авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное агентство по образованию Государственное образовательное учреждение высшего профессионального ...»

-- [ Страница 7 ] --

При передаче образного содержания гомические глаголы могут соче таться не только с абстрактным неодушевлённым субъектом, но также и с конкретным, например: колокол плачет (Он мычал, сцепив зубы, но слышал, как в глубокой тишине вокруг и над ним плачет сторожевой ко локол монастыря, режет воздух тонкий, тревожный свист (А.М. Горький «Случай из жизни Макара»)) = СУЩ. неодуш. конкр. + ГЛ. негомич (го мич.), сады одеваются, млеют (Сады уже одеваются, млеют под солн цем, а море точно северное, низкое, ледяное, заворачивает крутой зелё ной волной … (И.А. Бунин «Галя Ганская»)) = СУЩ. неодуш. конкр. + ГЛ. негомич. (гомич.). Глаголы плачет, одеваются, млеют, хотя и пере дают образное содержание, определённые впечатления, ассоциации, но высокой степенью абстрактности не характеризуются, так как сочетаются с существительными конкретными.

Не менее распространённой моделью создания глагольной образности является семантический перенос предмет человек. Негомические гла голы в этом случае соединяются с одушевлённым субъектом, актуализи руя такие семантические компоненты, которые способствуют их одушев лённости, ср.: цветок расцвёл (Любимый папин цветок, над которым он столько возился, наконец расцвёл! (Н.Г. Гарин-Михайловский «Детство Темы»)) и Надя расцвела (Молотов думал, что отходит его молодость, а Надя в это время только что расцвела, и вот встретились эти два человека (Н.Г. Помяловский «Молотов»));

скальпель кипятится (Скальпель есть?

– Кипятится, – ответила сестра Шелагина (Емельянова «Хирург»)) и Колька кипятится (Тебе хорошо рассусоливать, – кипятился сутулый Колька, – у тебя хозяин вроде апостола, а доведись до мово, так он за комсомол да за договор вязы мне набок свернёт!.. (М.А. Шолохов «Бат раки»)). В результате актуализации семантических признаков, способст вующих одушевлённости этих глаголов, парадигма лица и числа, будучи дефектной, восстанавливается. Но одушевлёнными эти глаголы стали как бы «на время», поскольку это не основное их значение, не основная их функция. Эксплицитная одушевлённость этих глаголов осознаётся только на фоне их имплицитной неодушевлённости. Образность так же, как и любая другая единица языка, имеет свою семантическую структуру, внутреннюю стройность – в ней всегда присутствуют два плана, два ком понента, один из которых выражен эксплицитно, другой – имплицитно. В данном случае эти компоненты меняются местами: то, что было импли цитным, становится эксплицитным, а эксплицитные компоненты перехо дят в разряд имплицитных.

Глагольная образность часто является результатом семантического переноса животное человек. В этой группе глаголов образность соз даётся не за счёт мены субъекта одушевлённого на неодушевлённый, и наоборот, а за счёт того, что человек по некоторым своим признакам по ведения, характера, внешности уподобляется животному.

Все «транс формации» здесь происходят внутри одного семантического признака – одушевлённости. Сюда относятся такие зоонимические глаголы с пере носно-образным значением, как мычать, кудахтать, шипеть, фыркать, хрюкать, рявкать, рычать, выть, клевать, щетиниться, хохлиться, ог рызаться и многие другие. Конкретный характер субъектной сочетаемо сти меняется, но не выходит за рамки одушевлённости, поэтому семанти ческий признак одушевлённости для данной группы глаголов при созда нии образности нерелевантен, а значима принадлежность субъекта к че ловеческому или животному миру, ср.: курица кудахтала (Отчаянно ку дахтала курица, так громко, как будто в комнате снесла яйцо (А.С. Сера фимович «Две ночи»)) и мать кудахтала (Возле неё металась и кудахта ла мать, Игнатёнок весь красный, смущённо улыбаясь, тянул девку за по дол (А.М. Шолохов «Поднятая целина»));

зверь фыркает (Учитель уви дел привязанного медведя, зверь начал фыркать, издали обнюхивая сво его гостя (А.С. Пушкин «Дубровский»)) и жена фыркает (Целый день жена фыркала, а тесть неутомимо издевался: – Что же, господин социал политик, не жуёте пирог? Вы – жуйте, до победы рабочего сословия … весьма ещё далеко (А.М. Горький «Мордовка»)). Переходя в разряд го мических, зоонимические глаголы, естественно, восстанавливают де фектную парадигму лица и числа и осложняются в большинстве случаев возникающей экспрессивностью.

Как известно, лексическая сочетаемость избирательна, возможность сочетания слов друг с другом далеко не беспредельна. Сочетаться могут только те слова, которые имеют общие семы, точки соприкосновения. Но что позволяет сочетаться лексическим единицам, не имеющим, на пер вый взгляд, ничего общего? Если эта нестандартная сочетаемость возни кает, значит, что-то объединяет эти лексемы, и, следовательно, можно говорить о наличии общих сем. Анализ конкретного материала подтвер ждает данную мысль. Так, глагол мычать, обозначающий действия жи вотных (В комнате Раисы мычал сыщик: – Ничего-о… Это – пройдёт… А – а, привыкнешь! (А.М. Горький «Жизнь ненужного человека»)), и суще ствительное сыщик имеют такие общие семы, как «одушевлённость» и «способность издавать тягучие невнятные звуки»;

глагол щетиниться, также передающий действия животных (Мантуло ощетинился, обругал Долбышева матерком, тыкая в его сторону пальцем, крикнул: – Вот он, дурочкин полюбовник. Возьми его за рупь двадцать! (М.А. Шолохов «Путь-дороженька»)), и существительное человек могут сочетаться в контексте только в силу того, что имеют набор общих сем – «одушевлён ность» и «способность сердиться, находиться в сердитом состоянии».

Если создание метафор по моделям человек предмет, предмет человек и животное человек строилось на различительных призна ках одушевлённость / неодушевлённость, человеческое существо / жи вотное и конкретность / абстрактность, то при создании метафор по мо делям предмет предмет и человек человек релевантным является один признак – абстрактность / конкретность субъектно-объектной пози ции. Признак одушевлённости / неодушевлённости не играет здесь ника кой роли, поскольку глаголы, не обладающие образной семантикой, но, обретая таковую, остаются в рамках всё той же сферы – неодушевлённой в первом случае и одушевлённой – во втором. Метафорические глаголы, образованные по модели предмет предмет, чаще всего вытесняют конкретные существительные, с которыми они сочетались до метафори зации, и присоединяют абстрактные, в результате чего абстрагируются сами, ср.: стог вспыхнул = СУЩ. конкр. + ГЛ. (Зуев зажёг спичку и сунул её в солому. Стог вспыхнул багровым мрачным огнём (К.Г. Паустовский «Ночь в октябре»)) и желание вспыхнуло = СУЩ. абстр. + ГЛ. (В нём всё напряглось, натянулось, вспыхнуло яркое желание говорить, кричать о себе, но он ужасно боялся показаться смешным этой девице… (А.М.

Горький «Случай из жизни Макара»));

кости тлеют = СУЩ. конкр. + ГЛ. (Среди лесов Керженца рассеяно много одиноких могил;

в них тлеют кости старцев (А.М. Горький «Трое»)) и надежда тлеет = СУЩ. абстр. + ГЛ. (И, как всегда в такие минуты, глубоко в нём тлела смутная надежда, разгоралось ожидание чего-то иного, не похожего на окружающее (А.М.

Горький «Жизнь ненужного человека»));

зреют плоды и зреют думы, планы, решения, мысли, скандал;

гаснет огонь и гаснет ненависть, гнев, хмель, надежда, жизнь;

черствеет хлеб и черствеет душа;

нахлынули волны и нахлынули воспоминания и т.д.

Те же самые закономерности наблюдаются и при создании метафор по модели человек человек. Различие состоит в том, что здесь важны семантические характеристики объекта, поскольку в своём большинстве это глаголы объектные, ср.: взвешивать самолёт = ГЛ. + СУЩ. конкр.

(Когда собранный самолёт взвесили, наконец, на мощных весах, Свияже нинов впервые радостно улыбнулся… (В.М. Саянов «Небо и земля»)) и взвешивать обязанности, ответственность = ГЛ. + СУЩ. абстр. (И он не делал предложения, всё откладывал, к великой досаде директорши и всех наших дам;

всё взвешивал предстоящие обязанности и ответствен ность и между тем почти каждый день гулял с Варенькой… (А.П.Чехов «Человек в футляре»));

разрушить баню = ГЛ.+ СУЩ. конкр. (И через час мы, ужё вооружённые топорами и дрекольем, лихо раскачивали стро пила бани, взявшись разрушить её (А.М. Горький «Дело с застёжками»)) и разрушить страх (Я мечтал постепенно, методическим усилием, раз рушить в душе её этот постоянный страх передо мной, растолковать ей её собственную цену и всё, чем она даже выше меня (Ф.М. Достоевский «Подросток»));

будить сына и будить страсти, чувства;

питать боль ного и питать ненависть, уважение;

копить деньги и копить силы, зна ния.

Таким образом, при создании образности релевантными являются та кие субъектно-объектные семантические признаки, как человеческое су щество / животное, одушевлённость / неодушевлённость, а также кон кретность / абстрактность.

Глагольная образность может быть результатом различных семанти ческих переносов, наиболее продуктивными из которых являются сле дующие:

1. Человек предмет (глаголы гомические негомические).

2. Предмет человек (негомические гомические).

3. Животное человек (зоонимические гомические).

4. Предмет предмет (негомические негомические).

5. Человек человек (гомические гомические).

Образность глагольной лексики является одним из ярких проявлений языковой картины мира, поскольку в основе процесса метафоризации лежит ассоциативное сближение далёких по своей сущности явлений на основе какого-либо признака. Употребление лексических единиц именно в переносном значении способствует отражению творческого потенциала носителей языка.

