авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 28 |

«С.А. Строев Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности Сборник статей Санкт-Петербург Издательство Политехнического ...»

-- [ Страница 10 ] --

Обратим внимание на мотивацию брака в обществе традиционном и антитрадиционном. В обществе «старого порядка» брак (действительно, зачастую заключаемый не по выбору брачующихся) опять-таки рассматривался не как источник личного благополучия, счастья, психологического комфорта. При этом брак, конечно, мог быть счастливым или не счастливым, супруги могли в большей или меньшей степени «подходить друг другу», но не это было мерилом оценки брака. Счастье и комфорт не были целью брака, и потому от брака и не ожидалось, что он должен непременно быть счастливым. Брак рассматривался как долг и послушание, которое просто нужно достойно исполнять. Долг может быть тяжёлым, неприятным, даже мучительным, но он не может быть неправильным или ошибочным. Он просто требует исполнения. И потому вопрос «а подходим ли мы друг другу?» вообще не стоял и не имел значения.

Таинство заключено и не зависит от воли людей. Не ими и не по их выбору союз заключён – не им его и расторгать. Дальше вопрос может стоять только о том, как наилучшим образом наладить совместную жизнь. В России, например, коллективный опыт народа по организации семейной жизни выкристаллизовался в книгу «Домострой», в соответствии с которой жили многие поколения семей, доказавших жизнеспособность заключённых в ней норм и принципов.

Совсем иное дело, когда брак заключается свободно по выбору самих брачующихся. В этом случае возникают три важных момента, которые в традиционном обществе были практически сведены к минимуму (их акцентирование в куртуазных рыцарских романах не должно вводить в заблуждение: литературная привлекательность сюжетов, в которых страсть противопоставляется рыцарскому и семейному долгу, как раз и определялась их противоположностью по отношению к повседневной реальности;

впрочем, с другой стороны, литература такого рода в определённом смысле предваряла восстание против норм традиции). Во-первых, в этом случае брак является свободным выбором двух людей, а, раз есть выбор, то этот выбор может быть ошибочным. Если есть выбор, то с неизбежностью встаёт вопрос: правильно ли этот выбор совершён, нельзя ли было выбрать лучше?

Во-вторых, если источником и основанием брака является воля и выбор людей, то возникает мысль о возможности по воле тех же людей его и расторгнуть. И, в-третьих, целью такого брака становится обретение счастья, комфорта, удовольствия. От брака уже требуется, чтобы он непременно был счастливым и удачным (иначе он просто не отвечает тем целям, ради которых заключался). Но, поскольку ощущение счастья всегда изменчиво и непостоянно, то с неизбежностью основание брака рано или поздно оказывается поставленным под сомнение: «А полностью ли мы счастливы?», «а действительно ли мы подходим друг другу?», «а на самом ли деле мы любим друг друга или нам только показалось?». Ценность и оправданность брака оказывается под сомнением в зависимости от сиюминутных изменчивых эмоциональных ощущений и восприятий. А, поскольку идеальных отношений и постоянного счастья на самом деле не бывает, с неизбежностью встаёт вопрос о совершённой при выборе партнёра ошибке.

Тогда совершённое таинство и взаимные клятвы становятся и начинают восприниматься как препятствие к исправлению совершённой ошибки.

Ошибка выбора, исправить которую нельзя из-за нерушимости заключённого союза, становится трагедией, лишающей людей всякой надежды на счастье (иллюзорность этого счастья, разумеется, в этом случае не осознаётся и не воспринимается из-за ощутимости, осязаемости и несомненной реальности преграды, закрывающей путь к нему).

Исходя из этого естественным образом возникает отвержение и неприятие традиционного брака (как таинства и нерушимой клятвы взаимной верности, а также общественного мнения, делающего развод социально неприемлемым), т.к. они теперь воспринимаются как ограничение свободы и нелепый предрассудок, мешающий в случае допущенной ошибки устранять препятствия на пути к цели брачных отношений – счастью, удовольствию и комфорту. Возникает десакрализованный, «целесообразный» гражданский брак (в исходном значении этого слова, т.е. брак официально заключённый, но без церковного таинства), представляющий собой по существу рациональный договор и предполагающий право и установленный порядок расторжения этого договора на случай, если он не оправдается. Однако брак договор неустойчив, так как, изначально подразумеваемая возможность и взаимное право на развод, он с самого начала меняет парадигму восприятия супругов. Теперь, зная о возможности развода, супруги вынуждены эту возможность постоянно учитывать. Независимо от того, распадётся брак или дотянет до смерти одного из супругов, в каждый момент своего существования он уже подразумевает временность отношений и автономность партнёров, необходимость учёта ими возможности расторжения союза.

Следовательно, возникает всё меньше желания вмешивать в семейные отношения третейского судью в лице государства и принимать на себя сложные и запутанные юридические обязательства. Настоящий гражданский брак вырождается в то, что называется «гражданским браком» сегодня, т.е. в относительно долговременное сожительство вообще без заключения брака и без формальных взаимных обязательств. Возникает идея «пробного брака»

т.е. временных пробных отношений в ходе поиска «действительно подходящего» партнёра. Поскольку идеала не бывает, а чем больше свободы на пробу, тем меньше груз ответственности выбора, «поиск идеала» из целенаправленного процесса становится просто длящимся состоянием. Цель эфемерна, а весь кайф в самом процессе смены и разнообразия партнёров, в «свежести» и новизне «не успевающих приедаться» отношений. Брак как институт на этом этапе распадается вообще, а общество деградирует до состояния промискуитетного стада, в котором неразборчивый, беспорядочный животнообразный блуд становится повседневной нормой и перестаёт восприниматься как нечто неподобающее.

Отметим, что всё это – неизбежные последовательные шаги, начинающиеся с идеи «брака по любви» и личной свободы брачующихся в выборе «спутника жизни». Красивая, на первый взгляд, идея с неизбежностью, в конечном счёте, реализуется в форме полного скотства и утраты той грани, которая отличает человека от животного.

Заметим в скобках, что абсолютно аналогична ситуация с «освобождением» искусства от рамок религиозно-метафизического канона.

То, что начинается ренессансной «свободной эстетикой», то с неизбежностью заканчивается, в конечном счёте, «чёрными квадратами» и современными «инсталляциями», потому что «освобождение» от канона метафизического с неизбежностью перерастает в «освобождение» также и от канона эстетического. При этом, утратив рамки своей определённости, искусство перестаёт быть искусством и сводится к любому авторскому самовыражению, вплоть до сугубо физиологического.

4. Споры о нации: примордиализм и конструктивизм Исторически принадлежность человека к тому или иному народу (по латински – нации, по-гречески – этносу) воспринималось как безусловная и самоочевидная данность, определяемая принадлежностью его родителей. У некоторых народов (как, например, у большинства индоевропейцев, а также у тюркских народов) этническая принадлежность наследовалась по отцу, у других (как, например, у евреев) – по матери. На деле эти различия не имели существенного значение, так как в подавляющем большинстве случаев отец и мать принадлежали к одному народу, а смешанные, межэтнические браки, во-первых, были редкостью просто в силу низкой социальной мобильности, а, во-вторых, в большинстве случаев не приветствовались или даже просто осуждались. Свою роль играла неразвитость транспорта, наличие межплеменных, а затем государственных границ, языковые, религиозные, культурные и поведенческие барьеры. В итоге степень репродуктивной изоляции этнических сообществ друг от друга, была хотя и не абсолютной, но весьма высокой. При таком уровне изоляции народы (этносы) зачастую воспринимали себя как кровнородственные общности, то есть совокупность потомков единого общего предка. Такой взгляд на природу этничности мы видим в Библии, в Повести Временных Лет и множестве иных исторических источников, зафиксировавших взгляд самих представителей различных народов на природу феномена этничности.

Разрушение традиционного общества и множества изолирующих социальных барьеров при переходе к капитализму, формирование национальных буржуазных государств, резкое повышение внутри них горизонтальной социальной мобильности, перемещение значительных масс населения, урбанизация, отмирание диалектов и местных культур привели к переосмыслению понятия нации. Возникло представление о гражданской нации, то есть общности, возникающей по воле людей в рамках парадигмы т.н. «общественного договора». При этом понятия народ, этнос и нация, которые прежде на разных языках означали одно и то же, оказались разведены и даже противопоставлены. Нация на западе стала пониматься как совокупность граждан одного государства (со сменой гражданства меняется и национальная принадлежность), в то время как под этничностью всё ещё понималась принадлежность к естественно возникшим общностям, передающаяся по наследству. В СССР в рамках идеологии марксизма было принято иное определение нации, сформулированное И.В. Сталиным в статье «Национальный вопрос и ленинизм», а именно: «исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности четырех основных признаков, а именно: на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности специфических особенностей национальной культуры». При этом стало постепенно возникать ещё и тонкое различие между понятиями «нация» и «национальность».

