авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«С.А. Курманбаев, К.Р. Ибраимкулов, И.И. Канаев, А.К. Турдуев, Т.К. Исакова, У.А. Шарипов ИНСТИТУТ СУДА ПРИСЯЖНЫХ В КЫРГЫЗСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ ...»

-- [ Страница 3 ] --

Посмотрим теперь на его жену. О ней также характерные пока зания: это женщина невысокого роста, толстая, белокурая, флегма тическая, молчаливая и терпеливая. «Всякие тиранства от моей же ны, капризной женщины, переносила, никогда слова не сказала», – говорит о ней свидетель Одинцов. «Слова от нее трудно добиться», – прибавил он. Итак, это вот какая личность: тихая, покорная, вялая и скучная, главное – скучная. Затем выступает Аграфена Сурина.

Вы ее видели и слышали: вы можете относиться к ней не с симпа тией, но вы не откажете ей в одном: она бойка и даже здесь за сло вом в карман не лезет, не может удержать улыбки, споря с подсу димым, она, очевидно, очень живого, веселого характера, энергиче ская, своего не уступит даром, у нее черные глаза, румяные щеки, черные волосы. Это совсем другой тип, другой темперамент.

Вот такие-то три лица сводятся судьбой вместе. Конечно, и природа, и обстановка указывают, что Егор должен скорее сойтись с Аграфеной;

сильный всегда влечется к сильному, энергическая натура сторонится от всего вялого и слишком тихого. Егор женит ся, однако, на Лукерье. Чем она понравилась ему? Вероятно, свеже стью, чистотой, невинностью. В этих ее свойствах нельзя сомне ваться. Егор сам не отрицает, что она вышла за него, сохранив де вическую чистоту. Для него эти ее свойства, эта ее неприкосновен ность должны были представлять большой соблазн, сильную при манку, потому что он жил последние годы в такой сфере, где деви ческой чистоты вовсе не полагается;

для него обладание молодой, невинной женой должно было быть привлекательным. Оно имело прелесть новизны, оно так резко и так хорошо противоречило об щему складу окружающей его жизни. Не забудем, что это не про стой крестьянин, грубоватый, но прямодушный, это крестьянин, который с шестнадцати лет в Петербурге, в номерных банях, кото рый, одним словом, «хлебнул» Петербурга. И вот он вступает в брак с Лукерьей, которая, вероятно, иначе ему не могла принадле жать;

но первые порывы страсти прошли, он охлаждается, а затем начинается обычная жизнь, жена его приходит к ночи тихая, по корная, молчаливая... Разве это ему нужно с его живым характером, с его страстной натурой, испытавшей житье с Аграфеной? И ему, особенно при его обстановке, приходилось видывать виды, и ему, может быть, желательна некоторая завлекательность в жене, моло дой задор, юркость, бойкость. Ему по характеру его нужна жена живая, веселая, а Лукерья совершенная Противоположность этому.

Охлаждение понятно, естественно. А тут Аграфена снует, бегает по коридору, поминутно суется на глаза, подсмеивается и не прочь его снова завлечь. Она зовет, манит, туманит, раздражает, и, когда он снова ею увлечен, когда она снова позволяет обнять себя, поцело вать, в решительную минуту, когда он хочет обладать ею, она гово рит: «Нет, Егор, я вашего закона нарушать не хочу», т. е. каждую минуту напоминает о сделанной им ошибке, корит его тем, что он женился, не думая, что делает, не рассчитав последствий, сглупив...

Он знает при этом, что она от него ни в чем более не зависит, что она может выйти замуж и пропасть для него навсегда. Понятно, что ему остается или махнуть на нее рукой и вернуться к скучной и молчаливой жене, или отдаться Аграфене. Но как отдаться? Вместе, одновременно с женой? Это невозможно. Во-первых, это в матери альном отношении дорого будет стоить, потому что ведь придется и материальным образом иногда выразить любовь к Суриной;

во вторых, жена его стесняет;

он человек самолюбивый, гордый, при выкший действовать самостоятельно, свободно, а тут надо ходить тайком по номерам, лгать, скрываться от жены или слушать брань ее с Аграфеной или с собой – и так навеки! Конечно, из этого надо найти исход. И если страсть сильна, а голос совести слаб, то исход может быть самый решительный. И вот является первая мысль о том, что от жены надо избавиться.

Мысль эта является в ту минуту, когда Аграфена вновь стала принадлежать ему, когда он снова вкусил от сладости старой любви и когда Аграфена отдалась ему, сказав, что это, как говорится в таких слу чаях, «в первый и в последний раз». О появлении этой мысли говорит Агра фена Сурина. «Не сяду под арест без того, чтобы Лукерьи не было», – сказал ей Емельянов.

Мы бы могли не совсем поверить ей, но слова ее подтвержда ются другим беспристрастным и добросовестным свидетелем – се строй Лукерьи, которая говорит, что накануне смерти, через неде лю после свидания Егора с Суриной, Лукерья передавала ей слова мужа: «Тебе бы в Ждановку». В каком смысле было это сказано – понятно, так как она отвечала ему: «Как хочешь, Егор, но я сама на себя рук накладывать не стану». Видно, мысль, на которую указы вает Аграфена, в течение недели пробежала целый путь и уже об леклась в определенную и ясную форму – «тебе бы в Ждановку».

Почему же именно в Ждановку? Вглядитесь в обстановку Егора и отношения его к жене. Надо от нее избавиться. Как, что для этого сделать? Убить... Но как убить? Зарезать ее – будет кровь, нож, яв ные следы, ведь они видятся только в бане, куда она приходит но чевать. Отравить? Но как достать яду, как скрыть следы преступле ния и т.д.? Самое лучшее и, пожалуй, единственное средство – уто пить. Но когда? А когда она пойдет провожать его в участок, это время самое удобное потому, что при обнаружении убийства он окажется под арестом и даже как нежный супруг и несчастный вдо вец пойдет потом хоронить утопившуюся или утонувшую жену.

Такое предположение вполне подкрепляется рассказом Суриной.

Скажут, что Сурина показывает о самом убийстве темно, туманно, путается, сбивается. Все это так, но у того, кто даже как посторон ний зритель бывает свидетелем убийства, часто трясутся руки и колотится сердце от зрелища ужасной картины;

когда же зритель не совсем посторонний, когда он даже очень близок к убийце, когда убийство происходит в пустынном месте осенней и сырой ночью, тогда немудрено, что Аграфена не совсем может собрать свои мыс ли и не вполне разглядела, что именно и как именно делал Егор.

Но сущность ее показаний все-таки сводится к одному, т. е. к тому, что она видела Егора топившим жену;

в этом она тверда и впечатление это передает с силой и настойчивостью. Она говорит, что, испугавшись, бросилась бежать, затем он догнал ее, а жены не было;

значит, думала она, он-таки утопил ее;

спросила о жене, Егор не отвечал. Показание ее затем вполне подтверждается во всем, что касается ее ухода из дома вечером 14 ноября. Подсудимый говорит, что он не приходил за ней, но Анна Николаева удостоверяет проти воположное и говорит, что Аграфена, ушедшая с Егором, вернулась через 20 минут. По показанию Аграфены, она как раз прошла и пробежала такое пространство, для которого нужно было, по расче ту, употребить около 20 минут времени.

Нам могут возразить против показания Суриной, что смерть Лукерьи могла произойти от самоубийства или же сама Сурина могла убить ее. Обратимся к разбору этих могущих быть возраже ний. Прежде всего нам скажут, что борьбы не было, потому что платье утопленницы не разорвано, не запачкано, что сапоги у под судимого, который должен был войти в воду, не были мокры и т.д.

Вглядитесь в эти два пункта возражений, и вы увидите, что они во все не так существенны, как кажутся с первого взгляда. Начнем с грязи и борьбы. Вы слышали показание одного свидетеля, что грязь была жидкая, что была слякоть;

вы знаете, что место, где соверше но убийство, весьма крутое, скат в девять шагов под углом 45°. По нятно, что, начав бороться с кем-нибудь на откосе, можно было съехать по грязи в несколько секунд донизу и если затем человек, которого сталкивают запачканного грязью в текущую воду, остает ся в ней целую ночь, то нет ничего удивительного, что на платье, пропитанном насквозь водой, слякоть расплывается и следов ее не остается: природа сама выстирает платье утопленницы. Скажут, что нет следов борьбы. Я не стану утверждать, чтобы она была, хотя разорванная пола куцавейки наводит, однако, на мысль, что нельзя отрицать ее существования. Затем скажут: сапоги! Да, сапоги эти, по-видимому, очень опасны для обвинения, но только по видимому. Припомните часы: когда Егор вышел из дома, это было три четверти десятого, а пришел он в участок десять минут одинна дцатого, т. е. через 25 минут по выходе из дома и минут через после того, что было им совершено, по словам Суриной. Но в часть, где, собственно, содержатся арестанты и где его осматривали, он пришел в 11 часов, через час после того дела, в совершении которо го он обвиняется. В течение этого времени он много ходил, был в теплой комнате, и затем уже его обыскивают. Когда его обыскива ли, вы могли заключить из показания свидетелей;

один из полицей ских объяснил, что на него не обратили внимания, потому что он приведен на 7 дней, другой сказал сначала, что всего его обыски вал, и потом объяснил, что сапоги подсудимый снял сам, а он ос мотрел только карманы. Очевидно, что в этот промежуток времени он мог успеть обсохнуть, а если и оставалась сырость в платье и сапогах, то она не отличалась от той, которая могла образоваться от слякоти и дождя. Да, наконец, если вы представите себе обстановку убийства так, как описывает Сурина, вы убедитесь, что ему не было надобности входить в воду по колени. Завязывается борьба на от косе, подсудимый пихает жену, они скатываются в минуту по жид кой грязи, затем он схватывает ее за плечи и, нагнув ее голову, сует в воду. Человек может задохнуться в течение двух-трех минут, осо бенно если не давать ему ни на секунду вынырнуть, если придер жать голову под водой. При такой обстановке, которую описывает Сурина, всякая женщина в положении Лукерьи будет поражена внезапным нападением, в сильных руках разъяренного мужа не со берется с силами, чтобы сопротивляться, особенно если принять в соображение положение убийцы, который держал ее одной рукой за руку, на которой и остались синяки от пальцев, а другой нагибал ей голову к воде. Чем ей сопротивляться, чем ей удержаться от утопления? У нее свободна одна лишь рука, но перед ней вода, за которую ухватиться, о которую опереться нельзя. Платье Егора могло быть при этом сыро, забрызгано водой, запачкано и грязью немного, но при поверхностном осмотре, который ему делали, это могло остаться незамеченным. Насколько это вероятно, вы можете судить по показаниям свидетелей: один говорит, что он засажен в часть в сапогах, другой говорит – босиком;

один показывает, что он был в сюртуке, другой говорит – в чуйке и т. д. Наконец, известно, что ему позволили самому явиться под арест, что он был свой чело век в участке;

станут ли такого человека обыскивать и осматривать подробно?

