авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 12 |

«Михаил Александрович Розов Виталий Георгиевич Горохов Вячеслав Семенович Стёпин Философия науки и техники Философия науки и техники: ...»

-- [ Страница 3 ] --

К сказанному можно добавить, что любая развитая теория формулируется не для реальных, а для иде альных объектов. В механике, например, это – ма териальные точки, абсолютно твёрдые тела, идеаль ные жидкости и т. д. Знаменитая теория размеще ния хозяйственной деятельности человека, построен ная Тюненом, исходит из представления об изолиро ванном государстве с одним единственным городом на абсолютно однородной равнине. Изотропную плос кую поверхность предполагает и теория центральных мест Кристаллера. Иными словами, теория строится на базе предпосылок, прямо противоречащих опыту.

Как же в таком случае она может вытекать из опыта?

Что же предлагает сам Поппер? Его идея очень проста и красива, хотя, как мы увидим чуть ниже, то же наталкивается на существенные трудности. Суть идеи сводится к следующему: «Критерием научно го статуса теории является её фальсифицируемость, опровержимость, или проверяемость». Подтвердить фактами можно любую теорию, если мы специально ищем таких подтверждений, но хорошая теория долж на прежде всего давать основания для её опроверже ния. Любая хорошая теория, считает Поппер, являет ся некоторым запрещением, т. е. запрещает опреде лённые события. Чем больше теория запрещает, тем она лучше, ибо тем больше она рискует быть опро вергнутой.

Не трудно видеть, что вся концепция Поппера име ет ярко выраженный нормативный характер. Речь идёт о том, как должен работать учёный, чтобы оста ваться в рамках науки, каким требованиям должны удовлетворять те теории, которые он строит.

А что такое наука и чем определяются её границы, кроме критерия самого Поппера, – этот вопрос в дан ном контексте просто не возникает. «Государство – это Я», – заявил в своё время небезызвестный фран цузский король. «Наука – это Я», – фактически утвер ждает Поппер и задаёт границы научности.

Но наука живёт своей собственной жизнью, и очень скоро обнаруживается, что критерий Поппера не ра ботает. Это может показаться парадоксальным: мы сами делаем науку, мы, казалось бы, хозяева положе ния, а критерии научности, нами же установленные, не срабатывают. Может быть, дело в том, что эти кри терии не все признают, что они не общеприняты? А если их признать и сделать всеобщим достоянием, то гда что-то изменится? Парадокс в том, что почти ни чего. Наука есть нечто большее, чем сумма согласо ванных человеческих действий.

Но вернёмся к критерию К. Поппера. История пока зывает, что теории живут, развиваются и даже процве тают, невзирая на противоречия с экспериментальны ми данными. Приведём конкретный пример. В году великий Лагранж писал об уравнениях Эйле ра: «Мы обязаны Эйлеру первыми общими форму лами для движения жидкостей. записанными в про стой и ясной символике частных производных. Бла годаря этому открытию вся механика жидкостей све лась к вопросу анализа, и будь эти уравнения инте грируемыми, можно было бы в любом случае полно стью определить движение жидкости под воздействи ем любых сил.». Надежды Лагранжа не оправдались:

в ряде случаев уравнения Эйлера были проинтегри рованы, но результаты расчётов резко расходились с наблюдениями. Привело ли это к отказу от уравнений Эйлера? Ни в коем случае.

Вот что пишет по этому поводу известный амери канский математик и гидродинамик Г. Биркгоф: "В гид родинамике такие несомненные противоречия между экспериментальными данными и заключениями, ос нованными на правдоподобных рассуждениях, назы ваются парадоксами. Эти парадоксы были предметом многих острот. Так недавно было сказано, что в девят надцатом веке «гидродинамики разделялись на инже неров-гидравликов, которые наблюдали то, что нель зя было объяснить, и математиков, которые объясня ли то, что нельзя было наблюдать». Как мы видим, гидродинамика не только существует, но даже способ на шутить. «Теперь обычно заявляют, – продолжает Биркгоф, – что подобные парадоксы возникают из-за отличия реальных жидкостей, имеющих малую, но ко нечную вязкость, от идеальных жидкостей, имеющих нулевую вязкость.» Итак, все дело опять в идеальных объектах, без которых и нельзя, вероятно, построить теорию.

Концепция исследовательских программ И.Лакатоса Очевидные недостатки фальсификационизма По ппера пытался преодолеть И. Лакатос в своей кон цепции исследовательских программ. При достаточ ной находчивости, полагает он, можно на протяже нии длительного времени защищать любую теорию, даже если эта теория ложна. «Природа может крик нуть: „Нет!“, но человеческая изобретательность. все гда способна крикнуть ещё громче». Поэтому следует отказаться от попперовской модели, в которой за вы движением некоторой гипотезы следует её опровер жение. Ни один эксперимент не является решающим и достаточным для опровержения теории.

В чем же суть концепции Лакатоса? «Картина науч ной игры, – пишет он, – которую предлагает методоло гия исследовательских программ, весьма отлична от подобной картины методологического фальсифика ционизма. Исходным пунктом здесь является не уста новление фальсифицируемой. гипотезы, а выдвиже ние исследовательской программы». Под последней понимается теория, способная защищать себя в ситу ациях столкновения с противоречащими ей эмпириче скими данными. В исследовательской программе Ла катос выделяет её ядро, т. е. основные принципы или законы, и «защитные пояса», которыми ядро окружа ет себя в случаях эмпирических затруднений.

Приведём конкретный пример. Допустим, что опи раясь на законы Ньютона (в данном случае они об разуют ядро исследовательской программы), мы рас считали орбиты планет Солнечной системы и обнару жили, что это противоречит астрономическим наблю дениям. Неужели мы отбросим законы Ньютона? Ра зумеется, нет. Мы выдвинем какое-либо дополнитель ное предположение, для того чтобы объяснить обна руженные расхождения. Как известно, именно это и имело место в реальной истории: в 1845 году Леве рье, занимаясь неправильностями в движении Урана, выдвигает гипотезу о существовании ещё одной пла неты Солнечной системы, которая и была открыта И.

Галле в сентябре 1846 года. Гипотеза Леверье и вы ступает в данном случае как защитный пояс. Но допу стим, что гипотеза не получила бы подтверждения, и новую планету не удалось обнаружить. Неужели мы в этом случае отбросили бы законы Ньютона? Без вся кого сомнения, нет. Была бы построена какая-то но вая гипотеза.

Как долго это может продолжаться? Лакатос по лагает, что теория никогда не фальсифицируется, а только замещается другой, лучшей теорией. Суть в том, что исследовательская программа может быть либо прогрессирующей, либо регрессирующей. Она прогрессирует, если её теоретический рост предвос хищает рост эмпирический, т. е. если она с успехом предсказывает новые факты. Она регрессирует, ес ли новые факты появляются неожиданно, а програм ма только даёт им запоздалые объяснения. В этом случае теоретический рост отстаёт от эмпирического роста. Если одна исследовательская программа про грессивно объясняет больше, чем другая, с ней кон курирующая, то первая вытесняет вторую.

Лакатос признает, что в конкретной ситуации «очень трудно решить. в какой именно момент опре делённая исследовательская программа безнадёжно регрессировала или одна из двух конкурирующих про грамм получила решающее преимущество перед дру гой». Это в значительной степени лишает его концеп цию нормативного характера. Лакатос, однако, все же пытается сформулировать некоторый набор правил в форме «кодекса научной честности». Главную роль там играют скромность и сдержанность. «Всегда сле дует помнить о том, что, даже если ваш оппонент сильно отстал, он ещё может догнать вас. Никакие преимущества одной из сторон нельзя рассматривать как абсолютно решающие. Не существует никакой га рантии триумфа той или иной программы. Не суще ствует также и никакой гарантии её крушения».

Если это и предписания, то довольно странные.

По сути, они звучат так: сохраняй сдержанность, ибо на все воля Божья. Иными словами, в концепции Ла катоса из-за деятельности учёного уже явно высту пает некий глобальный надличностный процесс. Он ещё не исследуется, его природа не выявлена, но он присутствует, ибо, если мы сами не способны осуще ствить рациональный выбор, то как же этот «выбор»

все же осуществляется в истории науки?

Нормальная наука Т.Куна Крутой поворот в подходе к изучению науки совер шил американский историк физики Томас Кун в сво ей работе «Структура научных революций», которая появилась в 1962 году. Наука или, точнее, нормаль ная наука, согласно Куну, – это сообщество учёных, объединённых достаточно жёсткой программой, ко торую Кун называет парадигмой и которая целиком определяет, с его точки зрения, деятельность каждого учёного. Именно парадигма как некое надличностное образование оказывается у Куна в центре внимания.

Именно со сменой парадигм связывает он коренные изменения в развитии науки – научные революции. Но рассмотрим его концепцию более подробно.

Нормальная наука, – пишет Кун, – это «исследова ние, прочно опирающееся на одно или несколько про шлых достижений – достижений, которые в течение некоторого времени признаются определённым науч ным сообществом как основа для развития его даль нейшей практической деятельности». Уже из самого определения следует, что речь идёт о традиции, т. е.

наука понимается как традиция.