ЛИТЕРАТУРА 1. Арутюнова Н.Д. Функциональные типы языковой метафоры. Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. Т. 37. 1978. №4. С. 333 – 344.

2. Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.

3. Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. М., 1993.

4. Харченко В.К. Переносные значения слова. Воронеж, 1989.

И.А. Смирнова Бийский педагогический государственный университет имени В.М. Шукшина, г. Бийск СТИЛИСТИЧЕСКАЯ ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ СИНОНИМОВ В ВОСПРИЯТИИ НОСИТЕЛЕЙ РУССКОГО ЯЗЫКА Одной из характерных черт современной лингвистики является инте грационная парадигма, объединяющая ряд подходов, органично связан ных между собой. Традиционные, устоявшиеся представления о некото рых языковых явлениях в системоцентрической парадигме сосуществуют с антропоцентрическими исследованиями, основанными на последних достижениях психолингвистики, психологии, философии, когнитивной лингвистики, теории искусственного интеллекта, нейролингвистики и других наук. Едва ли на сегодняшний день кто-то из лингвистов не со гласится с тем, что «нельзя познать сам по себе язык, не выйдя за его пределы, не обратившись к его творцу, носителю, пользователю – к чело веку, к конкретной языковой личности» [3, с. 7].

Стилистические синонимы, по определению, являются словами, имеющими разную область применения в связи с особенностями своей экспрессивной окраски. Влияние ее на лексическое значение слова при знается некоторыми лингвистами, работающими в системоцентрической парадигме. Рассмотрение стилистической синонимии в антропоцентриче ском аспекте позволяет дополнить понимание этого явления в традици онной лингвистике.

Наше исследование проводилось с учетом разных уровней восприятия стилистических синонимов носителями русского языка. По словам А.А.

Залевской [2], в процессах продуцирования и понимания речи всегда имеет место взаимодействие вербальных и невербальных опор при раз ных уровнях осознанности их функционирования с привлечением широ кого круга выводных знаний и наличием эмоционально-оценочных пере живаний как неотъемлемых составляющих функционирования языка как достояния индивида. В ходе экспериментального исследования, вклю чавшего простой ассоциативный эксперимент, направленный ассоциа тивный эксперимент, эксперимент с использованием метода семантиче ского дифференциала, метода субъективных дефиниций и эксперимент, направленный на изучение функционирования стилистических синони мов в контексте, были выявлены некоторые различия при спонтанном и осознанном уровнях восприятия.

Влияние стилистической окраски слова на лексическое значение в большей степени проявляется при установке носителей на дифференциа цию значений (в эксперименте с использованием метода субъективных дефиниций), т.е. при тщательном анализе и обдумывании предлагаемого материала. Тем не менее, несмотря на то, что простой ассоциативный эксперимент предполагает спонтанность реакций, а эксперимент с ис пользованием метода субъективных дефиниций требует большого уровня осознанности ответов, их результаты оказываются близкими в том, что ассоциации и субъективные дефиниции, полученные от информантов, нередко совпадают.

Спонтанное восприятие выводит на ту систему, единицы которой не обладают четко выраженными семантическими различиями. В простом ассоциативном эксперименте проявляется общность значений, ассоциа тивные связи стилистических синонимов друг с другом, особенности со четаемости в речи, влияние звукового и морфемного состава слова, неко торые дифференциальные оттенки значения синонимов.

В направленном ассоциативном эксперименте и эксперименте без толкования значений (когда информантам предлагалось указать, видят ли они разницу в значениях синонимов, но не нужно было объяснять, в чем она заключается) количество тождественных в восприятии носителей си нонимов оказывается выше по сравнению с результатами описанных вы ше двух экспериментов, хотя они также отражают разные уровни осоз нанности информации.

В направленном ассоциативном эксперименте наблюдается значи тельное увеличение количества одинаковых реакций по сравнению с про стым ассоциативным экспериментом, что объясняется ограничением ас социаций только близкими по значению словами, т.е. направленностью не на различия, а на сходство значений.

Результаты эксперимента, в котором информантам не нужно было объяснять разницу в значениях синонимов, отличаются от результатов эксперимента с толкованием значений. Уровень осознанности материала во втором эксперименте намного выше, поэтому количество синонимов, которые, по мнению испытуемых, не являются тождественными по зна чению, в нем больше.

Кроме того, было выявлено, что носитель языка в силу недостаточно развитого лингвистического опыта не всегда может эксплицитно объяс нить, в чем заключается различие в значениях слов, хотя чувствует, что оно есть.

Стилистически окрашенные синонимы, как считается, отличаются от нейтральных наличием эмоциональной окраски, но результаты экспери мента с использованием метода семантического дифференциала показа ли, что эмоционально-оценочный компонент значения в лексиконе носи теля не зависит от стилистической маркированности слова. Таким обра зом, для носителей языка при восприятии слова стилистическая окраска практически не является значимой.

В результате проведенных экспериментов было выяснено, что поме ты, указывающие на экспрессивную и эмоциональную окраску синони мов (пренебрежительное, шутливое, презрительное, неодобрительное), а также помета усилительное не всегда отражаются в восприятии стили стических синонимов носителями языка и не оказывают существенного влияния на семантику слова.

Оценивая слово по определенному параметру, носители языка обра щаются к предмету или явлению реальной действительности, которое за ним стоит. Из этого следует, что информантам легче дать какую-либо ка чественную характеристику синонимам, выраженным именами сущест вительными, чем глаголами или прилагательными. В других эксперимен тах четкой зависимости полученных результатов от частеречной принад лежности слов отмечено не было.

Контекст, как было выяснено в ходе двух экспериментов, является слабым различительным средством для стилистических синонимов. При возможности выбора из всех синонимов ряда носители языка предпочи тают использовать нейтральное слово, даже несмотря на то, что в неко торых случаях контекст предопределяет употребление его синонима, об ладающего стилистической окраской. Только при направленности на анализ контекста с помощью инструкции информанты могут увидеть особенности данного контекста, в которых проявляются дифференци рующие оттенки значения синонимов.

Таким образом, семантические различия стилистических синонимов выражены слабо, но в то же время оказывается, что и стилистическая дифференциация в восприятии носителей тоже выражена неотчетливо и имеет второстепенное значение, хотя с позиций теоретической лингвис тики она составляет основу, является различительным признаком этой группы синонимов.

Выделение А.А. Залевской [1] симиляров и оппозитов основано на том, что носители языка при определении слов как близких или противо положных по значению ориентируются на предметы или явления реаль ной действительности, стоящие за этими словами, не обращая, таким об разом, внимания на формальные признаки (части речи, стилистическую окраску и т.п.). Стилистическая окраска, видимо, потому не влияет на разграничение этих слов в сознании, что стилистические синонимы обо значают один и тот же предмет действительности, хотя в структуре слова присутствуют как элементы, дифференцирующие значение, так и элемен ты, дифференцирующие окраску. Поскольку эти синонимы имеют раз ный план выражения, который в других случаях свидетельствует о раз ных значениях, при сознательной направленности носители способны выделить дифференциальные оттенки слов.

ЛИТЕРАТУРА 1. Залевская А.А. Проблемы организации внутреннего лексикона человека. Калинин: КГУ, 1977. 83 с.

2. Залевская А.А. Психолингвистический подход к анализу языковых явлений // Вопросы языкознания. 1999. №6. С. 31 – 43.

3. Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М.: Наука, 1987. 264 с.

Г.Н. Старикова Томский государственный университет, г. Томск СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ИНФОРМАТИВНОСТЬ ТОПОНИМОВ Бесценным достоянием каждого общества является язык – одновре менно продукт и орудие его развития. Стихийно возникнув на опреде ленном историческом этапе жизни человечества, он уже не одно тысяче летие обслуживает его, передавая от поколения к поколению накоплен ный предшественниками опыт освоения окружающего мира. Эта переда ча знаний воспринимается многими упрощенно: как получение через до шедшие до нас тексты информации об образе жизни, чувствах, мыслях, бытовых наблюдениях и научных открытиях предков.

Но ведь миниоткрытием пращуров предстает и каждое отдельное сло во, унаследованное нами из времен «седоты глубинной»: снегирь (появ ляется со снегом);

внушить (вложить мысли, убеждения в уши);

сутки (от стык, ткать – соединенные части времени);

коричневый (цвета кори цы, коры);

обязать (словно обвязать). Исторически общий корень у слов: конец и начало, народ и природа, жила и животное, врата, ворот ник и оборотень (из объворотень), тень и тайна, слава, слово и слыть, а также, возможно, свой и славянин (говорящий по-нашему) – отражает мировидение, уровень знаний носителей языка времени создания назва Статья выполнена при поддержке гранта Президента РФ (№НШ 1736.2003.6) ний, ценностные приоритеты эпохи. И потому, как источник познания, слово для лингвиста аналогично останкам ископаемых животных и рас тений для палеонтолога или же осколкам черепков, найденным в местах древнего поселения, для археолога.

Возникнув в глубокой древности для дифференциации географиче ских объектов, уточнения их положения в освоенном пространстве, то понимы (имена мест) с наибольшей очевидностью проявляют социаль ный характер языка: вызваны потребностями общества, созданы его чле нами, служат человечеству. Естественная номинация, стихийно сложив шаяся из практических нужд социума, предполагает функционирование имен-ориентиров, указывающих на существенные для носителей языка приметы топообъектов, подлежащих именованию. Ими могут быть: 1) признак самого объекта (улица Кривая, Томь – кет. река с темной во дой);

2) расположенный в данном месте объект (деревня Смолокуровка – по смолокуренному заводу, Яя – тюрк. река, где были летние стоянки);

3) связь с человеком (Нельмач – сельк. дочерний яр, речка Басандайка – по имени князя Басандая) [1].