Посмотрим, насколько возможно предположение о самом убийстве. Думаю, что нам не станут говорить о самоубийстве с го ря, что мужа посадили на 7 дней под арест. Надо быть детски лег коверным, чтобы поверить подобному мотиву. Мы знаем, что Лу керья приняла известие об аресте мужа спокойно, хладнокровно, да и приходить в такое отчаяние, чтобы топиться ввиду семидневной разлуки, было бы редким, чтобы не сказать невозможным, приме ром супружеской привязанности. Итак, была другая причина. Но какая же? Быть может, жестокое обращение мужа, но мы, однако, не видим такого обращения: все говорят, что они жили мирно, яв ных ссор не происходило. Правда, она раз, накануне смерти, жало валась, что муж стал грубо отвечать, лез с кулаками и даже совето вал ей «в Ждановку». Но, живя в России, мы знаем, каково в про стом классе жестокое обращение с женой. Оно выражается гораздо грубее и резче, в нем муж, считая себя в своем неотъемлемом пра ве, старается не только причинить боль, но и нашуметь, сорвать сердце. Здесь такого жестокого обращения не было и быть не мог ло. Оно по большей части есть следствие грубого возмущения ка кой-нибудь стороной в личности жены, которую нужно, по мнению мужа, исправить, наказуя и истязуя. Здесь было другое чувство, более сильное и всегда более страшное по своим результатам. Это была глубокая, затаенная ненависть. Наконец, мы знаем, что никто так не склонен жаловаться и плакаться на жестокое обращение, как женщина, и Лукерья точно так же не удержалась бы, чтобы не рас сказывать хоть близким, хоть сестре, что нет житья с мужем, как рассказала о нем накануне смерти. Итак, нет повода к самоубийст ву. Посмотрим на выполнение этого самоубийства. Она никому не намекает даже о своем намерении, напротив, говорит накануне противоположное, а именно: что рук на себя не наложит;

затем она берет у сестры – у бедной женщины – кофту: для чего? Чтобы в ней утопиться;

наконец, местом утопления она выбирает Ждановку, где воды всего на аршин. Как же тут утопиться? Ведь надо согнуться, нужно чем-нибудь придержаться за дно, чтобы не всплыть на по верхность... Но чувство самосохранения непременно скажется, мо лодая жизнь восстала бы против своего преждевременного прекра щения, и Лукерья сама выскочила бы из воды.

Известно, что во многих случаях самоубийцы потому только гибнут под водой, что или не умеют плавать, или же несвоевременно придет помощь, ко торую они обыкновенно сами призывают. Всякий, кто знаком с об становкой самоубийства, знает, что утопление, а также бросание с высоты – два преимущественно женских способа самоубийства – совершаются так, что самоубийца старается ринуться, броситься как бы с тем, чтобы поскорей, сразу, без возможности колебания и возврата прервать связь с окружающим миром. В воду «бросают ся», а не ищут такого места, где бы надо было «входить» в воду, почти как по ступенькам. Топясь в Ждановке Лукерья должна была войти в воду, нагнуться. Даже сесть и не допустить себя встать, по ка не отлетит от нее жизнь. Но это положение немыслимое! И за чем оно, когда в 10 шагах течет Нева, которая не часто отдает жиз ни тех, кто пойдет искать утешения в ее глубоких и холодных стру ях? Наконец, самое время для самоубийства выбирается такое, ко гда сама судьба послала ей семидневную отсрочку, когда она может вздохнуть и пожить на свободе, без мужа, около сестры. Итак, это не самоубийство.

Но быть может, это убийство, совершенное Аграфеной Сури ной, как намекает на это подсудимый? Я старался доказать, что не Аграфене Суриной, а мужу Лукерьи можно было желать убить ее, и притом если мы остановимся на показании обвиняемого, то мы должны брать его целиком, особенно в отношении Суриной. Он здесь настойчиво требовал от свидетелей подтверждения того, что Лукерья плакалась от угроз Суриной удавить ее или утюгом хва тить. Свидетели этого не подтвердили, но если все-таки верить об виняемому, то надо признать, что Лукерья окончательно лишилась рассудка, чтобы идти ночью на глухой берег Ждановки с такой женщиной, которая ей враг, которая грозила убить ее! Скажут, что Сурина могла напасть на нее, когда она возвращалась, проводив мужа. Но факты, неумолимые факты докажут нам противное. Егор ушел из бань в три четверти десятого, пришел в участок в десять минут одиннадцатого, следовательно, пробыл в дороге 25 минут.

Одновременно с уходом из дому он вызвал Аграфену, как говорит Николаева. Следовательно, Сурина могла напасть на Лукерью только по истечении этих 25 минут. Но та же Николаева говорила, что Аграфсна Сурина вернулась домой через 20 минут после ухода.

Наконец, могла ли Сурина один на один сладить с Лукерьей, как мог сладить с ней се муж и повелитель? Вот тут-то были бы следы той борьбы, которой так тщетно искала защита на платье покойной.

Итак, предположение о Суриной как убийце Лукерьи рушится, и мы приходим к тому, что показание Суриной в существе своем верно. Затем остаются не разъясненными два обстоятельства: во первых, зачем обвиняемый вызвал Аграфску, когда шел убивать жену, и, во-вторых, зачем он говорил, по показанию Суриной, что «брал девку, а вышла баба», и упрекал в том жену в последние мо менты ее жизни? Не лжет ли Сурина? Но, господа присяжные, не одними внешними обстоятельствами, которые режут глаза, опреде ляется характер действий человека;

при известных случаях надо посмотреть и на те душевные проявления, которые свойственны большинству людей при известной обстановке. Зачем он бросил тень на честь своей жены в глазах Аграфены? Да потому, что, не смотря на некоторую свою испорченность, он живет в своеобраз ном мире, где при разных, подчас грубых и не вполне нравствен ных явлениях существует известный, определенный, простой и строгий нравственный кодекс. Влияние кодекса этого выразилось в словах Аграфены: «Я вашего закона нарушать не хочу!» Подсуди мый – человек самолюбивый, гордый и властный;

прийти просто просить у Аграфены прощения и молить о старой любви значило бы прямо сказать, что он жену не любит потому, что женился «сду ру», не спросясь броду;

Аграфена стала бы смеяться. Надо было иметь возможность сказать Аграфене, что она может нарушить за кон, потому что этого закона нет, потому что жена внесла бесчестье в дом и опозорила закон сама. Не тоскующим и сделавшим ошибку, непоправимую на всю жизнь, должен он был прийти к Аграфене, а человеком оскорбленным, презирающим жену, не смогшую до свадьбы «себя соблюсти». В таких условиях Аграфена стала бы его, быть может, жалеть, но он не был бы смешон в ее глазах. И притом – это общечеловеческое свойство, печальное, но верное, – когда человек беспричинно ненавидит другого, несправедлив к нему, то он силится найти в нем хоть какую-нибудь, хотя вымышленную вину, чтобы оправдаться в посторонних глазах, чтобы даже в глазах самого ненавидимого быть как бы в своем праве. Вот почему лгал Егор о жене Аграфене и в решительную минуту при них обеих по вторял эту ложь в виде вопроса жене о том, кому продала она свою честь, хотя теперь и утверждает, что жена была целомудренна.

Зачем он вызвал Аграфену, идя на убийство? Вы ознакомились с Агра-феной Суриной и, вероятно, согласитесь, что эта женщина способна вносить смуту и раздор в душевный мир человека, ею ув леченного. От нее нечего ждать, что она успокоит его, станет гово рить как добрая, любящая женщина. Напротив, она скорее всего в ответ на уверения в прочности вновь возникшей привязанности станет дразнить, скажет: «Как же, поверь тебе, хотел ведь на мне жениться, два года водил, да и женился на другой». Понятно, что в человеке самолюбивом, молодом, страстном, желающем приобрести Аграфену должно было явиться желание доказать, что у него твер до намерение обладать ею, что он готов даже уничтожить жену разлучницу, да не на словах, которым Аграфена не верит и над ко торыми смеется, но на деле. Притом она уже раз испытала его не верность, она может выйти замуж, не век же находиться под его гнетом, надо ее закрепить надолго, навсегда, поделившись с нею страшной тайной. Тогда всегда будет возможность сказать: «Смот ри, Аграфена! Я скажу все, мне будет скверно, да и тебе, чай, не сладко придется. Вместе погибать пойдем, ведь из-за тебя же Луке рьи душу загубил...»