Между тем, на Западе в начале – середине XX века вызрел проект радикального отрицания либерально-просвещенческих парадигм на основе обращения к народнической романтике и мифологизации понятия нации (вплоть до его фетишизации в германском нацизме) и придания ему чисто биологического, генетического, расового смысла. Эти тенденции возродили, хотя и в принципиально новом виде, архаичное представление о нации как об общности кровно-родственной природы. Поражение фашистских и нацистских режимов во Второй Мировой Войне вновь качнуло маятник в противоположную сторону. Возник долгосрочный идеологический трэнд социальной фобии в отношении любой констатации биологических различий между людьми и, тем более, биологической детерминированности принадлежности к той или иной общности. В итоге не только понятию нации был вновь придан чисто договорной и юридический характер как синониму государственного гражданства, но и понятие этничности подверглось постепенному разложению.

На смену примордиалистскому подходу в определении национальной принадлежности пришёл подход конструктивистский. Примордиализм в той или иной форме утверждал объективность и детерминированность принадлежности человека к определённой нации. В наиболее радикальных формах эта детерминированность понимается как биологическая, кровно родственная, генетическая, в более умеренных – как культурная, языковая, поведенческая или экономическая. Напротив, конструктивистский подход предполагает, что национальная принадлежность определяется субъективной самоидентификацией: в умеренных формах – коллективной, в радикальных формах – сугубо личной и индивидуальной.

С одной стороны, со стороны элит и политтехнологов возникает вполне понятное стремление вписать социальную категорию нации в общую парадигму техногенного, манипулятивного мировоззрения, сделать её предметом инженерного оперирования и конструирования. По существу здесь мы имеем точно ту же диспозицию, которая была рассмотрена в первой главе настоящей работы применительно к натуральному и искусственному камню и различиям между ними. Для примордиалиста (в идеале – человека традиции) различие между естественным образом сложившейся национально-этнической общностью и общностью искусственно сконструированной самоочевидно и соотносится с категориями настоящего и поддельного, подлинного и суррогатного. Для конструктивиста (в идеале – технократа и социального инженера) любая нация является продуктом социального и мифологемного конструирования. Различие лишь в том, что социоинженеры прежних эпох (жрецы, правители, вожди) осуществляли конструирование этносов в условиях недостатка точных научных знаний в областях социологии, коллективной психологии, психоанализа, лингвистики и т.п., а потому во многом вслепую, по наитию, интуитивно или эмпирически, методом проб и ошибок. Современные же социоинженеры делают ровно то же самое, только имея в руках точные научные знания и технологии.

Такова одна сторона конструктивистского пафоса – фаустовский, богоборческий мотив технократических элит, утверждающих свою волю оперировать и манипулировать человеческим материалом, по своей воле собирая и разбирая этносы подобно игре в конструктор. Другая сторона того же пафоса – это мотив неограниченной индивидуальной свободы у человека массы, который воспринимает как личное оскорбление и как «фашизм»

практически любую идентификацию, не зависящую от его «свободного выбора» – начиная от цвета волос и заканчивая половой принадлежностью.

Одна только мысль о детерминированности и объективной заданности его идентичности (будь эта заданность биологической, исторической, социокультурной, экономической или какой угодно ещё) вызывает у «современного» человека натуральную истерику и стремление сломать эту идентичность совершенно независимо от её вредности или полезности. Она должна быть разрушена даже не потому, что мешает человеку по какой-либо рациональной причине, а просто по факту её оскорбительности для современного понимания индивидуальной свободы.

Именно отсюда и происходит яростное стремление к искусственности, произвольности, условности и конвенциональности любой идентификации, включая национально-этническую. Причём, если национальная идентичность на современном Западе понимается как синоним государственного гражданства, то искусственно отделённая от неё этничность – как предмет вообще сугубо личной, индивидуальной самоидентификации. То есть с точки зрения восторжествовавших принципов, к примеру, этническим немцем должен быть признан сын китаянки и негра, если только он сам внутренне ощущает себя или хотя бы внешне декларирует себя немцем. Отсюда всего один шаг к итогам предпоследней переписи населения в России, по которым в стране были зафиксированы не только этнические скифы, но и эльфы с хоббитами. Можно счесть это не более чем молодёжным стёбом над государством и его бюрократией, но суть дела состоит в том, что в соответствии с парадигмами постмодерна граница между серьёзным ответственным заявлением и стёбом, заведомым фарсом и эпатажем полностью стирается. Любое утверждение и любая идентичность начинают содержать в себе изрядную долю самоиронии и самоотрицания. В результате любая идентичность – и, прежде всего, национальная и этническая – становится по существу сугубо ролевой и игровой. Любое неприятие этой игровой парадигмы жизни и апелляция к серьёзной определённости и ответственности вызывает у массового «современного» глубоко инфантильного и психически дегенерированного человека (Homo Ludens) по настоящему истерический протест, тесно связанный с устойчивой мифологемой-страшилкой под названием «фОшЫзьм» (не путать с реальным историческим фашизмом).

5. «Гендер» как «социальный пол»

Аналогично целенаправленному разрушению национальных, этнических и расовых идентичностей не просто идёт процесс, а последовательно реализуется программа разрушения, «запутывания»

идентичности половой. Достойные внимания свидетельства этого в своей статье «Анатомия Гендера, или страшная сказка о девочках и мальчиках»

приводит Константин Штемлер:

«В основе теории Гендера лежит разграничение понятий Sex (пол биологический) и Gender (пол социальный). Таким образом, гендер призван выражать социальный аспект пола в конкретном обществе, в конкретной культуре. Казалось бы, обычный инструментарий ученого-социолога, наблюдающего и анализирующего... Куда менее невинной выглядит идея подчинить все рычаги управления обществом примату перераспределения гендерных ролей. Концепция эта была названа Gender Mainstreaming.

Англицизм, одинаково мало говорящий и немцу, и русскому. Впрочем, туманность и неопределенность в данном случае - неотъемлемая часть замысла. Замысла, воплощаемого уже в жизнь. Незаметно, но неуклонно.

Амстердамский договор Евросоюза 1997 года закрепил Gender Mainstreaming в качестве официальной стратегии. В одном из документов ООН она определена как «основная глобальная стратегия содействия гендерному равенству», обязательная для всех государств - членов ООН. Она должна стать центральной во всех общественных проектах. И на каждом шагу, будь то модернизация гаубиц, прокладка новой ветки метро или покраска общественного туалета, необходимо препятствовать ущемлению полов, соблюдать их равенство и равное участие: «...Гендерные роли, неравенство и силовой дисбаланс - это отнюдь не естественное следствие биологических различий, они определяются системами и культурами, в рамках которых мы живем. Это значит, что мы можем влиять на формирование и изменение гендерных ролей, бросая вызов статус-кво и пытаясь добиться социальных изменений (...) Гендер - это результат воспитания, распределения ролей в повседневной жизни или самоидентификация (...) Гендер обозначает социально и культурно обусловленные половые роли женщин и мужчин, которые - в отличие от биологического пола - лишь «выучены», а значит, их можно ИЗМЕНИТЬ». Но зачем же изменять половые роли? С равноправием женщин и мужчин все ясно, на законодательном уровне оно давно закреплено. Здесь же речь идет уже о стопроцентной уравниловке и унификации! Бессильные перед существующими различиями женщин и мужчин, адепты гендера отрицают их объективную обусловленность и хотят воплотить свою виртуальную реальность по указу, в лучших тоталитарно-революционных традициях. Тут вам и уравниловка, и «линия партии», обоснованная и предначертанная в трудах «теоретиков». Таких как американка Джудит Батлер, начисто отрицающая естественность(!) биологического пола (вот так Пиза!) и пропагандирующая сексуальные отклонения и «запутывание» полов. Или ее французский коллега, постструктуралист Мишель Фуко, чьи нетрадиционные исследования сексуальности оборвались его своевременной кончиной от СПИДа в году. В том же ряду и соотечественник Фуко постмодернист Жиль Делез, основатель шизоанализа, прыгнувший в лестничный проем... И многие другие «пост-философы» и «литерасты».

Читаем дальше. «Гендер - это значит руководствоваться не стереотипами «мужчины» и «женщины», а учитывать людей во всем их многообразии и разнообразии: никто не относится только к мужскому полу или только к женскому. Мы живем в мире, обусловленном распределением половых ролей». Это что же получается? Нет ни мужчин, ни женщин, а есть лишь насильно распределенные роли? Не переступается ли тут граница между естественным и противоестественным взглядами на вещи?

Немецкий социолог Константин Машер пишет: «При поверхностном чтении создается впечатление, что речь идет в основном о равенстве мужчин и женщин в профессиональной и общественной сферах. Кто был бы против? Но при внимательном рассмотрении оказывается, что речь идет скорее о равенстве многообразий (...) Равенство многообразий станет скоро составной частью школьного материала в Германии. (Уже стало! К.

