных огнях»), смешной фан тазерки сестрёнки («Фантазёрка»), трепетной любви («Аита и принц»), о нелегких дорогах кочевий («К берегам Неписке») с пес нями оленеводов «о долгой зиме, о чудесных кострах, которые зажигаются вечерами на зимнем небе — сполохах северного си яния»;

о комичном происшествии с игрой слов о пропавшем топо ре «Бабушка не ищи, не найдёшь, я тебе другой куплю, обязатель но куплю...» Бабушка же не понимала. В его «куплю» ей слыша лось эвенское «куплут» — совсем пропал, не найти. О горечи по тери верного Мойто, когда при расставании с ним автор рассказа помнила его глаза. «Быть может, тогда знал и чувствовал недалё кую свою смерть? И потому так убивался и плакал при расстава нии? Я никогда больше не видела такого горя, такой безысходной тоски в глазах собаки».

Да, ранить можно лишь живое, чуткое сердце. И многим сегод няшним обывателям эти раны не грозят. Так, сегодня в Якутске по распоряжению местных властей безжалостно истребляют без домных животных, которые якобы опасны для жителей. В то вре мя как кусают прохожих вовсе не они, а благополучные питомцы владельцев «престижных» породистых собак, проявляющих при этом суть натуры своего хозяина.

Обострённое восприятие хорошего и плохого, чёрствость и чут кость, сквозящие в произведениях Екатерины Захаровой, конеч но же, доступны, увы, не каждому сегодняшнему читателю, о чём поведал я в начале этих заметок. Ведь, как говорится, «чтобы на питься, надо наклониться». Наклониться, вникать, вчувствовать ся, сопереживать: к лучшим человеческим качествам обращены произведения эвенской писательницы Екатерины Захаровой.

г.ЯКУТСК Алексей БУРЫКИН ВЧИТЫВАЯСЬ В ПОДСТРОЧНИК Как мы знаем стихи северных поэтов? Разумеется, чаще всего по переводам на русский язык. С 30-х годов стихи поэтов-севе рян переводят петербургские поэты, в 60-е годы сложилась своя школа поэтов-переводчиков в Магадане, сделавшая известны ми широкой публике имена Ю.Анко, М.Вальгиргина, В.Тынескина, А.Кымытваль, З. Ненлюмкиной и других чукотских и эскимосских поэтов.

Имена поэтов-эвенов известны меньше. Пожалуй, только Ва силий Кейметинов-Баргачан получил признание у эвенов Колы мы и Чукотки благодаря тому, что в Магадане вышел его сборник «Поздней стаи переклик», где часть стихов переведена М.Эдидо вичем. Хотя на слуху не так уж мало авторов — Николай Тарабу кин, Афанасий Черканов, Платон Ламутский, Василий Лебедев, Андрей Кривошапкин, Дмитрий Кривошапкин, Варвара Аркук...

Многие имена — ещё около десятка — основательно забыты.

Часть стихотворений печаталась в разное время в журналах, аль манахах и сборниках в переводах на русский язык. Что же проис ходит, почему мало русских переводов, наконец, почему сами эве ны проявляют так мало интереса к печатному поэтическому сло ву на родном языке?

Ответ есть. Первые стихи эвенских поэтов представляли по суще ству записи песен. У Николая Тарабукина лучше получались песни импровизации: что вижу, о том и пою, но это быстро всем надоело.

Афанасий Черканов оставил нам неплохое собрание детских песе нок и обработанных текстов загадок—так и кажется, что сам он вооб ще ничего не сочинил, а записал только то, что помнил. Поэты конца 40-х—начала 50-х годов, мало известные по именам, подражали сво им учителям первого поколения. А дальше...