Вот для чего надо было вызвать Аграфену, удалив во что бы то ни стало плаксивую мать, которая дважды вызывалась идти его провожать. Затем могли быть и практические соображения: зайдя за ней, он мог потом, в случае обнаружения каких-нибудь следов убийства, сказать: я сидел в участке, а в участок шел с Грушей, что же – разве при ней я совершил убийство? Спросите се! Она будет молчать, конечно, и тем дело кончится. Но в этом расчете он ошиб ся. Он не сообразил, какое впечатление может произвести на Сури ну то, что ей придется видеть;

он позабыл, что на молчание такой восприимчивой женщины, как Сурина, положиться нельзя... Вот те соображения, которые я считал нужным вам представить. Мне ка жется, что все они сводятся к тому, что обвинение против подсуди мого имеет достаточные основания. Поэтому я обвиняю его в том, что, возненавидев свою жену и, вступив в связь с другой женщи ной, он завел жену ночью на речку Ждановку и там утопил.

Кончая обвинение, я не могу не повторить, что такое дело, как настоящее, для разрешения своего потребует больших усилий ума и совести. Но я уверен, что вы не отступите перед трудностью зада чи, как не отступила перед ней обвинительная власть, хотя, быть может, разрешите ее иначе. Я нахожу, что подсудимый Емельянов совершил дело ужасное, нахожу, что, постановив жестокий и не справедливый приговор над своей бедной и ни в чем не повинной женой, он со всей строгостью привел его в исполнение. Если вы, господа присяжные, вынесете из дела такое же убеждение, как и я, если мои доводы подтвердят в вас это убеждение, то я думаю, что не далее как через несколько часов подсудимый услышит из ваших уст приговор, конечно, менее строгий, но, без сомнения, более справедливый, чем тот, который он сам произнес над своей же ной. Кони А.Ф. Избр. произв. С. 180—193.

Обвинительная речь А.Ф. Кони по делу об убийстве Филиппа Штрама Господа судьи, господа присяжные заседатели! По делу, кото рое подлежит нашему рассмотрению, казалось бы, не нужно упот реблять больших трудов для определения свойств и степени винов ности главного подсудимого, потому что он перед вами сознался.

Но такая легкость обсуждения настоящего дела представляется лишь с первого взгляда, и основываться на одном лишь сознании подсудимого для определения истинных размеров в его виновности было бы по меньшей мере неосторожно. Свидетельство подсудимо го является всегда небеспристрастным. Он может быть подвигнут теми или другими событиями своей жизни к тому, чтобы предста вить обстоятельства дела не в настоящем свете. Он имеет обыкно венно совершенно посторонние цели от тех, которыми задастся суд.

Он может стараться своим сознанием отстранить подозрение и, следовательно, наказание от других близких ему лиц;

он может в великодушном порыве принять на себя чужую вину;

он может мно гое утаивать, многое извращать и вообще вступать в некоторый торг с правосудием, отдавая ему то, чего не отдать нельзя, и извра щая то и умалчивая о том, о чем можно умолчать и что можно из вратить. Поэтому идти за подсудимым по тому пути, на который он ведет нас своим сознанием, было бы большой неосторожностью даже ввиду собственных интересов подсудимого. Гораздо более правильным представляется другой путь. На нем мы забываем на время, о показаниях подсудимого и считаем, что их как бы не су ществует. На первый план выдвигаются тогда обстоятельства дела, добытые независимо от разъяснений обвиняемого. Мы их сопос тавляем, взвешиваем, рассматриваем с точки зрения жизненной правды – и рядом предположений приходим к выводу, что должно было произойти на самом деле. Затем уже мы сравниваем этот вы вод с сознанием подсудимого и проверяем один другим. Там, где и наш вывод, сделанный из обстоятельств дела, и сознание подсуди мого сойдутся, мы можем с доверием отнестись к нему;

где они расходятся, там есть повод очень и очень призадуматься, ибо или вывод неправилен и произволен, или сознание неправдиво. И когда вывод сделан спокойно и беспристрастно из несомненных данных дела, тогда, очевидно, сознание, с ним несогласное, подлежит большому сомнению. По этому пути я думаю следовать и в на стоящее время. Когда совершается преступление, то первый во прос, возникающий для исследователей этого преступления, – во прос о месте совершения его, затем идут вопросы о том, как совер шено преступление, когда, кем и при каких условиях. Я полагаю, что для получения ответов на эти общие вопросы при исследовании настоящего дела нам придется коснуться некоторых сторон житей ской обстановки подсудимых и их быта, из которых постепенно выяснится их виновность. Первый вопрос о месте, где совершено преступление. Мы знаем, что это за место: это одна из маленьких квартир в одной из многолюдных улиц ремесленной и населенной части города. Квартира нанимается бедной женщиной, обыкновен но называемой в просторечии съемщицей, и отдается всякого рода жильцам. Проживают тут, как мы слышали, в этих трех маленьких комнатах, имеющих в длину всего десять шагов, с тоненькой сте ной, из-за которой все слышно, с лестницей на небольшой чердак и с кухней, которая вместе составляет и прихожую, и комнату для отдачи жильцам, проживают в этих конурках студенты, сапожные подмастерья, девицы, «живущие от себя», и, наконец, сами хозяева.

В такой-то квартире в начале сентября нынешнего года на чердаке найден был запертый сундук, издававший смрадный запах, а в сун дуке – труп человека. Кто этот человек, нам сказали здесь свидете ли – дворник Тобиас и другие, и можно восстановить мысленно личность покойного. Портной-подмастерье, затем студент универ ситета, не кончивший курса, затем домашний учитель, женатый, но не имевший детей и вскоре овдовевший. Штрам оставив свою учи тельскую деятельность, преимущественно живал в Петербурге и вел жизнь скрытную. Родных у него в Петербурге было не много:

Тобиас, у которого он бывал очень редко, и то семейство Штрамов, которое явилось на суд в лице своих главных представителей. По казания свидетелей характеризуют нам этого старика в истоптан ных сапогах, не носящего белья, а вместо него какой-то шерстяной камзол, а поверх него старый, истертый сюртук, в котором заклю чалось все его достояние: его деньги, чеки, билеты, векселя. Он скуп и жаден;

проживая у Штрамов, ест и пьет, но ничем не помо гает своим бедным родственникам, которые в свою очередь обхо дятся с ним не особенно уважительно, потому что он их стесняет.

Спит он нередко на чердаке, и спит на голых досках. Человек этот, очевидно, всю свою жизнь положил на скопление небольшого ка питала, все время проводит, орудуя им, отдавая деньги под процен ты и храня документы постоянно при себе, оберегает их от чужого взора, озираясь по сторонам и боясь, как бы кто-нибудь не заметил, что у него есть деньги. Этому старику с таким обыденным про шлым и скудным настоящим, вероятно, предстояли долгие бес цветно-скаредные дни: такие ушедшие в себя эгоисты обыкновенно очень долго живут. Но дни эти были внезапно прекращены насиль ственным образом. Когда его нашли в сундуке, то на голове его оказались такие повреждения, которые указывали на то, что он убит. Тут возникает второй вопрос – как убит? Из медицинского акта известно, что первая из ран начиналась от нижнего края право го уха и шла к наружной поверхности глаза: другая шла несколько сзади уха к теменной кости, а третья – между нижним краем уха и второй раной, так что раны образовали между собой треугольник, который в виде лоскутка сгнившего мяса отвалился при вынимании трупа из сундука. Затем на тыльной поверхности руки найдена ра на, которой пересечены три пальца и которая идет вдоль к руке.

Покойный оказался одетым в одном камзоле. По заключению вра ча, раны нанесены топором. Положение этих ран показывает, что они нанесены не спереди, потому что тогда при естественном на правлении удара справа налево или слева направо они начинались бы сверху и имели бы совершенно противоположное направление, чем то, в котором найдены. Они шли бы крестообразно с теми ра нами, которые найдены. Они нанесены, очевидно, сзади и несколь ко сбоку, так что наносивший стоял с правой стороны, нанесены топором и, очевидно, таким образом, что тот, кому они наносились, не успел заметить, что над ним поднимается топор, и потому не защищался обеими руками, не боролся, а сделал только инстинк тивно движение правой рукой, которую поднес к тому месту, где нанесена главная рана, и получил второй удар, который перерубил ему пальцы. Никаких других знаков сопротивления на теле не най дено. Таким образом, удары нанесены человеку, не ожидавшему их или спавшему, лежавшему на левой стороне, и убийце было удобно по его положению, стоя сзади, в головах, нанести их. Ясно, что они не были нанесены на чердаке, так как раны должны были вызвать обильное кровоизлияние, а чердак оказался чист, на его полу не найдено ни одного пятна крови;

но зато около сундука найдена на волочка с тюфяка, одна сторона которой несколько распорота, один конец оторван, а к другому привязана веревка, которой в узле, свя зывающем наволочку, захвачено несколько волос. Что это за наво лочка? Для чего она здесь? На наволочке этой найдены пятна кро ви. Быть может, на ней лежал убитый? Но что значит веревка? Что значат захваченные волосы? Очевидно, что в ней тащили труп, на скоро замотав веревкой, причем ею захватили волосы. Но если убийство было совершено на чердаке, то куда тащить, да и надо ли тащить труп на расстояние двух – трех шагов? Конечно, нет. Итак, уже по одному тому, что нет крови и найдена эта наволочка, по койный Штрам убит не на чердаке. Быть может, он убит вне квар тиры? Но это невозможно, потому что ход на чердак только из квартиры, потому что убить его вне дома и внести его в квартиру было бы небезопасно и притом противоречило бы всем естествен ным приемам, свойственным всякому убийце, который, конечно, не станет без особой нужды приносить к себе и прятать у себя убито го. Через слуховое окно внести его на чердак было тоже нельзя, не говоря уже о бесцельности этого, но и потому, что оно было очень узко. Следовательно, Штрам убит в самой квартире. Затем возника ет вопрос – когда убит? Днем или ночью? Что он убит в лежачем положении, на это указывают и раны, и то, что он найден в одном камзоле. Если бы убийство произошло в то время, когда он был уже совершенно одет, в сюртуке, то, конечно, убийцы прежде всего об шарили бы карманы и не стали бы стаскивать жалкого, гнилого сюртука. Поэтому он на чердаке оказался бы в этом сюртуке. По тому же, что он не одет, следует предполагать, что он спал. Но про тив этого представляется сильное возражение: если он спал, то убийство совершено ночью, а из показаний дворника видно, что с противоположной стороны двора в окнах Штрамов при свете из нутри можно было видеть все, что там делается. Убивать же ночью можно было только, зажегши свечу, потому что убийство сопрово ждалось связыванием трупа, втаскиванием его на чердак и уклады ванием в сундук;

все эти операции в темноте производить нельзя, так как еще более размажется кровь и еще медленнее совершится то дело, с окончанием которого надо поспешить. Кроме того, со вершать убийство в темноте нельзя еще потому, что никогда удар не может быть нанесен так верно, как при свете: убиваемый может вскочить и тогда явится борьба, сопротивление, крик, переполох...