Машер писал в 2006 году.- К.Ш.) Школьники будут поставлены перед фактом, что люди могут быть гетеросексуалами, гомосексуалистами, лесбиянками, бисексуалами или транссексуалами и будут приглашены причислить себя к одной из этих категорий. Никакой образ жизни не должно считать отклонением. С 2006-2007 года в Берлине вступают в силу новые учебные планы для 7-10 классов. Все эти виды сожительства станут темами на уроках биологии, изобразительного искусства, иностранного языка, философии, истории, обществоведения и спорта».

Чтобы узнать, в каком виде преподносится запутанная и противоестественная гендерная белиберда школьникам, можно заглянуть, например, в «Методическое руководство для учителей биологии, немецкого, английского, этики(!), истории и обществоведения, латыни и психологии средних школ и гимназий города Берлина». Пособие сие носит название (прошу не падать) «Лесбийские и педерастические образы жизни» и издано институтом школ и СМИ земли Берлин-Бранденбург под управлением Сената г. Берлина по образованию, наукам и исследованиям и Сената г.

Берлина по интеграции, труду и социальным делам в 2006-м и в 2008-м годах.

Автор «методички», учитель Мартин Фуге, в девичестве Хаупт (сами решайте, какого он пола-гендера), излагая суть гендерных теорий, сомневается в очевидном: «...Большинство людей считают, что существует естественная (врожденная) разница между мужчиной и женщиной. По общепринятому мнению, есть только два биологических пола, являющихся противоположностями друг другу, и каждый человек от рождения принадлежит (по анатомии половых органов, хромосомному набору, особенностям эндокринной системы и телосложению) к одному из этих полов. Каждый является либо мужчиной, либо женщиной (...) Такой подход кажется на первый взгляд целесообразным и большинству людей подходящим. В действительности же нет людей, на 100% обладающих всеми показателями одного из двух полов. Разделение людей исключительно на два пола ведет к отграничению тех, кто родились с неоднозначными половыми признаками. Интерсексуальных людей (гермафродитов. - К.Ш.) подвергают в срочном порядке хирургическим операциям, чтобы причислить их к одному из полов».

Тут мы сталкиваемся с возмутительным примером циничного злоупотребления проблемой гермафродитов - несчастных, обиженных природой людей, составляющих лишь 0,004-0,05% общего числа новорожденных. Используя тематику ничтожного меньшинства, пытаются перевернуть с ног на голову традиционные представления о человеке, семье и обществе. Эта подлая тактика характерна для гендерных теорий в целом.

Само понятие «гендер» возникло в сексологии при попытке терминологизации феномена транссексуалов - людей, ощущающих себя принадлежащими к противоположному полу (около 0,001-0,01% от общего числа). Методическое пособие вещает: «Норма двуполости принуждает людей причислять себя либо быть причисленными к одному из двух биологических (и социальных) полов. И хотя лишь в редчайших случаях биологический пол имеет значение, по большому счету - лишь когда для занятия сексом должны быть выполнены определенные анатомические предпосылки, весь наш мир построен на двуполости (заметьте, о деторождении здесь и не упоминается! - К.Ш.) (...) Многие юноши и девушки не могут вписаться в обычную половую дихотомию и чувствуют дискомфорт. Они называют себя «трансгендеры» (...) Построение сексуальной идентичности согласно личным представлениям и желаниям и независимо от норм двуполости должно стать само собой разумеющимся правом человека. Мы еще далеки от этого. Но границы двуполости постепенно расшатываются, и шаг за шагом увеличивается пространство для человеческого многообразия»».

В этом свидетельстве интересно в первую очередь не то, что такого рода идея релятивизации и виртуализации пола придумана, а то, что она последовательно реализуется одновременно в целом ряде ведущих государств мира, что на её основе формируются воспитательные и образовательные программы в школах и даже детских садах, что она получает колоссальное финансирование за счёт бюджетных средств (т.е. за счёт налогоплательщиков) и фактически является обязательной государственной программой. Чем это можно объяснить? Простейшие конспирологические объяснения этого феномена сводятся к заговору либо мирового педерастического лобби (или «дегенератов» в терминологии И.Б.

Калмыкова, более известного под псевдонимом «Григорий Климов»), либо мирового еврейства, поставившего себе целью уничтожить белые христианские народы. Эти версии мы не будем всерьёз анализировать. Хотя, по всей видимости, достаточно влиятельное педерастическое лобби в системе мировой власти действительно существует, а роль еврейства в системе банковской мировой капиталократии едва ли может быть поставлена под сомнение, конспирологическая версия не объясняет главного: почему наблюдаемые процессы реализовались именно сейчас, а не сто и не тысячу лет назад. То есть конспирологическое объяснение нас не устраивает тем, что в полной мере сосредотачивается на субъективных причинах явлений, выводя из рассмотрения объективные исторические факторы и причины, которые как раз первостепенны и определяют саму возможность или невозможность воплощения в жизнь тех или иных проектов. При этом мы отнюдь не отрицаем того, что за программой разрушения половой идентичности стоят влиятельные в мировом масштабе и не склонные афишировать свою роль кланы, деятельность которых при желании можно назвать «мировым заговором». Мы отрицаем лишь ограниченность подхода, полностью концентрирующего внимание на этих кланах и уводящего от анализа причин, предопределивших их историческую роль и вызвавших их к жизни.

Своё объяснение данному феномену мы дали в книге «Инструментарий капиталократии». Вкратце оно состоит в том, что в условиях высшей фазы концентрации капитала и монополизации права мировой банковской элиты на произвольное создание эквивалентов стоимости (денежных знаков) по нулевой себестоимости, любые не сводимые к денежному выражению ценности становятся ограничением и угрозой для сформировавшейся политической и экономической системы. Одним из основных передатчиков нематериальных, не сводимых к денежному эквиваленту ценностей (духовных, религиозных, интеллектуальных, эстетических, морально этических и т.д.) является семья, обеспечивающая связь поколений. Именно поэтому разрушение традиционной семьи является необходимым условием формирования «нового человека» – идеального потребителя, обеспечивающего оптимальное функционирование как экономики общества потребления, так и капиталократической системы власти. Отсюда вытекает и платёжеспособный спрос на реализацию гендерных проектов, и подключение к их реализации фактически приватизированных мировой капиталократией остатков государств.

Такое представленное нами объяснение – по своей сути экономическое и политическое – на наш взгляд, приближает к пониманию действительных причин рассматриваемого явления, хотя и оно не является полным. Помимо вопроса о том, как и вследствии чего возник спрос и практический интерес к реализации такого рода проектов, необходимо рассмотреть вопрос и о происхождении самих идей, лежащих в их основе. Иными словами, претендующее на полноту объяснение должно диалектически учитывать обе стороны причинности – как материальные (экономические, политические, социальные) действующие силы реализации идей, так и «идеальный», т.е.

культурный и мировоззренческий контекст их рождения и развития. О материальных действующих силах, о заказчиках и акторах половой деконструкции нами сказано достаточно в «Инструментарии капиталократии» и других ранее опубликованных работах. Теперь обратим внимание на «идеальную» сторону дела, то есть подойдём к вопросу с культурологических позиций.

Если посмотреть на все новомодные в Европе и Северной Америке тенденции разрушения половой идентичности (начиная от реабилитации педерастов в конце 1960-х и заканчивая получающими всё большее распространение в наши дни операциями по смене биологического пола) с точки зрения генезиса самой идеи, то совершенно очевидно их прямое и непосредственное родство с разрушением сословности и идеями «великой»

французской революции. Вернёмся к той мысли, которая уже была сформулирована выше. Основная суть новизны «нового порядка»

(выросшего из цепи буржуазных революций и обычно обозначаемого такими категориями как «Новое время», «общество модерна» и т.п.) состояла в радикальном отрицании самой идеи сословности, то есть детерминированного рождением различия социальных функций, проявляющегося в разных у разных людей правах и обязанностях. В обществе «старого порядка» принцип врождённого неравенства воспринимался как само собой разумеющаяся норма. «Новый»

революционный порядок объявил этой норме беспощадную войну. Причём его отрицание прошло два этапа. На первом этапе отрицалось лишь неравенство стартовых возможностей и утверждалось право человека самому в зависимости от своих способностей и труда определить своё место в социальной иерархии. Но, поскольку сами способности человека, его интеллектуальные и волевые качества, одарённости и таланты тоже детерминированы (отчасти биологической наследственностью, отчасти – социальной средой), логика эгалитаризма не могла не прийти от принципа равенства стартовых возможностей к принципу равенства конечного результата. То есть к отрицанию не просто урождённости места человека в социальной иерархии, но к отрицанию самой иерархии как таковой, а вместе с ней и всякого различия между людьми – не только сословного или расового, но также интеллектуального, волевого, художественного и, наконец, просто физического. В этом смысле невыносимость для «современного человека» любой врождённой, не вытекающей из его собственного выбора идентичности и судьбы (в конечном счёте, тотальное отрицание мысли об исполнении послушания, о «несении своего креста»), конечно, не могла не затронуть вопрос пола.