Дальше под пером поэтов развалилась традиционная форма песни-импровизации или детской песенки, невесть куда ушло и традиционное содержание. Осталось то, что хочется назвать под строчником — то, о чём, кажется, только хотел написать поэт. И сама собой появилась тенденция спрятать такой подстрочник подальше от глаз тех, кто читает на твоём языке. У Пушкина есть стихотворение:

АЛЕКСЕЙ БУРЫКИН Послушай, дедушка, мне каждый раз, Когда взгляну на этот замок Ретлер, Приходит в мысль: что, если это проза, Да и дурная ?

Вот и мне приходят в мысль эти пушкинские строки, когда я чи таю сборники стихов эвенских поэтов. Если переводить на рус ский язык образцы фольклора эвенов — большое удовольствие, то переводить с эвенского языка какие-либо стихи никогда не возникало желания — разве что собственные сочинения из «Ве сёлой азбуки». Недавно просматривая сборник стихотворений признанного мэтра эвенской поэзии Василия Лебедева «Мирги лан» (Якутск, 1977), на с. 26 я обратил внимание вот на это сти хотворение. Приведу его в подлиннике — чтобы потом не обвиня ли в искажении смысла:

Хигнэклэ. «На забое»

Инэн»тэкэн няматалбу Орам эйду макатта.

Адалгачин ноккатникан Мякли бэил хигэддэ. Орам эйду макатта Тонн»эн гэрбэв эстэн хар. Ойли дэгси хэл дэги Осалутан, енн»эвутэн Аваски-вуч дюгуттэн, Оралчимн»адебгэлрэгэн Ирэв-тарав недунран.

По-русски это выглядит так:

Каждый день по сотне Оленей избивают.

Что-то как сеть вешая, Около 10 человек их свежуют.

Оленей избивают, Слова «грех» не знают.

Поверху летящая железная птица Их камусы, их языки Куда-то увозит, Еду оленеводов Туда-сюда разбрасывает.

Не подумайте плохого, по форме это бесспорно стихи — по край ней мере тут есть ритм, главный признак всякого стиха. А как ав ПЕРЕКРЁСТКИ ПЕРЕВОДА тор владеет родным языком — просто блеск... Можно было напи сать мар — «убили, забили», или маватта — «забивают», нет, напи сано макатта — «избивают», то есть убивают в большом количе стве и зря, понапрасну, так, что говорящему это не нравится. Сло во тонн»э — «запрет, грех, то, что надо избегать делать» — редкое, ну прямо из рассказа стариков о духах, которых надо уважать и почитать. Забой оленей — для оленевода вполне естественно, уж если оленей выращивают и пасут, то, разумеется, для того, чтобы забить на мясо и шкуры — для чего же ещё?

Вместо этого, смотрите, какая замечательная рисуется кар тина — избивают оленей, обижают оленеводов, объедают их, увозят у них их еду, и делают это как бы зря, потому что всё рав но бросят. И «железная птица», когда-то символ новой жизни (между прочим, была она уже в стихах лет за 40 до этого), тоже превратилась во врага —эдакого пособника творящих зло... Нет ни поэтической образности, ни поэтического содержания. Есть желание сказать гадость, а родной язык — для того, чтобы «чу жие» не поняли...


Интересно, зачем всё-таки это писалось? Во всяком случае, явно не для того, чтобы переводить на русский язык как подарок поэта от оленеводов к очередному съезду... Невозможно понять:

автор с именем, член Союза писателей, всего добившийся при жизни, — и вдруг такое во вполне благополучном 1975 году. В дис сидентах не состоял, к возрождению родовых общин не призы вал... Проявлял заботу о своём народе в основном в том, что тре бовал обязать всех эвенов писать якутской грамотой, ибо сам писал также... Значит, для учебников родного языка, для перево дов на русский язык сочинялось одно — правильное и идеологи чески выдержанное. Для строчек в книгах писалось совсем дру гое, уже что ни попадя, может быть, даже исходя из принципа, что всё равно никто не прочитает. Так и есть, не прочитает — народ постепенно перестал читать что-либо на родном языке, потерял интерес к печатному слову.

Признаюсь откровенно — для такого разбора можно было бы выбрать любое другое стихотворение из этой же книги, из других книг того же В.Д. Лебедева или любого другого автора.