Поэтому надо действовать в такое время, когда можно уже не поль зоваться светом свечей, т. е. рано поутру, когда всего удобнее и возможнее совершить преступление и поскорее припрятать труп, который надо убрать, пока не настал день, а с ним дневная суета и возможность прихода посетителей. Против убийства ночью говорит тьма и невозможность зажечь огонь и тем привлечь внимание дворников;

против убийства днем говорит дневной свет и дневное движение. Остается полусвет, когда уже можно видеть и нельзя еще опасаться чьего-либо прихода. Остается утро, раннее утро ран ней осени. Наконец, еще вопрос, наиболее важный: кем убит и для чего? Прежде всего – для чего? Мы знаем, что за личность Штрам.

Это человек, весь погруженный в свои мелочные расчеты. Такие люди обыкновенно держат себя тише воды, ниже травы. Корысть и болезненная привычка копить бесплодные средства заглушают в них по большей части все остальные чувства, даже простое и есте ственное стремление к чистоте, как это было, например, и со Штрамом, который даже не носил белья. Этим людям не свойст венны ни особенная самостоятельность, ни какое-либо чувство соб ственного достоинства;

это люди тихие, смирные, реже всего по дающие повод к ссорам. Поэтому на чью-либо ссору с Филиппом Штрамом мы не имеем никакого указания. Да и ссорам, которые оканчиваются убийством, обыкновенно предшествует целый ряд других насильственных действий, ругательств и, как следствие это го, крик, шум и гам, на что нет в настоящем случае никаких даже отдаленных намеков. Мстить Филиппу Штраму тоже никому не было надобности. Этот человек по своим свойствам не мог ни с кем соперничать, никому не мог становиться на пути. Остается только третий повод убийства, который всего яснее вытекает из того, что сюртук покойного находится под трупом пустой, а то, что послед нее время составляло, по-видимому, весь смысл существования Штрама, без чего он сам был немыслим, отсутствует: нет чеков, нет денег. Очевидно, убийство совершено из корысти. Для совершения такого убийства надо было знать, что у покойного были деньги. Это знали, конечно, те лица, которым он давал деньги в долг. Однако он давал их вне дома. Кто же в доме мог это знать? Конечно, не девица Френцель, не те студенты, которые прожили всего несколько дней и которым не было никакого дела до мрачного человека, сидевшего обыкновенно на чердаке или в задней комнате. Могли знать только домашние, близкие Штраму.

Посмотрим же на это семейство.

Прежде всего остановимся на личности Александра Штрама – характеристической, весьма интересной. Показаниями свидетелей, начиная от отечески добродушного и сочувственного к подсудимо му показания свидетеля Бремера и кончая резким и кратким отзы вом о неблаговидном его поведении свидетеля Толстолеса, лич ность Александра Штрама обрисовывается со всех сторон. Мы ви дим его молодым юношей, находящимся в учении, добрым, отлич ным и способным работником, несколько робким, боящимся пройти мимо комнаты, где лежит покойница;

он нежен и сострадателен, правдив и работящ.

Затем он кончает свою деятельность у Бремера и уходит от не го;

ему приходится столкнуться лицом к лицу со своей семьей – с матерью, съемщицей квартиры, где живет иногда Бог знает какой народ, собравшийся отовсюду и со всякими целями. В столкнове ниях с этой неособенно хорошей средой заглушаются, сглаживают ся некоторые нравственные начала, некоторые хорошие, честные привычки, принесенные от старого честного Бремера. К нравствен ному беспорядку жизни присоединяются бедность, доходящая не редко до крайности, до вьюшек, вынимаемых хозяевами, требую щими денег за квартиру, и холод в комнате, так как дрова дороги, а денег на покупку нет... А тут еще мать, постоянно ворчащая, упре кающая за неимение работы, и постоянно пьяная сестра. Обстанов ка крайне невеселая, безотрадная. От обстановки этой нужно куда нибудь уйти, надо найти другую, более веселую компанию. И вот компания эта является. Мы видели ее, она выставила перед нами целый ряд своих представителей. Здесь являлся и бывший студент, принимающий под свое покровительство двух, по его словам, «раз витых молодых людей» и дающий им аудиенции в кабаках до тех пор, пока «не иссякнут источники», как он сам выражается. Перед нами находится и Скрыжаков – человек, имевший какую-то темную историю со стариком и который, когда приятель его Штрам заду мывает дурное дело, идет рекомендовать его целовальнику, чтобы тот дал в долг водки «для куражу». Далее встречается еще более темная по своим занятиям личность, Русинский, настаивающий, чтобы Александр Штрам обзавелся любовницей как обязательной принадлежностью всякого сочлена этой компании. Сначала, пока еще есть заработок, Штрам франтит, одевается чисто и держится несколько вдали от этой компании, но она затягивает его понемно гу, приманивая женщинами и вином. Между тем хозяин отказыва ет, да и работать не хочется – компания друзей все теснее окружает свою жертву, а постоянные свидания с ее представителями, конеч но, не могут не оказать свое влияние на молодого человека. Подру га его сердца одевается изящно, фигурирует на балах у Марцинке вича;

нужно стоять на одной доске с ней, нужно хорошо одеваться;

на это нужны средства, а где их взять? Он видит, что Львов не ра ботает, Скрыжаков и Русинский также не работают, а все они жи вут весело и беззаботно. Попросить у матери? Но она скажет: иди работать! – И попрекнет ленью и праздностью... Да и, кроме того, дома голодно и холодно, перебиванье со дня на день и присутствие беспробудно пьяной сестры. Все это, взятое вместе, естественно, должно пробудить желание добыть средства и изменить всю обста новку. Но как изменить, когда хочется прохлаждаться с друзьями и подругами и не хочется идти работать?! И вот тут-то в пьяной ком пании сначала отдаленно, быть может, даже под влиянием рассказа о каком-нибудь процессе является мысль, что есть богатый дядя, что он живет «ни себе, ни другим», кабы умер... Уж не убить ли? И вероятно, под влиянием этого рокового внутреннего вопроса вы сказывается предположение, как именно убить: разрезать на куски и разбросать. Конечно, это высказывается в виде шутки. Но шутка эта опасная – и раз брошенная мысль, попав на дурную почву, рас тет все более и более. А между тем нищета усиливается, средств все нет, и вот, наконец, наступает однажды такой день, такой мо мент, когда убить дядю представляется всего удобнее, когда при дяде есть деньги и когда в квартире нет жильцов, следовательно, нет посторонних лиц. Таковы те данные, которые заставляют окольными путями, как выражается один свидетель, подойти к за ключению о виновности подсудимого Штрама и вместе с тем к от вету на последний вопрос: кто совершил настоящее убийство? Но могут сказать, что таким образом приходится остановиться все таки на одних предположениях: положим, у подсудимого могла быть мысль об убийстве, могла явиться удобная для осуществления этой мысли обстановка, в которой, по-видимому, и совершено пре ступление, но от этого еще далеко до совершения убийства именно им!

Дайте факты, дайте определенные, ясные данные! Данные эти есть – это чеки, с которыми арестован подсудимый;

факт этот свя зывает все приведенные предположения крепкой связью. С чеками этими подсудимый арестован за бесписьменность и препровожден в Ревель, оттуда прислан обратно сюда по требованию полиции и здесь допрошен. Он дает три показания. С этими показаниями по вторилось общее явление, свойственное всем делам, где собствен ное сознание является под влиянием косвенных улик. Сначала за подозренный сознается совсем неправильно;

потом, когда улики группируются вокруг него, когда сила их растет с каждым днем, с каждым шагом следователя, обвиняемый подавляется этими ули ками, ему кажется, что путь отступления для него отрезан, и он да ет показание наиболее правдивое;

но проходит несколько времени, он начинает обдумывать все сказанное им, видит, что дело не так страшно, каким показалось сначала, что против некоторых улик можно придумать опровержение, и тогда у него является третье сознание – сознание деланное, в котором он признается лишь в том, в чем нельзя не признаться.

Опыт, даваемый уголовной практикой, приводит к тому, что в большей части преступлений, в которых виновность преступника строится на косвенных доказательствах, на совокупности улик и лишь отчасти подкрепляется его собственным сознанием, это соз нание несколько раз меняет свой объем и свою окраску. Подозре ваемый сознается лишь в одном, в неизбежном, надеясь уйти от суда;

обвиняемый сознается полнее, потому что надежда уйти от суда меркнет в его глазах;

подсудимый, пройдя школу размышле ния, а иногда и советов товарищей по несчастью, снова выбрасыва ет из своего признания все то, что можно выбросить, все, к чему не приросли твердо улики, ибо у него снова блестит надежда уйти уже не от суда, но от наказания.