Первым стремлением «постреволюционного», «современного»

человека в этой связи было разрушить связь между полом и присущим ему набором социальных функций, особенностей поведения, прав и обязанностей. Именно в рамках этой задачи и было выдумано заведомо лживое, манипулятивное словцо «гендер». Этим словцом как раз и была обозначена вся совокупность присущих каждому из полов и различающихся между собой форм и стереотипов поведения. В чём здесь ложь? В том, что «гендер» («социальный пол») был объявлен чисто культурным феноменом, независимым от биологического пола. Это, разумеется, не соответствует действительности. В реальности глубокие психические, ментальные и поведенческие различия между полами биологически детерминированы и имеются у всех высших животных (далеко не только у млекопитающих). Они заданы как анатомическими особенностями, предопределяющими особенности физиологические (единство структуры и функции), так и присущими каждому из полов особенностями гормональными. Культура лишь оформляет эти различия, а вовсе не создаёт их на ровном месте.

Поэтому установление юридического равноправия полов не привело и не могло привести к их фактическому равенству: каждый пол всё равно занимал ту нишу, к которой он приспособлен. Пытаясь бороться с самим естеством, адепты феминизма от принципа равенства возможностей перешли к принципу искусственного обеспечения равенства результата – то есть к половому квотированию на управленческих и просто трудовых позициях, мерам т.н. «положительной дискриминации» и т.п.. Но и это не дало эффекта.

Попытка ограничить проявление биологических различий между полами одной только сугубо интимно-сексуальной сферой, исключив их из сферы общественной жизни, полностью провалилась. И именно все попытки полового квотирования и «положительной дискриминации» как раз и стали в явном виде манифестацией и предельным акцентированием половых различий именно в социально-политическом формате, потому что, хотя и в инвертированной форма, пришли обратно к юридически оформленному и закреплённому неравенству людей в зависимости от пола (притом – самого что ни на есть биологического).

К этому стоит добавить то, что инициатива внедрения «равенства полов» с самого начала исходила отнюдь не от «угнетённых женщин», а от идеологов левачества – разумеется, в подавляющем большинстве, мужчин.

Иными словами, эта тенденция вытекала изначально не из борьбы женщин за свои интересы, а из попытки искусственного и насильственного приведения реальности в соответствие с идеологическим концептом гуманизма (атеизма) и эгалитаризма. Именно это определило появление данной идеи, её широкое распространение и высокую социальную вирулентность. И лишь затем к её реализации и воплощению в жизнь подключились прагматически заинтересованные в ней силы – финансовые элиты (заинтересованные в разрушении семейного воспитания, в атомизации общества и снижении уровня передаваемой от поколения поколению культуры), революционеры (заинтересованные в общей социальной дестабилизации, позволяющей захватить власть) и педерасты (заинтересованные в сегрегации полов и легализации извращённых форм полового поведения).

Однако, как уже было отмечено, попытка загнать половые различия в резервацию исключительно интимных отношений и удалить их из социального бытия провалилась, наткнувшись на биологическую детерминированность того, что разработчики концепта политкорректности именовали «гендером». И тогда... логика отрицания всего, что детерминировано рождением, перешла от попыток нивелирования социальных проявлений пола к отрицанию самого пола как генетической, анатомической и физиологической (в том числе, психофизиологической) данности. То есть от трансгендерности перешла к транссексуальности, к разрушению уже собственно биологической природы человека и к формированию существа, суррогатного не только в социальном и психологическом, но и в биологическом смысле. Отметим, что линия деградации прослеживается здесь совершенно чётко и проходит в три стадии.

На первой происходит деструкция пола в политическом, экономическом, социальном и культурном формате путём т.н. «женской эмансипации», нивелирования различий социальных функций, набора прав и обязанностей, общепринятых моделей поведения полов. На второй происходит деструкция пола в психическом и собственно сексуальном формате путём легализации и социальной пропаганды педерастии, лесбиянства, трансвестизма и иных половых извращений. На третьей стадии деструкция пола осуществляется уже на собственно биологическом, анатомическом уровне операционным путём.

Подчеркнём, что в плане генезиса идей эта деструкция пола является прямым следствием отрицания принципа и идеи кастовости и сословного неравенства, а суррагатизация человека, применение к нему манипулятивных, механистических, инженерно-технических подходов – неизбежным следствием развития таких подходов в применении к мирозданию и природе в целом.

6. Трансрелигиозники и трансконфессионалы Отметим примечательный факт. В обществе Традиции нет и не может быть традиционализма. Иными словами традиционализм как особая мировоззренческая позиция может оформиться только тогда, когда традиционность утрачивает характер безальтернативной само собой разумеющейся данности. Традиционалист, делающий личный волевой выбор в пользу Традиции, имеет перед собой альтернативу. Он смотрит на Традицию не изнутри, а извне – именно поэтому он и может воспринимать её как особую мировоззренческую и ценностную систему, отличающуюся от иных систем, а не как единственно возможный порядок вещей.

Традиционалист в отличие от человека Традиции воспринимает наличие у мира Традиции внешней границы и предела. Поэтому человек Традиции никогда не является и не может являться традиционалистом и, напротив, традиционалист никогда не может стать человеком Традиции – иначе ему пришлось бы каким-то образом вычеркнуть из себя память и опыт сделанного им выбора, знание о наличии альтернативных систем ценностей и ограниченности мира Традиции, что практически невозможно.

Это в полной мере относится и к религиозности. Существует принципиальная разница и фактически непреодолимая пропасть между религиозностью «естественной», то есть усвоенной с раннего детства как «само собой разумеющийся» взгляд на мир, и религиозностью сознательно избранной. Имеет место устойчивое мнение, что осознанная вера, исходящая из сознательного и свободного взрослого выбора той или иной конфессии, глубже и прочнее веры бессознательной, усвоенной безо всякого выбора в процессе воспитания и социализации. В действительности это мнение не просто несостоятельно и ошибочно, но и попросту вздорно.

Религиозность, усвоенная в процессе воспитания, закреплена не только и не столько в сознании человека, сколько в бессознательной сфере его психики. Будучи изначально заложена как не повергаемая сомнению, «единственно возможная» картина мира, она становится частью самой личности, самого «Я» человека, неотторжимой частью его самоидентичности и самовосприятия. Не будучи в своём основании опосредована рассудком и волевым выбором, она именно поэтому чрезвычайно устойчива к любым попыткам рассудочного опровержения или волевого отвержения её. Человек в данном случае над собой не властен, его вера не зависит от его выбора. Он попросту не имеет иного прочного основания, на которое он мог бы опереться в отказе от своей веры. Даже тогда, когда внешне на уровне рационального сознания он отрицает свою религиозную идентичность, на уровне закреплённых образов, культурных и поведенческих кодов и ассоциативных связей он всё равно её сохраняет – и неизвестно когда и в какой форме его внутренняя религиозная идентичность проявится. В этом смысле запечатлённые в раннем детстве или в особые критические моменты жизни образы (скажем, молящейся каждый вечер перед иконами бабушки, пасхального праздника с куличом и пасхой и т.п.) гораздо более глубоки и устойчивы в качестве структур личной идентичности, нежели религиозные воззрения, воспринятые в сознательном возрасте под воздействием логических, эстетических и морально-этических аргументов. Именно поэтому ритуал имеет не меньшее, а, возможно и много большее значение, нежели проповедь: проповедь обращена преимущественно к рассудку, участие же в ритуале фиксируется как чувственный опыт, опровергнуть который невозможно.

Наиболее глубока и устойчива, разумеется, та вера, которая формировалась в полностью религиозном традиционном обществе, в котором сама мысль о возможности иных религиозных взглядов была неочевидна и теоретически-абстрактна. К тому же конфессиональная идентичность тесно переплеталась с этнической: иноверцы были в обязательном порядке инородцами, и потому отречение от своей урождённой веры воспринималось как непосредственное предательство своих родителей, предков и народа. В современном секулярном обществе религиозная идентичность, несомненно, значительно ослаблена. Но даже в современном обществе религиозная идентичность, сформированная в раннем бессознательном детстве на уровне обычаев и образа жизни семьи, имеет гораздо более серьёзный и глубокий характер, нежели религиозность принятая сознательно. Любопытно, что укоренённая в воспитании «естественная» религиозность может быть в современном секулярном обществе глубоко латентна, задавлена окружающей средой, а также конформизмом и духовной ленью самого человека и не только не проявлена во внешнем повседневном поведении носителя, но и может даже не вполне фиксироваться им самим на сознательном уровне. Человек при этом может практически не ходить в церковь, не понимать службы, практически не задумываться о своей вере, не знать её догматических оснований (не говоря уж о мистической практике), вообще почти не замечать её присутствия в своей жизни, и разве что раз в год по обычаю своей семьи ставить свечку.