При колонизации сибирских земель русские первопроходцы столкну лись с местными названиями, и в документах XVII в. упоминаются, за редким исключением, лишь аборигенные имена мест, рек и острогов: Чу лым, Кия, Нарым, Пелым, Кеть, Сургут, Камбалык. В этих топонимах разноязыкое древнее население края запечатлело значимые для себя при меты мест, каковыми явились в большинстве случаев характеризующие признаки номинируемых объектов. Так, многие водоемы в Томском крае были названы по ведущему, родовому, признаку: Обь – иран. вода, Икса – тюрк. река, То – сельк. озеро, Посол – хант. протока, Челбак (?) – болото Васюган – кет.-хант. река-река, Чага – ю.-с. река. Кроме этого признака, в гидронимах края запечатлены следующие характеристики водных источников:

- их размер (Ай-Игол – хант. маленькая р., Улуюл – тюрк. большая р., Чумбулка – сельк. длинная р., Елбак – тюрк. широкое болото, Варга – сельк. большое озеро, Тадама – ю.-с. полноводная р., Чичкаюл – тюрк. тонкая, узкая р., Корыльга – сельк. глубокая (или муксуновая) р.);

- форма (Сарбаклы – тюрк. разветвляющееся озеро, Хомут – озеро в форме дуги, подковы, Кыеккул – тюрк. кривое о.);

- качество воды, в том числе а) цвет (Сарла – тюрк. желтая р., Ше гарка – сельк.(?) черная р., Тым – кет. р. с темной водой);

б) ее чистота, прозрачность (Бакса – тюрк.(?) грязная р., Белое озеро – чистое, свет лое, с песчаным дном о., Чулым – сельк. землистая, мутная р., Караголь – тюрк. прозрачное черное о.);

в) вкусовые качества (Тегульдет – кет. р.

с соленой водой, Ташма – ю.-с. р. с солоноватой водой;

г) запах (Ит куль – тюрк. о. с запахом), Цызу – тюрк. тухлое о.;

д) температура (Сургундат – кет. холодная р.;

Пурлига (?) – не замерзающее зимой о.);

- расположение (Алсет – кет. дальняя р., Юкса – тюрк. близкая р., Ерка – сельк. средняя р., Кирек – тюрк.? пограничное о.);

- особенности русла, ландшафтные приметы поймы (Кабаклы – тюрк.

о. с косогором, яром, Нюролька – сельк. р. с заливными лугами, Салат (?) – круто поворачивающая р.);

- наличие/отсутствие истока, протоки, старого русла (Акка – сельк.

старица, курья, Когода – сельк. глухая р.);

- происхождение (Туган – тюрк. утратившее связь с рекой старое рус ло, превратившееся в болото, Китат – кет. новая р.).

Различные по происхождению, топонимы едины в наборе признаков номинации. Похожи они и в том, что в составе гидронимов нашего края единичны названия по связи с человеком (Нибега – кет. бабушкина р.,) и совсем нет имен, говорящих о красоте водоемов, отражающих эстетиче ские чувства предков. Суровые сибирские условия жизни требовали прагматики, и потому наиболее значительная часть названий указывает на то, чем данный водоем мог послужить людям, какую пользу принести.

Практицизм населения, чьи имена мест дошли до наших дней, выра зился в том, что наиболее значительная их часть отражает «промысло вые» свойства рек, озер и их окрестностей. Так, по рыбе, которая води лась в них, названы, например, Сулзат – кет. нельмовая р., Кассайга – сельк. окуневая р., Куланигай – хант. рыбная р., Падога – сельк. р. с красным карасем и многие другие. По животным поименованы: Сильга – сельк. соболиная р., Тюлька – тюрк. лисье о., Кёнга – кет. медвежья р., Берла – тюрк. волчья р. и др. Названия птиц также легли в основу гид ронимов: Майга – сельк. гагарья р., Лонтыньях – хант. гусиная р., Ку бидат – кет. тетеревиная р., Кушла – тюрк. птичье о.. Объектом про мысла мог быть сам лес и его дары – ягоды, орехи: Айдат – кет. кедро вая р., Апсаклы – тюрк. осиновое о., Катыльга – сельк. еловая р., Ка рамо – сельк. о. с земляникой, Пульсец – кет. малиновая р., Косес – кет.

р., где много сараны.

Таким образом, данные имена Томской земли позволяют выявить приоритетные мотивы наименования водоемов, в которых отразились древнейшие эпохи освоения сурового края разными народами, матери ально-бытовая сторона жизни коренного населения.

Русские служилые люди, прибывшие сюда по указу Бориса Годунова, восприняли аборигенные названия, что было отмечено в 1675 г. царским посланником в Китай Н.М. Спафарием: «Сибирские реки именуются и от русских людей тем именем, которым именовались прежде взятия Сибири от иноземцев - от татар или от остяков» [2, с. 33]. Следует лишь уточ нить, что во многих из прозвучавших названий просматриваются следы языков и более древних народностей, населявших некогда эти террито рии. От аборигенов русскими были восприняты и слова, называющие лесные массивы, горы, острова, озера, которые со временем могли перей ти в имена собственные – урман, тайга, яр, ялань, каштак, согра, рям, галея (галья), поньджа и т.п.

Освоение иноязычных топонимов сопровождалось долгим периодом их варьирования в речи русского населения: Енисея и Енисей, Бея и Бия, Катуня и Катунь и др. Так, в «Описании новой земли, сиречь Сибирско го царства» (после 1683 г.) читаем: «Томской город стоит над рекою То мью, место всем изобильное, хлебом, зверем и рыбою. А от Томского вверх водою, Томою-рекою, до Кузнецкого острогу стругом ходу 3 неде ли...» [3, с. 78]. Явившись первой российской крепостью на Томи, острог получил название по ее имени - в соответствии с прочно укоренившейся в социуме традиции. Памятники XVII – нач. XVIII вв. показывают этапы сокращения первоначального варианта топонима (Томской город) через утрату номенклатурного слова до привычной для нас сегодня усеченной формы: «Отец де его Юрий прислан в Томской город по государевой грамоте, служил в Томском в пешей службе, и в Томске его отец умре».

На коренное население края указывают и образованные уже в XVII в.

- по русским моделям от местных имен – названия: Тоянов городок, Князь Тояново озеро (сейчас Нестояново, или Нестоянное), Ушайка (Ушейка), Басандайка, Киргизка. Г.Ф. Миллер писал: «Рч. Киргизка, по татарски Kirgis-aire, впадает в Томь с востока, в 7 верстах от города Том ска. Название происходит от того, что издавна киргизы, как прежние жи тели степей к востоку от Томи, обычно приходили на Томь вдоль этой речки, чтобы завоевать еуштинских татар» [4, с. 172].

О старых границах владений сибирских народов, их взаимоотношени ях говорят на карте сегодняшнего Томска и другие топонимы. Так, на звание р. Керепеть, выводимое из тюркской глагольной конструкции ке реп-йит, переводится как преодолей и достигнешь, что может указывать на рубежи киргизов: перейди, переправься – и ты среди своих [5, с. 114].

Если связывать слово каштак с кыштаг, то оно может быть переведено как зимняя горка, т.е. место зимнего поселения коренного населения.

Тюрколог З.С. Камалетдинова предлагает соотносить это название с кашта, что значит местность на бровке, рубеже, а А.-Б. Ибрагимов – с кастаг – вражья горка, считая, что так назвали холм киргизов эуштин цы, жившие на противоположном пологом берегу Томи [5, с. 113] Ситуация сосуществования разных народов на одной территории по рождала параллельные наименования, что отмечено еще в первой поло вине XVIII в.: «Енеков остров, по-татарски Ienek-oturatsch», «Большой Луг, по-татарски Ulug-buk», «Еуштинский городок, прежде Князь Тоянов городок, по-татарски Bi-Toian-Tura» [4, с.172]. Принимая местные назва ния, «обкатывая» их в речевой практике, новопоселенцы видоизменяли последние на свой лад, а изредка переводили их. Так появились гидрони мы Лисица и Утка – кальки с сельк. Локка-Ки и Нябы-Ки. Одновременно список топонимов Томской земли пополнялся русскими именами: Пере возной остров, Монастырская заимка, Черемошной порог, Кумина и Бу рундукова протоки и др. С конца XVIII в., когда пришлое население в Сибири станет преобладать над коренным, образуются только русские географические названия, по которым может быть восстановлена история колонизации края.

Старейшие топонимы в нашем городе - это имена слободок, посадов, которыми он застраивался. Районы, конечно же, обладали многими внешними признаками, но при именовании брался только один из них, актуальный для томчан той поры. Мысли первопоселенцев были заняты прежде всего решением жизненно важных вопросов: как отразить набеги немирных князьцов и укрепиться на данной территории, как можно ис пользовать ее в хозяйственных нуждах. И потому самой значимой приме той для них в те годы стал ландшафт района, что отразилось в первых то понимах.

Русифицированный вариант тюркского слова Уржатка указывает на место при слиянии двух рек – по одной версии – или же на понижаю щуюся уступами местность – по другой. В любом случае это характер ное для начала города ландшафтное название центрального района, при мыкающего к нынешней площади Ленина. Один из самых больших рай онов Томска именовался Еланью, причем различали Елань Нижнюю и Верхнюю. Тюркское по происхождению (ялань), это слово в Сибири обо значает ровное место – безлесое или же поросшее березами (реже елями), поляну в лесу. Равнинный ландшафт позволял использовать территорию нынешних улиц Герцена, Советской и ряда параллельных им под покосы, выпас скота, пашню. Еланкой также называли речушку, протекавшую здесь.