Среди напечатанного их сотни, и большинство из них столь же бледны и безлики в художественном отношении. И оригинал, и русский подстрочник — неталантливая проза. Исключения — единицы. Отдельные произведения Платона Ламутского. И ещё иногда стихи малоизвестных авторов, сохраняющие пре лесть подлинного устного творчества, но не нашедшие при знания у литературных «генералов».

В течение многих лет лицо северной литературы определяли какие-то внешние признаки, чуждые северной культуре, — пла АЛЕКСЕЙБУРЫКИН катные слова, новые предметы, горячее приветствие всех пере мен в жизни на Севере. Эта литература преподносилась нам «как надо» теми критиками и другими деятелями от пишущей братии, кто судил о ней по переводам — то есть по тому, что было отобра но самими авторами, изящно отработано профессиональными пе реводчиками, не знающими языка автора, и разрешено главли том. Кажется, если почитать тексты в подлиннике и вглядеться в подстрочники, то многое станет выглядеть не так, как раньше.

г. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ ПЕРЕКРЁСТКИ ПЕРЕВОДА Владимир КРУПНЫ ОЛЕНИ НА АСФАЛЬТЕ Семидесятые, особенно восьмидесятые годы теперь уже про шлого века в советской литературе были ознаменованы прямо таки шквалом переводов на русский язык национальных писате лей и поэтов. Прямо можно сказать, что известность, которую получили на международном уровне среднеазиаты, кавказцы, ук раинцы, молдаване, во многом прибалты, была полнейшей за слугой русских переводчиков. А кто переводчики? Нуда, были про фессионалы. Но я свидетельствую, что национальные литерато ры непременно хотели, чтобы их переводили тоже поэты и тоже прозаики.

Национальная политика Советов была всегда в пользу всех на циональностей, кроме русской. Я говорю это опять же с полной ответственностью. Я был парторгом крупнейшего в РСФСР изда тельства «Современник». Когда мы обсуждали перспективные планы изданий, кто попадал в них в первую очередь? Да, нацио нальные авторы. Русских издавали в последнюю очередь. А чем жить?

А жили во многом переводами. Причём это была не халтура, не отхожий промысел, а самая настоящая творческая работа. Час то, уж не обижайтесь, братья, улучшавшая первоисточник. Очень много занимались переводами, например, Владимир Солоухин и Юрий Кузнецов. Солоухину мы обязаны якутским эпосом, поэмой Расула Гамзатова «Мой Дагестан». Переводил он и болгар, мно гих переводил. Кузнецов вывел в свет целую череду молодых си бирских и северокавказских поэтов.

Переводы — традиция жертвенной русской литературы. Мно го переводили Жуковский, Пушкин, Тургенев. Из поздних надо с благодарностью вспомнить Леонида Соболева («Абай» Ауэзо ва) и Юрия Казакова («Кровь и пот» Нурпеисова). А Заболоцкий и Грузия? Что говорить!

Теперь о моих героях. Переводил я немного, но мне повезло на авторов. Белорус Нил Гилевич, алтаец Борис Укачин и эвен Анд рей Кривошапкин. Переводил, конечно, для заработка, который, к слову, был копеечным. Но переводить текст, который тебя не за дел, не волнует, — это каторга. А донести до русского читателя чужие мысли, искренние переживания, жизни, прожитые не то бой, — это радость. Так было и с Укачиным вначале, так стало и с Кривошапкиным. Не стыдно признаться, что эвены и эвенки — это разные народы. Но один ли я такой? Есть чукчи береговые, ВЛАДИМИРКРУПИН есть чукчи тундровые, есть марийцы (бывшие черемисы) лесные, есть луговые. Это разные народы. Ещё и в этом богатство культу ры России, в её разнообразии.