Соответственно, его религиозность воспринимается (особенно ярыми религиозными неофитами «реформатского» духа – будь то «реформатство»

христианское, мусульманское или любое иное) как практически несущественная, как пустое обрядование, да и то рудиментарное. Однако на деле даже такая придушенная, латентная, скрытая от самого носителя бессознательная религиозная идентичность, не индивидуальная, тесно сопряжённая с идентичностью семейной, этнической и национальной, оказывается гораздо упрямее, устойчивее и глубже, чем фанатизм и религиозный энтузиазм неофитов, который через несколько лет зачастую сменяется или разочарованием или энтузиазм иного конфессионального направления.

Прямую противоположность «естественной», то есть «впитанной с молоком матери» религиозности представляет религиозность, осознанно избранная и принятая во взрослом возрасте. Такой неофит чаще всего лучше знает и догматические основания принимаемой религии, и сопряжённые с ней практики. Зачастую он начинает активно воцерковляться, регулярно и систематически участвует в религиозных обрядах, активно свидетельствует о своей вере окружающим, уделяет своим религиозным представлениям значительное место в повседневной жизни. В сравнении с людьми, для которых конфессиональная идентичность является лишь частью идентичности национальной, религиозность таких неофитов может показаться и сознательнее, и глубже, и горячее.

Однако следует задуматься над основаниями сознательного выбора той или иной конфессии. В редких случаях основанием принятия или перемены религии может быть логическое убеждение. Такое основание заведомо непрочно и ненадёжно, так как любая религия, в конечном счёте, базируется на недоказуемых догматах, а попытка логической, рассудочной аргументации в доказательстве религиозных вопросов всегда в той или иной мере представляет своего рода словесную эквилибристику, которая всегда может быть опровергнута превосходящим в этом искусстве умельцем.

Обычно же выбор религии определяется в подавляющем большинстве случаев простым эмоциональным «нравится – не нравится» (отдельные исключения возможны, но на то они и исключения). «Вера по выбору», в сущности, представляет собой «религию по каталогу» и сопряжена со стереотипной формой поведения, сформированной рыночными отношениями. Человек выбирает себе веру так же, как выбирает машину или мебель – сравнивая потребительские характеристики товара, потребности своего индивидуального вкуса и цену. Формально мотивы здесь могут быть самыми разными – от поиска психологического комфорта или подходящего социального круга до стремления к экзотике и острым ощущениям, от интеллектуального эстетства до «мистического» любопытства, от техник аутотренинга и душевного равновесия до способа «сделать свою жизнь интересней и насыщенней», от конформизма по отношению к текущему кругу общения до эпатажной демонстрации своей оригинальности. Однако при всём разнообразии мотиваций, в конечном счёте все они сводятся к формату личного удовольствия, все они укладываются в рыночно потребительский формат.

Такая «вера по выбору» в той же мере произвольна и беспочвенна, как и «свободная любовь». Сегодня она есть, завтра её нет и нужно искать её снова. Весь кайф здесь не в достижении конечной цели, а в самом процессе.

В сущности, продолжающийся всю жизнь «духовный поиск» мало чем не отличается от «поиска настоящей любви» – и то, и другое представляет собой неразборчивый и похотливый блуд: в одном случае плотский, в другом – духовный.

Религиозно-конфессиональный рынок в современном обществе по существу занимает нишу между сферой психологических услуг и туристическим бизнесом и, во всяком случае, относится к сфере досуга и хобби. И в самом деле, рыночного потребителя «духовной продукции» легко отличить от настоящего верующего по его жадности до любой экзотики, по неодолимой тяге к эпатажным «ультратрадиционалистским», ультрарадикальным и «фундаменталистским» религиозным формам и вообще к «крутизне», а также по демонстративности своего нового имиджа.

Обратим внимание, что конкретный конфессиональный выбор здесь практически не играет роли. Это может быть и экзотика какой-нибудь индийской школы, и вошедший благодаря Карлосу Кастанеде в моду психоделический шаманизм, и обретший ореол эпатажности «радикальный ислам». В любом случае в качестве «религии потребления» служит некая экзотика, нечто заведомо «таинственно-романтическое» и этим развлекающее воображение – то есть то, в чём новообращённый потребитель «духовного продукта» заведомо не укоренён и с чем знаком крайне поверхностно.

Возможность действительно серьёзного и глубокого (не развлекательно-игрового) восприятия чужой религии и культурной традиции – явление уникальное, более чем экстраординарное, глубоко личное и совершаемое в тишине. Оно требует не только экстраординарности самой личности, но и глубокого, полного погружения в воспринимаемую религиозно-культурную, а, следовательно, и языковую, этническую и просто повседневно-бытовую среду. К примеру, известный европейский мыслитель Рене Генон, принявший Ислам, отнюдь не призывал всех последовать за ним, а, напротив, считал такой переход делом исключительным и сугубо личным, а своим европейским единомышленникам и последователям советовал скорее искать духовную опору в рамках собственной христианской традиции. Это и понятно, так как на самом деле подавляющее большинство людей потенциально способно воспринимать только и исключительно ту духовную традицию, в которой они хотя бы отчасти укоренены на общекультурном и бытовом уровне. Уход в «экзотику», напротив, не давая в духовном плане ничего, кроме самообольщения, уводит от единственно возможного варианта соприкосновения с реальной Традицией. Когда же переход в иную религию, сопровождаемый яркими спецэффектами вроде отказа от своего христианского имени, осуществляется групповым образом и с последующим вовлечением новообращённых в информационные проекты, организационное строительство и т.п., мы можем практически не сомневаться, что в данном случае имеем дело с явлением того же порядка, что и толкинизм. То есть с особой формой (сугубо антирелигиозной и профанаторской по своей сути) развлекательного «духовного» туризма, кстати, прекрасно вписывающейся в формат общества потребления и постмодернистского карнавала-маскарада.

Впрочем, «по каталогу» может быть избрано даже родное Православие.

Но, и «принимая Православие», «религиозный турист» такого рода остаётся собой и жадно тянется ко всему остренькому, интересненькому, экстравагантному и экзотичному. Он или ударяется в старообрядчество, или, не получив даже минимального опыта приходской жизни, кидается изучать исихастские практики. И всё это, разумеется, не мешает ему посещать модные тусовки, быть в курсе всего интеллектуально и художественно модного и, потрясая новообретённой бородищей-до-пояса, вещать от лица Православной Традиции – по возможности с голубого экрана, а при невозможности – хотя бы из популярного бложика. Не отстают и т.н.

«русские мусульмане» традиционно проходящие путь от русского ультранационализма («фашизм» – это ж так круто!) сначала к псевдомусульманскому гностицизму Джемаля, затем – по мере разочарования в его явной суррогатности – к салафизму (что ещё может быть на свете и круче, чем всеми СМИ пропиаренные «ваххабиты»!), и, наконец – поскольку салафизм, при всей его модности, экстремальности и адреналиногенности, слишком всё же прост, узок и быстро приедается – к суфизму, который даёт, наконец, неофиту все возможности для его «творческой самореализации». Любопытно, кстати, насколько такое «религиозное» самоутверждение в свободе личного выбора противоречит буквальному значению слова «ислам» – т.е. «покорность (Богу)».

В любом случае «религиозный турист» легко опознаётся по тому объёму развлечений и удовольствий – начиная от собственных глубокомысленных умствований и заканчивая поездками в экзотические страны и встречами со всевозможными «духовными учителями», начиная от глубоко личного переживания собственной исключительности и заканчивая попаданием в модные СМИ – который он извлекает из своего «обращения».

И, напротив, настоящего верующего (в том числе даже и «новообращённого», хотя за исключением редчайших и исключительнейших случаев серьёзное и действительное личное обращение возможно лишь на основе врождённой укоренённости если не в самой религии, то хотя бы в сопряжённой с ней национальной культуре) вполне можно отличить по отсутствию сопровождающих религиозную жизнь внешних спецэффектов, шумихи, демонстративности и публичности, интеллектуальных «богословских» открытий, «потрясающих духовных прозрений», участия в модных тусовках, путешествий за духовным опытом в экзотические страны, личных встреч с самыми-пресамыми просветлёнными духовными учителями, ультратрадиционалистских и фундаменталистских крайностей и прочих «религиозных» развлечений и удовольствий.

Обратим внимание, что современное «общество спектакля», общество потребления и капиталократии стремится отнюдь не уничтожить религиозность, а интегрировать её в себя, сделать рядовым потребительским товаром на рынке, продаваемым и покупаемым по общим рыночным законам. Идеальной формой религиозности для такого общества является религиозность развлекательная и игровая. В этом плане ультрарадикальный консерватизм и фундаментализм, как и всякий грамотно упакованный протест против Системы, становится прекрасным товаром, удовлетворяющий неизменный спрос на нонконформистскую общественную репутацию и собственную высокую самооценку. При этом, как и всё, что стало товаром, он не только не угрожает Системе, но и укрепляет её в качестве предусмотренной системной альтернативы.