Другие названия представлены русскими словами, которые также ука зывают на ландшафтные характеристики районов. Топкая местность, за щищавшая первую крепость с юго-востока, была названа Болотом, а ее улицы позже получили имена: Большая, Малая, Средняя, Подгорная Бо лотные. Нижний посад с начала XVII в. назывался Песками. Данное на звание отмечает его расположение в пойме Томи, на прибрежных отме лях - рыболовецких угодьях, именовавшихся тоже песками. Эти участки («рыбные ловли») распределялись между промышленниками, могли про даваться или сдаваться в аренду. Они облагались государевой пошлиной, называвшейся песочиным сбором.

Пространственные приставки в именах предместий Заозерье и Заис точье, а позже и улиц Загорной, Нагорной, Большой и Малой Подгорных столь же точно, как древние рукописи или результаты раскопок, свиде тельствуют о месте первого поселения – Воскресенской горе, явившейся своеобразной точкой отсчета при их создании. С высотой этого мыса за тем соизмеряли другие возвышенности округи. Место поселения татар – Юрты – посчитали возможным назвать горой (Юрточной), а вот холм в районе Петропавловского собора получил имя Мухин (Мухинский) бугор.

Названия Кирпичной слободки (Кирпичей, Ямного предместья), Вой лочной заимки прежде всего отражают основные занятия жителей рай онов. Но они обусловлены во многом именно топографическими харак теристиками: сама природа сосредоточила у восточного склона Воскре сенской горы столь необходимые для производства кирпичей запасы пес ка, глины и воды. Без Ушайки была бы невозможна и обработка шерсти.

С деятельностью людей также связаны имена речки Игуменки (Игумнов ки) и района Солдатской слободки, расположенного между ее рукавами.

Итак, в именах, данных русскими первопоселенцами, повторился прагматизм аборигенов, что является одной из характерных черт прояв ления естественной, стихийно сложившейся номинации. Ее результатом стало возникновение говорящих, адресных топонимов. Они донесли до нашего времени информацию о ценностных координатах эпох, о нуждах и образе жизни наших предков, истории заселения края, вовлечения его в хозяйственную деятельность. Но социокультурная информативность то понима заключена не только в мотиве (признаке) наименования, но и вы ражается в принципах, способах номинации, в смене их приоритетности, изменении модели имени, в переходе от имен-ориентиров к именам посвящениям, в замене естественной номинации искусственной [6].

Сегодняшняя разнородность томских топонимов отражает катаклиз мы отечественной истории, с ее утратами и обретениями. Открывая чело веку окно в многомерный мир, она служит фундаментом связи поколе ний.

ЛИТЕРАТУРА 1. Этимологические справки: Воробьева И.А. Язык Земли. О местных геогра фических названиях Западной Сибири. Новосибирск: Зап.-Сиб. книжное изд-во, 1973. 152 с.;

Камалетдинова З.С. Тюркско-татарская микротопонимия окрестно стей г. Томска (словарь) // Труды Томского государственного объединенного ис торико-архитектурного музея, т. IX. Томск: изд-во ТГУ, 1996. С. 99 – 112.

2. Спафарий Н.М. Путешествие через Сибирь от Тобольска до Нерчинска и границ Китая в 1675 г.: Дорожный дневник. СПб, 1882. 214 с.

3. В кн.: Титов А. Сибирь в XVII веке: Сборник старинных русских статей.

М., 1890. С. 55 – 107.

4. Сибирь XVIII века в путевых описаниях Г.Ф.Миллера: История Сибири.

Первоисточники. Вып. 6. Новосибирск, 1996. 372 с.

5. Старикова Г.Н., Захарова Л.А., Иванцова Е.В., Нестерова Н.Г., Мороз Е.В., Банкова Т.Б. История названий томских улиц. Томск: D,Print, 2004. 401 с.

6. См. об этом: Захарова Л.А., Нестерова Н.Г., Старикова Г.Н. Аспекты изуче ния топонимической системы города Томска // Вестник Томского государствен ного университета, №277, июнь 2003. С. 177 – 185.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ иран. – иранское р.- река хант. – хантыйское кет. – кетское сельк. – селькупское ю.-с. - южносамодийское о. – озеро С.В. Стеванович Кемеровский государственный университет, г. Кемерово ПРОСТРАНСТВО КАК ОДИН ИЗ ФАКТОРОВ ФОРМИРОВАНИЯ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА Проблема пространства интересует ученых с античных времен. К на стоящему времени накоплены существенные знания по обозначенной проблеме в философском аспекте (Демокрит, Платон, Аристотель, Р. Де карт, И. Кант, Г.В. Лейбниц, Д. Юм, Б. Рассел, Н.А. Бердяев, М. Хайдег гер, А.Г. Габричевский, В.В. Мартынов, Н.Н. Трубников);

описаны физи ческие свойства пространства (И. Ньютон, М.Д. Ахундова, А.М. Мосте паненко);

изучаются пространственные параметры с точки зрения антро пологии и психологии (Л.С. Выготский, А.Р. Лурия, А.А. Леонтьев, Л.И.

Казакова, В.В. Кочетков и др.)];

проводится сопоставление геометриче ского и языкового пространства (Л.И. Горбунова). Разрабатывается мето дика когнитивного анализа категории пространства (Т.В. Цивьян, Е.С.

Кубрякова, Е.С. Яковлева, В.А. Плунгян, Т.М. Николаева, О.Ю. Богу славская, П. Пипер и др.);

изучается концепт ‘пространство’ в ключевых словах эпохи (И.В. Тараненко)];

активно разрабатывается проблема «культурного пространства» (А.Я. Гуревич, А.В. Бабаева, И.И. Свирида).

Несмотря на различные подходы к изучению категории пространства в гуманитарных дисциплинах, наблюдается общая тенденция от домини рования принципа абсолютности, независимости пространства от внеш них факторов и человека, к преобладанию реляционного подхода, со гласно которому пространство – это, в первую очередь, действитель ность, ежедневно окружающая человека.

В языковой картине мира структура поля пространства представляет собой многомерное явление, эксплицируемое как собственно «простран ственной» лексикой, так и языковыми средствами, получающими выра жение на всех языковых уровнях [Яковлева 1994, Гунаев 1977, Сизова 1979, Всеволодова, Владимирский 1982, Табаченко 1987, Еподурова 1988, Крейдлин 1994, Бороздина 1998;

Симоненко 1998, Федорова 2001, серия «Логический анализ языка. Языки пространств»].

Традиционно считается, что особенности природной среды влияют на формирование некоторых элементов языковой системы. Среди совре менных исследователей, занимающихся данным вопросом, можно на звать работы З.С. Гунаева, А.А. Леонтьева, Е.С. Яковлевой, П. Пипера и др. Так, З.С. Гунаев пишет о том, что указательные местоимения в даге станских языках одновременно указывают на степень удаленности объ екта по горизонтали и вертикали [Гунаев 1977]. А.А. Леонтьев отмечает такую же особенность указательных местоимений на примере папуасских языков, т.е. особенности горной местности находят отражение в грамма тической системе языка. Согласно экспериментальным данным Й. Обре новича, особенности местности проживания проявляются в акустической характеристике гласных звуков: у жителей, которые постоянно живут на высоте над уровнем моря от 1600 метров и выше, характер гласных зву ков (например, долгота) отличается от того, что можно наблюдать в речи жителей, проживающих на высоте на уровнем моря 400 метров и ниже.

Это объясняется атмосферным давлением и количеством влажности в воздухе (Обренович 1983).

Пространство предстает ведущим фактором, влияющим на нацио нальный склад ума, ментальность народа, в работах Г.Д. Гачева, (См.

цикл книг Г.Д. Гачева «Национальные образы мира», где разработано понятие Космо-Психо-Логос). На существенную роль внешнего мира в формировании национальной языковой картины мира указывает О.А.

Корнилов: «Реально на национальное сознание, создающее первичную модель мира, воздействует лишь небольшой участок ПВК (пространст венно-временного континуума, – С.С.) – природно-климатические усло вия ареала обитания, существовавшие в исторический период языкового становления конкретного этноса. Для одного народа это была заснежен ная тундра, для другого – бескрайние степи или пустыни, для третьего – непроходимые леса или джунгли, для четвертого - горы. Единство внеш него мира как фактор, определяющий общность человеческой психоло гии и мышления, на этапе формирования НЯКМ (национальной языковой картины мира, - С.С.) разных народов отсутствовало, т.е. имело место не единство мира, а МНОЖЕСТВО ЕДИНСТВЕННОСТЕЙ мира, поскольку знания о мире каждого народа ограничивались непосредственно воспри нимаемой природно-климатической средой, отличающейся от условий обитания других этносов» [1, с. 145]. При создании первичной языковой картины мира получало закрепление лишь то, что непосредственно на блюдалось, гораздо позже национальная картина мира расширилась за счет реалий известных, но не наблюдаемых, однако частотность употреб ления и степень их детализации была минимальной. Например, на терри тории балканских стран растут разные виды фасоли (пасуљ чучавац «низкорослая фасоль», пузавац «вьющаяся фасоль», шећерац «сладкая фасоль» и т.д.). Русским людям хорошо известно, что такое фасоль, од нако данные культуры не столь распространены в России, и в русском языке нет специальных названий для наименования каждого вида, поэто му русскому человеку достаточно сложно указать отличия одного вида фасоли от другого.

Общим местом в рассуждениях о России, о русском национальном характере является тема пространственной беспредельности. Довольно часто высказывается мнение о том, что основными понятиями русской культуры являются Ширь, Даль, Горизонталь, Простор (Г. Гачев, В.В.

Красных, Е. Шмурло, Н.А. Бердяев, А.Д. Шмелев, Д.С. Лихачев, Д.Н. За мятин, А.В. Бабаева и др.). «Мы лишь геологический продукт обширных пространств» (Чаадаев). «В Европе есть только одна страна, где можно понять по-настоящему, что такое пространство, – это Россия» (Гайто Газданов). «Русская «безбрежность», «безграничность», «беспредель ность», неопределенность границ формировали образ русской культуры, бескрайние просторы присутствуют в русском фольклоре, искусстве, фи лософии» [Бабаева 2003: 40]. У Н.А. Бердяева есть эссе, которое так и озаглавлено «О власти пространств над русской душой». Считается что, в балканской картине мира, напротив, превалирует вертикальное простран ственное восприятие, что связано с горным ландшафтом Балканского по луострова.