Когда даже не зная языка погружаешься в подстрочник, когда начинаешь читать по справочникам и энциклопедиям о жизни на рода, который вывел в люди писателя и доверил ему рассказать о себе, это интереснейший процесс. Андрей Кривошапкин — дос тойный сын эвенов. Он, и достигший высот властных выборных органов, не оторвался от своей первородной основы. Я знаю, что сейчас он, не очень, конечно, молодой и страдающий, как всё наше поколение, болезнями, сохраняет прежнее достоинство, прежнюю скромность и данный ему Богом талант по-прежнему ставит на службу родных северных просторов.

Что такое олень для эвена? Это — всё! Это жизнь в самом прямом смысле этого слова. Жизнь. И на эту жизнь посягнула цивилизация. На вековечные устои, на традиции, на всё, одним словом.

Страдания народа — страдания писателя. Чувствовалось, что автор настолько хорошо знает всё, что описывает, что остава лось только, доверясь ему, уловить ритм писательского слова, музыку прозы. Много уже лет прошло, уже Андрей Кривошапкин был депутатом Верховного Совета России, уже прожил все ужа сы демократического расстрела его здания, правдиво и зримо описал те события, а я всё помню его повесть «Белая дорога», по которой бежало перо моего перевода в конце 70-х — начале 80-х.

Сердечно благодарен писателю за то время.

КОЧУЯ ПО КАМЧАТКЕ Галина УРКАЧАН МОЕЙ ЖИЗНЕУТВЕРЖДАЮЩЕЙ МАМЕ Раннее утро тёплого летнего дня... Кожей чувствуешь ласкающую прохладу и яркие потоки солнечного света. Всё вокруг словно радуется наступающему дню. Ещё до конца не проснувшись, смотрю по сторонам, окружающее дышит чистотой и сочными красками. Каждая травинка унизана мелкими капельками росы, сверкающей невообразимыми цветами. Листва обычной картошки на огороде кажется празднично навощённой. Внизу излучина речушки звонко перекатывает воды на мелководье. Весёлая пе рекличка ранних птиц. Где-то из-за гор и сопок поднимается гро мада света, несущего тепло. Меня подхватывают руки, и я слышу весёлое:

— Солнышко высоко, а Ляка выше!!!

Дав постоять на толстом бревне забора, меня опускают на щётку муравы, и я иду, собирая босыми ногами росу, а вернее, ту красоту, которая на ней. Травка одновременно ласкает и покалывает. И вдруг понимаешь, что всё вокруг живое, способное дышать, петь и радоваться этой самой жизни. Вот небольшой округлый листик, словно смеясь, сбрасывает с себя переливающуюся каплю росы и счастливо распрямляется во весь свой пока ещё невеликий росток.

Какое-то неуёмное ликование вторгается в каждую твою клеточку, и сна — как не бывало.

Это одно из моих первых воспоминаний. Так мама меня будила по утрам: ещё сонную, несла во двор, где я видела пробуждение природы. Люди вставали много позже...

Вообще просыпались в нашем доме рано, часов в пять-шесть уже пили чай. Так установила моя бабушка — Кокок Аммовна. Тун дровая привычка. Зато потом бабушка могла вновь лечь подремать, оттого чужим казалось, что спит она слишком много и долго, среди стариков даже появилось шутливое высказывание «Кокок нормота»

(ударение на второе «о»), так говорили о тех, кто долго спал, вот, мол, выполняешь норму Кокок.

ГАЛИНА УРКАЧАН Что можно сказать о женщинах моей семьи? Прежде всего то, что мы были действительно «женским сообществом», муж чин почему-то не было. Не судьба, видимо. При этом наша фа милия в переводе с эвенского языка означает «паренёк, бога тырёк», женщины, плохо знавшие мужскую помощь, сами заня ли их место. Но всё необходимое: мудрость, сила, упорство, любовь было в нас самих. Нас было трое: бабушка, мама и я.

Каждый из нас был тем «столпом», который поддерживал дом, царящую в нём атмосферу.