Прошлые достижения, лежащие в основе этой тра диции, и выступают в качестве парадигмы. Чаще все го под этим понимается некоторая достаточно обще принятая теоретическая концепция типа системы Ко перника, механики Ньютона, кислородной теории Ла вуазье и т. п. Со сменой концепций такого рода Кун прежде всего и связывает научные революции. Кон кретизируя своё представление о парадигме, он вво дит понятие о дисциплинарной матрице, в состав ко торой включает следующие четыре элемента:

1. Символические обобщения типа второго закона Ньютона, закона Ома, закона Джоуля-Ленца и т. д.

2. Концептуальные модели, примерами которых могут служить общие утверждения такого типа: «Теп лота представляет собой кинетическую энергию ча стей, составляющих тело» или «Все воспринимае мые нами явления существуют благодаря взаимодей ствию в пустоте качественно однородных атомов».

3. Ценностные установки, принятые в научном со обществе и проявляющие себя при выборе направле ний исследования, при оценке полученных результа тов и состояния науки в целом.

4. Образцы решений конкретных задач и проблем, с которыми неизбежно сталкивается уже студент в процессе обучения. Этому элементу дисциплинарной матрицы Кун придаёт особое значение, и в следую щем параграфе мы остановимся на этом более по дробно.

В чем же состоит деятельность учёного в рамках нормальной науки? Кун пишет: «При ближайшем рас смотрении этой деятельности в историческом контек сте или в современной лаборатории создаётся впе чатление, будто бы природу пытаются втиснуть в па радигму, как в заранее сколоченную и довольно тес ную коробку. Цель нормальной науки ни в коей ме ре не требует предсказания новых видов явлений: яв ления, которые не вмещаются в эту коробку часто, в сущности, вообще упускаются из виду. Учёные в рус ле нормальной науки не ставят себе цели создания новых теорий, обычно к тому же они нетерпимы и к созданию таких теорий другими».

Итак, в рамках нормальной науки учёный настолько жёстко запрограммирован, что не только не стремит ся открыть или создать что-либо принципиально но вое, но даже не склонен это новое признавать или за мечать. Что же он делает в таком случае? Концепция Куна выглядела бы пустой фантазией, если бы ему не удалось убедительно показать, что нормальная наука способна успешно развиваться. Кун, однако, это по казал, показал, что традиция является не тормозом, а, напротив, необходимым условием быстрого накоп ления знаний.

И действительно, сила традиции как раз в том и со стоит, что мы постоянно воспроизводим одни и те же действия, один и тот же способ поведения все сно ва и снова при разных, вообще говоря, обстоятель ствах. Поэтому и признание той или иной теоретиче ской концепции означает постоянные попытки осмыс лить с её точки зрения все новые и новые явления, реализуя при этом стандартные способы анализа или объяснения. Это организует научное сообщество, со здавая условия для взаимопонимания и сопоставимо сти результатов, и порождает ту «индустрию» произ водства знаний, которую мы и наблюдаем в современ ной науке.

Но речь вовсе не идёт при этом о создании чего-то принципиально нового. По образному выражению Ку на, учёные, работающие в нормальной науке, посто янно заняты «наведением порядка», т. е. проверкой и уточнением известных фактов, а также сбором новых фактов, в принципе предсказанных или выделенных теорией. Химик, например, может быть занят опреде лением состава все новых и новых веществ, но са мо понятие химического состава и способы его опре деления уже заданы парадигмой. Кроме того, в рам ках парадигмы никто уже не сомневается, что любое вещество может быть охарактеризовано с этой точки зрения.

Таким образом, нормальная наука очень быстро развивается, накапливая огромную информацию и опыт решения задач. И развивается она при этом не вопреки традициям, а именно в силу своей традици онности. Пониманием этого факта мы и обязаны То масу Куну. Его с полным правом можно считать ос нователем учения о научных традициях. Конечно, на традиционность в работе учёного и раньше обраща ли внимание, но Кун впервые сделал традиции цен тральным объектом рассмотрения при анализе нау ки, придав им значение основного конституирующего фактора в научном развитии.

Но как же в таком случае происходит изменение и развитие самих традиций, как возникают новые пара дигмы? «Нормальная наука, – пишет Кун, – не ставит своей целью нахождение нового факта или теории, и успех в нормальном научном исследовании состоит вовсе не в этом. Тем не менее новые явления, о су ществовании которых никто не подозревал, вновь и вновь открываются научными исследованиями, а ра дикально новые теории опять и опять изобретаются учёными. История даже наводит на мысль, что на учное предприятие создало исключительно мощную технику для того, чтобы преподносить сюрпризы по добного рода». Как же конкретно появляются новые фундаментальные факты и теории? «Они, – отвечает Кун, – создаются непреднамеренно в ходе игры по од ному набору правил, но их восприятие требует разра ботки другого набора правил». Иными словами, учё ный и не стремится к получению принципиально но вых результатов, однако, действуя по заданным пра вилам, он непреднамеренно, т. е. случайным и побоч ным образом, наталкивается на такие факты и явле ния, которые требуют изменения самих этих правил.

Подведём некоторые итоги. Не трудно видеть, что концепция Куна знаменует уже совсем иное видение науки по сравнению с нормативным подходом Вен ского кружка или К. Поппера. В центре внимания по следних – учёный, принимающий решения и высту пающий как определяющая и движущая сила в раз витии науки. Наука здесь фактически рассматривает ся как продукт человеческой деятельности. Поэтому крайне важно ответить на вопрос: какими критериями должен руководствоваться учёный, к чему он должен стремиться? В модели Куна происходит полная сме на ролей: здесь уже наука в лице парадигмы диктует учёному свою волю, выступая как некая безликая си ла, а учёный – это всего лишь выразитель требований своего времени. Кун вскрывает и природу науки как надличностного явления: речь идёт о традиции.

Можно ли что-либо возразить против этой доста точно простой и принципиальной модели? Два пунк та вызывают сомнение. Первый был, вероятно, кам нем преткновения и для самого Куна. Как согласовать изменение парадигмы под напором новых фактов с утверждением, что учёный не склонен воспринимать явления, которые в парадигму не укладываются, что эти явления «часто, в сущности, вообще упускают ся из виду»? С одной стороны, Кун приводит нема ло фактов, показывающих, что традиция препятству ет ассимиляции нового, с другой, он вынужден такую ассимиляцию признать. Это выглядит как противоре чие.

Сомнительность второго пункта менее очевидна.

Кун резко противопоставляет работу в рамках нор мальной науки, с одной стороны, и изменение пара дигмы, с другой. В одном случае, учёный работает в некоторой традиции, в другом, – выходит за её преде лы. Конечно, эти два момента противостоят друг дру гу, но, вероятно, не только в масштабах науки как це лого, но и применительно к любым традициям более частного характера. Кун же в основном говорит имен но о науке, и это чрезмерно глобализирует наше пред ставление о традиции. Фактически получается, что наука – это чуть ли не одна традиция, а это сильно за трудняет анализ того, что происходит в науке. Попы таемся поэтому несколько обогатить наше представ ление о научных традициях. Это совершенно необхо димо на пути критической оценки и усовершенствова ния концепции Куна, на пути развития тех, несомнен но, важных предпосылок, которые содержатся в его модели науки.

Концепция неявного знания М. Полани и многообразие научных традиций Нетрудно показать, что в научном познании мы имеем дело не с одной или несколькими, а со слож ным многообразием традиций, которые отличаются друг от друга и по содержанию, и по функциям в со ставе науки, и по способу своего существования. Нач нём с последнего.

Достаточно всмотреться более внимательно в дис циплинарную матрицу Куна, чтобы заметить некото рую неоднородность. С одной стороны, он перечис ляет такие её компоненты, как символические обоб щения и концептуальные модели, а с другой, – ценно сти и образцы решений конкретных задач. Но первые существуют в виде текстов и образуют содержание учебников и монографий, в то время как никто ещё не написал учебного курса с изложением системы науч ных ценностей. Ценностные ориентации мы получаем не из учебников, мы усваиваем их примерно так же, как родной язык, т. е. по непосредственным образцам.

У каждого учёного, например, есть какие-то представ ления о том, что такое красивая теория или красивое решение задачи, изящно поставленный эксперимент или тонкое рассуждение, но об этом трудно говорить, это столь же трудно выразить на словах, как и наши представления о красоте природы.

Известный химик и философ М. Полани убедитель но показал в конце 50-х годов нашего века, что пред посылки, на которые учёный опирается в своей рабо те, невозможно полностью вербализовать, т. е. выра зить в языке. «То большое количество учебного вре мени, – писал он, – которое студенты-химики, биоло ги и медики посвящают практическим занятиям, сви детельствует о важной роли, которую в этих дисци плинах играет передача практических знаний и уме ний от учителя к ученику. Из сказанного можно сде лать вывод, что в самом сердце науки существуют об ласти практического знания, которые через формули ровки передать невозможно». Знания такого типа По лани назвал неявными знаниями. Ценностные ориен тации можно смело причислить к их числу.

Итак, традиции могут быть как вербализованными, существующими в виде текстов, так и невербализо ванными, существующими в форме неявного знания.

