авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
-- [ Страница 1 ] --

А.Г. Саввинов

БЛИЗКИЙ КРУГ

Воспоминания о родных

и друзьях

Москва, 2010

Моим дорогим

родителям

с любовью посвящаю.

Автор

ПРЕДИСЛОВИЕ

Идея о написании родословной в нашей семье обсуждалась неодно-

кратно. На моей памяти первым ее поднял дедушка Александр Феодосьевич, когда рассказывал мне о своем детстве, родителях, близких и друзьях. Прав да, тогда я по молодости лет не смог по достоинству оценить это предложе ние и, хотя слушал его рассказы внимательно, но большого смысла в том, чтобы записать их и составить родословную семьи, не видел, поскольку еще были живы дедушки, бабушки, их сестры, мои тетушки и другие близкие родственники. Мне было более приятно общаться с ними, чем записывать рассказы о родственниках, мне лично не известных. К тому же дед – видимо, принимая во внимание мой тогдашний возраст, на своем предложении не настаивал.

Спустя десятилетия эту тему поднимали, в частности, мои тетушки Грета Яргулова и Оля Захарова, но по ряду причин никаких воспоминаний они не оставили.

В последние годы мы с троюродными сестрами и братом – Натой, Ви геном и ныне покойной Милочкой Шахнабатян с горечью говорили о своей вине в том, что не убедили наших уже ушедших в мир иной родственников оставить воспоминания. Теперь мы уже хорошо понимали, какую непопра вимую утрату понесли по своей собственной недальновидности.

В одной умной книге я вычитал мысль о том, что каждому предназна чено пройти в жизни определенную дорогу, у которой есть начало и конец.

Повлиять на этот маршрут нельзя. Умершие не воскресают, а уходят в мир иной, и память о них или исчезает или продолжает жить в сердцах тех, кому они дороги.

К счастью, нашлись в нашей среде люди, для которых история семьи оказалась непреходящей ценностью. Племянники бабушки Елены Тенгиз и Ваня Гюльмисаряны взяли бразды правления в свои руки.

Много сил на эту работу положил Ваня. Он – настоящий исследова тель, хотя по профессии инженер-строитель. Ему удалось сделать главное:

разыскать нас, зажечь этой идеей и привлечь к работе. При этом сам он вы полняет воистину огромный объем исследовательской деятельности: рабо тает в архивах, добывает, анализирует и оценивает массу необходимой ин формации и щедро делится ею с нами. Думаю, что все мы, скромные участ ники этой работы, должны низко поклониться этому прекрасному, скромно му человеку с задатками большого историка-исследователя, взвалившему на свои плечи такую глыбу дел.

Недавно мне в руки попала книга классика российской литературы Бо риса Львовича Васильева – автора знаменитых произведений, в том числе таких, как «А зори здесь тихие», «В списках не значился», сценариев к ки нофильмам «Офицеры», «Аты-баты шли солдаты» и многих других. Вот что пишет он в своих мемуарах «Век необычайный» (М.: «Вагриус», 2003. С. 10 12).

«Родословная каждого человека есть всего-навсего доля участия пред ков его в жизни народа, нации, государства. А история народа – производ ное этих долей, их взаимное влияние друг на друга, и математическое вос произведение ее, по всей вероятности, не такое уж сложное дело».

«В нашей семье, – пишет далее Борис Васильев, – никогда не упомина ли о прошлом. Его как бы вообще не существовало, а отсчет шел только с Гражданской войны. О том, что было раньше, стали рассказывать… в 70-х годах, – и то по моим настойчивым просьбам.

Наша семья не была такой уж уникально осторожной, так поступало большинство семей провинциальной интеллигенции. И надо признать, что эта предусмотрительность спасла очень многих, поскольку карательные ор ганы не знали истории, да и не интересовались ею. … Каждая семья в Со ветском Союзе выживала в одиночку, и способы их выживания не повод для запоздалых укоров, а повод для горьких размышлений, не имеющих срока давности».

Нечто подобное наблюдалось и в нашей семье. Хорошо помню, что в разговорах с близкими и друзьями послереволюционный период, а особенно годы репрессий затрагивались старшими весьма неохотно и поверхностно. В семье, где немало родственников было подвергнуто необоснованным гоне ниям, на эту тему говорить было не принято.

В то же время, о наградах, почетных званиях, полученных в советское время, об участии в Великой Отечественной войне и послевоенном строи тельстве в нашем доме говорилось часто и с гордостью.

А вот о том, что прадед Георгий Иванович Рябчинский, дедушка Алек сандр Феодосьевич Саввинов, мужья бабушкиных сестер Виктор Алексее вич Климов и Михаил Петрович Любанский были удостоены наград цар ской России, мне рассказал папа только в середине 50-х годов.

Не мне судить, насколько удачной оказалась моя работа. Я не ставил перед собой цель написать мемуары, ведь я не являюсь литератором. Поэто му в ней отсутствует единая сюжетная линия. Тем не менее, хотелось пока зать характер моих героев, рассказать об их поступках, насытить известны ми мне примерами из их жизни, с тем чтобы читатели увидели, по возмож ности, живых людей, а не знакомились с анкетными данными того или ино го персонажа.

Было еще одно, пожалуй, самое главное обстоятельство, которое учи тывалось при написании этих записок. Дело в том, что я последний, кто на сегодняшний день располагает наибольшим объемом сведений о семье Сав виновых – Яргуловых. Считал своим долгом сделать так, чтобы жизнь этого семейного круга в период конца XIX – начала XXI веков не ушла в небытие, а стала известна тем, кому интересна судьба моих близких.

К тому же у меня оказалось много фотографий, в том числе дореволю ционных, которыми я посчитал необходимым проиллюстрировать текст.

Работая над своими записями, я стремился показать дорогих мне лю дей, как правило, с хорошей стороны.

Дело в том, что в ходе написания этих воспоминаний я много размыш лял и пришел к однозначному выводу, что старшее поколение было качест венно иным, в массе своей гораздо лучшим, нежели нынешнее.

Все они были личностями. И это чувствовали те, кто с ними соприка сался. Судьба распорядилась так, что жить им пришлось в весьма трудное время, но имеющийся у них нравственный потенциал и хорошее воспитание позволили им с честью прожить свою жизнь в очень трудных условиях. Их отличало чувство собственного достоинства, основанное на интеллекте, об разованности, порядочности, принципиальности, уважении к людям. Они любили своих родных и близких, понимали, что такое хорошо и что такое плохо, всегда были готовы прийти на помощь тем, кто в ней нуждался, и в своей повседневной жизни постоянно руководствовались этими принципа ми.

Естественно, что у каждого из них были свои недостатки, человеческие слабости, ошибки, но их высокие человеческие качества превалировали.

Близкий круг НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… (Я, Александр Георгиевич Саввинов, мои родные и близкие) Я родился 27 февраля 1940 года в городе Тбилиси в семье служащих.

На момент моего появления на свет во мне было около двух с половиной килограммов веса, и врачи сказали маме, что я не жилец. Она удивленно по смотрела на них и ответила: «Вы только посмотрите, какой он красавец!»

Такие полярные оценки вызвало мое рождение. Естественно, что близкие делали все возможное, чтобы предсказание врачей не сбылось.

Самый известный в городе детский врач Ваничка Франгулян (так его называла бабушка Елена) пестовал меня со дня моего появления в доме. Все его назначения выполнялись скрупулезно и в назначенное время. Меня да же, как потом рассказывали, обкладывали бутылочками с теплой водой.

Должен отметить, что дело происходило в предвоенное время, когда еще с продуктами и лекарствами больших проблем не было. В общем, до вольно длительная битва за мою грешную жизнь была выиграна – полагаю, благодаря любви мамы и других близких, которые задействовали для этого все имеющиеся ресурсы.

Опять-таки из рассказов мамы мне известно, что через год с неболь шим, гуляя со мной на улице, она встретила ту докторшу, которая делала в отношении меня негативный прогноз. Они узнали друг друга, и когда врач увидела меня в коляске, то была весьма удивлена тем, что я превратился в довольно приятного крепкого и розовощекого малыша.

Дом наш располагался неподалеку от железнодорожного вокзала. От него к центру города вела улица Челюскинцев. Параллельно ей справа шла наша Боржомская улица, а слева – Бакинская. Все эти улицы выходили на проспект Плеханова.

Жили мы в одной комнате площадью около 25 метров на втором этаже дома 13 по улице Боржомской, в частном доме, принадлежавшем бабушке Тамаре, ее сестрам и брату. Комнату родителям после их свадьбы в 1929 го ду отдала прабабушка Ида Андреевна. Прабабушка овдовела году в 1925-м или 1926-м (сама она прожила до 1938 года).

Дом стоял в окружении прекрасного сада, где в большом количестве росли плодовые деревья – черешня, вишня, груша, хурма, тута, а также было много цветов. Все хозяйство вела прабабушка Ида. Когда урожай был обильным, к ней приезжали торговцы и скупали излишки.

НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… Прабабушка происходила из немцев, и как все представители этой на ции была весьма рачительной хозяйкой.

После ее смерти сад постепенно дичал, однако туты, хурмы, черешни и уже одичавшей груши даже после войны было достаточно много. Во всяком случае, я и соседские ребята ели их, как говорится, от пуза. Мама только следила, чтобы мы не упали с деревьев и не свалились в вырытую во время войны щель, которую подготовили на случай налетов вражеской авиации.

Должен сказать, что мне на роду суждено было носить имя Александр.

Еще задолго до моего рождения было решено, что если родится мальчик, то его нарекут в честь деда Александром, а если девочка – Александрой по имени сестры бабушки, которая стала моей крестной матерью.

Наш двор был самым большим на всей улице, поэтому играть туда сбе гались ребята из многих соседних домов. Играли в войну, в футбол. Мяч де лали из носка, в который набивали песок. Маленькие резиновые мячики, а после войны и настоящие мячи появлялись редко. Их владелец ходил в ку мирах, пока мяч не рвался от непрерывной нагрузки.