Вот такое второе сознание в данном случае явилось после того, как было опровергнуто то. что говорил подсудимый об убийстве на чердаке гипсовым камнем. Под влиянием обнаруженных улик он дал второе показание, где объяснил, что убил дядю в комнате в то время, когда мать стояла у окна, что с нею сделался обморок при виде убийства и что затем он старался скрыть следы преступления и воспользоваться его плодами, спрятав убитого дядю в сундук и перетащив его на чердак, и затем старался сбыть чеки. Здесь, на суде, является уже третье сознание: подсудимый видит, что ему нельзя не сознаться, что улики, собранные против него, слишком сильны, но под влиянием, быть может, благородного в своем ис точнике чувства он хочет выгородить близких к нему людей, и прежде всего свою мать. По словам его, она не только не присутст вовала при убийстве, но даже не знала о нем и узнала впервые только тогда, когда их перевозили из Ревеля, причем сказала сыну, что хочет страдать вместе с ним. В этом показании надо отделить истину от того, что является ложным. Истинно все то, что подтвер ждается теми объективными внешними данными, о которых я гово рил в начале речи и которые существуют независимо от собствен ных объяснений обвиняемых. Первая часть показания подсудимого, относящаяся к совершению убийства, действительно справедлива, но против второй его части можно очень многое возразить. Во первых, рассказ его о том, что мать желала принять на себя страда ния вместе с ним, опровергается совершенно противоположными действиями матери. Если бы мать желала пострадать с сыном, то, конечно, она не старалась бы опровергать сознание, сделанное сы ном в том, в чем оно касается ее, однако она не только этого не де лает, но, возражая упорно и горячо сыну, ни в чем не сознается. Во вторых, сам собой представляется вопрос: могли подсудимый один совершить подобного рода преступление так, чтобы оно не было, хотя бы на первое время, бесплодным? Я полагаю, что он один, собственными силами мог совершить то действие, которым была пресечена жизнь Штрама. Филипп Штрам был старик, судя по ос мотру, хилый и невысокий, так что мог поместиться в маленьком сундуке, и человеку здоровому, молодому справиться с ним было бы легко, а тем более при неожиданности нападения. Но вслед за убийством надо было искусно скрыть следы совершенного. Прежде всего оказалось нужным положить труп в сундук, для чего стянуть его ремнем, и притом скорее, потому что, согласно прочитанному мнению врачей, если бы труп оставался часа два несвязанным, то он окоченел бы, и тогда связать его один человек уже был бы не в силах, а между тем он связан, сложен, и это, как я уже доказывал, сделано вслед за убийством. Затем надо, всунув в сундук труп, за переть сундук и перетащить на чердак, поправив при этом петлю у крышки, так как из показания Наркус видно, что петля была слома на. Наконец, следовало вымыть кровь, снять наволочку с большого тюфяка и сжечь паклю, солому и всякую труху, которой набит был тюфяк, – словом, привести все в надлежащий вид, успеть вынуть чеки, посмотреть, что приобретено, и со спокойным видом, не сколько оправившись, встретить тех, кто может прийти. Но для все го этого требуется много времени. Подсудимый – человек молодой, у которого, несомненно, еще не заглохли человеческие чувства;

показания свидетеля Бремера именно указывают на эту сторону его характера. Хотя он и слушал это показание с усмешкой, но я не придаю этому никакого значения;

эта усмешка – наследие грязного кружка, где вращался подсудимый, но не выражение его душевного настроения. В его лета ему думается, конечно, что в этом выража ется известная молодцеватость: мне, мол, все нипочем, а в то же время, быть может, сердце его и дрожит, когда добрый старик и перед скамьей подсудимых говорит свое теплое о нем слово. По этому я думаю, что для Александра Штрама преступление являлось делом совершенно необычным;

он должен был быть сам не свой, и всякая работа, которая обыкновенно делается в 10 минут, должна была требовать, по крайней мере, 20 минут, потому что у него все должно было вываливаться из трепещущих рук и от торопливости, и от невольного ужаса. Могли поэтому он один сделать все необхо димое для сокрытия преступления? Конечно, нет. Он не мог по звать себе в помощники кого-нибудь из посторонних;

на это ре шится не всякий, да к тому же я нахожу, что преступление было совершено хотя и предумышленно, но без определения заранее времени, когда его свершить. Подсудимый давно решился что нибудь сделать над дядей, чтобы приобрести деньги;

мысль эта давно зародилась в его голове;

но прошло, быть может, много вре мени, прежде чем представился удобный случай. Он представился августа: жильцов нет, а сестра ушла на рынок, и ушла одна, потому что хождение вдвоем за покупкой скудной провизии ничем не объ ясняется. Он остается один с матерью. Я убежден, что мать не знала ничего о предполагаемом убийстве и что для нее оно должно было быть ужасающей неожиданностью, но могло ли это удержать сына, когда случай представляется такой удобный? Что мать тут – это ничего не значит;

он мог быть уверен, что мать будет испугана, ужаснется его поступка;

он мог не рассчитывать на обморок, но это обстоятельство скоропреходящее;

затем ужас, произведенный про литой кровью ее дальнего родственника, с которым у ее ничего об щего не было, который только объедал их и ничего не давал, ужас этот пройдет и явится жалость к сыну, страх за его судьбу, за те последствия, которым он может подвергнуться. Это та непреодоли мая сила, которая заставит ее скрывать следы преступления из страха за того, о ком она и здесь, на суде, более всего плачет, сила, которая заставит ее со страхом и трепетом за него подтирать кровь, запихивать паклю в печку, снимать наволочку в то время, как сын будет связывать труп и потащит сундук на чердак. Подсудимый мог быть уверен, что мать ему не помешает, что она не выдаст, что присутствие ее представляется совершенно безопасным. Он пони мал, он не мог не понимать, что, как только совершится убийство, в ней после первой минуты ужаса и, быть может, отвращения к про литию крови прежде и громче всего заговорит другое, всепрощаю щее чувство – чувство матери, и оно станет на его защиту, и оно придет ему на помощь. Совершая убийство, он должен был пони мать, что мать его косвенным образом ему поможет и сделается укрывательницей преступления. Он не мог при этом предполагать, что труп навсегда останется на чердаке;

он знает, что его нужно будет раздробить на части и, быть может, по рецепту Русинского и по шутке Скрыжакова, надо будет вынести по кускам и разбросать в разных местах города. Но разве это можно сделать, когда в квар тире никто не будет знать, что труп лежит на чердаке, что его нуж но скрыть? Вечно пьяную сестру можно удалить – это личность безвредная;

но мать необходимо рано или поздно познакомить с делом, надо поставить ее в такое положение, чтобы она не хвати лась сундука, чтобы ей не пришлось неожиданно увидеть, что одна из принадлежностей ее скудного имущества исчезла, и заметить пропажу тюфяка и простыни, необходимых для жильцов, когда та ковые найдутся. Для этого необходимо, чтобы она все знала, а это, между прочим, достигается совершением при ней преступления, тем более что она может помочь скрытию следов его. Затем, далее, ей в самый день убийства вручается книжка чеков;

она знает, что дядя скуп, и, видя у сына книжку, принадлежащую Филиппу Штра му, не может не догадаться, каким образом она взята. Быть может, подарил дядя? Нет, это не соответствует его наклонностям. Забыл?

Также, конечно, нет, потому что это значило бы, что он забыл са мого себя, забыл то, без чего он сам немыслим. Остается одно: кни га взята насилием;

но так как книга эта составляет часть самого дя ди, то ее можно было взять только с ним самим, только с его жиз нью, следовательно – он убит. Затем Александр Штрам отдает книжку чеков матери. Но в обществе взаимного кредита по ней ни чего не выдают, значит, книжка добыта как-то неправильно, да и откуда такая книжка у сына, у которого ни гроша еще вчера не бы ло? И зачем по поводу этой книжки надо рыскать по всему городу и назначать свидания на Смоленском поле? Все это не могло не воз буждать сомнений в Елизавете Штрам;

она должна была не только чуять, но и ясно видеть, что книжка добыта преступлением. А сле ды этого преступления от нее скрыть было невозможно. Полагаю, что после всего изложенного мной трудно отнестись с полным до верием к показанию Александра Штрама.

Картина убийства, происшедшего в доме Ханкиной, представ ляется на основании всего, что мы здесь выслушали и проверили, в следующем виде:

старик Штрам был убит утром, когда лежал еще в постели;

Ида Штрам ушла на рынок, а мать оставалась дома и стояла у окна;

подсудимый взял топор и нанес удары по голове дяде;

услыша предсмертные стоны, увидя кровь, Елизавета Штрам лишилась соз нания. Дядя вскоре умер, а она понемногу пришла в чувство. Она видит, что сын возится с трупом, а кругом все так и вопиет о со вершенном деле. И вот она начинает затирать следы, помогает стаскивать наволочку с тюфяка и сжигает то, что в ней находилось.

Подсудимый завязывает труп наскоро в наволочку, захватывая при этом волосы убитого, и тащит его по комнате. Это было необходи мо сделать, потому что тащить сундук с трупом через комнаты на чердак было невозможно одному, для этого потребовалась бы ог ромная сила;

его можно было бы только передвигать вверх по сту пенькам, но тогда и на них, и на лестнице явилась бы кровь, а из лишних следов крови избегает инстинктивно всякий убийца. По этому после трупа на чердак вкатывается пустой сундук;

в него кладется связанный труп;

сюртук, лежавший, вероятно, около Штрама, бросается туда же;

исправленный на скорую руку сундук запирается. Мать между тем вымыла полы, так что когда возвраща ется сестра, то ничего не замечает. Что же нужно сделать затем?

Прежде всего надо остаться на квартире, с которой гонят;

мировой судья выдал исполнительный лист на продажу имущества;

надо скорее получить деньги по чекам. Книжка вручается Елизавете Штрам, которая идет к хозяину, показывает ее и говорит, что полу чит скоро по ней деньги, но тем не менее от квартиры ей отказыва ют. А между тем Александр Штрам тотчас разыскивает Скрыжако ва в кабаке и затем с чеками заходит к Талейн, обещая кофе матери и новые ботинки франтоватой дочери. Затем два дня продолжаются розыски лица, которое взяло бы под залог эту книжку, но совер шенно безуспешно;

а между тем наступает 10-е число – день, на значенный для описи имущества, которое и выносится на двор.