Бабушка поздно родила мою маму. На шестом десятке лет. И как ни странно, именно этот поздний ребёнок выжил. Были у Ко кок и другие дети, но они в силу нелёгкой кочевой жизни бедных коряков не выжили: кто-то умер от болезней, кто-то из-за несча стных случаев. Жизнь не ушла лишь от последнего ребёнка — моей мамы — Татьяны Уркачан. Чтобы сберечь её от многочис ленных злых духов, ей дали двойное имя: одно корякское — Кав авна (Жизнеутверждающая), другое эвенское — Чокчана (Кули чек). Считалось что, дав два разных имени, можно «запутать» не добрых духов. Этим же объясняется имя бабушки — Кокок, это имя-«перевёртыш». Хоть задом наперёд его произнеси, всё рав но будет Кокок.

Муж бабушки был эвеном и на 20 лет моложе её. Тогда ведь ре шали родные — кому быть вместе, с кем создавать семью. Вот и определили, что женой молодому эвену Чере быть работящей Кокок. В женщинах ценились прежде всего домовитость, умение вести и содержать дом, обшивать семью. А чувства... что ж, по принципу «стерпится — слюбится». Но не стерпелось и тем более не слюбилось. Чере встретил молодуху и ушёл к ней. Этого ба бушка так и не смогла ему простить: печать клейма легла на весь эвенский род. Всегда уравновешенная и спокойная, бабушка, ког да при ней заговаривали о Чере, каменела лицом и ледяным то ном просила переменить тему.

Но, тем не менее, навыкам жизни маму учили две семьи: и эвен ская, и корякская. Она и впитала культуру двух народов. Мама, в отличие от бабушки, не отказалась от отца, и спустя много лет между ними даже происходили короткие споры и стычки на «наци ональной почве». Кокок считала, что буйная эвенская кровь ода рила маму резкостью, нетерпимостью и бескомпромиссностью.

Может быть, поэтому, когда появилась я, бабушка наотрез отка залась назвать меня эвенским именем. Изначально мама хотела дать мне имя Асатнын, на что Кокок ответила:

— Достаточно мне в доме одной эвенки. Девочка будет носить корякское имя Каляг'ан и воспитываться только по-корякски.

Так и вышло. Эвенскому языку меня не учили. Это был тайный язык взрослых: когда им необходимо было при мне обсудить внут КОЧУЯ ПО КАМЧАТКЕ рисемейные или другие проблемы, о которых детям слышать не положено, они переходили на эвенский язык, чем, признаться страшно меня раздражали.

С самого рождения, задав этот «корякский порядок» в моём вос питании, бабушка придерживалась его. Мама была словно ото двинута на второй план. И в детстве иногда я затруднялась опре делить, кто же из этих двух женщин — моя мама. Бабушка говори ла, что я — её дочка, хотя официально я знала, что моей мамой является Чокчана. И поэтому практически их не разделяла, обе они были для меня мамами. Как не разделяла я и стариков, назы вая всех своими бабушками и дедушками.

Кокок в нашем окружении была хранителем древних устоев, она хорошо знала и помнила родословные всех близких. За ранним утренним чаем разговор обычно начинался с пересказа увиден ного сна, о людях, пришедших в видении, и всё это постепенно перерастало в рассказ о том, кому эти люди приходятся предка ми и в какой связи с нашей семьёй они находятся, а потом шло повествование о прошлой кочевой жизни...

Кокок выделялась среди общей массы паланских коряков вы соким ростом, широкой костистостью, необычайной выносливо стью и силой. Молодость свою бабушка провела в батрачестве.

Она была из бедной семьи и, чтобы выжить, была вынуждена пой ти служить к богатым. Как-то мама рассказала, что Кокок поруча ли самую тяжёлую работу, подчас наравне с мужчинами, нередки были случаи, когда богатые хозяева, жалея ездовых оленей, впря гали в упряжь сильную Кокок, и не одну, а несколько грузовых нарт приходилось ей тащить. И что удивительно, бабушка никогда не отзывалась резко о своих бывших хозяевах.