Между собой мы жили достаточно дружно, драки случались редко, все на одного не накидывались, бились до первой крови.

Одно из самых ярких впечатлений детства – И.В. Сталин. Все наше поколение детей войны было воспитано в понимании того, что он сверхче ловек, победитель фашизма, создатель и вдохновитель «всех наших побед», как пелось в одной из посвященных ему песен. Кстати, песни и другие про изведения, посвященные Сталину, занимали преобладающую долю всего музыкального репертуара радио.

Приведу на память куплет одной из самых популярных песен того времени: «На просторах Родины чудесной, Закаляясь в битвах и труде, Мы сложили радостную песню, О великом друге и вожде, Сталин – наша слава боевая, Сталин – нашей юности полет, Со Сталиным творя и побеждая, Наш народ за Сталиным идет».

То же самое творилось и в кинематографе. Кинофильмы «Падение Берлина» (кстати, один из первых цветных советских фильмов), «Сталин в 1919» и многие другие смотрели практически все, а мальчишки – по много раз.

Помню, что мы с ребятами всерьез обсуждали идею о том, должны ли мы каким-то образом поздравить «отца народов» с семидесятилетием, кото рое отмечалось в декабре 1949 года. В конце концов, мы приняли, по-моему, самое правильное решение – не лезть туда, куда не просят.

Близкий круг Если мне не изменяет память, 3 марта 1953 года по радио впервые со общили о том, что Сталин серьезно болен. Каждые несколько часов переда вали правительственные сообщения о состоянии его здоровья.

Рано утром 6 марта я проснулся от того, что работал приемник, а роди тели плакали. Они мне сказали, что вчера вечером умер Сталин. Учились мы тогда во вторую смену, из дома вышли намного раньше обычного. До шко лы идти было минут двадцать – двадцать пять. Помню, что шли мы вдвоем с Володей Элоевым, парнем на два года моложе меня, и всю дорогу на полном серьезе обсуждали вопрос, как же мы будем жить без Сталина. Если об этом шептались даже подростки, то можно себе представить, что говорили по этому поводу взрослые.

Во время прощания со Сталиным в Москве в давке погибло много на роду из-за неразберихи, неумения властей организовать движение людских масс. В этой мясорубке чудом остался в живых мой двоюродный брат Ви лик, который тоже пытался пробраться к Колонному залу Дома союзов. Что пережили его родители и бабушка Елена, представить себе не трудно, тем более что он никому не сказал о том, что поехал на прощание с вождем.

Правда, некоторые взрослые уже тогда называли Сталина палачом, принесшим неисчислимые страдания советским людям, но в широких мас сах это мнение должного отклика не находило.

Родители мои, к примеру, рассказывали, что в 1937–1938 годах они, как и многие другие люди, почти не спали по ночам, слушали, не проезжают ли по улице машины, поскольку аресты проводились, в основном, в ночное время. Почти каждый день они узнавали о том, что кто-то из их знакомых арестован как враг народа. Мама и папа тоже боялись за свою жизнь, по скольку причиной многих арестов были доносы. Арестованных зверски из бивали, выбивая у них показания в отношении ни в чем не повинных людей.

Так, главного дирижера Тбилисского театра оперы и балета Евгения Мике ладзе, у которого был абсолютный музыкальный слух, сразу после ареста во время допроса били по голове железным прутом до тех пор, пока у него не лопнули барабанные перепонки, а затем расстреляли. Эту историю в 80-х годах потом показали в фильме режиссера Абуладзе «Покаяние».

Тогда в Грузии во многих необоснованных репрессиях обвиняли Бе рию (в 1937 г. он был Первым секретарем ЦК компартии Грузии), Ежова и других чекистов. Молва считала, что Сталину об этом ничего не было из вестно, что о массовых арестах он не знал.

НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… Кстати, из показанного недавно Петербургским 5-м каналом теле фильма «Подсудимый Берия» мне стало известно, что больше всего репрес сий было в Москве, Ленинграде и Грузии.

Только через много лет мы узнали, что именно Сталин стоял у руля ка рательной машины. Его во многом можно сравнить с Гитлером, однако по следний, в отличие от «лучшего друга советских физкультурников» не унич тожал свой народ.

Так, в журнале «Новое время» приведена фотокопия телеграммы Пер вого секретаря Омского обкома партии от 15 августа 1937 года с просьбой увеличить им квоту на расстрел арестованных «врагов народа». На этом за просе имеется помета: «Т. Ежову. За увеличение лимита до 8 тысяч». Цифра дважды подчеркнута. Подпись: «И.Сталин» (№ 10 от 16.04.07, с. 26).

Думаю, что сейчас еще не пришло время давать объективную оценку деятельности Сталина, но рано или поздно это произойдет.

Через три года, в 1956 году, в день смерти Сталина ни в одной из цен тральных газет, в том числе и в «Правде», не появилось ни строчки о годов щине его смерти. В Тбилиси это вызвало настоящий шок. В последующие дни события в городе нарастали как снежный ком.

Сначала группы молодежи шли по городу с криками «Ленин, Сталин», потом к ним стали присоединяться школьники, люди старшего возраста.

Многие учебные заведения стихийно прекратили работу. По улицам ездили машины с лозунгами и фотографиями Ленина и Сталина. Некоторые люди гримировались под вождей и вели за собой все увеличивающиеся толпы на рода, среди которых была большая доля школьников и студентов. Сначала все это носило исключительно мирный характер, но постепенно начали брать верх антиправительственные высказывания и лозунги.

По данным писателя и тележурналиста Леонида Млечина, в Тбилиси в манифестациях приняли участие более шестидесяти тысяч человек, в основ ном студенты и школьники.

Девятого марта в центральных газетах, наконец, появились соответст вующие материалы о годовщине смерти Сталина. Однако джинн уже был выпущен из бутылки, и загнать его обратно было невозможно.

Проспект Руставели возле Министерства связи был перекрыт войсками и танками. Люди требовали допустить их на радио, чтобы высказать на всю страну свою точку зрения, однако их встретили выстрелами.

Тот же Млечин пишет о том, что при разгоне демонстраций погиб два дцать один человек и более шестидесяти получили ранения. Органы КГБ Близкий круг задержали почти четыреста манифестантов. Из них судили тридцать девять человек – тех, кто выступал на митингах и составлял обращения к прави тельству.

Это было первое антиправительственное выступление в стране после двадцатых годов. Первоначально в Москве намеревались квалифицировать эти демонстрации как контрреволюционный заговор со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но потом сообразили, что это произведет самое не благоприятное впечатление: какая же может быть контрреволюция в стране, где недавно победил социализм? Да и в Грузии большой процесс вызвал бы возмущение и еще большее отчуждение от центральной власти (Л. Млечин.

Железный Шурик. М.: «Яуза», «Эксмо», 2004. С. 91-92).

Людей охватил страх, все боялись, что повторятся массовые репрес сии, но этого не произошло. Дело спустили на тормозах. Со своих постов ушли многие руководители республики.

Вскоре после смерти Сталина я неожиданно попал в больницу. В конце апреля 1953 года во время уроков у меня сильно разболелся живот. Я понял, что это приступ аппендицита, который однажды у меня уже был, поэтому отпросился домой. Маме сказал, что у меня небольшие боли в животе, и лег в постель.

Дело осложнялась тем, что 1 мая были именины мамы, и родители ак тивно готовилась к приходу гостей. Естественно, что все праздничные при готовления были сразу прекращены. Мама позвонила профессору хирургу Георгию Михайловичу Гиголову (ученику деда) и попросила его срочно приехать. Он осмотрел меня и подтвердил, что воспалился аппендицит и нужно тщательно следить за состоянием крови.

Около двенадцати часов ночи мне сделали очередной анализ крови, и мама позвонила в «скорую», чтобы меня немедленно госпитализировали. Но в трубке сообщили, что все машины на выездах. Тогда отец отправился за такси, но и «зеленых огоньков» нигде не было. Шел сильный дождь, отец нашел какую-то частную машину, на которой меня привезли в больницу.

После осмотра дежурный врач сказал, что меня привезли поздно, поэтому он нас не примет. Папа тут же позвонил главврачу больницы, кото рый был его товарищем по военной службе, и рассказал ситуацию. Главврач, к сожалению, я не помню, как его звали, дал команду дежурному врачу поместить меня в отдельную палату вместе с мамой, собрать наиболее опытную хирургическую бригаду и начать подготовку к операции.

НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… Меня во многом спасло то обстоятельство, что только недавно умер И.В. Сталин, при котором на демонстрацию обязаны были ходить все ра ботники, а не представители трудящихся, как это стали практиковать впо следствии.

Из собравшихся к шести часам утра в больнице медиков была сформи рована бригада хирургов, к которой по своей инициативе примкнул и профес сор Гиголов. Операция длилась более 40 минут и закончилась благополучно.

Выйдя из операционной, Георгий Михайлович сказал маме: «Все хорошо, Та марочка, но если бы мы опоздали минут на 20–30, его бы потеряли».

Это хирургическое вмешательство в моей жизни было уже вторым. В 1948 году мне удалили гланды. Этому событию предшествовали частые ан гины, которые проявлялись, стоило мне немного вспотеть. Мучился я этой хворью долго. Из-за нее меня ограничивали в игре в футбол, в мороженом, которое я, как все дети, любил. Мне надоела такая «дискриминация», и я заявил родителям, что готов удалить миндалины и прошу сделать это как можно скорее. Рядом с нами на соседней улице жил врач-отоларинголог, с которым папа был знаком. Они договорились, что тот сделает мне операцию частным образом, в своей квартире.

В назначенный час мы пришли. Меня усадили в кресло, сделали уколы, а спустя некоторое время врач приступил к экзекуции. Не знаю, то ли он вколол мне мало обезболивающих средств, то ли лекарство еще не подейст вовало, но боль была очень сильная.