Как показывает сопоставительный анализ пространственной оппози ции «близкий – далекий» в русском и сербском языках, для обоих языков свойственно описание как горизонтальной, так и вертикальной оси в рамках данной оппозиции, однако восприятие вертикального пространст ва в русской языковой картине мира происходит перцептивно, в сербской – как перцептивно, так и процессуально. На актуальность вертикальной оси для сербской языковой картины мира указывают и специфические случаи оценки расстояния по вертикали вниз:

1) от определенной оригинальной точки отсчета: Сеже му кошуља да леко испод кољена (… у него рубаха намного ниже колена (букв. далеко ниже));

Ноге су му босе и хладне негдје далеко доље на поду (ноги у него босые и холодные далеко внизу, на полу). В данных примерах далеко вы ступает как интенсификатор со значением «очень, значительно» (наречие меры и степени).

2) сочетание наречия с предлогом в сербском языке указывает на на правление движения: Настави даље низ Дунав (Продолжил дальше вниз по течению реки Дунай);

Намеравали су да сићу у Ваљево, а затим даље низ Колубару (Хотели спуститься в Валево, а затем дальше вниз по тече нию Колубары). Так особенности природно-климатической среды предо пределяют актуальные для языкового сознания признаки восприятия и языковой репрезентации.

Проанализированный нами материал позволяет утверждать, что наря ду с универсальными особенностями членения мира существуют и на ционально-специфические, обусловленные окружающей действительно стью и ролью человека в освоении пространства.

ЛИТЕРАТУРА 1. Корнилов О.А. Языковые картины мира как производные национальных менталитетов. М., 2003. 347 с.

2. Что такое лингвострановедение? // Мир русского слова. 2000. № 2.

Н.А. Чижик Томский государственный университет, г. Томск К ВОПРОСУ О НАЦИОНАЛЬНОМ ЯЗЫКОВОМ СОЗНАНИИ Понятие языкового сознания (ЯС) относится к «модным» терминами современной лингвистики в силу своей принадлежности человеку, стоя щему сегодня в центре внимания многих наук. Одной из них является мотивология и ее аспекты. В частности, сопоставительный аспект, иссле дующий общность и специфику явления мотивации слов в русском языке в сопоставлении с иностранными языками на основе показаний нацио нального языкового сознания.

В лингвистической литературе атрибуты национальный и этнический в отношении ЯС довольно часто употребляются как синонимы. Считая необходимым проведение между ними разграничения, обратимся к во просу о национальной и этнической составляющей ЯС.

Ю.Н. Караулов указывает на следующие признаки этнической общно сти: «общность происхождения;

общность исторических судеб;

общность культурных ценностей и традиций;

общность языка, эмоциональных и символических связей;

общность территории» [1, с. 40]. Здесь же он за мечает, что для раскрытия понятия этноса иногда оперируют представле нием об общности психического склада у индивидов, составляющих дан ную этническую группу, причем психический склад или национальный характер может рассматриваться как в одном ряду с перечисленными выше признаками, так и над ними – в качестве интегрирующего суперпо нятия, напрямую соотносительного с этносом.

На наш взгляд, подобное смешение признаков провоцирует несколько размытое определение понятия «этнос». Целесообразнее рассматривать этническую общность как исторически возникший вид устойчивой соци альной группировки людей, представленной племенем, народностью, на цией. В данном случае этнос понятийно сближается с термином «народ»

в этнографическом смысле [2, с. 1416]. То есть, этническое – это, прежде всего, генетическое, географическое, языковое и культурное единство.

Нация же, будучи «формой этнической общности», являет собой уже следующую ступень развития этноса, «складывающуюся при условии единства языка, территории, экономики и некоторых психических черт, вырабатывающихся на основании общей культуры» [3, с. 9]. Иначе гово ря, этнос составляет группа людей одной расы, нацию определяет тип общества, сформировавшийся у того или иного народа, обусловливаю щий систему ценностей, и, следовательно, стереотипы поведения и вос приятия окружающей действительности, принятые в данном обществе.

На сегодняшний день, как представляется, этническое ЯС сохранено только носителями диалектов. ЯС носителей литературного языка «за мутнено» цивилизацией, растворяющей этническую самобытность наро да, то есть их ЯС маркировано национально, а не этнически. Об этом косвенно свидетельствует тот факт, что в последнее время нацию все ча ще рассматривают как общность людей – граждан того или иного госу дарства, говорящих на государственном национальном языке (например, русская нация, немецкая нация, американская нация).

Сопоставительная мотивология, принимая в качестве источника ис следования показания языкового сознания носителей русского, немецко го, английского и других языков именно как носителей государственных языков, таким образом, оперирует понятием национальное языковое соз нание (НЯС).

НЯС, сближаясь с метаязыковым сознанием (на теоретически несис тематизированном уровне), фиксирует «наиболее значимые для данной культурно-языковой общности элементы языковой структуры и речевой деятельности» [4, с. 50] и проявляется в метатекстовых высказываниях (метатекстах) – суждениях о языке говорящим коллективом. Содержани ем метатекста является, – как указывает А.Н. Ростова, – отраженная в сознании языковая реальность, национально специфичная как вследствие особенностей языковой системы языков, так и по экстралингвистическим причинам.

Действительно, вопрос о НЯС кроме чисто лингвистической пробле матики неизбежно приводит к вопросу о национальном менталитете и национальном характере. Перефразируя тезис Ю.Н. Караулова о нацио нальном компоненте в структуре языковой личности, отметим, что для НЯС (как и для языковой личности) нельзя провести прямой параллели с менталитетом и национальным характером, но глубинная связь между ними существует. И НЯС, и менталитет, и национальный характер явля ются носителями национального начала.

Менталитет, в нашем видении, есть манера понимания мира предста вителями той или иной нации, находящая выражение в общности образа мыслей и, следовательно, общности отражения реальной действительно сти в сознании (в том числе и языковом сознании) определенного нацио нального коллектива, регулирующая общность поведения народа. Такая трактовка позволяет утверждать, что менталитет способен опосредованно воздействовать на НЯС в двух направлениях:

1) в собственно лингвистическом, обусловливая в результате специ фичности представлений и образов народа определенную картину мира, закрепленную в языке;

2) в поведенческом (в виде определенных установок и моделей пове дения, присущих данному языковому коллективу).

«Разный национальный менталитет может воспринимать по-разному одни и те же предметные ситуации. …. Он как бы заставляет органы восприятия человека видеть одно и не замечать другое» [5, с. 44], что проявляется, прежде всего, при первичной номинации и актуализируется затем в выборе мотивировки слова при направленной вербализации НЯС в процессе проведения психолингвистического эксперимента (ПЛЭ) с но сителями разных языков.

Например, русское ЯС в слове ножницы отчетливо выделяет сегмент нож, проводя ассоциативную связь с данным предметом в первую оче редь по внешнему сходству. Немецкое же ЯС в эквивалентном слове Schere обнаруживает связь с глаголом scheren – стричь, срезать, что сви детельствует об акцентировании немцами качественных характеристик предмета. Сравним: «Ножницы похожи на два ножа», «Ножницы состоят из двух соединенных ножей», «Schere – Gert um Dinge zu scheren» (нож ницы – прибор для нарезания вещей), «Schere – Gert zum Scheren» (нож ницы – прибор для резки).

Русский менталитет традиционно считают открытым. На уровне мета текстового высказывания это проявляется в относительном разнообразии используемых лексических средств, морфологических и синтаксических конструкций при передаче одинаково осознаваемых мотивационных свя зей. Носители русского ЯС часто пытаются «украсить» метатекст допол нительной информацией (иногда не соответствующей действительности), не испытывают страха сказать «что-нибудь не то», стремятся продемон стрировать свой кругозор.

Так, на слово одеяло были получены следующие рефлексии: «Одеяло так названо потому, что им одеваемся сверху для тепла», «Одеяло одева ют, когда заворачиваются в него», «В одеяло можно завернуться, то есть одеться», «Одеялом накрывают кого-нибудь, словно одевают», «Одеяло – это то, чем как бы одевают себя в постели», «Одеяло названо от слов 'одеть', 'одежда'», «Одеялом одевают кровать», «Накрывшись одеялом человек как бы одет», «Одеяло образовано от слова 'одеяние'», «Одеяло – это одежда на ночь от холода» и т.д.

В отличие от русского немецкое ЯС в полной мере отображает закры тость немецкого менталитета. Немец, «как правило, действует по шабло ну, не проявляя при этом особой инициативы» [6, с. 187 – 189]. Отсюда, слабое варьирование языкового содержания метакстов, которое в основ ном повторяется из анкеты в анкету. Структура метатекстовых высказы ваний простроена в соответствии со склонностью немцев к логическому мышлению.

На эквивалентное русскому слову одеяло немецкое Decke имеются следующие суждения: «Decke – um zu decken» (одеяло – для укрывания), «Decke ist ein Substantiv vom decken» (одеяло – существительное от 'укрывать'»), «Decke kommt von zudecken» (одеяло образовано от 'покрывать'»), «Decke – etwas, was etwas bedeckt» (одеяло – что-то, что покрывает что-то) и др. Таким образом, немецкое ЯС вычленяет в наиме новании, как правило, один – главный – признак и не допускает большо го расхождения в выборе мотивирующего слова.

Отдельно хочется сравнить отношение русских и немецких инфор мантов к участию в ПЛЭ, а также их поведение в ходе его проведения, так как соответствующий настрой на вербализацию своих знаний о языке активизирует или сдерживает проявление НЯС. В этой связи следует го ворить не только о национальном менталитете, но и национальном харак тере.