— Что ж делать, если жизнь такая у всего северного народа была...

Несмотря на то, что Кокок была из бедной семьи и батрачила, некоторое количество личных оленей было и у неё. Паслись они в общем стаде, вместе с оленями богача. Различали их по клеймам на ушах — велопто. У каждого рода он был свой: уши оленей над резались особым, неповторимым образом, и хоть порой на пер вый взгляд разрез был схож с соседним, тем не менее хозяева никогда не путали своих оленей.

Как было отмечено в метрике, год рождения моей бабушки — 1883-й. Помню, как с трепетом открывала её паспорт и читала:

Кокок Аммовна, корячка, год рождения 1883. Фамилии, как и ве лось в древние времена, у коряков не было, просто — такая-то, дочь такого-то.

На примере жизни нашей Кокок можно было проследить путь северного кочевого народа: ей довелось жить при устоях камен ного века, когда при помощи кремней разжигали костёр, берегли ГАЛИНАУРКАЧАН его в долгих переходах, тяжёлая подневольная батраческая жизнь, потом знакомство с пришлыми народами развитых циви лизаций. Долгое время у бабушки в пользовании был американс кий нож, видимо, выменянный когда-то у заезжих иноземцев. Ко кок очень хвалила его и по-доброму отзывалась о «мереках». Зна ла она и японцев, называя их «ниппоно», с уважением говорила об их трудолюбии. Со смехом вспоминала, как человек в длинном тёмном одеянии, пришедший вместе с казаками, усаживая лю дей на колени, учил освещать себя крестом и кланяться в пол, рассказывал о небожителе, создавшем мир, и призывал верить ему. Кочевники, не желая обидеть пришлых, выполняли всё, как они просили, однако и от своих божеств не отказывались. Бере говые оседлые коряки скоро приняли православную веру, были крещены и наречены именами с фамилиями. Кочевой народ тя желее поддавался влиянию, так как не жил долго на одном месте с казаками, а, следуя за оленьими стадами, двигался своим пу тём. Оттого и имена у многих чавчувенов сохранились неизмен ными, в отличие от крещённых нымылан (оседлых жителей).

Потом — освоение камчатских земель русским народом, здесь, по рассказам бабушки, это происходило медленно. Появление людей, объявивших, что теперь все равны, нет бедных и богатых, предложивших объединить все оленьи стада в колхозные хозяй ства, создание «Красных яранг», ликбез и перевод на оседлый образ жизни. И тут уже работа на «культурном» освоении бывших оленьих пастбищ — выкорчёвка тундры, работа на колхозных по лях, строительство землянок...

Мама родилась в военные годы, когда северные сёла ещё вели полуголодное существование. Большие семьи с многочисленны ми родственниками ютились в непривычных землянках, взрос лые работали по девизу: «Всё для фронта, всё для победы», по этому детей особо не баловали. Воспоминания о детстве у мамы ярки и хорошо описаны в повести.

В школу она пошла поздно, но, несмотря на некоторые «слож ности», учёба ей давалась легко. Как гуманитарные, так и точные науки. Литературу и историю она сравнивала с легендами и ска заниями своего народа, арифметика, физика и химия открывали новое и загадочное, а иностранный язык, видимо, в силу того, что мама легко говорила на нескольких северных диалектах, усваи вала тоже без особого труда. (Впрочем, у эвенов в крови лёгкое восприятие других языков, ведь недаром именно из них когда-то выходили лучшие толмачи.) Тогда же, в школьный период, по со вету одного из учителей мама стала вести дневниковые записи.

Интерес к химическим процессам и законам физики через мно го лет сказался в выборе профессии геофизика. Детская увле чённость камнями привела к тому, что мама, окончив в Петропав КОЧУЯПОКАМЧАТКЕ ловске-Камчатском техникум, пошла в геологию. Знакомые с дет ства кочевья предков она проходила теперь уже в качестве ис следователя недр родной земли. Геологическая партия в кото рой состояла Т.И. Уркачан, занималась поисками урановой руды на севере Камчатского полуострова. Тогда вся геология страны искала уран.