Когда с одной стороны миндалина была, наконец, удалена, весь заре ванный, я заявил, что удалять вторую не дам, и попытался покинуть столь «гостеприимное» кресло. Однако не тут-то было. Хирург призвал на помощь своих домашних, которые прижали меня к креслу, шпателем насильно рас крыл мне рот и закончил операцию.

Я плохо помню, как мы вернулись домой. Мама тут же уложила меня в постель, а папа отправился за мороженым, поскольку врач сказал, что хо лодное в данном случае должно оказать положительное воздействие.

С трудом проглотил я несколько кусков лакомства и отказался от него.

Глотать было больно. Причем такое состояние продолжалось несколько дней, что совсем не характерно для подобной операции. Только через не сколько лет, проходя медкомиссию в военкомате, я узнал, что вместе с мин далинами мне удалили и часть язычка.

Еще одно сильное впечатление осталось у меня от посещения стомато лога. Лет в четырнадцать-пятнадцать у меня заболел один из нижних зубов.

Близкий круг Мама тут же отвела меня к доктору Гольдбергу, который считался лучшим стоматологом в городе. Это был человек весьма преклонного возраста, су хощавый, подтянутый, немногословный. Осмотрев меня, он сказал маме, что дело зашло далеко, нужно удалять нерв. По маминому виду я понял, что мне предстоит очередное испытание. Мама пыталась успокоить меня, но это ей не очень удавалось.

В назначенное время мы пришли к врачу. Он начал сверлить мне зуб.

Сейчас эта процедура не вызывает сложностей, а тогда она была схожа со средневековой пыткой. Представьте себе, что бормашина тех лет работала от ножной педали. Естественно, что скорость сверления была мизерная, а это вызывало сильную боль. Короче говоря, я еле досидел до того момента, пока бор дошел до нерва. Ощущение было такое, будто тебя бьет током.

Наконец врач положил в зуб мышьяк, который должен был убить нерв, и назначил дату очередного приема. Эти два дня я только и делал, что думал о том, какие еще «прелести» меня ожидают. Однако действительность пре взошла мои самые пессимистические ожидания.

Поставив пломбу, доктор сказал, что зуб нужно спрятать под коронкой.

Так что мои мучения продолжались еще некоторое время, пока он не осуще ствил задуманного.

Только через много лет я оценил высокое мастерство доктора Гольд берга. Поставленная им коронка служила мне верой и правдой до середины 90-х годов. Так что этого человека я всегда вспоминаю с благодарностью.

Выпускной класс нашей 27-й средней школы был небольшим, но ин тернациональным (19 человек десяти национальностей): русские, грузины, армяне, евреи, украинцы, греки и др. Один мальчик по национальности был ассирийцем.

Ребята были хорошие, дружные, по понедельникам (именно в этот день в кинотеатрах менялся репертуар) мы практически всем классом сбега ли с последних уроков в кино.

Когда мы учились в девятом классе, скоропостижно умерла наша од ноклассница Валюша Шевченко. Помню, как мы, какие-то растерянные, стояли с букетиками цветов около гроба, в котором она лежала в коричне вом форменном школьном платье с белым передником, и толком не могли осознать случившееся.

В конце 60-х годов умер еще один наш одноклассник Сережа Апресян.

После окончания школы он стал профессиональным футболистом, несколь ко лет играл в одной из московских команд высшей лиги, а затем с женой, НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… нашей одноклассницей Лилей Элоевой и маленькой дочкой вернулся в Тби лиси. Лиля одна вырастила ребенка, сейчас ее дочь с семьей перебралась в Германию, а Лиле там не понравилось, поэтому она по-прежнему живет в Тбилиси.

С первого класса я подружился с Витольдом Троян-Незабытовским (Толиком), потомком поляков, высланных Николаем I на Кавказ, и Зурабом Стуруа.

Впоследствии Толик окончил Тбилисский политех, он строитель, уже почти двадцать лет живет с семьей в Израиле. Его сын Андрей после службы в израильской армии получил профессию юриста, в звании капитана работает в полиции, руководит отделом. У него растут двое детей. Толик и его жена Соня до сих пор работают. Вначале им было трудно, поскольку советские дипломы о высшем образовании в Израиле, как и во многих других странах, не воспри нимаются, нужно было подтверждать свою квалификацию. К сожалению, на ши контакты сейчас ограничиваются телефонными разговорами.

Зураб стал профессиональным виноделом, как и его отец. Наш друг – доктор наук, долгое время возглавлял всю винную промышленность Грузии.

У Зураба и его жены Додо пятеро детей, причем все девочки. Когда роди лась последняя, самая младшая, он прислал мне телеграмму с подписью:

«Зураб-бракодел».

В студенческие годы к нам примкнул товарищ Толика по институту Тамаз Чурадзе. Он специалист по строительству мостов и тоннелей, тоже доктор наук и профессор.

Вскоре после родов умерла его жена Анико, и он остался один с сыном Константином, который в дальнейшем пошел по его стопам, стал кандида том наук, преподает в вузе.

Через несколько лет Тамаз женился на Оксане Борисовне, педагоге из Ленинграда. Их сын Борис – известный врач-реаниматолог, кандидат наук, работает в одной из городских клинических больниц Москвы.

Где-то на рубеже 70–80-х годов Тамазу, тогда доценту Тбилисского политехнического института, предложили преподавать в одном из алжир ских вузов. Вся фишка заключалась в одном маленьком нюансе: преподава ние надо было вести на французском языке, познания в котором у Тамаза были в объеме программы технического вуза, да еще оконченного много лет назад. На подготовку к новой работе ему выделили один год.

Если бы такое предложение сделали мне, положа руку на сердце, не знаю, какое решение я бы принял. Но Тамаз оказался в этом вопросе на Близкий круг стоящим мужиком: он согласился. Считаю, что в его возрасте это был на стоящий подвиг.

Он приехал в Москву, снял комнату, ему выделили преподавателя, и он целыми днями изучал язык. Как я понимаю, это был адский труд, ведь тре бовалось овладеть не только разговорным языком, но и вести на француз ском все виды учебных занятий. Занимался Тамаз настолько плотно, что за все время пребывания в Москве мы с ним встречались всего два-три раза, да и то накоротке. Через год он сдал экзамены, был допущен к преподаватель ской работе и на несколько лет уехал в Алжир.

Еще один мой большой друг – Леля Герасимова, я старше ее на полто ра месяца. Мы жили в соседних домах, учились в одном классе. Все считали, что мы после школы поженимся, но ни я, ни она не давали к этому никаких поводов. Ей, кстати, так и не удалось создать семью.

Дед Лели, Константин Джатиев, нарком земледелия Грузии, был аре стован и расстрелян в 1937 году. Через несколько дней от переживаний умерла его жена. Двум их детям – Ольге (матери Лели) и Галине оставили маленькую комнату, а две другие, самые большие, отняли.

Отец Лели, дядя Ростик, был инженер-дорожник;

уже после войны его снова призвали на военную службу, и он несколько лет строил дороги в Башкирии.

Когда Лелиного деда реабилитировали, Герасимовым предложили но вую квартиру. Однако тетя Оля твердо заявила, что ее родителей забрали из этой квартиры, и она отсюда никуда не уйдет. Пусть дают квартиру тем, ко го к ним подселили. Справедливости она тогда добилась. Несколько лет на зад, уже в весьма преклонном возрасте, Ольга Константиновна скончалась.

В детстве мне хотелось стать музыкантом – пианистом или певцом.

Однако, как говорят, на детях природа отдыхает. Так она отдохнула и на мне.

Впрочем, горевал я недолго. Пример папы и его соратников по воен ной службе сыграл положительную роль в моей судьбе. Поэтому я решил идти по стопам отца, стать юристом и работать в системе МВД. В немалой степени этому способствовали меры по преодолению культа личности и реабилитации многих невинно осужденных. Я еще школьником стал посте пенно начитывать соответствующую литературу, особенно по криминали стике, судебной баллистике, судебной медицине, другим уголовно-правовым дисциплинам.

НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… Одновременно я занимался по примеру отца фехтованием, стрельбой из винтовки и пистолета в спортивной секции окружного Дома офицеров.

Правда, дальше 2-го разряда по стрельбе я не продвинулся, но всю остав шуюся жизнь уверенно чувствовал себя в тех ситуациях, где могло потребо ваться применение оружия.

Однажды, правда, самоуверенность в этом вопросе чуть было не обер нулась для меня фиаско. Это было в 1975 году накануне Дня Победы, когда я со своими коллегами оказался в командировке в Литве. В мою задачу вхо дило оказание практической помощи руководителям органов внутренних дел и сотрудникам кадровых аппаратов республики касательно новых доку ментов по вопросам прохождения службы в системе МВД. Они были объем ными, сложными, недавно принятыми, поэтому было важно, чтобы на мес тах быстрее их освоили и начали применять на практике.

Мы выполнили задание и собирались возвращаться в Москву. В это время меня попросил начальник Учебного центра МВД Литвы задержаться на день, чтобы провести занятия с курсантами. Трудностей для меня пред стоящая работа не вызывала, а пользу сулила реальную, поэтому я охотно согласился.

Накануне вечером гостеприимные хозяева устроили прощальный ужин, естественно, со спиртными напитками. Хоть я никогда не был боль шим любителям Бахуса, но отведать литовских напитков не отказался. Ут ром мои товарищи уехали в Москву, а я пошел на занятия. Мое сообщение вызвало у слушателей много вопросов, и мне пришлось еще около часа от вечать на них.

Довольный проведенным мероприятием, начальник центра пригласил меня на стрельбище, где выпускники должны были сдавать экзамен по огне вой подготовке. Я согласился, и мы поехали.