Квартира запирается, и старуха Штрам с сыном и дочерью остается без пристанища. Иду Штрам ничто не связывает с квартирой, и она со спокойной совестью отправляется в Рсвель;

но Александр Штрам и старуха знают, что в квартире заперто нечто, что может их погубить! Является необходимость скорее бежать, а для этого раз добыть во что бы то ни стало деньги. Александр Штрам вместе со Скрыжаковым идут к Львову, потом к Леонардову и совещаются, как сбыть книжку чеков. Наконец, он решается идти сам в общест во взаимного кредита, для чего обменивается сюртуком и сапогами со Скрыжаковым. Когда это не удается, он привлекает к хлопотам свою мать. У матери нет пристанища, она ночует у знакомой и про водит все время в хлопотах с книжкой сына, являясь, между про чим, и тоже безуспешно, в обществе взаимного кредита. Она гово рит, что получила книжку на Васильевском острове, куда отправи лась потому, что сын прислал письмо, где говорит, что его можно найти в таком-то номере дома. Объяснение это, очевидно, неправ доподобно;

каким образом она могла найти сына в доме, где он не был жильцом, а был гостем у неизвестных ей лиц? Получение книжки объясняется проще: мать знала, что сын должен быть на острове, потому что последние дни он водился со Скрыжаковым, который там проживал, посещая кабаки и трактиры в окрестностях своего жилища. Здесь Елизавета Штрам действительно встретила его и получила книгу чеков. Труды ее с этой книгой не увенчались успехом;


попытки сына были тоже безуспешны, и он остался состо ять при Скрыжакове, с которым и был арестован.

Обращаюсь к виновности Скрыжакова. Он отрицает всякое участие свое в настоящем деле. Впрочем, в последнем своем пока зании здесь, в самом конце судебного следствия, он указал на такой факт, который давал бы некоторое право обвинять его, согласно с обвинительным актом, в подстрекательстве. Он указал на то об стоятельство, что водил Штрама в кабак, прося дать ему в долг водки, когда тот сказал, что убил бы дядю, да храбрости нет. Это заявление его явилось столь неожиданно, столь противоречит всей системе его защиты, что я полагаю, что он и тогда, и теперь сам не понимал хорошенько, что делает, и вообще действовал в высшей степени легкомысленно. Но от шутки – дурной и опасной – до под стрекательства еще целая пропасть. Ее надо чем-нибудь наполнить.

У меня для этого материала нет. Я нахожу поэтому, что Скрыжаков мог принять слова Штрама за шутку и, продолжая ее, свести его в питейный дом. Вследствие этого я не обвиняю его в подстрекатель стве именно на убийство Филиппа Штрама. Вся его дружба с Алек сандром Штрамом была сама по себе непрестанным подстрекатель ством ко всему дурному, что нашептывают в уши слабого человека вино и разврат. Но уголовный закон не знает такого неуловимого подстрекательства и не карает за него. Зато есть основание видеть в нем укрывателя. Он знал отлично А. Штрама, своего друга, това рища и собутыльника, знал, что он почти нищий, что ему нечего есть, что он ходит и истертом и порванном сюртуке. Вдруг у этого Штрама являются чеки и векселя от имени дяди Штрама, и притом векселя не просроченные, а действительные. У него прежде всего должно было зародиться сомнение, что тут что-то неладно;

зная старого скупца Штрама, которого, конечно, не раз ругательски ру гал племянник в пьяной компании за скупость, он должен был при помнить то, что говорил ему Александр Штрам два месяца назад – и, вероятно, под пьяную руку говаривал не раз, – и должен был, естественно, спросить себя, нет ли тут убийства? Он очень хорошо припомнил тогдашние намерения Штрама и приурочивал их к книжке чеков: на это указывают слова его Львову. Потом является перемена платья. Скрыжаков говорил, что Штрам переменил пла тье, чтобы идти в банк;

но если он не боялся возбудить подозрение, являясь к незнакомому Леонардову в рваном платье и с чеками, то отчего же он не решался идти в этом же платье в общество взаим ного кредита? Причина была, очевидно, не эта. Относительно сюр тука следует припомнить тот факт, что Скрыжаков был допрошен 12 сентября, и оказалось, что тот сюртук, которым он обменялся со Штрамом, находится у него. Следователь отправился к нему для выемки. Но Скрыжаков был допрошен как свидетель, следователь но, удерживать его было нельзя. Он, конечно, был дома раньше следователя, который еще допрашивал Степанова, и, когда следо ватель через несколько часов явился к матери Скрыжакова, она предъявила ему сырой сюртук своего сына. Сырость произошла будто бы оттого, что он накануне работал на бирже. Но представля ется слишком неправдоподобным, чтобы сюртук мог оставаться сырым целые сутки, и не после дождя, а просто после работы на бирже. Вот что заставляет думать, что на одежде Штрама были по дозрительные пятна и этих пятен Скрыжаков не мог не видеть и не спросить об их происхождении. В связи с этим находится и то, что были явные пятна крови и на штанах Штрама, которые он переме нил лишь после указаний Талейна, заставив свою мать из послед них грошей купить себе новые. В этих запятнанных кровью штанах Штрам виделся в день убийства, вскоре после него, со Скрыжако вым, который не мог не заметить пятна и не связать их с чеками и с намерениями Штрама относительно дяди одной внутренней связью.

Наконец, близкие отношения Штрама к Скрыжакову после убийст ва, ночевание вместе на квартире Штрама и даже пребывание их на чердаке, где найдена бумажка, несомненно принадлежащая Скры жакову, наконец, отказ еврея Кобальского от векселей и чеков должны были показать Скрыжакову, в чем тут дело. Он, искушен ный уже жизнью, ловкий и «на все руки», как говорят о нем свиде тели, не мог не понимать, что, способствуя продаже или залогу че ков, он укрывает следы преступления, стараясь помочь воспользо ваться плодами его.

Излишне говорить о том, что виновность подсудимых, несмотря на то что двое из них обвиняются в одинаковом преступлении, весьма различна. Дело Александра Штрама представляется помимо своего кровавого характера еще и грубым и коварным нарушением доверия. Убийство сонного человека для похищения его средств, чтобы самому в полном расцвете сил вести бездельную жизнь, убийство, не сопровождаемое никакими проявлениями раскаяния и гнездившееся в мыслях подсудимого издавна, не может найти себе ни извинения, ни объяснения в житейской обстановке Александра Штрама. Точно так же и в обстановке Скрыжакова трудно усмот реть такие смягчающие обстоятельства, которые позволили бы ви деть в его похождениях со Штрамом после убийства что-либо иное, кроме чуждого всяких колебаний содействия к пользованию тем, что так ужасно и вместе с тем так легко досталось товарищу по ку тежу и по преступлению. Но иначе надо, по мнению моему, отне стись к Елизавете Штрам. Невольная свидетельница злодеяния сво его сына, забитая нуждой и жизнью, она сделалась укрывательни цей его действий потому, что не могла найти в себе силы изобли чать его... Трепещущие, бессильные руки матери вынуждены были скрывать следы преступления сына потому, что сердце матери по праву, данному ему природой, укрывало самого преступника. По этому вы, господа присяжные, поступите не только милостиво, но и справедливо, если скажете, что она заслуживает снисхождения.

Речь обвинителя М. Ф. Громницкого по делу об убийстве Попова и Нордман Господа присяжные! Преднамеренное, с целью грабежа убий ство отставного капитана Попова и его служанки Марии Нордман, мошенническое присвоение чужой собственности и наименование себя чужими фамилиями – вот совокупность тех преступлений, в которых обвиняется подсудимый и которые подлежат вашему об суждению. Так как убийство составляет здесь неизмеримо важней ший пункт обвинения, то я начну с этого пункта. Чтобы вы могли лучше судить о личности покойного Попова и дабы вам понятнее стала сама цель преступления, я познакомлю вас с обстоятельства ми, предшествовавшими 1 января. До 1865 года отставной капитан Попов проживал в Финляндии, где у него были родные и недвижи мое имение. В 1865 году он продает свое недвижимое имение и пе реселяется в Москву. За имение он выручил 23 тысячи рублей. В верности этой цифры удостоверяет и список банковых билетов, найденный в квартире убитого, и такой же список, присланный его родными. Сами билеты не найдены. Были ли у него наличные день ги, неизвестно. Но если и были, то немного. В сентябре 1865 года он переселился в Москву и 5 октября поселился в квартире дома Шелягина. Из переписки с родными, найденной между бумагами убитого, видно, что Москва произвела на него весьма хорошее впе чатление. С удовольствием рассказывает он о московской жизни, о своей уютной квартирке;

с восторгом отзывается о здешнем театре – и, наконец, сообщает, что записался в библиотеку, откуда наме рен брать книги для чтения. Вообще из этой переписки можно вы вести то заключение, что Москва давно влекла его к себе воспоми наниями, которые он хранил о ней как о месте своего прежнего служения. Не могу не упомянуть также, что родные, до переезда его в Москву, предлагали ему отдать свои деньги под залог домов и земель. Но на это он отвечал им, что считает достаточными для прожития проценты, получаемые им от своих банковых билетов, и отказывается от этого предложения;

а потому родные удивляются слухам о том, что он стал заниматься отдачей денег под залог ве щей, и полагают, что его кто-нибудь подбил на это не совсем по четное занятие. Из сведений, собранных по делу, можно утвер ждать положительно, что у него не было никаких знакомых в Мо скве. Если его кто действительно подбил к этому, то это, вероятно, была не кто иная, как кухарка его, Нордман. Ее личность отчасти также обрисовывается из переписки. Это была женщина чрезвы чайно домовитая и большая экономка. Попов описывает, как он на купил различные принадлежности хозяйства и в каком она была от этого восторге. С этой женщиной, сорока четырех лет, жил Попов в совершенном уединении. И вот 14 января оба они найдены убиты ми. Вы слышали подробный медицинский осмотр, и я не стану по вторять памятные вам, без сомнения, подробности кровавого дела.