Последние передаются от учителя к ученику или от поколения к поколению на уровне непосредственной демонстрации образцов деятельности или, как иногда говорят, на уровне социальных эстафет. Об этих по следних мы ещё поговорим более подробно. А сейчас важно то, что признание неявного знания очень силь но усложняет и обогащает нашу картину традицион ности науки. Учитывать надо не только ценности, как это делает Кун, но и многое, многое другое. Что бы ни делал учёный, ставя эксперимент или излагая его ре зультаты, читая лекции или участвуя в научной дис куссии, он, часто сам того не желая, демонстрирует образцы, которые, как невидимый вирус, «заражают»

окружающих.

Вводя в рассмотрение неявное знание и соответ ствующие неявные традиции, мы попадаем в слож ный и мало исследованный мир, в мир, где живёт наш язык и научная терминология, где передаются от поколения к поколению логические формы мыш ления и его базовые категориальные структуры, где удерживаются своими корнями так называемый здра вый смысл и научная интуиция. Очевидно, что родной язык мы усваиваем не по словарям и не по грамма тикам. В такой же степени можно быть вполне логич ным в своих рассуждениях, никогда не открывая учеб ник логики. А где мы заимствуем наши категориаль ные представления? Ведь уже ребёнок постоянно за даёт свой знаменитый вопрос «почему?», хотя никто не читал ему специального курса лекций о причинно сти. Все это – мир неявного знания. Историки и куль турологи часто используют термин «менталитет» для обозначения тех слоев духовной культуры, которые не выражены в виде явных знаний и тем не менее су щественно определяют лицо той или иной эпохи или народа. Но и любая наука имеет свой менталитет, от личающий её от других областей научного знания и от других сфер культуры, но тесно связанный с мен талитетом эпохи.

Противопоставление явных и неявных знаний да ёт возможность более точно провести и осознать дав но зафиксированное в речи различие научных школ, с одной стороны, и научных направлений, с другой.

Развитие научного направления может быть связано с именем того или другого крупного учёного, но оно во все не обязательно предполагает постоянные личные контакты людей, работающих в рамках этого направ ления. Другое дело – научная школа. Здесь эти кон такты абсолютно необходимы, ибо огромную роль иг рает опыт, непосредственно передаваемый на уров не образцов от учителя к ученику, от одного члена со общества к другому. Именно поэтому научные шко лы имеют, как правило, определённое географиче ское положение: Казанская школа химиков, Москов ская математическая школа и т. п.

А как быть с образцами решений конкретных за дач, которым Т. Кун придаёт очень большое значе ние? С одной стороны, они существуют и транслиру ются в виде текста, и поэтому могут быть идентифи цированы с эксплицитным, т. е. явным знанием. Но, с другой, – перед нами будут именно образцы, а не словесные предписания или правила, если нам важ на та информация, которая непосредственно в тексте не выражена. Допустим, например, что в тексте дано доказательство теоремы Пифагора, но нас интересу ет не эта именно теорема, а то, как вообще следует строить математическое доказательство. Эта послед няя информация представлена здесь только в форме примера, т. е. неявным образом. Конечно, ознакомив шись с доказательством нескольких теорем, мы при обретём и некоторый опыт, некоторые навыки мате матического рассуждения вообще, но это опять-таки будет трудно выразить на словах в форме достаточно чёткого предписания.

В свете сказанного можно выделить два типа неяв ного знания и неявных традиций. Первые связаны с воспроизведением непосредственных образцов дея тельности, вторые предполагают текст в качестве по средника. Первые невозможны без личных контак тов, для вторых такие контакты необязательны. Все это достаточно очевидно. Гораздо сложнее противо поставить друг другу неявное знание второго типа и знание эксплицитное. Действительно, прочитав или услышав от преподавателя доказательство теоремы Пифагора, мы можем либо повторить это доказатель ство, либо попробовать перенести полученный опыт на доказательство другой теоремы. Но, строго говоря, в обоих случаях речь идёт о воспроизведении образ ца, хотя едва ли нужно доказывать, что второй путь гораздо сложнее первого. Разницу можно продемон стрировать на примере изучения иностранного языка.

Одно дело, например, заучить и повторить какую-ли бо фразу, другое – построить аналогичную фразу, ис пользуя другие слова. В обоих случаях исходная фра за играет роль образца, но при переходе от перво го ко второму происходит существенное расширение возможностей выбора. В то время как простое повто рение исходной фразы ограничивает эти возможно сти особенностями произношения, создание нового предложения предполагает выбор подходящих слов из всего арсенала языка. В дальнейшем мы ещё вер нёмся к этому различению.

Итак, введённое М. Полани представление о неяв ных знаниях позволяет значительно обогатить и диф ференцировать общую картину традиционности нау ки. Сделаем ещё один шаг в этом направлении. Не трудно заметить, что в основе неявных традиций мо гут лежать как образцы действий, так и образцы про дуктов. Это существенно: одно дело, если вам про демонстрировали технологию производства предме та, например, глиняной посуды, другое – показали го товый кувшин и предложили сделать такой же. Во вто ром случае вам предстоит нелёгкая и далеко не все гда осуществимая работа по реконструкции необхо димых производственных операций. В познании, од нако, мы постоянно сталкиваемся с проблемами та кого рода.

Рассмотрим несколько примеров. Мы привыкли го ворить о таких методах познания, как абстракция, классификация, аксиоматический метод. Но, строго говоря, слово «метод» здесь следовало бы взять в ка вычки. Можно продемонстрировать на уровне после довательности операций какой-нибудь метод химиче ского анализа или метод решения системы линейных уравнений, но никому пока не удавалось проделать это применительно к классификации или к процессу построения аксиоматической теории. В формирова нии аксиоматического метода огромную роль сыгра ли «Начала» Евклида, но это был не образец опера ций, а образец продукта. Аналогично обстоит дело и с классификацией. Наука знает немало примеров удач ных классификаций, масса учёных пытается постро ить нечто аналогичное в своей области, но никто не владеет рецептом построения удачной классифика ции.

Нечто подобное можно сказать и о таких методах, как абстракция, обобщение, формализация и т. д. Мы можем легко продемонстрировать соответствующие образцы продуктов, т. е. общие и абстрактные выска зывания или понятия, достаточно формализованные теории, но никак не процедуры, не способы действия.

Кстати, таковые вовсе не обязательно должны суще ствовать, ибо процессы исторического развития да леко не всегда выразимы в терминах целенаправлен ных человеческих действий. Мы все владеем своим родным языком, он существует, но это не значит, что можно предложить или реконструировать технологию его создания.

Мы не хотим всем этим сказать, что перечислен ные методы и вообще образцы продуктов познания есть нечто иллюзорное, мы отнюдь не собираемся преуменьшать их значение. Они лежат в основе целе полагания, формируют те идеалы, к реализации кото рых стремится учёный, организуют поиск, определя ют форму систематизации накопленного материала.

Однако их не следует смешивать с традициями, зада ющими процедурный арсенал научного познания.

Из всего изложенного напрашивается ещё один вы вод: каждая традиция имеет свою сферу распростра нения, и есть традиции специальнонаучные, не вы ходящие за пределы той или иной области знания, а есть общенаучные или, если выражаться более осто рожно, междисциплинарные. Вообще говоря, это до статочно очевидно и на уровне явных знаний: методы физики или химии широко применяются не только в естественных, но и в общественных науках, выступая тем самым как междисциплинарные методы. Однако изложенное выше позволяет значительно расширить наши представления и в этой области. Аксиоматиче ские построения в геометрии стали в своё время об разцом для аналогичных построений в других обла стях знания. Современные физические теории стали идеалом для других дисциплин, стремящихся к теоре тизации и математизации. Возникает мысль, что од на и та же концепция может выступать и в роли ку новской парадигмы, и в функции образца для других научных дисциплин. Речь идёт об образцах продук та. Так, например, экология, возникшая в прошлом ве ке в качестве раздела биологии, вызвала после это го к жизни уже немало своих двойников типа эколо гии преступности, этнической экологии и т. п. Нужно ли говорить, что все эти дисциплины не имеют ника кого прямого отношения не только к биологии, но и к естествознанию вообще.

В этом пункте концепция Т. Куна начинает испыты вать серьёзные трудности. Наука в свете его модели выглядит как обособленный организм, живущий в сво ей парадигме точно в скафандре с автономной систе мой жизнеобеспечения. И вот оказывается, что ника кого скафандра нет и учёный подвержен всем воздей ствиям окружающей среды. Возникает даже вопрос, который никак не мог возникнуть у Куна: а в каких тра дициях учёный работает прежде всего – в специаль нонаучных или междисциплинарных? И почему био лог, на каждом шагу использующий методы физики или химии и нередко мечтающий о теоретизации и ма тематизации своей области по физическому образцу, почему он все же биолог, а не кто-либо другой? Чем обусловлен такой его Я-образ? Этот вопрос о грани цах наук вовсе не так прост, как это может показаться на первый взгляд. Найти ответ – это значит выделить особый класс предметообразующих традиций, с кото рыми наука и связывает свою специфику, своё особое положение в системе знания, свой Я-образ.

Трудности и проблемы Подведём теперь общий итог и попытаемся сфор мулировать те основные проблемы, которые нам предстоит решить. Концепция Т.Куна – это первая по пытка построить модель науки как надличностного яв ления. Куна интересует не учёный и методы его ра боты, а та программа, которая навязывает учёному свою волю, диктуя ему, в частности, и задачи, которые он ставит, и методы, которые он использует. Учёный в рамках этой модели начинает напоминать шахмат ную фигуру, которая перемещается по определённым правилам, включая и элементарные правила ходов, и принципы шахматной тактики и стратегии.