Первыми к мишеням встали мы с ним и восемь курсантов. Взяв писто лет, я его опробовал, и мне не понравилось, что у него предварительный спуск оказался очень длинным. Делать было нечего, я постарался приспосо биться к этой особенности, и отстрелялся.

«И зачем я ввязался в эту историю? – подумал я, идя к мишеням. – Пистолет чужой, мне толком не знакомый, накануне я выпил, сейчас ока жется, что оценка за стрельбу хуже некуда, и что тогда скажут курсанты?

Языком молоть – это не стрелять!

Честно говоря, настроение у меня в этот момент было далеко не луч шим. Однако когда группа подошла к мишеням, и мы стали докладывать ру Близкий круг ководителю стрельб о результатах, то оказалось, что начальник центра и я выбили по 28 очков из 30, а все курсанты с трудом отстрелялись на тройку.

Тут уважаемый руководитель высказал своим питомцам все, что о них думал. «Стрелять надо так, как это делает представитель МВД СССР», – за кончил он свою тираду.

С середины 50-х годов я стал активно заниматься фотографией. Лю бовь к ней мне привил мой родственник Лева Сафразян. Несмотря на то, что он был на десять лет старше меня, он всегда общался со мной так, будто я был его ровесником. Я никогда не чувствовал в его общении со мной како го-либо превосходства, высокомерия, хотя, может быть, и надоедал ему своими приставаниями. Действительно, ведь не всякому взрослому человеку понравится, когда у него под ногами постоянно крутится мальчишка.

Если мне не изменяет память, в 1959 году отмечали 1500-летие Тбили си. К этому празднику готовились долго и всесторонне. В частности, тогда была написана знаменитая в свое время песня «Тбилисо», которая, кстати, на конкурсе получила третье место, но ее много лет пела вся страна, а другие песни, получившие более высокие оценки, канули в Лету.

Министерством культуры Грузии десятитысячным тиражом был вы пущен фотоальбом, посвященный Тбилиси – столице Грузинской ССР. В его создании принимали участие многие ведущие фотографы страны – такие, как Е. Игнатович, Я. Халип, В. Гизнбург, Э. Песов (в дальнейшем личный фотограф Л.И. Брежнева). В их числе был и мой дорогой Лева Сафразян.

Горжусь тем, что в некоторых съемках и я принимал участие в качестве по мощника Левы.

Со временем мои снимки стали понемногу появляться в газетах. Осо бенно меня влекла спортивная съемка. Несколько раз мне удалось напеча таться в газете «Советский спорт». Постепенно фоторепортеры, работающие в тех или иных изданиях, стали ставить мне препоны, поскольку настырный молодой конкурент им был совсем не нужен. С 1957 года я стал работать вместе с Левой в фотолаборатории автомотоклуба ДОСААФ, что еще боль ше сблизило нас.

Все, кто был знаком с Левой, говорят о нем только в превосходной степени. Для меня он был самым близким человеком, которого я всегда лю бил, перед которым преклоняюсь и буду преклоняться до последнего своего дня.

После окончания Академии художеств по специальности «скульптура»

он до самой своей смерти преподавал в этой самой академии. Его лаборато НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… рия была клубом, в котором одинаково комфортно чувствовали себя и мас титые профессора, и академики, и студенты. Критериями отбора были та лант, чувство юмора, умение и желание с пользой для дела весело провести время.

Лева всегда пользовался любовью и уважением у всех, кто его знал.

Хочу в этой связи привести маленькое поздравление, которое Левушка по лучил от школьных друзей в один из своих дней рождения:

Асланян, Толик, Маркашка, Галя, Армик и Папян, шлют привет тебе, мой Пташка, честный Лева Сафразян.

Я уверен, ты прославишь и Тифлис, и Ереван, но не как фотограф Лева, а как скульптор Сафразян.

Кстати, автор этого послания – Сергей Халатов, с которым Лева жил в одном доме и дружил еще с детского сада. Он потомственный врач, канди дат медицинских наук, долгое время в звании полковника был главным пси хиатром внутренних войск МВД СССР.

Когда я переехал в Москву, мы с Левой постоянно перезванивались. К тому же я каждый год обязательно приезжал в Тбилиси, и мы ежедневно встречались. Я очень любил бывать у Левы на работе. В кампании его дру зей я не чувствовал себя каким-то инородным телом, наши встречи всегда были очень душевными и познавательными. Мы обменивались мнениями, говорили о том, что интересовало всех, хорошо понимали друг друга. Быва ло, что я проводил в Академии художеств целые дни, особенно после того, как мои родители ушли из жизни.

Помню, как я был огорчен, когда в один из моих приездов Левы не оказалось в Тбилиси. Летом, когда студенты были на каникулах, он каждый год уезжал в экспедицию с археологами, чтобы подзаработать денег. Он все гда работал с утра и до глубокой ночи, поскольку нужно было помогать де тям, а затем и внукам.

Я тяжело переживал отсутствие Левы, было такое впечатление, что у меня отобрали что-то очень дорогое. Он вернулся домой за день до моего отъезда и тоже огорчился тем, что мы практически разминулись. Правда, тот день мы провели вместе, ни на минуту не расставаясь.

Близкий круг Кстати говоря, после создания семьи Лева ни разу не был в отпуске, просто не мог себе этого позволить. Он помогал материально уже взрослым детям, на его иждивении была тетя Эля – его мама, которая не работала.

Кроме того, у Левы была широкая душа и разносторонние интересы.

Он коллекционировал игрушечные железные дороги, марки, книги. Имел прекрасную библиотеку, особенно по искусству. Эти книги всегда стоили дорого.

Всю фотоаппаратуру ему тоже приходилось покупать на свои деньги.

В те времена хорошую импортную технику купить можно было только в ко миссионке или с рук, и стоила она ой как недешево.

В один из моих приездов в Грузию мне случайно удалось достать ему совершенно новую профессиональную японскую камеру. Он ею работал бо лее 10 лет и был очень доволен, поскольку она ни разу не подвела его на съемках.

У Левы была еще одна обязанность, которую он выполнял много лет.

Дело в том, что родная сестра его матери, тетя Лили, выпускница Сорбонны, заболела психическим заболеванием, и ее поместили в лечебницу, которая находилась в Сталинири (так тогда называлась столица Южной Осетии). Так вот, навещать ее ездил сначала Левин отец, дядя Арам, а после его смерти в начале 60-х годов – Лева. Тетя Лили пробыла в больнице не один десяток лет и умерла в весьма преклонном возрасте.

Теперь я хочу рассказать еще об одной очень близкой нам семье – Зар гарян-Наскидашвили. Софья Ивановна Заргарян приходилась Яргуловым дальней родственницей, но по какой линии – дедушки Аракела или бабушки Елены – не знаю.

До революции родители тети Сони и ее брата дяди Минаса были весь ма зажиточными людьми. В Тифлисе они владели кожевенным заводом, на котором работал мой дедушка Аракел. Мама говорила, что в детстве они любили бывать в гостях в их богатом и гостеприимном доме, где их всегда принимали очень радушно. Их самые добрые родственные отношения со хранились навсегда.

В советское время тетя Соня всю свою сознательную жизнь работала в партийных органах: инструктором Тбилисского горкома партии, заведую щей отделом, а затем помощником Первого секретаря Кировского райкома.

С этой должности она ушла на пенсию. Естественно, что она была персо нальным пенсионером.

НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… Вместе с ней в горкоме партии работал Гайоз Александрович Наски дашвили. Он был разведен, и с ним жил его сын Джемал, который был на четыре года старше меня.

Году в 1948-м по партийной мобилизации дядю Гайоза направили на учебу в Высшую школу МГБ СССР. Дело осложнялось тем, что он практи чески не владел русским языком. Он сделал предложение тете Соне, они поженились и уехали в Москву.

Учеба дяди Гайоза в Москве продолжалась года три. По окончании ему присвоили звание майора госбезопасности и назначили начальником отде ления в МГБ Ленинграда, где он проработал до марта 1954 года, когда орга ны разделили на КГБ и МВД. После этого его направили в распоряжение МВД Грузии, и они вернулись в Тбилиси. Радости бабушки Нази, матери тети Сони, не было предела: наконец-то ее любимая дочь с семьей снова бы ла дома. Такие же чувства испытывали и родственники дяди Гайоза.

В этот период у нас с Джемалом начали складываться добрые отноше ния, которые потом, несмотря на мой отъезд в Москву, превратились в на стоящую дружбу. Что же касается мамы, то у нее, как и у всех Яргуловых, были самые тесные родственные связи с этой семьей.

Джемал окончил сельскохозяйственный институт и работал по специ альности в народном хозяйстве. В середине 70-х годов в системе мест лише ния свободы МВД Грузии было организовано сельскохозяйственное отделе ние, и ему предложили там работать. Так Джемал пошел по стопам отца, ко торый в то время в звании подполковника тоже служил в ИТУ. Свою службу Джемал закончил уже в Республике Грузия в звании полковника полиции.

К сожалению, дядя Гайоз так и не стал полковником, поскольку Выс шая школа МГБ в те годы, когда он там учился, не давала выпускникам высшего образования.

Надо сказать, что дядя Гайоз и тетя Соня были образцовой парой, он души не чаял в своей жене, она отвечала ему тем же. Я это хорошо знаю, по скольку практически всегда, когда после смерти мамы приезжал в Тбилиси, останавливался у них.

Они жили в самом центре города, на улице Кирова. Окна их квартиры выходили прямо на площадь Ленина (кстати, при царе она носила название Эриванской, затем последовательно была площадью Берия, площадью Ле нина;

как она именуется в постсоветской Грузии, мне не ведомо).

Близкий круг Мы всегда весело проводили время. С моей подачи Джемал тесно со шелся с Левой Сафразяном. Их добрые дружеские отношения не прерыва лись и во время моего отсутствия, чему я был очень рад.