Капиталократическая Система не только не препятствует, но и всячески поощряет всевозможный «духовный поиск» и заботится лишь о разрушении определённости конфессиональных рамок. Это разрушение идёт в двух направлениях: как в плане расшатывания догмата и канонов и поощрении «экуменистических контактов», то есть всеобщего религиозного смешения, так и в плане поощрения «социальной мобильности» – свободы перехода адептов из одной религии в другую в порядке «личного духовного поиска». Такого рода «трансрелиозы» представляют явление, полностью аналогичное трансексуалам и «транснационалам» (типа «французов африканского происхождения») – то есть лицам суррогатной, «выбираемой по каталогу» идентичности. Не случайно поэтому и то, что нормальные традиционные верующие «экзотических» для нас (но вполне естественных и привычных для себя) религий к европейским искателям «духовной экзотики»

относятся с той же смесью недоумения и ощущения скверны, какое у нас вызвало бы присутствие негра в русском православном храме – притом тем большее, что с чисто формальной точки зрения оно не противоречит никаким канонам и не имеет основания для пресечения.

Финальная фаза такой ролевой релятивистской религиозности достигается там, где один и тот же человек одновременно «исповедует»

несколько религий, соотнося их с разными своими субличностями и не видя в этом проблемы. В этом случае он может одновременно «верить» (вполне искренне, но игровым образом) в заведомо противоречащие друг другу вещи.


На этом этапе возникает особое состояние всеверия, в котором способность как определённо верить, так и не верить во что-либо вообще утрачивается.

Моделью такого состояния может служить часть субкультуры толкиенистов, у которых собственная личность распадается на субличности нескольких персонажей, с которыми они себя регулярно отождествляют (на жаргоне субкультуры это описывается как несколько «квэнт по жизни»).

В противоположность «религии по каталогу», «естественная»

религиозная идентичность, тесно сопряжённая с идентичностью национально-этнической, даже в подавленном, латентном состоянии представляет для Системы определённую проблему и, возможно, даже угрозу. Она гораздо сложнее поддаётся манипулированию и практически не поддаётся полной суррогатизации, поскольку существует в человеке независимо от его выбора, рассудочных представлений и текущего эмоционального состояния. Она может годами никак не проявлять себя, но очень сложно предсказать, в какой момент она вырвется на поверхность и заявит свою власть. При этом, что немаловажно, она выступает не просто личным стержнем, который не даёт рекламе и политтехнологиям полностью превратить человека в комок пластилина, но является крепкой основой для восстановления естественной, несуррогатной и потому не вполне манипулируемой коллективной идентичности. И, следовательно, потенциальным источником для социальных очагов, способных при наличии необходимых условий бросить вызов модернистским и постмодернистским парадигмам и восстановить в той или иной форме нормальный естественный порядок вещей.

Июль 2011.

Статья опубликована:

Соблазн суррогатности. Репутациология. Январь-апрель 2012 г. Т. 5, № 1-2. С. 54-66.

А также на сайте:

«Русский социализм – Революционная линия»

http://russoc.kprf.org/News/0000839.htm и http://russoc.info/News/0000839.htm Цивилизация комфорта против мира жертвы Есть культурные феномены, перед лицом которых современный (в смысле не столько современности своего бытия во времени, сколько принадлежности к современному менталитету) человек останавливается в полном недоумении.

Возьмём, к примеру, государство астеков (или в другом варианте транслитерации – ацтеков), которое на протяжении своей истории вело практически непрерывные войны преимущественно не ради грабежа, захвата земли и рабов, а ради пленников для масштабных человеческих жертвоприношений. С завидной регулярностью у тысяч людей на специально возведённых пирамидах-теокали вырезали сердце, а их тела сбрасывались вниз. Причём, это, с точки зрения современного человека, варварство было не разовым эпизодом (как у древних римлян, германцев, скандинавов или славян), а настоящей массовой индустрией, интересам которой в известной мере служила вся государственная система, обеспечивающая нескончаемый поток жертв. Согласно представлениям самих астеков это практически непрерывное массовое жертвоприношение было абсолютно необходимо для поддержания, своего рода «питания» Солнца и мироздания в целом. Без регулярного жертвоприношения сила Солнца иссякнет, устойчивость мирового порядка нарушится, и жизнь перестанет воспроизводиться.

Что скажет на это современный человек? Он «объяснит» всё дело непроходимой умственной отсталостью и дремучим суеверием астеков и найдёт тому исчерпывающее доказательство. Мол, вот не приносим жертв – а Солнце не гаснет, Луна на землю не падает и мир не переворачивается. А если и перевернётся – то уж, конечно, не по причине отсутствия жертвоприношений. Потому что принесение людей в жертву уж точно не может физически влиять на процессы термоядерного синтеза в недрах Солнца. В общем, не были бы астеки такими дураками – так не множили бы страдания и не тратили бы сил на цветочные войны и возведение жертвенных пирамид, а обеспечили бы себе тот минимум комфорта, который можно обеспечить без автомобилей, электрогрилей и бесценного стирального порошка, в высшей ценности коего нас с утра до вечера убеждает телереклама.

Так мог бы, пожалуй, рассудить современный человек ещё лет тридцать-сорок назад – то есть до того, как утратил за ненадобностью способность думать вовсе. И, разумеется, ему и в голову бы не пришло задуматься о том, что Божественное Солнце, которому поклонялись астеки и которое ценой кровавых жертв удерживало в равновесии их мироздание, не тождественно тому нагретому термоядерными реакциями газовому облаку с известными физическими параметрами, которое под именем Солнца имеет в своём мире современный человек. Иными словами, Солнце представляет собой не только и не столько комплекс непосредственных физических ощущений, сколько феномен коллективного сознания, т.е. определённым образом осмысленную в рамках общей картины мира реальность. И в этом смысле божественное Солнце астеков действительно погасло, а мир, в котором они жили, погиб.

Но стоит ли думать, что астеки были здесь каким-то исключением?

Куда бы мы ни бросили взгляд – будь то колоссальные пирамиды Египта или ритуальный потлач индейцев – мы везде увидим деятельность, подчинённую не рациональным прагматическим резонам, а культовой практике, в основании которой лежит принесение жертвы. С прагматической точки зрения – абсолютно бессмысленное. Потому что вопреки мнению современного человека, пытающегося хоть как-то подогнать непонятное ему поведение под свою мерку, смысл жертвы вовсе не сводился к попытке «примитивного суеверного дикаря» что-то получить от своих богов. То есть не был попыткой рыночного обмена с вымышленными существами.

В связи с этим приведём несколько весьма ценных и иллюстрирующих суть дела отрывков из книги индолога Алексея Владимировича Пименова «Возвращение к Дхарме»:

«Слово "пуруша" можно перевести по-разному. Оно может означать "человек", "мужчина", "дух" — в зависимости от контекста. В данном случае оно означает мифологического героя – первого человека на Земле.

Этот первочеловек был так велик, что занимал все пространство....

Это грандиозное существо становится материалом, из которого боги творят мир. Делают они это, как и подобает ведийским богам, в точном соответствии с традицией – посредством жертвоприношения. В жертву приносится, разумеется, Пуруша. Этот обряд изображается как "первообраз", эталон всех обрядов, которые когда-либо будут совершаться на свете. Жертва не адресована никакому конкретному божеству: боги приносят ее ради неё самой, создавая прецедент на вечные времена и утверждая дхарму – закон, управляющий миром.... Всё сущее возникает в результате этого космического жертвоприношения.... Сами правила принесения жертв рождаются в ходе "праобряда".... Кульминация этой великой жертвы наступает, однако, когда тело Пуруши подвергается расчленению. Теперь, создав "животных, у которых два ряда зубов" – быков, коз и овец, боги переходят к созданию человека – точнее, человеческого общества».

«Нельзя, разумеется, сказать, что грань между богами и людьми вообще отсутствует, но она, несомненно, является зыбкой и подвижной. И самое важное обстоятельство, роднящее богов с людьми, связано с ритуалом: боги, так же как и люди, приносят жертвы. Примечательно, что именно боги-жрецы пользовались у индоариев особенной популярностью: им посвящено наибольшее число ведийских гимнов».

«Если успех обряда зависит главным образом от «внутренней Жертвы», творимой брахманом, то отсюда совсем недалеко до представления о том, что брахман посредством своей искусной ритуальной техники может просто-напросто заставить божество сделать то, чего хочет заказчик.... В свете всех этих особенностей ведийской ритуальной практики нас не должны удивлять некоторые «крайности» позднейшей индийской философии — представления о том, что божества, изображаемые и восхваляемые в Ведах, просто-напросто не существуют или, точнее, существуют лишь в качестве слов, произносимых во время обряда. Ритуальная церемония имеет, таким образом, значение не как средство обращения куда-то «вовне», но сама по себе подобна магическому действию».