Что нас не устраивает в этой модели? Придирок может быть много. 1. Кун не вскрыл механизма на учных революций, механизма формирования новых программ, не проанализировал соотношение таких явлений, как традиции и новации.

Он и не мог это го сделать, ибо его концепция слишком синкретич на для решения подобного рода задач. 2. Програм мы, в которых работает учёный, Кун понимает слиш ком суммарно и недифференцированно, что создаёт иллюзию большой обособленности различных науч ных дисциплин. Однако осознание всего многообра зия этих программ приводит, как мы видели, к про тивоположной трудности, к утрате чётких дисципли нарных границ. 3. Учёный у Куна жёстко запрограм мирован, и Кун всячески подчёркивает его парадиг мальность. Однако, если программ достаточно много, то учёный приобретает свободу выбора, что, вероят но, должно существенно изменить картину. 4. Модель Куна неспецифична и не решает проблему демарка ции, ибо очевидно, что парадигмальность присуща не только науке, но и другим сферам культуры и челове ческой деятельности вообще. Но решение этой про блемы нужно, вероятно, искать уже не на пути фор мулировки нормативных требований, предъявляемых к деятельности или её продуктам, а на пути анализа науки как целого, как надличностного образования.

Преодоление всех указанных трудностей предпо лагает построение более богатой модели науки. Но главное, что следует сделать прежде всего – это по казать, модель чего именно мы строим, что собой представляет наука как объект нашего исследова ния. Можно, например, описывать и систематизиро вать разнообразные оптические явления, но построе ние общей теории нуждается в ответе на вопрос, что собой представляет свет, к явлениям какого рода он относится. Один из таких ответов состоял в своё вре мя в том, что свет – это волна. Нам необходимо отве тить на аналогичный вопрос: к явлениям какого рода принадлежит наука?

Глава 4.

Строение науки как традиции На что похожа наука Мы не способны иметь дело с уникальными объек тами, любое познание в конечном итоге есть снятие уникальности. Представьте себе такую ситуацию: вы просите описать вам человека, о котором слышали, но которого никогда не видели, а вам в ответ говорят, что он совсем не похож на Сократа, не похож на Напо леона и не похож на Тургенева. Естественно, вы спро сите: а на кого он похож? Очевидно, что это гораздо более простой и прямой путь к тому, чтобы составить себе представление о незнакомом человеке. Анало гичным образом обстоит дело и с наукой. Мы посто янно пытаемся отличить её от других явлений – от ми фа, от религии, от искусства, от философии, от обы денного сознания. Попробуем идти противоположным путём.

Понятие куматоида Начнём со старой, старой проблемы, которая вол новала ещё древних греков. Представьте себе леген дарный корабль Тезея, который дряхлеет и который все время приходится подновлять, меняя постепенно одну доску за другой. Наконец, наступает такой мо мент, когда не осталось уже ни одной старой доски.

Спрашивается, перед нами тот же самый корабль или другой?

Отложим решение этой проблемы и покажем вна чале, что очень многие явления вокруг нас похожи на корабль Тезея. Например, что такое Московский университет? Это, конечно, студенты, но они полно стью меняются с периодичностью в пять лет, а Мос ковский университет остаётся Московским универси тетом. Это преподаватели, но и они меняются, хотя и не с такой строгой периодичностью. Может, следу ет указать на конкретное здание и сказать: «Вот Мос ковский университет!» Мы, однако, прекрасно знаем, что университет может переехать в новое здание и остаться тем же самым университетом. Что же такое университет? Мы не способны связать его с каким-то конкретным материалом, с каким-нибудь веществом.

Если вдуматься, – это очень загадочное образование.

Однако наука уже давно изучает явления, обладаю щие похожими загадочными свойствами, – это волны.

Уже Леонардо да Винчи обращает внимание на один факт, который, по-видимому, его впечатляет. «Много численны случаи, – пишет он, – когда волна бежит от места своего возникновения, а вода не двигается с места, – наподобие волн, образуемых в мае на нивах течением ветров: волны кажутся бегущими по полю, между тем нивы со своего места не сходят». И дей ствительно, представьте себе одиночную волну, бегу щую по поверхности водоёма: её нельзя идентифи цировать с какой-то частью воды, она захватывает в сферу своего влияния все новые частицы и проходит дальше. Образно выражаясь, волну нельзя зачерп нуть ведром. Ну разве не похожа она этим своим ка чеством на корабль Тезея или на университет?

В науке уже давно делаются попытки, сознатель ные или стихийные, обобщить физическое понятие волны, имея в виду указанные её особенности, и рас смотреть с этой точки зрения явления, далеко выхо дящие за пределы физики. «Живой организм, – пи сал наш известный биолог В. Н. Беклемишев, – не обладает постоянством материала – форма его по добна форме пламени, образованного потоком быст ро несущихся раскалённых частиц;

частицы сменяют ся, форма остаётся». Беклемишев при этом ссылает ся на Кювье, который писал: «Жизнь есть вихрь, то более быстрый, то более медленный, более сложный или менее сложный, увлекающий в одном и том же на правлении одинаковые молекулы. Но каждая отдель ная молекула вступает в него и покидает его, и это длится непрерывно, так что форма живого вещества более существенна, чем материал».

Основатель кибернетики Норберт Винер сравнива ет живой организм с сигналом, который можно пере дать по радио или телевидению. «Мы лишь водово роты в вечно текущей реке, – пишет он. – Мы пред ставляем собой не вещество, которое сохраняется, а форму строения, которая увековечивает себя. Фор ма строения представляет собой сигнал, и она может быть передана в качестве сигнала». Ссылаясь на Ви нера, наш отечественный, а ныне американский пси холог В. А. Лефевр пишет о системах, нарисованных на системах, отношения между которыми он называет отношением «ткань-рисунок». «Но это не рисунок ти па рисунка на ковре, – пишет он, – это скорее подвиж ное изображение на экране». Аналогичный пример – ваша тень, которая двигается вслед за вами, захваты вая все новые участки поверхности.

Мы предлагаем называть все явления подобно го рода куматоидами (от греческого kuma – волна).

Специфическая особенность куматоидов – их относи тельное безразличие к материалу, их способность как бы «плыть» или «скользить» по материалу подобно волне. Этим куматоиды отличаются от обычных ве щей, которые мы привыкли идентифицировать с кус ками вещества. Если вернуться к кораблю Тезея и к той проблеме, которая мучила уже древних греков, то можно сказать, что как куматоид корабль остаётся од ним и тем же, но как тело, как кусок вещества он ме няется и становится другим кораблём.

К числу куматоидов можно отнести огромное коли чество, вообще говоря, разнородных явлений, от волн на воде до живых организмов. Нас в первую очередь будут интересовать явления социальные, а они все проявляют явные признаки куматоидов. Мы уже виде ли, что Московский университет, как, впрочем, и лю бой другой, ничем в этом плане не отличается от ко рабля Тезея, т. е. тоже представляет собой куматоид.

Но ведь наука в свою очередь очень похожа на уни верситет. Действительно, разве её можно связать с каким-то фиксированным материалом? Здесь все ме няется: люди, здания институтов, оборудование лабо раторий.

Но ведь и любая человеческая деятельность может быть рассмотрена с этой точки зрения. В предыдущей главе мы сравнивали науку с деятельностью столяра.

Но что представляет собой эта последняя? Её мож но понимать как единичный акт переработки некото рого фиксированного материала в конечный продукт.

Но разве это мы имеем в виду, когда говорим о дея тельности столяра, плотника, каменщика и т. п.? Нет, конечно. Мы предполагаем, что подобные единичные акты постоянно повторяются и воспроизводятся. А это значит, что деятельность утрачивает свою связь с фиксированным конкретным материалом, ибо все ме няется: одно и то же вещество нельзя переработать дважды, одну и ту же операцию нельзя дважды осу ществить, инструменты тоже меняются, да и заменя ются полностью.

В нашей социальной жизни мы буквально окруже ны куматоидами, мы представляем собой тот мате риал, на котором они живут, они выступают от наше го имени, они делают нас людьми. Рассмотрим, на пример, такой объект, как слово, для простоты ка кое-нибудь существительное нашего языка: дом, де рево, ананас. Слово можно произнести вслух, можно записать на бумаге, можно вырезать на камне. В каж дом из этих случаев возможно, да и практически реа лизуется в принципе бесконечное количество вариан тов. Иначе говоря, материал слова все время меняет ся. Но непрерывно меняются и те предметы, которые слово обозначает. В городе каждый дом вы можете назвать «домом», в лесу каждое дерево «деревом».

Ананас покупают и съедают, но вновь купленный ана нас – это тоже «ананас». Конечно, как и волна, кума тоид достаточно избирателен и живёт только в опре делённой среде. Океанские волны не распространя ются в глубь континента, слово «ананас» не обозна чает дом или горную породу.