Должен отметить, что дядя Гайоз и его сестра тетя Тамара заменили родителей своим племянникам – Альберту и Борису. Отец Альберта погиб на войне, а отец Бориса через несколько лет после возвращения с фронта тяжело заболел и много лет провел в больнице.

С Альбертом мы один год учились вместе в одной школе, он на год моложе меня. По совету дяди Гайоза он сначала окончил Харьковское учи лище, а затем Ростовскую высшую школу МВД СССР.

Альберт много лет проработал в органах внутренних дел Грузии, стал полковником. Его жена Люда родилась и выросла в Воронеже. Познакоми лись они с Альбертом в Ростове, в один из его приездов на учебную сессию.

После свадьбы Люда переехала в Тбилиси и работала экспертом криминалистом в республиканском МВД. На пенсию она ушла подполков ником.

У них двое сыновей: старший Саша и младший Георгий. Сейчас они уже взрослые люди, окончили институты и работают. В их семьях растут дети.

Альберт по делам службы часто бывал в Москве. Джемал тоже приез жал в командировки в столицу, но не так часто, как его двоюродный брат.

Как правило, Джемал останавливался у нас, так мы могли больше времени бывать вместе.

С ним мы дважды подгадывали отпуска и вместе отдыхали в нашем ведомственном санатории «Салют» в Сочи. Однажды мы решили проехать на машине всю Западную Грузию, отдохнуть пару недель в Сухуми, а затем вернуться в Тбилиси на праздник сбора винограда, который отмечают в на чале октября.

С помощью нашего общего товарища, который тогда был заместите лем министра внутренних дел Абхазии, мы устроились на Сухумской турба зе, которая размещалась рядом с пляжем. Мы много купались, загорали, ве село проводили время в разных компаниях, ездили в Гагру, Гудауту, Пицун ду. Побывали и на даче Сталина, на Холодной речке. Проведали дядю Гайо за, который в то время отдыхал в Сочи.

На обратном пути буквально на пару часов остановились у родствен ников Джемала. Дальше пришлось ехать медленнее, чем обычно, поскольку у нас произошла небольшая поломка, которую все-таки удалось устранить НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… на станции техобслуживания. Так что этот совместный отдых нам запом нился.

Кстати, с машиной Джемала произошла история, которая всем нам по портила немало нервов. Дело было тогда, когда к власти пришел Ю.В. Анд ропов и началась чрезвычайно активная и столь же бесполезная в части дос тижения конечных результатов борьба за наведение порядка в стране.

Тут я хочу обозначить свою позицию по данному вопросу. Я целиком и полностью за то, чтобы в нашей родной стране – России повсюду был об разцовый порядок, чтобы каждый чиновник, каждый работник четко и гра мотно исполнял свои должностные обязанности. Но я против кампанейщи ны, когда, не продумав все обстоятельства дела и возможные последствия, чиновники бросаются исполнять прихоть власть предержащих. Наша исто рия знает немало таких примеров – в частности, выращивание кукурузы на Севере, разделение областных комитетов партии на сельские и промышлен ные во времена правления Н.С. Хрущева, эпопея с навешиванием орденов Л.И. Брежневу, борьба с алкоголизмом при М.С. Горбачеве, которая, кстати, привела ровно к противоположному результату. Немало подобных примеров можно насчитать уже и в истории новейшей России.

Так вот, бывший в 1982–1985 годах министр МВД В.В. Федорчук тоже решил внести свой вклад в это дело и начал активную борьбу с «хозяйствен ным обрастанием», как тогда говорили. В частности, у всех сотрудников, имеющих дачи, измеряли размеры участков, и если они хоть на несколько сантиметров превышали шесть соток, то резали по живому.

Был также введен запрет на выдачу сотрудникам МВД доверенностей на право управления автомашинами. Понятно, что в условиях значительного дефицита автомобилей многие сотрудники под видом получения доверенно стей покупали машины. Однако было немало случаев, когда проверяющие входили в раж и вместе с водой выплескивали и ребенка. Так произошло и в случае с Джемалом.

Дело в том, что его отцу на службе выделили ВАЗ шестой модели, то гда считавшийся самым фешенебельным автомобилем. Дяде Гайозу в то время было уже около 60 лет, и водить машину он не умел. Естественно, что ездил на ней по доверенности Джемал, тем более что жили они одной семь ей. Все это было хорошо известно сотрудникам МВД Грузии, но ослушаться приказа из Москвы они не могли и пошли другим путем. В МВД СССР было направлено соответствующее письмо, в котором подробно была изложена Близкий круг суть дела. Было также подчеркнуто, что отец и сын Наскидашвили являются старшими офицерами МВД.

Хорошо, что в Москве к этому вопросу подошли с изрядной долей юмора. Инициаторам письма разъяснили, что не нужно уподобляться тому, кто себе излишним усердием лоб расшибает. Закончилось дело тем, что Джемал как ни в чем не бывало продолжал ездить на отцовской машине.

В один из моих приездов он с какой-то особенной интонацией сказал мне, что вечером мы приглашены в гости. На мой вопрос – к кому, он отве тил: в свое время узнаешь.

Только по дороге Джемал пояснил, что нас ждут в семье его мамы. Я чувствовал себя, мягко сказать, не в своей тарелке, поскольку к такому по вороту событий совершенно не был готов, и даже не знал, что его мама жи ва. Поначалу я ощущал некоторую скованность, но очень быстро был очаро ван этой женщиной, всей обстановкой, царившей в ее доме. Меня познако мили с мужем хозяйки, известным тбилисским адвокатом, их сыном Дато, его женой Майей и двумя их прелестными маленькими дочками.

Впоследствии во время моих приездов в Тбилиси я всегда наносил ви зиты этой семье и чувствовал себя там весьма комфортно.

К сожалению, беда не обошла их стороной. Во время чистки охотничь его ружья трагически погиб Дато, что подкосило его родителей и жену. Они держались достойно, но было видно, как тяжело им это дается.

Должен сказать, что дядя Гайоз не поощрял общения Джемала с мате рью, а тетя Соня, наоборот, считала, что сын обязательно должен поддержи вать с матерью самые добрые отношения.

Теперь пришло время рассказать более подробно о Борисе, младшем из двоюродных братьев Джемала. Он с детства был влюблен в физику, особен но теоретическую. Совсем юным, года в двадцать два – двадцать три он уже был кандидатом физико-математических наук и начал работать над доктор ской диссертацией. Борю часто приглашали на различные симпозиумы, в том числе за границу. Известные физики-теоретики считали его восходящим светилом, предсказывали ему большое будущее в сфере этой науки.

К большому сожалению, Боря рано умер, оставив жену с двумя детьми.

Не выдержав такого горя, вскоре умерла тетя Тамара, заменившая ему мать.

Должен сказать, что дядя Гайоз был мудрым человеком, он всегда ува жительно относился к людям и старался делать им добро. Он был принци пиален, никогда не подличал, не подставлял людей, не наушничал начальст НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… ву. Эти его качества коллеги знали и относились к нему с большим уважени ем. В подтверждение моих слов хочу привести один пример.

В какой-то из моих приездов в Тбилиси мой товарищ, работавший в республиканской вневедомственной охране, пригласил нас с Джемалом в Мцхету, древнюю столицу Грузии. Нас встретил местный начальник этой службы, организовал очень интересную экскурсию. Встреча продолжилась в ресторане, где уже был накрыт стол.

Когда наш гостеприимный хозяин узнал, что Джемал – сын Гайоза На скидашвили, он забыл и про московского гостя, и про своего непосредст венного начальника. Весь вечер он рассказывал нам, какой прекрасный че ловек Гайоз, приводил примеры в подтверждение своих слов. Не скрою, нам было приятно слушать его. Вернувшись домой, мы с удовольствием расска зали об этом дяде Гайозу и тете Соне.

Когда дядя Гайоз вышел на пенсию, его пригласили к руководству МВД республики и предложили поработать в жилищном отделе министер ства. Это был жест большого доверия, поскольку понятно, насколько важно, чтобы именно в этой структуре работал порядочный человек. Дядя Гайоз проработал в новой должности, насколько я помню, около десяти лет и ос тавил о себе самые хорошие воспоминания.

Кстати, его добрые дела оказались не забыты. Когда в постсоветской Грузии началась война между сторонниками и противниками президента Гамсахурдия, в дом, где жила семья Наскидашвили, угодила боевая ракета, и он загорелся. Тетя Соня, дядя Гайоз, а также Джемал с женой и пасынком успели выскочить на улицу до того, как искореженный дом рухнул.

Сначала их поместили в пустующей гостинице «Аджария», где они прожили года два. Потом МВД Грузии выделило дяде Гайозу квартиру во вторичном фонде. Так что им эта «маленькая, но победоносная война» дос тавила много неприятных минут.

Когда летом 2000 года я последний раз приезжал в Тбилиси, из их большой семьи остались в живых дядя Гайоз, Джемал и Альберт с семьей.

Тетя Соня ушла в мир иной во второй половине 90-х годов. Скончались также мама Джемала и ее супруг.

Сильно постарел за эти годы дядя Гайоз, ему уже было около 90 лет, но он по-прежнему интересовался, всем, что творится в мире, имел свою точку зрения на происходящие процессы.

Спустя несколько дней после возвращения в Москву я в очередной раз позвонил Джемалу. Мне не понравился его голос, он был какой-то потух Близкий круг ший. Когда я спросил его, что произошло, то в ответ услышал, что сегодня скоропостижно умер дядя Гайоз, и сегодня же сороковины мамы.

Мне оставалось только выразить ему свои искренние соболезнования и посетовать на то, что я, к сожалению, не смогу приехать на похороны.

Сейчас Джемал живет один, с женой он развелся, поскольку не ужился с приемным сыном. Его здоровье тоже уже не то, что раньше, пошаливает сердце. Положение осложняется тем, что он вынужден сам вести хозяйство.