Прежде всего, отметим прозрачность границ между понятиями «мен талитет» и «национальный характер». Часть ученых утверждает, что по нятие «менталитет» по отношению к народу приближается по смыслу к понятию «национальный характер» или вообще полностью с ним совпа дает. Большинство же исследователей разводят эти понятия соответст венно как «сознание народа» (логическая, концептуальная деятельность сознания) и «самосознание народа» (эмоционально-психологическая сфера человека).


Подойдем, вслед за Т. Стефаненко, к национальному характеру как некоему расплывчатому понятию, включающему в себя те или иные пси хологические особенности, отличающие один народ от другого. Опреде ленные черты характера, свойственные какой-либо нации, либо способ ствуют успешному сбору показаний НЯС в процессе ПЛЭ, либо сдержи вают НЯС.

Что касается русского национального характера, то такие его черты как открытость, отзывчивость, доверчивость, бескорыстие, широта души, а так же бесшабашность стимулируют метаязыковую деятельность носи телей русского языка. Русские охотно отзываются на просьбу исследова теля поучаствовать в эксперименте и ответить на вопросы анкеты. Дан ный процесс рассматривается ими как некая игра «угадаю – не угадаю».

Особенно эффективным является проведение ПЛЭ с группой участников в силу сильной традиции общинности в русском народе.

Немцы, как уже было сказано выше, «осторожны в выражении своего мнения …, для них характерны скрытность и замкнутость. …. Ин тровертное чувство делает немцев молчаливыми и трудно доступными для окружающих» [6, с. 189 – 190], что усложняет для ученого задачу во влечения их в ПЛЭ. Уговорить немцев на анкетирование удается только путем убеждения их в том, что они не обязаны отвечать на все вопросы и, если они затрудняются с ответом, то они априори не могут этого знать. В противном случае немцы воспринимают ПЛЭ как проверку их интеллек туального развития и отказываются от участия в нем.

В итоге исследования можно сделать следующий вывод: основным источником сопоставительной мотивологии следует считать показания национального языкового сознания, собранные при проведении ПЛЭ, в ходе которого ярко высвечиваются как черты национального менталите та, так и особенности национального характера носителей сопоставляе мых языков.

ЛИТЕРАТУРА 1. Караулов Ю.С. Русский язык и языковая личность. М., 1987. 263 с.

2. Большой толковый словарь русского языка/Сост. и гл. ред. С.А. Кузнецов.

СПб., 2000. 1536 с.

3. Касьянова К. О русском национальном характере. М., Екатеринбург, 2003.

560 с.

4. Ростова А.Н. Метатекст как форма экспликации метаязыкового сознания (на материале русских говоров). Томск, 2000. 194 с.

5. Язык и национальное сознание: Вопросы теории и методологии. Воронеж, 2002. 314 с.

6. Баронин А.С. Этническая психология. Киев, 2000. 264 с.

А.Н. Шабалина Беловский институт (филиал) Кемеровского государственного университета, г. Белово ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ НОВОГО ПОДХОДА К ИССЛЕДОВАНИЮ ОДНОКОРЕННЫХ СЛОВ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА Английское словообразование, как частное преломление более общей науки об образовании слов, представлено большим количеством авторов, исследований и публикаций как русских, так и зарубежных лингвистов.

Доступные нам монографии и статьи представляют детальный и тща тельный анализ общих и частных проблем английского словообразова ния. Так, П.М. Каращук, в своей книге «Словообразование английского языка» проводит лексико-семантический анализ аффиксальных сущест вительных, прилагательных и глаголов с учетом исторического происхо ждения рассматриваемых в работе аффиксов, вычленяя продуктивные и непродуктивные аффиксы, аффиксы-омонимы;

определяет природу спорного в научной литературе по английскому словообразованию стату са полусуффиксов или единиц смешанного статуса [1, с. 24];

дает исто рию возникновения и развития конверсионного способа словообразова ния;

ведет полемику о чередовании звуков и изменении места ударения как способах словообразования в английском языке. Своей книгой «Суффиксальная система английского языка» Р.Г. Зятковская предостав ляет в наше распоряжение суффиксальный инвентарь современного анг лийского языка с предложением всех их алломорфов, опираясь на труды зарубежных лингвистов: Трейджера и Смита, Ч. Хоккета, Г. Коциола, О.

Есперсена, Г. Марчанда, Т. Гжебеневского, С. Ньюмена, Б. Блока, Д. Бо линджера и др. Данное изучение суффиксальной системы было осущест влено в плане синхронии без учета этимологических данных. Суффик сальный инвентарь Р.Г. Зятковской содержит 60 суффиксальных морфем (с учетом всех алломорфов – более 180) с индикацией существительного, 26 суффиксальных морфем (с учетом всех алломорфов – более 70) с ин дикацией прилагательного, 5 суффиксальных морфем (с учетом всех ал ломорфов – более 10) с индикацией глагола, 3 суффиксальные морфемы с индикацией наречия.

Можно назвать целый ряд лингвистов, которые работали в области словообразования и своими трудами создали прочную базу для дальней ших исследований, основание для нового подхода к этому вопросу (Е.А.

Жлуктенко, А.Я. Загоруйко, О.Д. Мешков, П.А. Соболева, Г.П. Троицкая, З.А. Харитончик, П.В. Царев). Уже в новой парадигме написана работа Т.

В. Ковалевой по вопросу производных с –атор / -тор в деривационной системе русского языка, которая является ярким примером перехода от структуралистского, формального подхода к анализу словообразователь ных единиц к когнитивному методу рассмотрения словообразовательных отношений. Пропозициональный подход к изучению гнездового единства позволяет увидеть составляющие элементы картины мира, так как гнездо однокоренных слов является одним из языковых способов оформления связности мира [3, с. 130]. Носители языка, для которых он является род ным, лишь в некоторых случаях отдают себе отчет в том, какие принци пы лежат в основе структуры их языка [4, с. 21]. Декодирование структу ры знаний, которая лежит в основе коммуникации, представляет собой увлекательнейший процесс, т.к. «она представляет собой самооргани зующуюся и саморегулирующуюся систему, подвижную и изменяющую ся на основе новых данных» [6, с. 7]. Большая часть структуры нашего знания имеет форму пропозициональных моделей, ведь именно они вы членяют элементы, дают их характеристики и указывают связи между ними. [4, с. 31]. Использование типичных членов категории обычно не осознается, оно имеет автоматический характер [4, с. 34]. Так, например, носители английского языка не структурируют следующие семьи одно коренных слов:

(1) aberrate (отклоняться от нормы) aberration (уклонение от правильного пути или истины;

заблуж дение) aberrational (заблуждающийся) aberrationist (человек с отклонениями от нормы) aberrant (сбившийся с правильного пути, заблуждающийся) aberrance (уклонение от правильного пути) (2) abstain (1. воздерживаться (от применения силы, спиртных напит ков, мяса);

2. 1) не голосовать, не принимать участия в выборах;

2) воздержаться (при голосовании) abstention (1. воздержание, воздержанность (в еде и т.п.);

2. 1) неуча стие в голосовании, неявка (на выборы);

2) воздержание при голосо вании) abstentionist (воздерживающийся (о человеке), не принимающий уча стия (особ. в политической жизни)) abstainer (1. тот, кто воздерживается;

2. непьющий, трезвенник;

3.

воздержавшийся (при голосовании)) abstinence (1. воздержание, умеренность, воздержанность (в пище, питье);

2. трезвенность, полный отказ от потребления алкоголя;

3.

церк. пост) abstinent (1. воздержанный, умеренный (в пище, питье и т.п.);

аскети ческий 2. постящийся) abstentious (1. воздержанный;

2. скудный) abstemious (1. воздержанный, умеренный (в пище, питье);

2. умерен ный, скромный;

3. бережливый) Однако в сознании людей знание, представленное данными словами, хранится «в форме стереотипных значимостных ситуаций» [6]:

S P R (1) Abstainer (тот, кто воздерживается) abstention (воздержание) Abstentionist ---------- abstains --------- X abstinent (воздерживается) abstinence X abstentious X abstemious (некто (X) воздержанный) (2) Aberrationist (человек с отклонениями от нормы) aberrance (уклонение от правильного пути) X aberrant ---------- aberrates -------- X aberrational (отклоняется от нормы) aberration (заблуждение) (некто (X) заблуждающийся) Подобные отношения носят системный характер и повторяются и в других гнездах:

S P R (3) Abductor ------------- abducts ------------- abduction (похититель) (похищает) (похищение) (4) Abdicant ------------- abdicates ----------- abdication (человек, (отрекается (отречение отказывающийся (от престола)) (от престола)) отрекающийся) (5) Abbreviator ----------------abbreviates ------------abbreviation (сокращение) (тот, кто сокращает) (сокращает) abbreviature (сокращенное изложение) Что позволяет нам сделать вывод о том, что подобная пропозиция:

субъект (S) – предикат (P) – процессуальный результат (R0) прототи пична для структур знания носителей английского языка и находит свое отражение в отглагольных гнездах.

Подобное изучение пропозиционально-фреймовых структур гнезд од нокоренных слов английского языка в их сопоставлении с русскими структурами представляется интересным и актуальным на настоящем этапе развития науки о знании для выявления особенностей в оформле нии принципов, которые лежат в основе языка.

ЛИТЕРАТУРА 1. Зятковская Р.Г. Суффиксальная система современного английского языка.

М., «Высш. шк.», 1971. 186 с.

2. Каращук П.М. Словообразование английского языка. М., «Высш. шк.», 1977. 303 с.

3. Ковалева Т.В. Производные с -атор/-тор в деривационной системе русского языка: когнитивный аспект. Дисс… канд. филол. наук. Кемерово, 2004.