Но перейдём к такому явлению, как знание, без которого невозможно понять науку. Когда речь захо дит об анализе знания, о выявлении его строения, то прежде всего бросается в глаза некоторая неопреде лённость в самой постановке задачи. Что, собствен но говоря, мы должны исследовать? Знание как объ ект совсем не похоже на то, с чем мы обычно сталки ваемся, говоря о структуре или строении. Оно не по хоже, например, на кристалл или молекулу. Прежде всего бросается в глаза его какая-то неопределённая пространственно-временная локализованность. Дей ствительно, где и как существует данное конкретное знание? Непосредственно оно может быть представ лено пятнами типографской краски на бумаге или зву ковыми колебаниями, или царапинами на камне. Вряд ли, однако, можно считать, что, повторяя одну и ту же фразу или размножая рукопись большим тиражом, мы тем самым увеличиваем количество знания. Мы что-то увеличиваем, но что? Очевидно, что все экзем пляры данного издания курса теоретической физики Ландау и Лифшица содержат одно и то же знание, ес ли там нет типографского брака, не вырваны страни цы и т. д. Разве это не странно?

Имея стакан воды, мы можем разлить воду в несколько стаканов, но ни один из них не будет при этом полным. Если количество стаканов сильно уве личить, то каждый в отдельности окажется практиче ски пустым. Со знанием этого не происходит, ибо раз множая научную книгу или статью в большом количе стве экземпляров, мы в каждой из них получаем одно и то же знание, целиком, а не по частям. Знание в этом плане напоминает сказочный неразменный рубль. И это ещё раз подчёркивает, что говоря о строении зна ния, мы должны отбросить слишком прямые аналогии со строением вещества.

Все указанные трудности преодолимы, если рас сматривать знание как куматоид. Оно в этом случае подобно волне, которая все время представлена в но вом материале. Разные экземпляры одной и той же книги, тексты, написанные или произнесённые вслух, все это одно и то же знание, одна и та же «волна». Ма териал меняется, но «волна» одна и та же. Одну и ту же мысль можно выразить различным образом, мож но повторить несколько раз, можно записать на бума ге или на магнитофонной ленте. Разве это не удиви тельно!

Сделаем теперь ещё один шаг, важный для пони мания того, что такое куматоид. Корабль Тезея оста ётся тем же самым кораблём при полной замене об разующих его деталей только потому, что сохраня ется форма этих деталей, их связи и взаимное рас положение. Иными словами, куматоид – это не про сто поток материала, мы должны ещё показать, что в этом потоке что-то остаётся неизменным, показать наличие некоторых инвариантов. Московский универ ситет, например, меняет своих студентов и препода вателей, может переехать в новое помещение, но он остаётся Московским университетом, пока сохраня ются его функции, пока и студенты, и преподавате ли, и обслуживающий персонал выполняют предпи санные им обязанности, пока живут традиции Москов ского университета. Можно сказать, что университет – это не здания и не люди, а множество программ, в рамках которых все это функционирует.

Из сказанного следует, что любой куматоид можно рассматривать как некоторое устройство памяти, в ко торой зафиксированы указанные выше инварианты.

Так, например, корабль Тезея будет существовать как куматоид только в том случае, если его перестраивать постепенно. Дело в том, что в условиях, когда мы вы нимаем только одну доску, все остальные «помнят»

её размеры, форму и положение. Но вынув сразу мно го досок, мы можем разрушить «память», и кумато ид перестанет существовать. Конечно, можно форму и расположение деталей зафиксировать с помощью чертежей, но это просто означает, что мы одно устрой ство памяти заменили другим.

Социальные куматоиды и социальные эстафеты Как мы уже видели, мир куматоидов достаточно разнообразен и включает в себя явления, которые иногда во всех других отношениях очень не похожи друг на друга. Поэтому едва ли можно искать какой-то общий механизм их жизни. Что общего между нау кой и волной на воде, кроме того, что в обоих слу чаях мы имеем дело с куматоидом? Вероятно, ниче го. Такое бедное по содержанию сходство может, ко нечно, иметь некоторое методологическое или эври стическое значение, но его явно недостаточно для по строения общей теории.

Нас, однако, будут в первую очередь интересовать социальные куматоиды, а в этом случае вопрос о некотором общем механизме их существования уже вполне уместен и правомерен. Вернёмся к нашему примеру с Московским университетом. Если нам не удаётся связать его бытие с определённым материа лом, то остаётся только одно – рассматривать его как программу или, точнее, как совокупность программ, в рамках которых организуется и функционирует все время обновляющий себя материал. Об этом уже шла речь выше. Перед нами поток материала, на кото ром живёт множество взаимосвязанных друг с другом программ. Речь идёт, разумеется, не только об учеб ных программах, а обо всей совокупности инструк ций, установок, правил, традиций, которые определя ют работу и поведение студентов, преподавателей, администрации – всех, от вахтёра до ректора.

Но каков механизм жизни этих программ, где и как они существуют? Это могут быть чётко сформулиро ванные и записанные инструкции или неявное зна ние. Термин «традиция», который мы до сих пор ис пользовали, во-первых, не проводит достаточно яс ного различия между этими двумя формами, а во вторых, что связано с первым, не акцентирует на ше внимание на особенностях механизма жизни тех и других. Очевидно, что воспроизведение значитель ной части сравнительно устойчивых форм нашего по ведения и деятельности никак не связано с письмен ными текстами, а чаще всего не вербализовано вооб ще. Неявное знание передаётся от человека к чело веку или от поколения к поколению на уровне воспро изведения непосредственных образцов. Есть поэтому смысл в том, чтобы выделить и специально рассмот реть этот механизм.

Это важно и потому, что язык, на базе которого стро ятся более развитые формы передачи опыта, сам, несомненно, передаётся и воспроизводится именно таким образом, т. е. на уровне непосредственных образцов речевой деятельности. Ребёнок, осваивая язык, не пользуется ни словарями, ни грамматиками.

Единственное, что имеется в его распоряжении – это образцы живой речи. И вот в одной языковой среде он начинает говорить по-русски, в другой – по-англий ски. Очевидно, что мы имеем в лице такого воспроиз ведения некоторый исходный, базовый механизм со циальной памяти, фундамент, обеспечивающий в ко нечном итоге воспроизведение всех элементов Куль туры. Можно поэтому пытаться выделить разные ви ды традиций, как мы делали до сих пор, можно по пытаться их классифицировать, а можно вывести все разнообразие форм из одной базовой формы. Мы не будем здесь этого делать, но именно в этом состоит конечная задача теории социальных эстафет.

Под эстафетой, как уже ясно из предыдущего, мы будем понимать передачу опыта от человека к чело веку, от поколения к поколению путём воспроизведе ния непосредственных образцов поведения или дея тельности. Приведём конкретный пример, иллюстри рующий мощь этого механизма.

Всем нам с детства знакомы русские волшебные сказки, все знают о Бабе-Яге и избушке на курьих нож ках, все помнят, как гуси-лебеди унесли Иванушку, и многое другое. Вообще-то волшебные сказки очень разнообразны и по сюжетам, и по характеру действу ющих лиц. И вот в 1928 году появляется работа В. Я.

Проппа «Морфология сказки», которой было сужде но стать классической. Пропп показал, что все вол шебные сказки, несмотря на их видимое разнообра зие, имеют одну и ту же скрытую структуру. Оказа лось, что, как бы ни менялся характер действующих лиц, их функции остаются в основном постоянными.

Допустим, например, что в разных сказках нам встре тились такие эпизоды: 1) царь посылает Ивана за ца ревной, и Иван отправляется;

2) сестра посылает бра та за лекарством, и брат отправляется;

3) кузнец по сылает батрака за коровой, и батрак отправляется.

Здесь в качестве инвариантов выступают две функ ции: отсылка и выход в поиск. Что же касается пер сонажей, мотивировки отсылки и прочее, то это «ве личины» переменные. Оказалось, что число функций ограничено (31 функция), а последовательность их всегда одинакова. Чем это объяснить?

На этот вопрос Пропп отвечает в другой своей ра боте «Исторические корни волшебной сказки». Древ ней основой сказки, с его точки зрения, является ма гический обряд инициации, посвящения, широко рас пространённый в родовых обществах, обряд, в ходе которого юношей и девушек переводили в полноправ ных членов племени. Мысль Проппа сводится к сле дующему: первобытный обряд инициации сопровож дался рассказом, истолковывающим его содержание;

обряд умер, а рассказ продолжает жить до сих пор и передаётся от поколения к поколению. Иными слова ми, волшебная сказка, которую мы слушаем в детстве и которую сами рассказываем или читаем своим де тям, – это некое подобие волны, докатившейся до нас от древних времён магических охотничьих ритуалов.

Перед нами типичная эстафета, ибо сказка века ми передавалась именно по образцам, а не строи лась в соответствии с каким-либо вербально сформу лированным алгоритмом. Фактически такой алгоритм впервые сформулировал как раз Пропп, дав точное описание морфологии сказки. Он и сам пишет, что, ис пользуя это описание, можно в изобилии создавать новые сказки.

Другой пример социального куматоида – это такое явление, как образ жизни, понятие о котором прочно вошло как в социологию, так и в географию. Речь идёт о традициях и обычаях, усвоенных как бы с молоком матери и определяющих в рамках того или иного со общества основные и постоянно повторяющиеся тра ектории поведения и деятельности людей.