«А коль скоро с помощью обрядов древние индийцы стремились решать самые важные, самые насущные жизненные задачи, не стоит удивляться ни тому, что «внутренняя жертва» Брахмана в конце концов стала рассматриваться ими как универсальный ключ ко всякой проблеме человеческого существования, ни тому, что сами слова, обозначающие детали обряда, его участников, цель, вспомогательные средства и т.д., превратились в универсальный, пригодный для рассказа о чем угодно, для осмысления любого явления в мире. Да и сам космос виделся приверженцам брахманистской религии как огромное вселенское жертвоприношение. И если уже в Пурушасукте можно обнаружить картину "начала мира" как жертвоприношения, то в Упанишадах предметом такого толкования становится человеческая жизнь».

Эту идею А.В. Пименов иллюстрирует фрагментом из Чхандогья упанишады:

«Поистине, Гаутама, тот мир – огонь. Солнце – его дрова, его дым – солнечные лучи, его пламя – день, его угли – луна, его искры – звёзды. В этот огонь небожители льют благочестие как жертву. Из этой льющейся жертвы рождается царь Сома. Поистине, Гаутама, грозовой ливень – это огонь. Ветер – его дрова;

облака – его дым;

молния – его пламя, удары молнии – его угли, град – его искры. В этот огонь небожители льют царя Сому как жертву. Из этой льющейся жертвы рождается муссонный дождь. Поистине, Гаутама, земля – это огонь. Год – его дрова, пространство – его дым, ночь – его пламя, стороны света – его угли, промежутки между ними – его искры. В этот огонь небожители льют муссонный дождь как жертву. Из этой льющейся жертвы рождается пища. Поистине, Гаутама, мужчина – это огонь. Речь – его огонь, дыхание – его дым, язык – его пламя, глаза – его угли, слух – его искры. В этот огонь небожители льют пищу как жертву. Из этой льющейся жертвы рождается семя. Поистине, Гаутама, женщина – это огонь. Лоно – её дрова, соблазнительная речь – её дым, вульва – её пламя, то, что вводит в неё мужчина, – её угли;


страсть – её искры. В этот огонь небожители льют семя как жертву. Из этой льющейся жертвы рождается плод....

После того, как этот плод, укутанный в пуповину, пролежит десять месяцев – или сколько бы ни пролежал, – он рождается. После того, как он родится, он живет, пока не кончится его срок. Потом, когда он умирает и уходит отсюда, его бросают в огонь, из которого он появился на свет, в огонь, из которого ему надлежит рождаться».

Таким образом, жертвоприношение предстаёт не частным способом суеверного дикаря умилостивить конкретное божество, чтобы получить от него конкретную пользу или избежать вреда, а универсальным и самоценным способом бытия, которому подчинены и сами «боги», если они вообще есть.

Жертвоприношение оказывается не формой обращения человека к тому или иному языческому богу, но высшей самоценностью – универсальной реализацией бытия, что прекрасно иллюстрируется ведической формулой:

«Жертвою боги жертвовали жертве. Это были первые дхармы».

Эта ведическая формула имеет колоссальное значение для понимания сути дела. Совершая жертвоприношение, боги приносят жертву самой жертве, устанавливая тем самым общие принципы и законы (дхармы) бытия.

Индусам принадлежит здесь несомненная честь максимально полного интеллектуального выражения и изъяснения универсальных принципов, на которых стоит, в сущности, любая «естественная» религия, то есть такая религия, которая вырастает «снизу вверх» – из коллективного осмысления человечеством ограниченности собственного бытия и необходимости трансцендентного по отношению к миру начала.

В иных «языческих» религиях такое сознание присутствует в гораздо более смазанном, неотрефлексиованном и имплицитном виде. Тем не менее, в уже упомянутом языческом жертвоприношении астеков несложно различить тот же мотив – принесение жертвы не ради ублажения тех или иных богов, а ради поддержания обновления и воспроизводства круговорота жизни в мироздании. Смерть через жертву оказывается здесь необходимым условием циклического воспроизводства жизни, жертвенная кровь животворит мироздание. Как пел когда-то Виктор Цой: «Красная, красная кровь – / Через час уже просто земля, / Через два на ней цветы и трава, / Через три она снова жива / И согрета лучами Звезды / По имени Солнце...».

Другой яркий пример, иллюстрирующий природу жертвы – германо скандинавский миф об Одине, который для того, чтобы постичь руны, пронзил себя своим копьём Гунгнир и, прибив им себя к стволу Мирового Дерева Иггдрасиль, провисел в его ветвях с верёвкой на шее 9 дней: «Знаю, висел я / в ветвях на ветру / девять долгих ночей, / пронзенный копьем, / посвященный Одину, / в жертву себе же, / на дереве том, / чьи корни сокрыты / в недрах неведомых. / Никто не питал, / никто не поил меня, / взирал я на землю, / поднял я руны, / стеная их поднял — / и с древа рухнул»

(Речи Высокого, 138-139). Вновь обратим внимание на то, что обретение мудрости и знания осуществляется здесь путём самоистязания, т.е.

принесения себя в жертву. Однако здесь вообще нет внешнего по отношению к жертвователю лица или персонажа, которому бы эта жертва приносилась, и которое бы даровало знания в обмен на неё. Жертва абсолютно безлична и является не способом обращения к кому-либо, а самостоятельно и безлично действующим способом обретения знания.

Кстати, у тех же германцев и скандинавов сохранился и миф о творении мира из принесённого в жертву великана Имира, аналогичного ведическому Пуруше: «Тогда спросил Ганглери: "Как же поладили они меж собою? И кто из них оказался сильнее?". Так отвечает Высокий: "Сыновья Бора убили великана Имира. А когда он пал мертвым, вытекло из его ран столько крови, что в ней утонули все инеистые великаны.... Сказал тогда Ганглери: "За что же принялись тогда сыновья Бора, если они были, как ты думаешь, богами?". Высокий сказал: "Есть тут о чем поведать. Они взяли Имира, бросили в самую глубь Мировой Бездны и сделали из него землю, а из крови его - море и все воды. Сама земля была сделана из плоти его, горы же из костей, валуны и камни - из передних и коренных его зубов и осколков костей". Тогда молвил Равновысокий: "Из крови, что вытекла из ран его, сделали они океан и заключили в него землю. И окружил океан всю землю кольцом, и кажется людям, что беспределен тот океан и нельзя его переплыть". Тогда молвил Третий: "Взяли они и череп его и сделали небосвод. И укрепили его над землей, загнув кверху ее четыре угла, а под каждый угол посадили по карлику. Их прозывают так: Восточный, Западный, Северный и Южный. Потом они взяли сверкающие искры, что летали кругом, вырвавшись из Муспелльсхейма, и прикрепили их в середину неба Мировой Бездны, дабы они освещали небо и землю. Они дали место всякой искорке: одни укрепили на небе, другие же пустили летать в поднебесье, но и этим назначили свое место и уготовили пути. И говорят в старинных преданиях, что с той поры и ведется счет дням и годам, как сказано о том в "Прорицании вельвы» (Младшая Эдда).

Однако является ли жертвоприношение принадлежностью лишь «язычества», лишь «естественных» религий, отвечающих состоянию человечества до или вне Откровения?

Несомненно, Православное Христианство как наиболее высшая и совершенная форма Божественного Откровения, наполняет идею жертвы и жертвоприношения новым, более высоким смыслом, однако не только не упраздняет и не умаляет его, но, напротив, утверждает и абсолютизирует её значение. Крестная Жертва Иисуса Христа, в которой Бог Сам приносит Себя в Жертву ради спасения человечества, составляет саму сущность Христианства как религии.

Кому же принесена Крестная Жертва? Нелепо было бы думать, что Она принесена Богом в качестве выкупа сатане за согрешившее и подпавшее его власти человечество. Но явно примитивна и искусственна и латинская, унаследованная также и протестантизмом, «юридическая» трактовка, в рамках которой Господь Бог якобы таким образом перед Самим Собой «оплачивает» грех человечества, как бы выкупая человечества у Самого Себя. Православие, то есть аутентичное неискажённое Христианство, признавая тайну Крестной Жертвы неизъяснимой и неисповедимой, тем не менее, в качестве приближения трактует Её как средство или способ исправления и исцеления Богом повреждённой грехом человеческой природы.

Отметим этот момент: Крестная Жертва в соответствии с православным вероучением принесена Иисусом Христом Богу-Отцу не в качестве «выкупа», юридического возмещения или средства внушить расположение, а как жертва свободного послушания и любви. Она сама по себе есть путь и способ, коим Христос как вочеловечившейся Бог восстанавливает прерванную грехопадением связь человека с Богом как источником жизни и, тем самым, спасает человечество (а через человечество и всё мироздание) от рабства греха и смерти, принимая на себя и исправляя последствия греха прародителей.