Это был, наверное, самый счастливый период её жизни. Род ные просторы, любимое дело.... Но в посёлке оставалась старе ющая Кокок, которая не хотела чтобы её дочь находилась вдали от неё, бабушка была убеждена, что увлечение камнями — просто детский каприз. И в один из полевых сезонов Кокок отправилась вместе с дочерью. Нет, конечно, она не полевала вместе с геоло гами, она осталась в одном из геологических посёлков того вре мени — Первореченске. Жизнь бабушки в этом посёлке нельзя было назвать хорошей: холодный казённый барак, отсутствие так необходимых для тепла дров, ежедневные походы за водой. А ведь бабушке было уже за 70... Она заболела, и мама была вынуждена проститься с геологией и вновь отказаться от любимого кочевого образа жизни.

Вернувшись в родную Палану, Т.И. Уркачан работала и продав цом, и корреспондентом окружной радиоредакции, и сотрудни ком окружного краеведческого музея, и комендантом, а затем и сторожем поселкового РСУ. Как писала мама: «В юности я вдоль и поперёк буквально, исключительно пёхом, прошла весь Корякс кий округ: где с радиометром, где с корреспондентским магнито фоном и дневниковыми записями, где просто учителем Красной Яранги». И никогда, сколько себя помню, мама не сидела без дела, без общественного дела. В свободное от работы время она бежа ла на факультет родного языка, который сама же организовала в школе-интернате. Здесь, занимаясь с ребятами из северных сёл округа, она поддерживала в них стремление познать историю сво его народа, фольклор, не позволяла им, интернатским, забыть родной язык. Занимались они и плетением из бисера, шитьём.

Каждого мама просила изобразить узор кухлянки, торбаза, пояса своего отца, матери, вспомнить и рассказать легенды, услышан ные от стариков, исполнить родовую песню. В период когда, мяг ко говоря, не приветствовалась «туземная» речь, заниматься по добным было небезопасно.

Не раз её приглашали в качестве переводчика и консультанта при съёмках фильмов о быте и культуре северных народов. Помо гала она и литераторам, научным сотрудникам. Кстати, большое значение придавала Т.И. Уркачан фиксации орнаментов, узоров северян. Где бы она ни была, в командировке ли, на рыбалке, — всегда с ней был блокнотик или тетрадка, куда она скрупулёзно срисовывала с кухлянок бисерные узоры, соблюдая чередование ГАЛИНА УРКАЧАН цветов, количество бисеринок. «У каждого рода, — говорила мама, — свои цвета, свои орнаменты. По ним можно определить чело века». Отобразила однажды она и символы нашего рода — герб, священный оберег, символ своих предков по эвенской линии, и вулкан — предмет поклонения. Фантазировала мама и на тему возможной символики Корякского округа.

С детства привыкшая к лыжам, была активной участницей спортивных состязаний, любила биатлон и просто бег, большое количество грамот за спортивные достижения дома с трепетом хранились Кокок.

И мама, и бабушка, — а позже и меня включили — были актив ными участницами культурных мероприятий, как поселкового, так и окружного масштабов. Обычно выступление нашего семейного коллектива начиналось с родового танца «Тундрового ворона».

Первой, подражая степенной походке Ворона, выходила с буб ном Кокок, вслед за ней шла мама, замыкала шествие я. Совер шив по сцене священный круг, мы останавливались посреди сце ны, в танце же бабушка передавала бубен маме, и начинался уже танец«Моря-матери». Здесь Кокок и исполняла свой знаменитый танец нерпы.... Над головой рокотал, подражая накатам волн, бу бен. Я вслед за бабушкой «выныривала» из набегающей пучины, поглядывая на «большую нерпу», повторяла её движения.... Мама, поощряя, приветливо склонялась надо мной в танце. Бабушка, улыбаясь, кивала и словно чего-то смакуя, прикрывала глаза...



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.