Вот, например, небольшой отрывок из работы из вестного американского этнографа Маргарет Мид «Взросление на Самоа». Глава называется «День на Самоа». «По всей деревне разносятся ритмичные звуки тамтама, собирающего молодёжь. Она сходит ся со всех концов деревни, держа в руках палки для вскапывания земли, готовая отправиться в глубь ост рова, на огороды. Люди повзрослее приступают к сво им более уединённым занятиям, и под конической крышей каждой хижины воцаряется обычная утрен няя жизнь. Маленькие дети, слишком голодные, что бы ждать завтрака, выпрашивают ломти холодного таро и жадно грызут их. Женщины несут кипы белья к морю или к ручью на дальнем конце деревни либо от правляются в глубь острова за материалом для пле тения. Девочки постарше идут ловить рыбу на риф или усаживаются за плетение новых циновок».

Нет смысла продолжать эту цитату, ибо и так яс но, что речь идёт не о каком-то конкретном дне, а о последовательности событий, которая воспроизво дится и повторяется изо дня в день и из года в год.


Каждый день слышатся здесь звуки тамтама, каждый день кто-то ловит рыбу или плетёт циновки, каждый день кто-то уходит работать на огороды. В совокупно сти все это и образует образ жизни. Люди рождаются и умирают, сменяются поколения, а образ жизни может оставаться одним и тем же. И очевидно, что в основе этой устойчивости и повторяемости лежат не словес ные инструкции, ибо таковых просто не существует, а механизмы более фундаментальные – социальные эстафеты, т. е. воспроизведение форм поведения и деятельности по непосредственным образцам.

Эстафеты, впрочем, обеспечивают не только ста ционарность, но и адаптацию к новым условиям жиз ни. Маргарет Мид выделяет три типа культур в за висимости от того, кто у кого учится, чьи именно об разцы доминируют. Постфигуративная культура – это культура, где дети учатся прежде всего у своих пред шественников, и прошлое взрослых оказывается бу дущим для каждого нового поколения. Это возмож но в тех условиях, когда изменения происходят край не медленно. Кофигуративная культура предполагает, что и дети и взрослые учатся не только у старшего по коления, но и у своих сверстников. Кофигурация на чинается там, где нужно ассимилировать новый, толь ко ещё формирующийся опыт, например, новые ви ды техники и т. д. Наконец, префигуративная культура – это культура ещё более интенсивных преобразова ний, когда родителям приходится учиться у своих де тей. Следует подчеркнуть при этом, что речь идёт не о механизмах новаций, а только о способах ассимиля ции нового, о том, как эти новации распространяются.

В реальных эмпирических ситуациях далеко не всегда легко отличить «чистую» эстафету от верба лизованных форм передачи опыта, так как в процес се обучения, как правило, имеет место языковая ком муникация. Важно признать в принципе существова ние «чистых» эстафет. В дальнейшем мы будем гово рить об эстафетах во всех тех случаях, когда деятель ность не может быть воспроизведена без соответству ющей демонстрации, независимо от того, сопровож дается это речевыми актами или нет. Иными слова ми, эстафета имеет место везде, где не существует точных описаний, достаточных для воспроизведения деятельности без вмешательства каких-либо демон страций. При таком понимании подавляющее боль шинство наших акций, в том числе и в науке, воспро изводится на уровне эстафет.

Отдельно взятая эстафета – это элементарный со циальный куматоид. Правда, ниже мы покажем что эс тафеты не существуют и не могут существовать изо лированно, но с некоторыми оговорками все же мож но говорить об отдельных эстафетах и их связях друг с другом, об эстафетах простых и сложных. Очень распространённый вид такой связи состоит в том, что одна эстафета обеспечивает условия реализации для другой. Рассмотрим с этой точки зрения обыкновен ный, например, театральный гардероб. Приходя в те атр, вы поступаете так же, как и все остальные зрите ли, т. е. сдаёте пальто в гардероб. Гардеробщик посту пает так же, как все остальные гардеробщики, т. е. бе рет ваше пальто и отдаёт взамен номерок. Перед на ми две эстафеты, взаимодействующие друг с другом и друг без друга не существующие. Мы говорим об эс тафетах, ибо никто из нас не знакомится с принципи альным функционированием гардероба по каким-ли бо инструкциям, хотя, конечно, их не трудно написать.

Другое дело, – время работы гардероба или вопрос об ответственности за пропавшие вещи. Здесь инструк ции существуют. Впрочем, их наличие ещё ни о чем не свидетельствует. Все дело в том, как мы реально действуем, по инструкциям или нет.

Приведём ещё один пример, полезный для даль нейшего изложения. Что собой представляет шахмат ный турнир? Это множество играющихся партий, где каждый шахматист, соблюдая, конечно, определён ные словесно зафиксированные правила, действует все же в основном по образцам, т. е. на основе знания прошлых вариантов, типовых позиций и т. п. Но можно ли свести турнир к этому множеству партий? Нет, ибо не всякое такое множество образует турнир. Турнир предполагает наличие ещё одной «игры», игры в тур нирную таблицу, которая суммирует результаты всех партий и дополняет борьбу за доской турнирной борь бой. Эта «игра» в таблицу как раз и делает шахматы спортом, и она, вообще говоря, может превратить в спорт почти любой вид нашей деятельности.

Мы и здесь имеем взаимодействие разных эста фетных программ, но картина в целом оказывает ся гораздо более сложной: у нас не одна, а множе ство партий, каждая партия – это реализация не од ной, а множества разных программ. Суть в том, что одна программа, т. е. турнирная таблица, суммируя действия множества программ другого типа, созда ёт нечто новое – турнирную борьбу. Забегая вперёд, можно сказать, что наука по своей эстафетной струк туре очень напоминает шахматный турнир.

В заключение отметим, что эстафетная модель очень удобна для обсуждения разных подходов к опи санию социальных феноменов и науки в том числе.

Бросается в глаза, что любую эстафету можно и нуж но описать по крайней мере с двух сторон: во-первых, в плане указания тех образцов, которые она реализу ет, во-вторых, с точки зрения её содержания, с точки зрения того, что именно она транслирует. Вообще го воря, можно описать, что делает человек, не указы вая, в какой традиции он работает. Можно поступить и противоположным образом, т. е. зафиксировать тра дицию, не раскрыв её содержания. Перед нами наи более элементарная модель для иллюстрации соот ношения понимания и объяснения при анализе соци альных явлений.

Типы и связи научных программ Итак, наука – это социальный куматоид. Установив это, мы уже получили очень много. Мы теперь знаем, как подходить к анализу, что выделять, что лежит в основе того необозримого многообразия явлений, ко торое традиционно принято связывать с наукой, что именно объединяет все эти явления в единое целое.

Если наука – это куматоид, то её надо рассматривать как множество определённых конкретных программ (традиций, эстафет), реализуемых на человеческом материале, т. е. определяющих действия большого количества постоянно сменяющих друг друга людей.

Надо выделить и описать эти программы, определить способ их бытия, выявить характер их функциониро вания и взаимодействия, построить их типологию. По следние два пункта тесно связаны, ибо одним из ос нований для классификации программ может служить их место, их функции в системе науки. Именно с этого мы и начнём.

Наука и социальная память Но прежде всего обратим внимание на тот доста точно очевидный факт, что наука связана не только с производством знаний, но и с их постоянной система тизацией. Монографии, обзоры, учебные курсы – все это попытки собрать воедино результаты, получен ные огромным количеством исследователей в разное время и в разных местах. С этой точки зрения науку можно рассматривать как механизм централизован ной социальной памяти, которая аккумулирует прак тический и теоретический опыт человечества и дела ет его всеобщим достоянием. Речь идёт уже не об эс тафетах, образующих базовые механизмы памяти, а о более сложных образованиях, предполагающих вер бализованные знания, письменность, книгопечатание и т. д.

Не вдаваясь пока в детали, проиллюстрируем это на простом примере. Известно, что знаменитый ис следователь Африки Давид Ливингстон в 1855 г. от крыл водопад Виктория. Но также известно, что этот водопад хорошо знали и до него, и он имел даже своё название – Мосиоатунья! Так называли его местные жители. Что же открыл Ливингстон? Открыл уже от крытое? Вопрос может показаться абсурдным, но он хорошо иллюстрирует тот факт, что термин «знать»

или «открыть» имеет разный смысл применительно к разным культурам и разным историческим этапам в развитии человечества. Для туземца знание – это нечто передаваемое от отца к сыну или от соседа к со седу, нечто существующее и воспроизводимое в рам ках узкого сообщества непосредственно общающих ся друг с другом людей. В таких условиях водопад Виктория мог открываться и, вероятно, открывался бесчисленное множество раз. Ливингстон, однако, от крыл его для науки, открыл раз и навсегда. Но, может быть, мы просто сталкиваемся здесь с эгоцентризмом европейской культуры? В том-то и дело, что нет. От крыть для науки – это значит открыть для человече ства.

В чем же специфика научного открытия? Географы уже давно решили этот вопрос применительно к от крытию новых территорий. Открытием называют пер вое посещение данной территории представителями народов, владеющих письменностью, её описание и нанесение на карту. Обратим внимание на послед нее. Все свои наблюдения географ связывает с кар той, т. е. с некоторой моделью изучаемой местности, полученной в ходе предшествующего развития позна ния. «Всякое географическое исследование террито рии, – пишет Н. Н. Баранский, – если только оно яв ляется географическим не по одному названию, а по существу, исходит из карты уже существующей и при водит к дальнейшему дополнению и уточнению кар ты и всяческому обогащению её содержания». Ины ми словами, карта и программирует работу географа, и фиксирует результаты этой работы. Карты рисунки небольших районов – появились, вероятно, уже у пер вобытного человека, но они играли роль ситуативных средств общения, и это вовсе не означало появления науки. Наука появилась тогда, когда все карты свели воедино и они стали функционировать как средство общечеловеческой социальной памяти. Поэтому на нести на карту – это и значит открыть для человече ства.