Скажу только, что все находившееся в комнатах разбросано было в страшном беспорядке. Следы крови заметны были всюду до самой лестницы. Что убийство совершено с целью грабежа, доказывалось тем, что не найдено ни банковских билетов, ни наличных денег.

Таким образом, состав преступления был определен вполне. Для следователей предстояла трудная задача – открыть, кто совершил убийство. Задача эта делалась труднее при той особенной обстанов ке, в которой жили покойные, при отсутствии малейшего указания на какую-либо связь с окружающей их средой. Следов убийца не оставил, кроме крови. Мы знаем, что следователи преодолели все эти трудности. Мы имеем перед собой образцовое следствие. Сна чала же они могли только определить время совершения преступ ления. Следователи смело определили, что оно совершено 12 янва ря, и притом вечером. Мнение это обосновывалось, во-первых, на стенном календаре, который показывал число 12-е, во-вторых, на показании водовоза, что кухарка ежедневно брала у него ведро во ды и что в последний раз она взяла у него воду 12-го, наконец, третьим показанием послужили часы в комнате Попова: эти часы остановились на 6 часах 43 минутах. Часы эти были такого устрой ства, как объяснили приглашенные часовые мастера, что их стоило толкнуть, чтобы они тотчас остановились. Таким образом, опреде лен был не только день, но даже час и сама минута совершения преступления. Мы знаем, что это предположение следователей вполне подтвердилось впоследствии показанием самого подсуди мого. Далее, следователи определили, что у убийцы непременно должна быть ранена левая рука. Вам известны основания этого предположения и насколько оно впоследствии тоже подтвердилось.

Наконец, следователи не могли не обратить внимания на две запис ки, найденные тут, которые подписаны были Григорьевым. По кни ге, в которой записывались заклады, оказалось, что Григорьев за ложил Попову перстень и билет за № 09828. В книге адресов адрес Григорьева был записан. Адрес этот, по справкам, оказался фаль шивым. Кроме того, сделаны справки о самой личности Григорье ва. Такой личности во всей Москве не оказалось. Все эти данные дозволяли предположить, что убийца скрывается под име нем Григорьева. Кроме того, найдено было письмо Попова к Фел леру, которое указало на знакомство последнего с убитым, и у него то добыты первые указания на таинственного обладателя перстня.

Феллер и его приказчики, в особенности мальчик его, Шохин, зая вили, что черты этого господина, которые они описали, врезались в их намять. Кроме того, Феллер припомнил, что это лицо называло себя Всеволожским. Здесь, на судебном следствии, подсудимый заподозрил это показание Феллера, утверждая, что этим именем не назывался. Но именно то, что Феллер не сразу припомнил эту фа милию, а лишь через несколько дней, доказывает справедливость его показаний;

иначе, кто же мешал ему назвать тотчас же первую, пришедшую на ум, вымышленную фамилию и кто мог бы уличить его в этом? С тех пор как Феллер и его приказчики дали эти указа ния и вплоть до 31 марта производились поиски – они продолжа лись два месяца,– и, в это время было заподозрено много лично стей, но подозрения оказались несостоятельными. 31 марта было Светлое воскресенье. Зная, что в дни больших праздников больше всего бывает движения на московских улицах, полиция поручила своим агентам и Шохину следить особенно зорко за проезжими.

Шохин подметил знакомое ему лицо, проследил его до квартиры.

Оказалось, что это студент Данилов. Он взят был в том самом паль то, в котором был в магазине Феллера. Первоначально замечено было, что у Данилова находятся следы раны на левой руке. По обы ску в его квартире ничего подозрительного не нашли, но захватили несколько бумаг, написанных рукой Данилова, для сличения его почерка. На первом допросе Данилов от всего отрекся: он показал, что никогда не знал Попова, никогда не бывал у Феллера, никакого перстня не закладывал и Григорьевым не назывался, весь день января и вечер провел безвыходно дома. Но полицией собрано уже было тогда против него достаточно улик. Случайно узнали о его отношениях к закладчику Рамиху, имя которого он шепнул своей матери при свидании. От Рамиха узнали, что он приносил оцени вать к нему перстень и что у него был заложен билет № 09828. Би лет этот, выкупленный у него Даниловым 8 января и заложенный января у Попова, тот самый билет, который оказался похищенным в числе других из квартиры Попова. Записки, подписанные Гри горьевым, оказались писанными его рукой. Депутат от университе та Должиков заявил следователям о записке, переданной ему Дани ловым, в которой он просил заготовить для него свидетелей насчет 12 января. Отец и мать передали о рассказе его насчет происхожде ния раны на руке. Студент Трусов подтвердил тот же рассказ и, кроме того, сообщил о пятнах на пальто и о том, как они продавали бриллианты. Девица Шваллингер и Малышев, на которых он со слался в подтверждение того, что он был дома, этого не подтверди ли. Этого не подтвердили и его родные. Все это я перечислил с тем, чтобы показать вам, какое значение вообще имеют его показания и особенно то, которое он дал 6 апреля. Не подлежит сомнению, что он был вынужден к этому показанию силой собранных против него улик. Ввиду таких улик молчать было невозможно и неблагоразум но. Ему оставалось или сознаться, или выдумать какую-нибудь ис торию. И вот он выдумывает фантастическую историю, в которой сознается в укрывательстве преступления. Я прослежу эту историю шаг за шагом. В этой истории подсудимый говорит, что Феллер советовал ему назваться у Попова Григорьевым. Не говоря уже о том, что это показание совершенно голословно, я спрашиваю: с ка кой целью мог ему Феллер это посоветовать? Цели тут никакой и придумать нельзя. А между тем известно, что он и прежде менял свое имя;

естественнее, стало быть, предположить, что имя Гри горьева он сам выдумал. Далее, он говорит, что Феллер знал его адрес. Но в таком случае зачем же он скрывал его два месяца, тогда как мальчик его же магазина послужил главным агентом в долго временных поисках за подсудимым? Если Феллер, по предположе нию подсудимого, не мог этого сделать прямо, то неужели ему трудно было в течение двух месяцев так или иначе намекнуть по лиции на место жительства Данилова? Стало быть, и это его пока зание голословно и невероятно. Затем он говорит, что он оставил свой старый шарф у Феллера по предложению последнего. Но из сведений, собранных следователями, известно, что подсудимый имел привычку оставлять старые вещи в магазине, где он покупал новые. Так, он в магазине «Амстердам» тоже оставил раз свой ста рый шарф, у сапожника он оставил свои старые сапоги. Конечно, все это мелочи, но эти мелочи и важны, как указание на степень ис кренности его показаний. Перехожу к более важным его показани ям. 8 января он встретился с Феллером в клубе и просил будто бы его посредничества для пятипроцентного билета. Билет этот будто бы поручила ему выкупить у Рамиха Соковнина. Соковнина ему этого не поручала, но, как бы то ни было, билет у него был, и ему понадобилось заложить Попову. Спрашивается, зачем он показывал его Феллеру? Это уже не бриллиантовая вещь, которую тот мог оценить высоко к его выгоде. Попов знал курс билетов не хуже Феллера. К чему тут посредничество Феллера? Мы знаем, что он и прежде бывал у Попова и был с ним знаком. В доказательство, что билет заложен Попову не им, а Феллером, он указывает на то, что о залоге перстня он дал Попову расписку под именем Григорьева, а насчет билета никакой расписки не найдено. Но у Попова в книгах нет расписок ни одного из тех лиц, которые ему закладывали вещи:

в его квартире только и найдена единственная расписка насчет пер стня. Попов все заклады записывал и особую книгу, и в этой книге под 11 января собственной рукой Попова записано, что билет за № 09828 заложен ему Григорьевым. Далее, 11 января будто бы Феллер назначил ему быть 12 января у Попова. Но в книге клуба и числе гостей Феллер в этот день не значится. Клубовская книга должна в этом случае служить для нас полным доказательством. Феллер в этот день в клубе не был;

пусть подсудимый докажет мне против ное! Для какой цели звал его Феллер к Попову на 12-е число и за чем он туда поехал, решительно неизвестно. Сам же он говорит, что Феллер вручил ему 100 рублей. Неужели Феллер только для того назначил ему приехать, чтобы он получил от Попова еще несколько рублей, следовавших по курсу? Остальные билеты, которые он на меревался будто бы тоже перезаложить от Рамиха Попову, в руках его еще не были. Я решительно не вижу, зачем ему было отправ ляться 12 января к Попову, а между тем надобность ехать к Попову, по-видимому, настояла большая, так как он оставил даже сестру свою одну вечером на Кузнецком мосту, и она возвратилась домой одна. 12-го вечером он приехал, нашел дверь отворенной, ступил в комнату, увидел на полу труп женщины, и тут на него набросились убийцы и т. д. Не говоря уже о том, что немыслимо, чтобы убийца, совершая преступление, оставлял все двери отворенными, мы име ем неопровержимое доказательство, что убийца отпирал изнутри двери, когда выходил: об этом свидетельствуют крючок на внут ренней стороне косяка наружной двери и ручка второй двери, обаг ренная кровью. Эта первая несообразность. Вторая несообразность в его показании та, что он, вступив в комнату один шаг, тогда толь ко заметил труп убитой женщины. Ему доказали, что если дверь была отворена, как он говорит, то он не мог не заметить трупа, на ходясь еще на лестнице. Я от себя могу удостоверить, что это дей ствительно так. Я был в квартире Попова и убедился, что внутрен ность первой комнаты видна вся еще с лестницы, потому что голова человека, стоящего на шестой или седьмой ступени лестницы, сверху вниз, приходится в уровень с полом комнаты. Заметив и эту несообразность, подсудимый здесь, на судебном следствии, уже изменяет свое показание и говорит, что он не помнит, вошел ли он в комнату или нет, и что заметил только какую-то темную массу.