Мы с Джемалом и Альбертом постоянно поддерживаем телефонные контакты и несмотря ни на что надеемся, что отношения России и Грузии со временем наладятся, и, чем черт не шутит, мы сможем вновь встретиться.


Хочу рассказать еще об одном очень интересном человеке, тете Варту ше Заргарян. К сожалению не знаю степень нашего родства, так же не рас полагаю сведениями о ее семье. Когда я впервые увидел тетю Вартушу, это была уже весьма немолодая дама, жизнерадостная и активная. Она обладала своеобразной красотой, в ней чувствовалось, как говорится, знатное проис хождение. Родители всегда радовались ее появлению у нас, с любовью и большим уважением принимали ее, много рассказывали о ней.

Тетя Вартуша профессионально занималась шахматами, даже была чемпионом Грузинской ССР в этом виде спорта. Кроме того, она работала тренером шахматной секции республиканского Дома пионеров. Под ее на чалом делал свои первые шаги в шахматах будущий чемпион мира Тигран Петросян, тоже тбилисец.

После окончания школы я сразу в институт не поступал по двум при чинам: как фотограф я зарабатывал в два-три раза больше, чем врач поли клиники (пример тому – моя соседка Валя). Во-вторых, на юридическом фа культете Тбилисского государственного университета не было русского от деления, а изучать правовые дисциплины на грузинском языке я бы не смог, поскольку мои познания в нем были ограничены бытовым уровнем.

В 1959 году на вечернем отделении этого факультета открыли русское отделение, и тут уж мне было трудно отбиваться от атак близких, которые себе представить не могли, чтобы я остался недоучкой. Тем более что ректор Кутаисского пединститута (бывший ученик деда) предложил папе прислать меня учиться в Кутаиси, пообещав, что мама сможет жить там со мной в об щежитии. Дедушку такой вариант вполне устраивал, поскольку он, конечно же, хотел, чтобы я пошел по его стопам, но педагогика меня тогда совсем не интересовала.

НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… Правда, гены все-таки взяли свое, и с начала 1988 года я стал препода вать организацию службы штабов в органах МВД в Академии МВД СССР, впоследствии Академии управления МВД России (аналоге Академии Ген штаба Вооруженных Сил). Разница была только в категории должностей.

Если у нас на кафедре все должности, начиная от старшего преподавателя, были полковничьими, то у армейцев – генеральскими.

В университет я поступил, а после первого курса перевелся на тот же факультет МГУ им М.В. Ломоносова. Поскольку я был негоден к военной службе в связи с плоскостопием (все его прелести я узнал несколько лет на зад, заболев диабетом), то мне в военкомате выдали военный билет и боль ше не трогали.

Хочу более подробно рассказать о некоторых моментах моей москов ской работы в области фотографии. Делаю это только потому, что в тот пе риод судьба свела меня со многими интересными людьми.

Первым моим местом работы было фотоателье у Покровских ворот. В ту пору там выполнялись все виды работ, начиная от съемки в павильоне и заканчивая обслуживанием фотолюбителей. Когда я пришел туда знако миться, меня весьма учтиво встретил заведующий, поразивший меня своим внешним видом. Это был невысокий мужчина лет за сорок, могучего тело сложения, с седеющими курчавыми волосами, весьма импозантно одетый.

Говорил он так, будто был одесским биндюжником (потом выяснилось, что в юности он таки им был).

Ефим Петрович Симанович, так его звали, в ту пору являлся одним из наиболее опытных фотографов Московской фабрики фоторабот. Он посмот рел мою трудовую книжку, расспросил меня, что я могу делать как фото граф, рассказал о предстоящей работе, причем сделал это так доброжела тельно, что мне сразу захотелось трудиться под его началом.

Буквально через несколько дней после моего выхода на работу я стал свидетелем потрясшего меня инцидента. Где-то около полудня в мастерскую вошел мужчина в состоянии приличного подпития. Человек говорил что-то несвязное, пытался пройти в съемочный павильон. Валя, приемщица зака зов, испугавшись навязчивого посетителя, позвала шефа. Я тоже, конечно, вышел на ее зов.

Симанович очень вежливо спросил у неадекватного клиента, что ему нужно, и, не получив внятного ответа, попросил удалиться. Пьяному, как известно, море по колено, наш гость начал куражиться. Не среагировал он и на повторную просьбу Ефима Петровича освободить помещение. Более того, Близкий круг он начал нецензурно выражаться, да к тому же сказал что-то презрительное и грубое в отношении национальности Симановича.

Ефим Петрович взревел. Признаться, такого рева я в жизни не слышал.

Он бросился на посетителя, обхватил его руками, поднял и выбросил на улицу. Одновременно он успел сообщить пьяному, что во время войны в звании старшего лейтенанта был штурманом пикирующего бомбардиров щика, имеет 79 боевых вылетов, награжден орденами и никому не позволит насмехаться над евреями.

Мгновенно протрезвевший мужик, услышав эту тираду, долго изви нялся перед Ефимом Петровичем. Тот быстро остыл, но сказал, что если еще раз увидит его в нашем заведении, то тогда ему придется обращаться за по мощью к медикам.

У нас с заведующим быстро установились добрые отношения. Он учил меня секретам профессии, много рассказывал о войне, о том, как они били врага, как горевали, теряя друзей. Однажды даже признался в том, что не надеялся уцелеть в этой мясорубке.

Может быть, в частности, поэтому он бы очень гостеприимным и хле босольным человеком. Фиму знала, любила и уважала вся округа. Часто он приглашал нас отобедать с ним, причем делал это совершенно искренне. За столом мог выпить водки или коньяка, но никогда не напивался, всегда знал меру.

В общем, это был весьма самобытный человек, прекрасный мастер своего дела и большой дамский угодник. Кстати, женщины на него западали мгновенно, в их глазах он обладал каким-то особым шармом.

Это был добрый, но не добренький человек, при необходимости мог отчихвостить виновного так, что у того пропадало всякое желание вновь представать «пред светлые очи» шефа. Очень любил он своего единственно го сына Гришу, которому было тогда лет десять-двенадцать. Мальчик часто посещал отца, благо жил недалеко от нашей фотомастерской. Ефим Петро вич баловал его, но постоянно контролировал учебу. Ему, имевшему за пле чами семилетку (я, кстати, очень удивился, узнав об этом, ведь штурману самолета надо хорошо знать математику;

впрочем, война быстро учила лю дей, об этом часто говорили бывалые фронтовики), очень хотелось, чтобы Гриша получил высшее образование. Его мечта сбылась.

Должен сказать, что в те годы цветные снимки в практике бытовой фо тографии были большой редкостью. Хорошей советской цветной пленки не существовало, импортную пленку для нужд бытовиков не закупали. К тому НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… же цветная печать была уделом немногих мастеров, она требовала уйму вре мени и стоила больших денег.

В этих условиях Ефим Петрович пошел на интересный эксперимент.

Один его знакомый предложил освоить выпуск цветных слайдов, помещен ных в пластмассовый шар диаметром около 30 сантиметров, в который ус танавливалась линза, увеличивающая изображение.

Мы попробовали эту новинку на практике, и она клиентам понрави лась. Тогда с разрешения руководства мы начали фотографировать на эти шароскопы (так их назвали в документах), в том числе на Красной площади.

В хорошую погоду работы всегда было много, несмотря на то, что срок изготовления заказа был два дня (иногородних это не всегда устраивало). В пасмурные дни ничего хорошего не получалось из-за невысокого качества пленки. Не надо забывать, что на дворе было самое начало 60-х годов.

В то время проход на Красную площадь был свободным, поэтому на рода там всегда было много. Москвичи, приезжие, иностранные туристы с особым интересом наблюдали за сменой почетного караула у Мавзолея Ле нина и Сталина (тело последнего еще не было вынесено оттуда). Чтобы по пасть в Мавзолей, люди вставали в очередь в Александровском саду чуть ли не с шести-семи часов утра.

Я проработал на Красной площади один сезон. За это время познако мился с сотрудниками милиции, обеспечивающими там правопорядок. Од нажды я попросил, чтобы они помогли мне пройти в Мавзолей. Я там был еще подростком, и мне хотелось посмотреть на Сталина. Ребята мне помог ли. От этого посещения у меня остались неприятные воспоминания. Не знаю, как другим, но мне не по душе было смотреть на мумии.

Вскоре мне пришлось расстаться с хорошим коллективом фотоателье.

Дело заключалось в том, что там существовала сдельная оплата труда. Рас ценки были мизерными. Например, за печать одной фотографии, снятой фо толюбителем, платили 3 копейки, за слайд, снятый в павильоне или на Красной площади – 7 или 8 копеек, точно не помню. Бывали месяцы, когда я получал всего по 40–50 рублей, а то и меньше.

Поскольку основным моим делом в то время была учеба в университе те, хотелось найти работу с фиксированным окладом, пусть и небольшим.

Как-то раз знакомый фотограф сказал мне, что требуется работник в фото лабораторию Центрального дома техники Министерства речного флота РСФСР.

Близкий круг Я обратился туда, мне сказали, что у них свободна должность лаборан та с окладом 69 рублей. Делать было нечего, пришлось соглашаться. И здесь мне тоже повезло. Я попал в небольшую, но дружную организацию, кото рую возглавлял Семен Борисович Россин.

По возрасту он был постарше Ефима Петровича, дело свое знал хоро шо. На съемках он работал уверенно, но звезд с неба не хватал. Зато блестя ще печатал фотографии. Я часто смотрел, как он это делает, вроде никаких новостей для себя не открывал, но у меня далеко не всегда получались такие же отпечатки, как у Семена Борисовича.

Иногда я специально брал негативы, с которых он только что печатал снимки, и пробовал их повторить. Казалось бы, что тут сложного: негатив, увеличитель, бумага, растворы – все одинаково, а результат зачастую бывал не в мою пользу. Фотографы знают, что хороший печатник – большая ред кость. Когда нужно было делать фотографии большого формата – 40 х 50 см, 50 х 60 см и более, за увеличитель всегда вставал наш командир.