Сказанное применительно к географии вполне можно обобщить на научное познание вообще. Фор мирование науки – это формирование механизмов глобальной централизованной социальной памяти, т. е. механизмов накопления и систематизации всех знаний, получаемых человечеством. Можно смело сказать, что ни одна наука не имеет оснований счи тать себя окончательно сформировавшейся, пока не появились соответствующие обзоры или учебные кур сы, т. е. пока не заданы традиции организации знания.


К сожалению, на эти традиции часто не обращают достаточного внимания, придавая основное значение методам исследования. Это, однако, не вполне пра вомерно. Конечно, методы играют очень важную роль.

Но формирование новых научных дисциплин неред ко связано не столько с методами, сколько с появле нием новых программ организации знания. Основате лем экологии, например, принято считать Э. Геккеля, который высказал мысль о необходимости науки, изу чающей взаимосвязи организмов со средой. Огром ное количество сведений о такого рода взаимосвязях было уже накоплено к этому времени в рамках дру гих биологических дисциплин, но именно Геккель дал толчок к тому, чтобы собрать все эти сведения вместе в рамках одного научного предмета.

На фоне общей недооценки программ системати зации знания можно встретить и прямо противопо ложные точки зрения. "Потребность в знании есть лишь бабушка науки, – писал наш известный литера туровед Б.И. Ярхо, – матерью же является «потреб ность в сообщении знаний». «Действительно, – про должает он чуть ниже, – никакого научного познания (в отличие от ненаучного) не существует: при откры тии наиболее достоверных научных положений инту иция, фантазия, эмоциональный тонус играют огром ную роль наряду с интеллектом. Наука же есть раци онализированное изложение познанного, логически оформленное описание той части мира, которую нам удалось осознать, т. е. наука – особая форма сообще ния (изложения), а не познания».

Б.И. Ярхо, пожалуй, впадает в противоположную крайность. Он выделяет в науке и противопоставля ет друг другу процессы познания, т. е. методы, спосо бы получения знаний, с одной стороны, и процессы «изложения», фиксации, оформления знаний, с дру гой. Это, как нам кажется, верно и подводит к глубо кому пониманию сути науки. Но можно ли согласить ся со столь явной недооценкой роли научных мето дов? Действительно ли не существует никаких науч ных способов получения знаний в отличие от ненауч ных? Ответ может быть только отрицательным. Сам факт наличия глобальной социальной памяти уже означает появление новых требований к процедурам получения знаний. Главное из этих требований – стан дартизация. Она необходима, ибо в противном слу чае отдельные результаты будут несопоставимы. На ука требует поэтому описания образцов и формули ровки принципов исследования, учёный должен пока зать, как он пришёл к тому или иному результату и по чему он считает его истинным. Поэтому такие явле ния, как доказательство, обоснование, описание ме тодики работы – это необходимые особенности науч ного познания, тесно связанные с централизацией со циальной памяти.

Географическая карта – это хорошая иллюстрация одного из механизмов социальной памяти. Поэтому вернёмся к ней ещё раз и рассмотрим некоторые из её функций. Несомненно, карта задаёт нам способы фиксации географических наблюдений. Каждую про извольно выделенную область на карте можно рас сматривать как ячейку памяти, в которую заносится информация о соответствующем участке земной по верхности. Это может быть информация о рельефе, растительности, почве, о характере дорог и т. п. Рай онирование – это один из способов выделения та ких ячеек. Карта задаёт нам таким образом единые, стандартизированные правила референции, правила отнесения наших сведений к той или иной реальной местности. Но эти отдельные сведения она плюс ко всему организует в единое целое, в систему знаний о поверхности Земли.

В этих своих функциях карта частично напоминает классификацию, которая тоже может быть представ лена как набор ячеек памяти и тоже организует зна ния о некотором множестве объектов. Но если ячей ки на карте распределены непрерывно, то классифи кация представляет собой дискретный набор ячеек.

Кроме того очевидно, что способы организации ячеек принципиально отличаются друг от друга. Например, в одной и той же классификационной ячейке мы мо жем описать объекты, которые никогда территориаль но не соседствовали друг с другом. На карте в её клас сическом варианте это сделать невозможно. Но в обо их случаях мы имеем дело с определённым набором правил или образцов, с некоторой программой фикса ции и систематизации знаний. Фактически формиро вание механизмов централизованной социальной па мяти – это и есть формирование подобного рода про грамм.

Централизация памяти и объединение знаний име ют много далеко идущих следствий и, в частности, приводят к столкновению разных точек зрения, т. е.

к дискуссии, без чего невозможно развитие науки.

Здесь уместно вспомнить изложенные выше эстафет ные представления о шахматном турнире и о турнир ной таблице, которая порождает турнирную борьбу. В науке, если не идентичную, то все же сходную роль выполняют программы систематизации знаний. Они выявляют противоречия и порождают борьбу идей.

Интересно в данном контексте мнение крупнейше го учёного, одного из основателей эмбриологии Карла Бэра, который связывал формирование науки с воз никновением критики. Эта последняя, с его точки зре ния, появилась в Александрии в связи с централи зацией и концентрацией знаний. «В Александрии, – пишет он, – впервые родилась критика. Уже стече ние трёх разных народов: египтян, греков и евреев при разногласии прежних их понятий о предметах на ук должно было подать повод к происхождению кри тики. Но если даже и не приписывать такой важности влиянию египетских жрецов и евреев, которое и дей ствительно обнаружилось несколько позже, то и тогда чрезвычайное накопление книг в Музее естественно должно было вести к вопросу: чьё же мнение основа тельнее? Соединение под одною кровлею совершен но независимых мужей по разным отраслям наук дол женствовало иметь такое же действие».

Исследовательские и коллекторские программы В свете изложенного рационально выделять в со ставе науки две группы программ, функционально от личающихся друг от друга. Программы первой груп пы задают способы получения знаний, т. е. собствен но исследовательскую деятельность. Мы будем назы вать их в дальнейшем исследовательскими програм мами. Программы второй группы – это программы от бора, организации и систематизации знаний, о кото рых уже шла речь выше. Для краткости мы будем на зывать эти программы коллекторскими (от латинского collector – собиратель). Строгое различение выделен ных групп иногда может вызвать затруднения, ибо они тесно связаны и не существуют друг без друга.

Исследовательские программы – это методы и средства получения знания. Сюда относятся верба лизованные инструкции, задающие методику прове дения исследований, образцы решённых задач, опи сания экспериментов, приборы и многое другое. Го воря о приборах, мы имеем в виду не просто некото рые вещи сами по себе, но вещи, тесно связанные с определёнными программами их применения в науч ном познании. Микроскоп можно при необходимости использовать для забивания гвоздя, но очевидно, что это противоречит его существованию в качестве мик роскопа. К исследовательским программам следует отнести методы измерения тех или иных параметров, а также методы расчёта, т. е. в том числе и символиче ские выражения типа второго закона Ньютона или за кона Кулона. Строго говоря, любые акты получения и обоснования знания, воспроизводимые на уровне эс тафет или на уровне описаний, – это исследователь ские программы.

Что собой представляют коллекторские програм мы? Надо сразу сказать, что эта область гораздо меньше изучена, чем первая. Прежде всего сюда сле дует отнести образцы или вербальные указания, по казывающие, что и о чем мы хотим знать, какова наша избирательность по отношению к знаниям. Это могут быть указания на объект изучения, с которыми тради ционно связаны попытки определения предмета тех или иных научных дисциплин. Это могут быть образ цы задач или вопросов, которые ставит учёный. Ме тоды решения задач – это программа исследователь ская. Сами задачи – коллекторская.

Сразу бросается в глаза, что речь идёт не об од ной, а о двух программах, хотя на уровне образцов они могут и совпадать. Одно дело указание объек та исследования, другое – перечень задач. Очевид но, что один и тот же объект можно изучать, форму лируя разные задачи, а вопросы одного и того же ти па можно ставить относительно разных объектов. Ука зание объекта мы будем называть программой рефе ренции, ибо она определяет, к чему именно относит ся знание, т. е. его референцию. Вопросы или зада чи входят в состав программы проблематизации. На уровне интуиции хотелось бы связать перечень во просов не с коллекторской, а с исследовательской программой, но надо иметь в виду, что наличие во проса ещё вовсе не означает возможность каких-ли бо реальных исследовательских процедур. Кроме то го, отбор и систематизация знания с необходимостью предполагает фиксацию того, что именно нас интере сует.

Вот конкретный пример коллекторской программы, взятый из курса полевой геоботаники. «При описании рек указываются: а) границы участка и длина его, пло щадь водосбора, основные притоки;

б) характер доли ны и расчленение склонов, ширина, высота и крутиз на склонов коренного берега и террас;

в) ширина пой мы (наибольшая, наименьшая и преобладающая), ха рактер её поверхности (гривы и изрезанность стари цами, озёрами, протоками), заболоченность, глубина залегания грунтовых вод, характер угодий, располо женных в пойме, характер почво-грунтов и раститель ность поймы, а также ширина разлива реки, сроки и глубина затопления во время обычного, наименьше го и исключительно высокого половодья (ширина раз ливов устанавливается по меткам высоких вод или по опросным данным)ѕ». Аналогичный перечень продол жается и дальше, но и приведённого отрывка вполне достаточно, чтобы понять о чем идёт речь.