4. Лакофф Дж. Мышление в зеркале классификаторов // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 22. Когнитивные аспекты языка. М., 1988. 320 с.

5. Кубрякова Е.С. Части речи с когнитивной точки зрения. М., 1997.

6. Петров В.В., Герасимов В.И. На пути к когнитивной модели языка // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 22. Когнитивные аспекты языка. М., 1988. 320 с.


И.А. Шабанова Новосибирский государственный педагогический университет, г. Новосибирск КАРТИНА МИРА ПОДРОСТКОВ В ТЕКСТЕ-ОПИСАНИИ ВНЕШНОСТИ В последние годы в лингвистике актуален коммуникативно прагматический подход к языку, который характеризуется антропоцен тризмом – человек стал точкой отсчета при анализе языковых явлений.

По В.Гумбольдту, язык играет важнейшую роль в познании действитель ности, в формировании определенной картины мира (КМ), которая созда ется под влиянием языка как отражения определенного способа представ ления внеязыковой реальности [1, с. 304].

КМ – это не только отражение мира, но и всегда его интерпретация.

Понятие КМ относится к числу фундаментальных, выражающих специ фику человека и его бытия, взаимоотношений его с миром, важнейшие условия его существования в реальности. Картина мира многолика и мно гомерна, она объединяет представления человека о различных сторонах окружающей действительности. КМ служит программой поведения чело века, определяет набор операций, применяемых им для воздействия на мир, правила их использования в деятельности. КМ формирует не только стратегии деятельности общества в целом, но и цель жизни отдельного человека. Образ мира, составляющий ядро КМ, формируется в течение всей жизни человека, в ходе его контактов с окружающей действительно стью. КМ обуславливает отношение ее носителя к миру, самому себе, другим людям, задает нормы поведения. Контакт индивида с миром уни кален, ведь у каждого человека свои природные способности и склонно сти. Это находит отражение в его личной КМ, придает ей особую эмо циональную окрашенность.

Возникновение понятия языковая картина мира (ЯКМ) обусловлено появ лением гносеолингвистики как части лингвистики, развиваемой в антро пологическом русле. «При исследовании проблемы отражения КМ в языке обычно исходят из триады: окружающая действительность, отражение этой действительности в мышлении человека и выражение результатов этого отражения в языке» [4, с. 87].

С помощью языка человек закрепляет результаты познания объектив ной действительности. Язык является для человека не только средством хранения и передачи знаний и исторического опыта, но и средством управления своим поведением. Язык фиксирует осознание человеком ре альной действительности и является сокровищницей духовного, эстети ческого и художественного богатства народа.

В связи с понятием ЯКМ целесообразно обратиться к понятию языко вой личности (ЯЛ), рассматриваемому как часть личности вообще и как совокупность способностей и характеристик человека, обуславливающих создание и восприятие им речевых произведений. В повседневном пони мании, говоря о личности, мы имеем в виду стиль жизни индивида или характерный способ реагирования на жизненные проблемы. Таким обра зом, в центре внимания находятся некогнитивные аспекты человека, т.е.

его эмоциональные характеристики и воля, а не интеллектуальные спо собности.

В современной психологии одной из наиболее актуальных является проблема становления и развития личности. Особое значение имеют во просы, касающиеся психологических особенностей детей подросткового возраста.

Как отмечают многие исследователи в области возрастной психоло гии, центральным новообразованием этого периода и завершающим эта пом развития сознания подростков становится формирование «Я концепции». Этот процесс осуществляется ориентировочно в возрасте – 15 лет. Примерно в 11 – 12 лет у подростка возникает интерес к внут реннему миру окружающих и к его собственному. Ребенок хочет понять, какой он есть на самом деле, и представляет себе, каким хотел бы быть. В соответствии с этим формируются два образа: «Я»-реальное и «Я» идеальное. При оценке «Я»-реального, как правило, более актуальны та кие параметры, как внешность и одежда для девочек, сила и принадлеж ность к группе для мальчиков.

14 – 15-летний человек начинает осмысливать свои эмоции уже не как производные от каких-то внешних событий, а как состояния собст венного «Я». Вместе с сознанием своей неповторимости, непохожести на других, по И.С. Кону, приходит чувство одиночества. Собственное «Я» нередко переживается как смутное беспокойство или ощущение внутренней пустоты, которую необходимо чем-то заполнить [2, с. 198].

Этот возраст считается периодом бурных внутренних переживаний и эмоциональных трудностей, многим детям свойственна эмоциональ ная нестабильность.

Преувеличение своей уникальности, непохожести на других часто порождает застенчивость, страх показаться смешным, «потерять» себя в общении, напряженную жажду излить душу и одновременно острую неудовлетворенность существующими формами общения. Анна Фрейд так описала эти особенности: «Подростки исключительно эгоистичны, считают себя центром Вселенной и единственным предметом, достойным интереса…» [3, с. 113].

Эксперимент подтвердил нашу гипотезу о возникновении естествен ной «возрастной» мотивации на самоописание как следствие подростко вого эгоцентризма, поэтому работу над сочинением типа описания внеш ности человека целесообразно начинать с обучения описывать себя. Это способствует не только повышению интереса учащихся к созданию соб ственных текстов, но и стимулирует формирование речевых умений, а также учит детей принимать свою внешность, ценить себя.

Кроме того, описание себя более проективно, чем описание «не себя», и тексты учащихся могут служить средством психодиагностики. Сочине ния помогут учителю в перспективе осуществить индивидуальный под ход к ребенку, показать ему пути преодоления затруднений и решения проблем.

Анализ результатов констатирующего эксперимента подтвердил наше предположение о положительном влиянии «возрастной» мотивации, а наличие в 50% работ замысла «во внешности отражен мой характер»

свидетельствует о том, что учащимся интересно размышлять о себе. Осо бенно важно употребление в сочинениях большого количества лексики широкого семантического охвата: «мои глаза небольшие», «небольшие малиновые губы», «нос обычного человека», «мне кажется, что я не низ кий и не высокий, я среднего роста», «мои уши нормальные», «у меня обычный нос». Это может быть обусловлено бедностью активного сло варя, а также желанием принадлежать к референтной группе.

52% семиклассников при описании внешности используют наречия, указывающие на интенсивность проявления признака: «не очень», «слег ка», «немного», «чуть-чуть»: «лицо у меня круглое, немного смешное», «слегка приподнятые брови», «хотя я не очень аккуратно пишу, я люблю порядок и не делаю ошибок», «немного припухшие губы», «нос небольшой и немного поднят вверх». Таким образом подростки как будто снижают деструктивность понятий, что свидетельствует об их переживаниях по поводу изъянов собственной внешности. Шестиклассники тоже употреб ляют наречия этой лексико-семантической группы (38% учеников): «я немного полный», «у меня слегка острый нос», «я не очень высокий», «нос у меня чуть-чуть картошкой», «нос почти картошкой». Выбирая слово, ребенок неосознанно сам для себя становится психотерапевтом.

Наличие наречий интенсивности в 7-х классах в 52% текстов, а в 6-ых классах в 38% сочинений свидетельствует о том, что переживания по по воду изменений во внешности, связанных с физиологическим взрослени ем, в 7-ом классе более обострены.

Анализ работ учащихся показал, что в сочинениях могут отражаться не только психофизиологические особенности возраста, но и психологи ческое состояние детей: отношение со сверстниками, одноклассниками, самооценка, отношение к реальности, действительности.

Рассмотрим в качестве примера одно сочинение.

«Что я ценю в своем внешнем облике Внешность человека имеет большое значение. Иногда от внешнего облика человека зависит успех в работе, личной жизни.

Я учусь в этой школе уже три года. Мне кажется, в моей внешности нет ничего особенного. Я высокого роста, худощавый. Мои волосы чер ного цвета, прическа у меня короткая. Брови черные, густые. Подборо док не острый и не тупой, с ямочкой. Я спортивного телосложения.

Моя внешность ничем не выделяется: ни хорошим, ни плохим. Но мне нравится, что я высокого роста. В этом есть много плюсов. Например:

сидя в кинотеатре, мне не заслоняет экран чья-то голова и так далее.

Я не очень красивый, но и некрасивым меня назвать нельзя. Может быть, некоторые девочки хотят себя приукрасить, но я мальчик и хочу, чтобы меня принимали таким, какой я есть.

Человек должен следить за собой, за своей внешностью. Нужно за ниматься спортом и быть аккуратным.

Хотя внешность важна, но народная пословица гласит: «Встречают по одежке, а провожают по уму» (Андрей Ч.).

Подросток не исключает того, что внешность в жизни человека играет немаловажную роль, но это для него не главное. Вероятно, поэтому в следующих трех абзацах Андрей пишет: «Я не очень красивый, но и не красивым меня назвать нельзя»;

«в моей внешности нет ничего особенно го»;

«моя внешность ничем не выделяется: ни хорошим, ни плохим», т.е.

он как все, обычный. В тексте появляется: «Но мне нравится, что высоко го роста». Сам подросток ценит в себе рост, поэтому выскажем предпо ложение, что в восприятии ученика обычный он только для окружающих;

Андрей имплицитно заявляет, что его внешней индивидуальности, а мо жет быть, и внутреннего облика не видят. Появление союза НО в начале предложения – показатель противопоставлении себя другим.

Дальше Андрей пишет: «Я хочу, чтобы меня принимали таким, какой я есть». Но ведь другие не видят его обычным. Этого ли хочет на самом деле подросток? Похоже, он прячет истинное желание за стандартную, стереотипную фразу, что указывает на наличие психологической защиты.

Интересно, что «девочки хотят», «я хочу», а «человек должен», «нуж но заниматься спортом». В этом тоже есть некое противостояние общест ву: оно станет принимать тебя, если ты будешь следить за собой, за своей внешностью;

но Андрей-то хочет, чтобы его принимали таким, какой он есть. Возможно, таким образом проявляется нежелание подстраиваться под стереотип общества, тем более что заканчивает сочинение Андрей пословицей «встречают по одежке, а провожают по уму». Данное сочи нение позволяет увидеть амбивалентность и противоречивость КМ под ростка.