Он не был такой колоритной личностью, как Ефим Петрович. В проти вовес ему, Семен Борисович был спокойный, немногословный, на мой взгляд, несколько суховатый. Лабораторией руководил твердо, всегда был уверен в себе, требователен. В заслугу ему нужно поставить то, что в кол лективе не было никаких распрей, любимчиков, никто не наушничал. Дело было поставлено как хорошо отлаженный механизм. В Минречфлоте он ра ботал много лет, руководители ведомства его уважали и ценили, знали, что на него можно положиться.

Семен Борисович был участником Финской кампании, воевал и в Оте чественную войну. Он много рассказывал нам о боях в Финляндии, которую прошел рядовым бойцом. Я впервые услышал о том, какая там была бойня.

Боевые действия шли зимой в мороз, который зачастую доходил до градусов. Противник был хорошо подготовлен к войне в таких условиях.

Одежда у финнов была легкой и теплой, не затрудняющей движений, они были снабжены короткими, широкими лыжами, которые позволяли им бы стро передвигаться по снегу без помощи палок. У них было много автома тов, их снайперы, которых прозвали «кукушками», забирались высоко на деревья и оттуда вели по нашим бойцам прицельный огонь.

В отличие от финнов, бойцы и командиры Красной Армии были эки пированы плохо. Они были одеты в ватные брюки, валенки, ватники, поверх которых надевались шинели. На голову полагалась буденовка, сшитая из шинельного сукна, сверху – стальная каска. Несмотря на «семь одежек», лю НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… ди мерзли. Недаром в ходе боевых действий были срочно заказаны шапки ушанки, меховые полушубки, однако переодеть успели лишь малую толику фронтовиков.

У всех бойцов была тяжелая амуниция: противогазы, солдатские ло патки, вещмешки с запасом патронов, гранат, еды. На вооружении были тя желые и длинные винтовки-трехлинейки со штыками. Лыжи – обычные, ид ти на которых можно было только с помощью палок. Люди передвигались медленно, многие вообще не имели лыжной подготовки.

При этом наши войска наступали, а финны оборонялись в загодя обо рудованных теплых, оснащенных светом укреплениях, снабженных запаса ми боеприпасов, воды, продовольствия, медикаментов. Эти укрепления бы ли настолько мощными, что во многих случаях даже прямые попадания сна рядов и бомб не наносили им ущерба.

Победа в зимней кампании 1939–1940 гг. была достигнута ценой очень больших потерь. Недаром ведь Александр Трифонович Твардовский в од ном из своих стихотворений назвал эту войну «незнаменитой». О том, что поэт был прав в оценке, косвенно свидетельствует практически полное от сутствие художественной литературы о Финской кампании. Может, я оши баюсь, но мне лично ни разу не попались ни повесть или роман, ни мемуа ры, посвященные этому периоду нашей истории.

Во время Великой Отечественной войны Семен Борисович служил в авиации, занимался вопросами аэрофотосъемки. Он демобилизовался в зва нии капитана, имел награды.

Нам приходилось много работать в Северном и Южном речных пор тах, на ремонтном заводе, который располагался на станции «Водники».

Снимать на узкую пленку было не всегда удобно, поскольку фотографии за частую приходилось печатать больших размеров.

Семен Борисович сумел убедить начальство, и нам купили два средне форматных фотоаппарата «Искра». Это был тогда писк советского фотоап паратостроения. У них были прекрасные объективы, но очень часто выхо дящие из строя затворы.

Помню, как мы получили задание отснять совершенно новый по тем временам тип прогулочного судна. Это была сейчас всем хорошо известная «Ракета» – судно на воздушной подушке, которое на заводе «Красное Сор мово» создал конструктор Ростислав Алексеев. Затем появилась «Комета», которая могла ходить и по морю.

Близкий круг На съемку мы поехали вдвоем с Игорем Благодарным, сыном высоко поставленного работника Минречфлота. Это был паренек лет шестнадцати, очень шустрый, умный, не по годам развитый. Его отец опасался, чтобы бьющая через край энергия юноши не сыграла с ним злую шутку, и опреде лил его к нам учеником, тем более, что Игорь собирался после окончания школы поступать на операторский факультет ВГИКа или на факультет жур налистики МГУ.

Взяли мы с собой аппаратуру и поехали в Химки, где находилась «Ра кета». Только начали снимать, как наша «Искра» отказала. Пришлось рабо тать узкопленочной камерой. Семен Борисович высказал мне по этому свое неудовольствие, но когда и у его «Искры» после первой же пленки полетел затвор, сменил гнев на милость.

Мне пришлось дважды возить обе камеры на завод в Красногорск для ремонта. Только после второй поездки заводчане довели их до ума. После этого аппараты долго служили нам верой и правдой.

Примерно через год Игорь попросил у меня «Искру», он собирался ид ти на свидание со своей девушкой и хотел похвастаться камерой. Хвастовст во закончилось тем, что он забыл ее в кафе. Игорек пришел ко мне с повин ной головой, поскольку знал, что «Искра» закреплена за мной, и, следова тельно, ответственность несу я, и сказал, что волноваться не следует, по скольку инцидент уладит он сам. Ему пришлось купить новую «Искру», ко торую после бюрократических проволочек провели по бухгалтерии взамен утраченной. Правда, мне работать ею уже не пришлось, поскольку спустя несколько дней я уволился в связи с предстоящим назначением на службу в органы МВД.

С Семеном Борисовичем мы случайно встретились на улице через не сколько лет, когда я уже носил капитанские погоны. Мы оба были рады этой встрече, долго разговаривали, а когда стали прощаться, он взял с меня обе щание, что я приду к нему сфотографироваться. К сожалению, этот снимок у меня не сохранился.

С Игорем Благодарным наши контакты сохранились и продолжались вплоть до его гибели в автокатастрофе несколько лет назад. Мне сообщил об этом друг детства Игоря Гена Лёвин, с которым мы подружились с подачи Игоря в начале 90-х годов.

Геннадий Андреевич – выпускник факультета товароведения промыш ленных товаров знаменитой «Плешки» – Института народного хозяйства им.

НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… Плеханова. В советское время он занимал высокий пост в Министерстве торговли РСФСР.

В новой России это министерство было упразднено, его бывшие со трудники стали создавать свои фирмы. Как-то раз мне позвонил Игорь и по просил проконсультировать Лёвина по юридическим вопросам, связанным с подготовкой пакета учредительных документов. Мы встретились, с трудом узнали друг друга, он ввел меня в курс дела, и я выполнил его просьбу. Мне самому было интересно попробовать свои силы в новом деле. Какое-то не продолжительное время я был в этой фирме нештатным консультантом, а когда моя помощь больше не потребовалась, наши отношения уже перешли в чисто дружеские.

Однажды, много лет назад, стояла сильная зима. В первые дни Нового года у нас в квартире был страшный колотун. Оконные рамы рассохлись, из них несло холодом, несмотря на то, что мы, как могли, утеплили их. Темпе ратура в квартире опустилась до 11 градусов по Цельсию. Мы дня два-три прожили в такой обстановке, но больше терпеть сил не было. Стеклопакеты тогда были уделом только очень богатых людей. Тут позвонил Гена, я рас сказал ему о наших сложностях. Он сразу же приехал к нам и сказал, что срочно нужно купить отопительный агрегат, и он знает, где их продают. Мы привезли отопитель, и за несколько часов в квартире стало значительно теп лее.

Мы часто встречались семьями. Так продолжалось много лет, пока его дочь Маша, кстати, юрист по образованию, не родила сына Коленьку. Все свободное время Гена стал отдавать внуку, которого любит беззаветно. С Николашей они большие друзья, все выходные дни и каникулы проводят вместе.

Наши встречи из-за этого стали реже, но добрые дружеские чувства мы сохранили. Вот уже второй год Гена практически живет на даче, доводит ее до ума с тем, чтобы там можно было жить круглый год. Он редко бывает в Москве, так что связь у нас с ним теперь, в основном, по телефону.

После окончания второго курса нас направили на практику, я проходил ее в прокуратуре Ленинградского района. Там меня приглядели бывшие вы пускники юрфака МГУ, служившие в милиции. Они предложили мне сме нить работу фотографа на службу в системе МВД.

Вопрос о моем направлении в органы был рассмотрен райкомом ком сомола, и мне вручили комсомольскую путевку. Пройдя все положенные Близкий круг процедуры (проверки, медкомиссию и т.д.) и переговоры с будущим началь ством, я, по их совету, уволился с работы и стал ждать назначения.

Однако все оказалось не так просто. Должность, на которую меня про чили, к тому времени оказалась занятой, и мне сказали, что нужно дождать ся новой вакансии.

Через два-три месяца открылась должность дознавателя в пожарной охране. Мне было все равно, где работать, поскольку функции дознания во всех службах были одни и те же. Они были установлены Уголовно процессуальным кодексом РСФСР. Так с июля 1963 года началась моя служба в органах внутренних дел.

Денежное содержание сотрудников органов внутренних дел в то время было мизерным. Сначала мне дали был оклад в размере 90 рублей в месяц, а после того, как получил повышение – 100 рублей. С этих сумм удержива лись налоги, так что на руки я получал рублей на 15 меньше. Только в году нам ввели оплату за звание, тогда денежное содержание возросло при мерно на треть.

Существовала еще она проблема – квартирная, которая в течение ряда лет создавала значительные трудности. Несколько лет, вплоть до 1967 года, пришлось жить на съемных квартирах. Долго мы решали ее вместе с Тенги зом Гюльмисаряном. Снимать комнату на двоих было удобнее и дешевле.