Все эти изменения в каждой из подробностей того чистосердечного показания, тон «исповеди», как он сам выразился, на которую он решился наконец 6 апреля, сами по себе уже составляют сильную улику против подсудимого. Но он не ограничился упомянутыми изменениями. Он показал, что, когда он вступил в комнату, из спальни выскочил человек и бросился на него с кинжалом, нанес ему рану в руку и затем он стремглав бросился вниз и выбежал на улицу. Ему было доказано, что если бы он сделал хотя бы один шаг в комнату, то человек, выскочивший из соседней комнаты, тем уже отрезал бы ему всякое отступление. Заметив, что это невероятно, он изменил и это показание. При предварительном следствии он ска зал, что получил вторую рану, которая пробила будто бы насквозь его руку, от убийцы, следовавшего за ним по пятам. Ему доказали, что это невозможно, что убийца, следовавший по пятам, намеренно или ненамеренно, мог нанести ему рану во всякую часть тела ско рее, чем в руку. Он изменил эту подробность. Он сказал далее, что получил удар кинжалом и в пальто, и указал место удара, впослед ствии будто бы им зашитое. При тщательном осмотре пальто ника кого зашитого места не оказалось. Он сказал, что бежал вниз стрем глав, придерживаясь раненой рукой за стену. Ему доказали, что в двух местах на лестнице он должен был остановиться, что доказы вается большим количеством крови, найденным в этих местах. Этот пункт он оставил без разъяснения. Он выбежал на улицу, пробежал пространство в 75 шагов и во все это время не кричал и не звал на помощь, хотя был всего девятый час вечера, сел на извозчика и уе хал домой. Теперь он говорит, что, может быть, и кричал. Новое изменение того чистосердечного показания, которого он держался несколько месяцев. Что значит восклицание: «А, это вы!», которым будто бы встретил его неизвестный убийца? Стало быть, его ожи дали у Попова? Какая связь между Поповым и Даниловым, чтобы убийцы знали наперед, что он будет? Если же его нарочно туда по слали, как хочет намекнуть подсудимый, то я опять спрашиваю: для какой цели? Неужели для того только, чтобы иметь свидетеля убийства? А если убийцы не знали, что он должен прийти, то как оказались отворенными двери и что в таком случае означают слова:

«А, это вы!», обращенные, по-видимому, к знакомому человеку?

Наконец, как мог он убежать от убийц, которым помешал в их деле и которые никак не могли надеяться, что он выбежит молча на ули цу, сядет на извозчика и уедет спокойно домой? Но самое трудное объяснение предстояло подсудимому относительно билета. Вам известно, что билет этот, выкупленный им 8 января у Рамиха, был им заложен 11 января у Попова и им же 15 января снова заложен у Юнкера. Ему не оставалось ничего более, как выдумать новую ис торию, и он сочинил историю невероятную, немыслимую. Здесь он отказывается от этой истории, а он не раз напирал в своем чисто сердечном показании именно на этот рассказ об анонимных пись мах. Таких писем, утверждает он теперь, он не получал, а билет по лучил в запечатанном конверте днем, на улице, от неизвестного человека, который на вопрос его, что это такое, отвечал: «Увиди те». На предварительном следствии он не так рассказывал, там не известный быстро пробежал мимо него, сунул ему конверт и исчез, не говоря ни слова. Распечатав конверт, рассказывает далее подсу димый, и найдя в нем свой пятипроцентный билет, он ужасно сму тился. Но в чем же выразилось это смущение? В том, что он в тот же день заложил билет у Юнкера... Данилова спросили, носил ли он перчатки. Он сказал, что носил постоянно, 12 января на левой руке его надета была перчатка и что, вероятно, она спала с руки во дво ре. Но, во-первых, невероятно, чтобы перчатка спала с руки его от нанесения в нее раны, а во-вторых, перчатка эта ни в квартире По пова, ни во дворе не найдена. Я полагаю, господа присяжные, что я опровергнул во всех частях то чистосердечное показание Данилова, которым он старался отстранить от себя обвинение в убийстве, хотя и сознавался в его укрывательстве. Теперь я исчислю более поло жительные доказательства того, что убийца именно он, и никто другой. Прежде всего уликой против него является его карандаш ная записка, подписанная именем Григорьева, которая найдена у Попова. Подсудимый отказывается от этой записки, понимая всю важность этой улики. Но после показания экспертов и товарища его, Трусова, для вас, господа присяжные, не может быть никакого сомнения в том, что записка эта писана им. Почему он так упорно отказывается от нее? Очень просто: ему хочется доказать, что он всего три раза был у Попова и что, стало быть, никаких особенных отношений у него к Попову не было. Записка прямо уличает его в противном и, кроме того, уличает его еще во лжи перед Поповым насчет поездки в Тулу, которая для чего-нибудь да понадобилась же ему. Что кроется под лживым содержанием этой записки, нам неизвестно. Можно только заключить, что она писана незадолго до убийства Попова, иначе она затерялась бы. На более близкие отно шения к Попову и более частые посещения его указывает и то, что тот же Григорьев заложил Попову еще какую-то пару серег, серьги эти также не оказались между вещами Попова. Стало быть, одно из двух: или убийца похитил вместе с перстнем и серьги, или мнимый Григорьев их выкупил прежде;

значит, он был у Попова еще лиш ний раз. Это первая положительная улика. Второй уликой я считаю запирательство подсудимого до 6 апреля и то, что он изменял свой почерк. 6 апреля он дал наконец свое «чистосердечное» показание, которое я разобрал перед вами. Если Данилов виновен только в ук рывательстве, то почему же его показание до такой степени опро вергается в мельчайших подробностях? Я понимаю, что виновный в укрывательстве может долго не доносить о нем, не доносить до тех пор, пока главные преступники не открыты и он сам не уличен в укрывательстве. Но, раз сознавшись в укрывательстве, виновный в нем, из собственного интереса, постарается раскрыть преступление во всей его целости, чтобы тем облегчить меру следующего ему наказания. То ли сделал Данилов? Вот почему я смело выставляю его показание 6 апреля как третью улику против него. Далее, уликой служит рана на левой руке Данилова. 18 января следователи сдела ли заключение, что у убийцы должна быть ранена левая рука. Через два с половиной месяца подсудимый, арестован, и на левой руке оказались явственные следы двух ран. Сверх того у него найдены царапины на правой руке;

вы слышали объяснение, данное Данило вым насчет происхождения этих царапин, а также и то, как экспер ты оценили достоверность его объяснений. 15 апреля делали сли чение, и шрам на ладони его левой руки пришелся как раз против пятна на ручке двери. Между вещами Попова не оказалось только тех вещей, которые были заложены Григорьевым, да еще перстня Беловзора. Понятно, что убийца не взял прочих вещей, потому что похищенные вещи могут всегда навести на след похитителя. Но мы знаем, что Данилов продал два бриллиантика. Сначала я думал, что эти бриллиантики из перстня Соковниной, теперь, судя по описа нию этих бриллиантиков, я склонен думать, что они из перстня Бе ловзора. Как ни любопытно объяснение происхождения этих брил лиантиков, купленных будто бы у неизвестного мальчика на Теат ральной площади, еще любопытнее то, что будто бы он, купив их, тут же про них забыл и вспомнил, только когда Трусов просил по мочь ему заложить вещи. Данилов, вечно нуждавшийся в деньгах, вечно закладывавший свои собственные и чужие веши, вдруг забыл про такое выгодное приобретение! Известно, что Данилов накупил разных вещей у Феллера рублей на 25. Через три месяца ни одной из этих вещей, кроме шарфа, не оказалось. Это наводит на мысль, подтверждаемую показанием Трусова относительно шарфа, что вещи эти уничтожены, чтобы скрыть все знаки его сношений с Феллером. Не могу не указать и на то, что с января Данилов стал тратить больше денег. Правда, эти траты не были очень велики. Но они и не могли быть велики. Я уже сказал вам, что весь капитал Попова заключается в билетах на 23 тысячи, билеты эти были по хищены, но разменять их было опасно, потому что номера их были тотчас сообщены во все конторы банка. Наличных денег у Попова не могло быть много, потому что известно, что, как только он стал отдавать деньги под заклады, он разменял два билета на 600 руб лей. Самое большее, что было в квартире Попова кредитными би летами, – это 200, много 300 рублей, да и то только в таком случае, если перед этим были выкуплены у него какие-либо из заложенных вещей. Надо полагать, что кредитные билеты были у Попова в од ной пачке. Об этом заставляет догадываться и окровавленная пяти рублевая бумажка, которая, вероятно, была верхней в пачке, и убийца ее бросил. Одним ли совершено убийство или несколькими Я, со своей стороны, полагаю, что одним. Я думаю так потому, что убийство Попова и Нордман совершено в разное время. Основыва ясь на драгоценном указании часов, можно с достоверностью ска зать, что убийство Попова совершилось в 7 часов, а в 7 часов, как известно, Нордман находилась в аптеке Кронгельма. А если убий ство совершено в разное время, то нет основания предполагать, что его совершил не один. Далее спрашивают, возможно ли, чтобы Да нилов, будучи еще так молод, совершил такое зверское преступле ние. Но мы имеем ясные доказательства, что он созрел вполне, как умственно, так и физически. Мы знаем его уже как жениха, знаем также, что с 17 лет он жил жизнью самостоятельной, сам зарабаты вал деньги. Что же касается его нравственности и душевной тепло ты, свойственной молодости, то какие имеем мы на этот счет ука зания? У него счастливая наружность и недюжинный ум. А между тем, где его друзья? Мы знаем только, что в семействе Соковниных он был как жених Алябьевой;

он пользовался доверием г-жи Соков ниной. Но мы знаем также, как воспользовался он этой доверчиво стью. Этот один факт может служить меркой его нравственности.



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.