Перед нами вербализованная коллекторская про грамма, представляющая собой список вопросов, на которые мы должны ответить при описании реки. Это своеобразная научная анкета, задающая и класс изу чаемых объектов, и соответствующую проблематиза цию. Характерно, что нигде, за исключением одного случая, не указано, как именно следует получать тре буемые знания: как определить площадь водосбора, крутизну склонов, глубину залегания грунтовых вод Вероятно, предполагается, что специалист владеет соответствующими методами. Только в одном месте, когда речь идёт о ширине разливов, в текст вкрапле ны элементы исследовательской программы: «шири на разливов устанавливается по меткам высоких вод или по опросным данным».

Но коллекторские программы далеко не всегда вер бализуются. Можно сказать, что любое знание как бы побочным образом функционирует и в качестве неявной коллекторской программы, имплицитно за давая образец продукта, к получению которого надо стремиться, а следовательно, и образец референции, и возможную постановку задачи. На последнем сто ит специально остановиться. Чем больше мы знаем, чем разнообразнее мир образцов знания, тем боль ше вопросов мы способны сформулировать. Так, на пример, знание формы и размеров окружающих нас предметов ещё в глубокой древности породило во прос о форме и размерах Земли. Знание расстоя ний между земными ориентирами позволило поста вить вопрос о расстоянии до Луны и до звёзд. Ана логичным образом от описания человеческой произ водственной деятельности человек в своём истори ческом развитии переходил к проблемам сотворения Мира.

Ну как не вспомнить здесь высказывание В. Гейзен берга о традиционности тех проблем, которые мы ста вим и решаем! «Бросая ретроспективный взгляд на историю, – писал он, – мы видим, что наша свобода в выборе проблем, похоже, очень невелика. Мы привя заны к движению нашей истории, наша жизнь есть ча стица этого движения, а наша свобода выбора огра ничена, по-видимому, волей решать, хотим мы или не хотим участвовать в развитии, которое совершается в нашей современности независимо от того, вносим ли мы в него какой-то свой вклад или нет». Здесь под чёркнута не только традиционность решаемых нами проблем, но и объективный, надличностный характер науки в целом.

В одной из работ известного французского лингви ста Гюстава Гийома сформулирован тезис, который может претендовать на роль фундаментального прин ципа теории познания: «Наука основана на интуитив ном понимании того, что видимый мир говорит о скры тых вещах, которые он отражает, но на которые не похож». И действительно, мы ведь почти никогда не удовлетворены уровнем наших знаний, мы постоян но предполагаем, что за тем, что освоено, скрывается ещё что-то. Что же именно?

Можно сказать, что вся история философии, на чиная с Платона и Демокрита, пытается ответить на этот вопрос: что представляет собой мир «скрытых вещей», к познанию которого мы стремимся? Для Де мокрита за «видимым миром» срываются атомы и пу стота, для Платона – мир объективных идей. Иными словами, для того, чтобы объяснить познание в его постоянном стремлении перейти границу уже освоен ного, мы и сам познаваемый мир пытаемся предста вить как некоторую двухэтажную конструкцию, состо ящую из непосредственно данных и скрытых вещей.

Но можно выбрать и другой путь. «Скрытый мир» Гий ома – это мир нашего неявного осознания проблем, это тот же самый мир уже накопленных знаний, но в роли задающего традицию образца. Иными словами, этот «скрытый мир» мы несём в самих себе, это мир наших коллекторских программ, это мы сами или, точ нее, это мир нашей Культуры.

Однако коллекторские программы задают не толь ко критерии отбора знаний, но и образцы их система тизации. «Современная форма научных статей, – пи шет известный современный физик Г. Бонди, – пред ставляет собой некоторую разновидность смиритель ной рубашки». Что он имеет в виду? А то, вероятно, что при написании статей учёный вынужден следо вать определённым канонам, соблюдать некоторые достаточно жёсткие правила. Но эти правила нигде полностью не записаны, речь может идти только о си ле воздействия непосредственных образцов, о неяв ном знании. Посмотрите и сравните друг с другом ре фераты кандидатских или докторских диссертаций.

Они различны по содержанию, но написаны по одной и той же схеме. Можно подумать, что они следуют какой-то официальной инструкции, однако такой ин струкции не существует.

Все сказанное относится, несомненно, не только к статьям или рефератам, но в такой же степени к лек ционным курсам, учебникам, монографиям. Здесь мы тоже встречаем постоянное воспроизведение одних и тех же схем и принципов организации материала ино гда на протяжении многих лет. На интересный пример такого рода указывает американский специалист по термодинамике М. Трайбус: «С того времени, когда Рудольф Клаузиус написал свою книгу „Механическая теория теплоты“ѕ почти все учебники по термодина мике для инженеров пишутся по одному образцу. Ко нечно, за прошедший век интересы изменились и со стоят не в изучении паровых машин, однако и сейчас, читая книгу Клаузиуса, нельзя сказать, что она уста рела».

Выше мы уже отмечали, что географическую карту или классификацию можно рассматривать как опре делённым образом организованный набор ячеек па мяти. Но нечто аналогичное демонстрирует нам и оглавление любой монографии или учебного курса:

отдельные разделы – это тоже ячейки памяти, в ко торые мы вносим определённую информацию. Спо собы организации таких ячеек достаточно многооб разны, но довольно часто в основе лежит следующий принцип: задаётся некоторая общая картина изучае мой действительности, и ячейки памяти ставятся в со ответствие отдельным элементам этой картины.

Не претендуя на полноту, укажем хотя бы некото рые из таких способов организации: 1) Графический способ. Он состоит в том, что строится графическое изображение объекта, и отдельные его элементы ста новятся ячейками памяти для записи дополнительной информации. Можно, например, начертить план до ма или квартиры и проставить затем на чертеже соот ветствующие размеры. Географическая карта демон стрирует именно такой способ организации;

2) Клас сификационный способ: множество изучаемых объек тов при соблюдении определённых правил разбива ется на подмножества, и знания строятся относитель но каждого из таких подмножеств. Можно встретить немало солидных сводок или учебных курсов с имен но такой организацией ячеек памяти. Перелистайте для примера хотя бы какой-нибудь курс описательной минералогии;

3) Аналитический способ организации.

Он состоит в том, что изучаемый объект разделяется на части или подсистемы, и знания группируются со ответствующим образом. Так построены, например, курсы анатомии животных или растений. Географиче ское районирование тоже может лежать в основе ана литического способа организации памяти;

4) Дисци плинарный способ. Он основан на том, что один и тот же объект можно описывать с точки зрения разных на учных дисциплин. Например, строя курс океанологии, можно говорить о физике океана, о химических свой ствах морской воды, о биологии океана и т. п.;

5) Ка тегориальный способ. При описании любых объектов наши знания можно группировать по категориально му принципу, т. е. как знания о свойствах, о строении, о видах и разновидностях, о происхождении и разви тии. В основе лежит некоторое категориальное, т. е.

максимально общее представление о действительно сти.

Приведённый перечень далеко не полон и не пре тендует на то, чтобы быть классификацией. Перечис ленные способы организации знания сплошь и рядом не исключают друг друга, ибо выделены по разным основаниям. Так, например, графический способ ча ще всего является и аналитическим. В реальном по знании мы, как правило, имеем дело с различными и иногда достаточно сложными комбинациями всех способов такого рода, что, разумеется, не исключает и их изолированного рассмотрения. Любой учебный курс демонстрирует нам набор определённым обра зом организованных ячеек памяти, что позволяет в большинстве случаев и ставить вопросы, и вписы вать в общую систему вновь получаемые знания. При этом, разумеется, необходимы и исследовательские программы.

Традиции, таким образом, управляют не только непосредственным ходом научного исследования. Не в меньшей степени они определяют и характер наших задач и форму фиксации полученных результатов, т.

е. принципы организации и систематизации знания. И образцы – это не только образцы постановки экспе римента или решения задач, но и образцы продуктов научной деятельности. Сказав это последнее, мы тем самым зафиксировали ещё одну особенность неяв ных коллекторских программ по сравнению с иссле довательскими. Механизм их жизни иной, ибо они за даны не образцами самой деятельности, а образцами её продуктов. О различиях такого рода мы уже гово рили во второй главе.

Эстафетная модель науки Мы будем рассматривать науку как социальный ку матоид, представляющий собой постоянную реализа цию двух типов программ: исследовательских и кол лекторских. Эти программы частично вербализованы, но в основной своей массе существуют на уровне эс тафет. Они тесно связаны и постоянно взаимодей ствуют друг с другом. В составе коллекторских про грамм, как было показано выше, можно дополнитель но выделить программы референции, проблематиза ции и программы систематизации знания. Что все это даёт по сравнению с моделью Т.Куна? Прежде всего то, что наука сразу предстаёт перед нами как очень динамичная открытая система, а отдельный учёный – приобретает относительную свободу выбора. Рас смотрим это несколько более подробно.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.