Помню, что несколько лет мы жили в коммунальных квартирах. Сна чала это было в переулке около театра им. Вахтангова, в большой комму налке. Если у нас появлялось несколько лишних рублей и я не был занят на учебе или на службе, по вечерам мы ходили в расположенное рядом кафе «Ленинградское». Там было уютно, играла музыка, можно было вкусно и, главное, недорого поужинать. Трех рублей нам с Тенгизом на вечер обычно хватало.

Помню, как я однажды задержался по делам службы и пришел домой усталый и голодный, поскольку денег на обед у меня в тот день не было.

Тенгиз оказался дома. Я спросил его, нет ли у нас чего-нибудь перекусить.

Он ответил, что была банка шпрот, но ее доели, осталось только шпротное масло и черный хлеб. Я быстро все умял, вкус этой еды я помню до сих пор.

Потом мы переехали в двухэтажный деревянный дом, рядом с которым находилась мечеть. Сейчас ее кардинально перестроили, а от дома, где мы жили, и следа не осталось. Нашим соседом был весьма пожилой мужчина, который жил вместе с невесткой и маленьким внуком. Сын его сидел в тюрьме, и старик опасался, что кто-нибудь из нас может соблазнить его не НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… вестку. Однако ни Тенгиза, ни меня эта дама нисколько не интересовала, ее свекор это быстро понял, и оставшееся время мы жили вполне мирно.

Наши расчеты прожить в этом доме долго не оправдались. Наши хозяева были цирковыми артистами, постоянно работали в периферийных цирках и возвращаться в Москву не собирались. Однако ситуация изменилась, и по ка кой-то причине им пришлось вернуться домой. Нас об этом предупредили всего за несколько дней, эта новость нас буквально огорошила, поскольку в то время быстро найти подходящее жилье было большой проблемой.

Пришлось срочно искать пристанище, поэтому мы много времени про вели в Банном переулке, где был черный рынок жилья. Через какое-то время к нам подошла немолодая и неухоженная женщина. Она предложила нам комнату в новом доме возле метро «Сокол», запросила за нее по 40 рублей в месяц и сказала, что заплатить надо вперед за четыре месяца. Оплата за столь длительное время не входила в наши планы, но мы все-таки приняли предложение осмотреть комнату и на месте решить, подходят ли нам пред ложенные условия.

В пути женщина нам рассказала, что одна воспитывает шестерых де тей, но это нас пугать не должно, поскольку с ней живут только двое стар ших детей, а остальные учатся на пятидневке и приходят домой только на выходные. Жилье нам понравилось, и мы въехали в этот дом.

Тут-то и начались наши мытарства. Дети часто болели;

то одного, то другого, а то и сразу нескольких приходилось держать дома до выздоровле ния. К тому же оказалось, что дети, как говорится, не совсем адекватные. В общем, криков, плача, а то и площадной брани мы с самых первых дней на слышались вдоволь. Однако приходилось терпеть, поскольку хозяйка, как сейчас говорят, развела нас на деньги.

Тенгизу было легче, он утром уходил в свой институт, где был аспи рантом, а я сидел дома, зарывшись в книги, писал дипломную работу и гото вился к государственным экзаменам.

К исходу четвертого месяца мне повезло. Одна наша вольнонаемная сотрудница уехала на три года работать в Группу советских войск в Герма нии. Она предложила мне пожить в ее малосемейке на вполне приемлемых условиях.

Поскольку вдвоем там жить было невозможно, наш альянс с Тенгизом распался.

Однако я отвлекся. Долго пришлось ждать присвоения лейтенантского звания, поскольку военкомат имел право снять меня с воинского учета толь Близкий круг ко тогда, когда мне исполнится 25 лет. Так что почти два года работы в ор ганах я оставался гражданским человеком.

В январе 1965 году я ушел в отпуск на четыре месяца для подготовки дипломной работы и сдачи государственных экзаменов. 20 апреля я защитил диплом, и мне было рекомендовано подумать о продолжении учебы в аспи рантуре. В тот же день я узнал, что мне присвоено звание лейтенанта.

До конца учебного отпуска у меня оставалось еще чуть более недели, и я решил слетать домой. Дело в том, что в то время студенты, в том числе ве черних и заочных отделений вузов имели право на покупку билетов на са молет с пятидесятипроцентной скидкой. Таким образом, полет в Тбилиси и обратно стоил всего 37 рублей. Не использовать последний раз такую воз можность с моей стороны было бы глупостью, поскольку студенческий би лет я должен был сдать в деканат в обмен на диплом.

Повседневной и парадной формы я еще не имел, их нужно было шить в ателье. На складе мне выдали полевую форму: гимнастерку со стоячим во ротником, бриджи, сапоги, фуражку и снаряжение. Мне, конечно, хотелось предстать перед мамой и друзьями в новом качестве, и я решил лететь в форме, а штатское взять с собой.

Во Внуково мне пришлось замаскироваться, поскольку я летел как сту дент. Пришлось снять погоны, портупею, убрать фуражку в пакет и в таком непонятном виде сесть в самолет.

В тбилисском аэропорту я проделал обратную процедуру и домой явился бравым офицером. Мое появление для всех было неожиданностью, мама просто не верила глазам своим, когда увидела меня. В общем, сюрприз удался.

В назначенное время я вернулся в Москву, получил диплом о высшем юридическом образовании и приступил к работе.

Позади осталось почти шесть лет учебы. Теперь не нужно было думать о лекциях, семинарах, курсовых работах, экзаменах и прочих учебных «пре лестях». Однако сны, связанные с учебой, снились мне еще несколько лет.

Вспоминаю еще один пикантный случай, который произошел в Тбили си осенью 1965 года, когда я был там в очередном отпуске. Как-то вечером мы с Толиком Незабытовским шли по проспекту Плеханова и встретили на шего бывшего классного руководителя Григория Самойловича, который вел у нас физику.

Мы остановились, у них с Толиком начался оживленный разговор, ме ня в военной форме наш учитель не узнал. Когда я вклинился в их разговор, НЕ ЖИЛЕЦ НА СВЕТЕ… он обратил на меня внимание, долго смотрел и наконец спросил: «Саввинов, это вы?» Еще больше он был поражен, обратив внимание на университет ский значок на моем кителе. На его вопрос я ответил, что окончил юрфак МГУ и работаю в органах внутренних дел.

Григорий Самойлович долго не мог прийти в себя от удивления. Я хо рошо понимал его состояние. Дело в том, что к точным наукам у меня отно шение всегда было более чем прохладное. В отличие от гуманитарных, где все было нормально, они мне просто не давались. Поэтому у нашего педаго га – кстати, очень порядочного человека и хорошего учителя отношение ко мне было соответствующим, он просто считал меня лоботрясом и не мог се бе представить, что я получу высшее образование, стану выпускником луч шего университета страны.

До марта 1970 года я проходил службу в системе ГУВД Москвы, а за тем был выдвинут в центральный аппарат МВД СССР, где прошел путь от старшего лейтенанта до полковника. Мои профессиональные интересы на ходились сначала в нормативно-правовой сфере, а затем в информационно аналитической. В органах МВД я прослужил около 38 лет в календарном исчислении (в льготном – больше 40).

Вспоминаю свое первое поощрение. Летом 1963 года в Московский горком партии обратилась с жалобой вдова Героя Советского Союза Д.М. Карбышева, которого немцы в плену на морозе обливали водой из шлангов до тех пор, пока он не превратился в ледяную глыбу. Суть дела за ключалась в том, что в доме, где жила семья Карбышевых, за короткий пе риод времени произошло три пожара, в том числе была подожжена дверь их квартиры.

Естественно, что дело было взято инстанциями на особый контроль.

Для раскрытия преступления была сформирована следственная группа из четырех человек, меня включили в ее состав. Работать пришлось плотно, но в течение 5–7 дней мы его раскрыли, причем чисто следственным путем, без привлечения оперативно-розыскных средств. Преступник был арестован, сознался в содеянном, и его осудили на восемь лет лишения свободы.

За это раскрытие нас поощрили. Меня, в частности, наградили десятью рублями, с учетом налогов на руки я получил 8 рублей с копейками.

Службу в центральном аппарате МВД СССР, где я проработал почти восемнадцать лет, всегда вспоминаю с большим удовлетворением. Это была серьезная школа, которая позволила мне стать, по отзывам моих коллег, од ним из ведущих специалистов в сфере своей служебной деятельности.

Близкий круг Я занимался штабной работой, принимал участие в подготовке проек тов нормативно-правовых и аналитических документов, которые в после дующем, после соответствующих доработок, докладывались руководству министерства и выходили в свет уже в качестве управленческих решений МВД СССР – приказов, решений коллегии, инструкций и т.д.

Единственное, от чего я всегда отбивался всеми силами – это от назна чения на руководящую должность (начальника отдела или его заместителя).

Административная работа меня не устраивала, мне больше по душе была ра бота творческая, созидательная. Кроме того, я отвечал конкретно за результа ты своей служебной деятельности, а не за подчиненных. Тем более что по должностному положению, начиная с 1980-х годов, занимаемые мною долж ности приравнивались к руководителю соответствующей категории.

Звание полковника внутренней службы мне присвоили 1 октября года, когда я в качестве руководителя большой комплексной комиссии ми нистерства проверял одно из важных направлений оперативно-служебной деятельности МВД Чечено-Ингушской АССР. Так что отметить это большое событие в жизни каждого офицера в кругу семьи и коллег я смог только по сле возвращения из командировки.

Правда, и в Грозном мы его не оставили без внимания членов инспек торской группы.

Я купил несколько бутылок шампанского, много фруктов и накрыл стол. После того, как сотрудники доложили о проделанной за день работе, я представился им в новом звании и пригласил к столу. Каждому досталось несколько бокалов шампанского.

Более капитального застолья осуществлять в командировках нам кате горически запрещалось. Все знали о том, что к нарушителям этого правила применялись самые строгие меры дисциплинарного воздействия, вплоть до увольнения.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.