Содержательный, лингвистический и психологический анализ сочи нений подростков подтвердил, что детские творческие работы могут быть использованы в качестве дополнительных, вспомогательных проек тивных методик наряду с такими методами исследования, как наблюде ние, беседа, тесты, опросники, анкеты. Сочинения типа описания внеш ности помогают понять, как ребенок относится к окружающему миру и к самому себе: какова его самооценка, восприятие других людей, преобла дающие эмоции, настроения.

ЛИТЕРАТУРА 1. Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. М., 1984. С. 304.

2. Кон И.С. В поисках себя. Личность и ее самосознание. М., 1984. С. 198.

3. Райгородская Д.Я. Теории личности в западно-европейской и американской психологии. Хрестоматия по психологии личности. М., 1996. С. 113.

4. Роль человеческого фактора в языке: язык и картина мира / Б.А. Серебрен ников и др. М., 1998. С.87.

Я. В. Шестерова Томский государственный университет, г. Томск ОТРАЖЕНИЕ ЯЗЫКОВОЙ МОДЕЛИ ВРЕМЕН ГОДА В ПРОИЗВОДНЫХ С КОРНЯМИ «ВЕСН-», «ЛЪТ-», «ОСЕН-» И «ЗИМ-»

(НА МАТЕРИАЛЕ СЛОВАРЯ ЖИВОГО ВЕЛИКОРУССКОГО ЯЗЫКА В. И. ДАЛЯ) Отсутствие обобщающих трудов по истории лексики русского языка, о настоятельной необходимости создания которого пишут лингвисты, обуславливает актуальность диахронических исследований. Воссоздание же истории того или иного слова предполагает многоаспектный его ана лиз, выявляющий: характер происхождения, время появления, первич ную семантику и ее модификации в последующие периоды, развитие де ривационного потенциала и многое другое.

Антропоцентристский подход к исследованию языкового материала, характеризующий сегодняшнюю научную парадигму лингвистики, дик тует также необходимость изучения отраженности в номинативной еди нице мира человека – его видения окружающей действительности, цен ностных приоритетов времени (эпохи). Поэтому диахроническое изуче ние лексических единиц, их системное описание способствует выявле нию языковой картины мира в тот или иной период развития общества.

Лучше всего раскрывает объективно существующие связи языка с ис торией его носителей, действительностью тематический принцип описа ния лексики. Например, В.В. Виноградов отмечал: «История терминоло гии…это вместе с тем повесть о закономерностях развития знаний о при роде и обществе» [1, с. 7]. Причем тематический подход принципиально важен для любого аспекта описания слов: этимологического, системно семасиологического, социолингвистического, лингвокультурологическо го, деривационного, поскольку он позволяет обозначить общие и частные моменты в их судьбе, выявить тенденции развития данной части номина тивного корпуса языка и продуктивно их исследовать, особенно в диа хронии.

Значимую роль в лексической системе языка играет группа слов, на зывающих времена года, т. к. она выражает существенные для человека параметрические характеристики времени и окружающего пространства.

В настоящее время группа состоит из четырех слов, что соответствует делению годового цикла на четыре сезона. Как показывает исследова тельница этой группы лексики в древнерусском языке Л.В. Вялкина [2], в исследуемом ею периоде четкого различения времен года не было. Наря ду с основными наименованиями времен года (весна, лето, осень, зима), самое теплое время года могло обозначаться также словом жатва в од ном из его значений и межень ‘середина лета’, также межень могло употребляться в прямом значении в сочетании межень зимы ‘середина зимы’. На большом фактическом материале ею доказано, что слово лЪто чаще выступает как ‘год’, а как ‘сезон’ древнерусское лЪто чаще всего употребляется в одних контекстах с зима [2, с. 202]. Результат количест венного соотношения двух значений в памятниках этого периода сле дующий: 4124 употреблений лЪто = ‘год’ и 38 = ‘сезон’. Там же она от мечает, что «ряду памятников значение ‘сезон’ вообще неизвестно, а если и известно, то в незначительном количестве примеров».

В XIX веке основной семантикой слова лЪто является ‘сезон’, значе ние ‘год’ приводится как периферийное. Тем не менее, в словообразова тельном гнезде (СГ) много слов, соотносимых с семантикой ‘год’, и точ но определить, от какого значения слова лЪто образуется то или иное производное, – непростая задача. Поэтому производные с вершиной «лЪт-» были распределены по двум самостоятельным СГ, вершинами ко торых является слово лЪто в двух значениях. Таким образом, с первым значением соотносимы 56 производных, со вторым – 33, что доказывает приоритетность в языке этого периода именно семантики ‘сезон’.

Но с древнейшей поры за этим временем года не было закреплено четких хронологических границ, что подтверждает его этимология: «Н луж. Leto «весна;

лето» и значение производных («яровые») делают воз можным предположение, что летом мог называться больший временной отрезок, начиная с переломного момента перехода от зимы к лету (ослаб ления зимней скованности, освобождение рек ото льда, оттаивание зем ли)» [3, с. 12]. На это указывает и Л.В. Вялкина: «Древнерусское лето – это теплое время года вообще, это время сева, роста посевов, время убор ки урожая. При отсутствии четких временных границ в данное понятие включалась часть весны и осени» [2, с. 206].

На словообразовательном уровне смешение сезонных границ вырази лось в дериватах, где налицо несовпадение ВФС (мотива наименования) и ЛЗ, например, веснина ‘шерсть летней стрижки’, подзимок ‘осенняя шкура зверя’, подзимь – ‘озимь, когда она весной тронется в рост’. Таким образом, для первобытного человека принципиальным было деление года на теплое и холодное время. Анализ подтверждает, что в XIX веке деле ние годового цикла осуществлялось подобным же образом. На языковом уровне это выразилось в выделении большого числа фазовых периодов в сезонах лета и зимы:

Таблица весна лЪто осень зима ‘первое первовесенье залЪтье первоосенье первозимье проявление овесень пролЪтье первоосенок назимье сезона’ перволЪтье2 зазимье зазимки подзимье ‘переходное обвесенница подлЪтье подосенок подзимок время’ перволЪтье1 отзимье ‘середина средолЪтье сезона’ ‘последнее дозимье проявление дозимки сезона’ позимок озимки отзимки ‘все время полЪтье осенник сезона’ слЪтье осення лЪтня Обращает на себя внимание тот факт, что значение ‘последнее прояв ление сезона’ есть только у производных гнезда зимы. Тем самым марки руется нарушение сезонного равновесия – поздние (весенние) заморозки, поздний снег, поскольку погодные условия имеют огромное значение для посевных и других видов работ. Семантика ‘первое проявление нового сезона’, накладывается на значение ‘последнее проявление предыдущего сезона’: слова пролЪтье, залЪтье, подлЪтье называют состояния, прису щие концу весны, где семантика приставок показывает переходное время или самое начало.

Гнезда с корнями «лЪт-» и «зим-» характеризуются наибольшим ко личеством производных:

Таблица Часть речи Количество производных весна лЪто осень зима Существительное 24 31 12 Прилагательное 16 13 6 Глагол 10 9 4 Наречие 4 8 4 Всего 54 61 26 Минимальным числом дериватов в материалах Словаря В. И. Даля представлено гнездо с вершиной «осен-», максимальным – гнездо с вер шиной «зим-». Сумма производных от гнезд лЪто и весна соотносимы с количеством слов с корнем «зим-» (115 : 107).

Производные указанных гнезд активны при номинировании явлений, предметов, действий, состояний, связанных с природным миром, сель скохозяйственным производством, промыслом человека, для которого связь с сезоном актуальна. По словообразовательной маркированности того или иного явления можно судить о его важности для безопасной жизнедеятельности носителя языка. Среди существительных можно вы делить несколько тематических групп, наиболее представительной из ко торых является ‘промежуток времени’. Представляется неслучайным об разования слов зимородок, зимолет, зимохвал, в которых отразилось, ес ли так можно выразиться, изумление человека данными явлениями объ ективной действительности, выпадением их из ожидаемого поведенче ского стандарта.

Итак, «все средства словообразования, все его приемы и модели воз никают и существуют для того, чтобы служить задачам номинации» [4, с.

223]. При этом лексическая единица, ее ВФ не может не нести информа ции о мировоззрении, мировидении человека в тот или иной историче ский период.

ЛИТЕРАТУРА 1. Виноградов В. В. Вступительное слово на Всесоюзном терминологическом совещании в мае 1959 г. // Вопросы терминологии. М., 1961. С. 3 – 2. Вялкина Л. В. Обозначение времен года в древнерусском языке. // Исследо вания по словообразованию и лексикологии древнерусского языка. М., 1969. С.

200 – 3. Этимологический словарь славянских языков / Отв. Ред. Трубачев О. Н.

вып. 15. М., 1988. С. 8 – 4. Кубрякова Е. С. Теория номинации и словообразование // Языковая номи нация (Виды наименований). М., 1977. С. 222 – 5. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. М., М.Г. Шкуропацкая Бийский педагогический государственный университет имени В.М. Шукшина, г. Бийск, СЛОВО ТОЛЕРАНТНОСТЬ В АСПЕКТЕ РУССКОЙ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА Понятие «картина мира», прочно войдя в разряд «рабочих» понятий многих наук, тем не менее, до известной степени по-прежнему остается метафорой и не всегда получает достаточно четкое и однозначное истол кование даже среди специалистов одного профиля. В связи с этим мы хо тели бы попытаться детализировать понятие картины мира применитель но к лингвистике и рассмотреть в этом аспекте круг значений, связывае мых в русском национальном сознании со словом толерантность.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.