Как Крестная Жертва является основой христианской сотериологии, так непосредственно мистически с ней связанная Бескровная Жертва (Пресуществление Св. Даров и Таинство Причастия) – сущностью всей литургической практики. Не будет преувеличением сказать, что Христианство есть, прежде всего, религия Жертвы, причём в наивысшей форме и в наиболее полном и абсолютном выражении.

Однако посмотрим на христианскую практику не со стороны мистических высот, с которых Бог открывает себя человеку, а с той «приземлённой» стороны, с которой человек тянется к Богу. И что же здесь мы видим? Мы видим молитвенные правила, посты, целый ряд ограничений в удовольствиях и развлечениях. То есть целый ряд, опять-таки, жертв, которые добровольно приносит верующий.

И опять-таки, вопреки вульгарным трактовкам, смысл этих жертв вовсе не в том, чтобы «задобрить» или «ублажить» ими Бога и выкупить на них какие-то блага в земной жизни или заслужить лучшую участь в мире загробном. Православное религиозное сознание (в отличие от введших в употребление торговлю индульгенциями латинян) вполне чётко осознаёт, что сами по себе заслуги такого рода ничего не стоят. Жертва, как и в остальных случаях, является здесь не меновой ценностью, не платой или подношением в расчёте на вознаграждение, а непосредственным способом для человека раскрыть себя для усвоения изливающейся на всех, но не всеми усвояемой Благодати Божией.

Конечно, эти христианские ежедневные систематические жертвы (временем, удовольствиями, развлечениями, материальным благополучием и т.д.) не столь зрелищны как жертвоприношения древних язычников и потому для современного (безверующего) человека обычно незаметны. Но, столкнувшись с ними непосредственно в своей жизни, современный человек впадает в то же самое недоумение, выражаемое одним только словом: зачем?

Зачем чем-то без нужды жертвовать? Зачем без рациональной необходимости ограничивать себя в удовольствиях? Зачем совершать труд, от которого нет выгоды? И не найдя для себя объяснения смыслу чужих мотивов и поступков, современный человек, также как и в отношении древних культур, закрывает для себя вопрос простейшим ответом: тупость, суеверие и вековая отсталость... И, довольный своим умственным превосходством, идёт дольше созерцать рекламу сникерсов и слушать последние хиты поп-индустрии.

Впрочем, не стоит думать, что всякое атеистическое самосознание лишено жертвенности и сводится лишь к потребительству и гедонизму.

Возьмём, к примеру, мотивацию красных в Гражданской войне 1917- годов. Вполне очевидно, что понесённые жертвы были совершенно несообразны прагматическим интересам каждого отдельно взятого рабочего или крестьянина относительно передела собственности. То есть люди шли на жертвы не ради конкретных материальных благ, а ради идеи, причём идеи, не предполагающей личного воздаяния даже в загробном мире. В основании красного дела (не путать с научным марксизмом) лежало своеобразное желание пострадать за весь мировой рабочий класс, за всех трудящихся и обременённых. Признаки такого рода идеалистической, немотивированной рациональными и прагматическими мотивами жертвенности мы можем видеть даже в буржуазных революциях, а уж тем более, во всех национально освободительных движениях.

Ещё более ярко принцип жертвы проявился в Великой Отечественной Войне. Даже сами речевые обороты типа «20 миллионов жизней, принесённых на алтарь Победы» прямо указывают на то, что выжженное воинствующим атеизмом поле стало стремительно «зарастать» самопальной «естественной» религиозностью, родственной язычеству с характерно религиозным пониманием смысла жертвы. Подстать тому и памятники, воздвигнутые по итогам войны. Скажем, памятник Неизвестному Солдату.

Всем понятно, что изображённого в бронзе Неизвестного Солдата как конкретной личности не существовало, что это обобщённый образ, не только аналогичный, но и практически тождественный Марсу, Аресу и Индре – то есть таким же культовым персонификациям воинского архетипа.

Кому же приносят регулярные жертвы цветами и почётными караулами, кому кланяются и перед кем преклоняют колени? Можно, конечно, сказать, что всем павшим героям, чей образ обобщает Неизвестный Солдат. Но с точки зрения господствовавшего в качестве официальной идеологии материализма поклонение и жертвоприношение реально существовавшему мёртвому человеку имеет не больше смысла, чем поклонение обобщённому архетипу воина. Нужны ли эти цветы, венки, минуты молчания, почётные караулы и иные жертвы (а ведь по существу это именно жертвы) мёртвым? Очевидно, нет. Как и всякая жертва, она имела значение как таковая – причём именно для тех, кто её приносит, а не для тех, кому она приносится. И это значение вполне верифицируемо и материально ощутимо: как только культовое значение Победы перестало скреплять историческую общность под названием «советский народ», так незамедлительно рухнула вторая мировая сверхдержава. Этно демографические и геополитические последствия этой катастрофы будут пребывать фактом, данном в непосредственном ощущении, ещё весьма длительное даже в историческом масштабе время.

Не будет преувеличением сказать, что всякая вообще идея, начиная с вращения Земли вокруг Солнца и заканчивая политическими идеологиями, обретала исторический вес и значение в меру тех жертв, которыми эта идея была оплачена. Примечательна в этой связи формулировка Ф.М.

Достоевского из его «Записной тетради»: «Кровь. «Только то и крепко, подо что кровь протечет». Только забыли негодяи, что крепко-то оказывается не у тех, которые кровь прольют, а у тех, чью кровь прольют. Вот он закон крови на земле». И в самом деле, сила и жизненность идеи оказывается, прежде всего, функцией не её логической непротиворечивости и соответствия объективной реальности, а той жертвы, которая во имя этой идеи приносится. Самая сумбурная и вздорная на вид идея может стать мощной силой истории, если она овладевает группой жертвенных и преданных ей адептов. И, напротив, самая верная, точная и нужная идея может остаться лишь предметом никчёмных салонных словопрений, если нет людей, готовых оживотворить её своей кровью.

Поэтому глубоко закономерно то, что в мире победившей толерантности, в котором за идею стало не нужно платить не только жизнью и кровью, но даже карьерой и материальной успешностью, идея оказалась полностью обесценена. В самом деле, если за выраженную и высказанную идею нет необходимости расплачиваться, то открывается полная свобода генерации и озвучивания любых идей сколь угодно низкой ценности.

Возникающий в результате «белый шум» начисто исключает ту тишину, в которой осмысленное слово может прозвучать и быть услышано. Но самое главное, что в мире всеобщего безответственного словоговорения даже самая правильная и адекватная идея оказывается не просто заглушена фоновым шумом, но и обесценена тем, что она уже не подлежит воплощению (ибо всякое воплощение возможно лишь путём мобилизационного напряжения, т.е. принесения жертвы). Следовательно, в безжертвенном мире даже самое правильное слово превращается в праздное резонёрство. Жизнь, лишённая жертвенного усилия, движется своим чередом индифферентно к пассивной человеческой рефлексии – и поэтому степень адекватности этой рефлексии становится совершенно неважна с практической точки зрения. И отсюда открывается дорога к полной равноценности истины и лжи, последовательной стройной теории и спонтанного бреда, рационального и иррационального, обоснованного и необоснованного, доказанного и недоказанного. Утрачивается всякая объективная мера оценки, и достигается состояние усталой пресыщенности и полного равнодушия, если не сказать тошноты и отвращения ко всякой вообще мысли, идее, концепту или слову.

Каждый пытается самовыразиться и надрывает глотку, чтобы перекричать окружающий «экстравагантный ансамбль» – и чем более надрывается каждый, тем больше общий шум и тем невозможнее его перекричать.

Цивилизация, основанная на отрицании жертвы, неизбежно отрицает любую мобилизацию, любой коллективный волевой импульс. И именно тогда, когда логика максимизации комфорта, логика чистого индивидуального прагматизма достигает своего полного торжества – именно тогда открывается во всей полноте смысл отвергнутого принципа жертвы.

Потому что в мире, в котором не осталось ничего, за что можно умереть, не остаётся и того, ради чего стоило бы жить. Само воспроизводство жизни требует жертвы. Нежелание жертвовать своим комфортом, своими удовольствиями, своим временем и успехом исключает как деторождение, так и семью вообще. Современный человек, не видящий смысла жертвовать своим комфортом, не заводит детей вовсе или, если заводит, то одного, редко – двух. Не желая жертвовать своей свободой и своими удовольствиями, он не связывает себя узами брака и половой морали. В конечном счёте, отрицание смерти и крови во имя комфорта и личного благополучия, с неизбежностью отрицает и всякий смысл жизни и, следовательно, и саму жизнь.

Цивилизация комфорта, начавшаяся с отрицания якобы всего, противоречащего интересам жизни (войн, революций, перенапряжения и тяжёлого самоотверженного труда, любых идей, предполагающих принесение в жертву человеческой жизни, свободы или просто комфорта) с неизбежностью вырождается в цивилизацию смерти – цивилизацию контрацептивов, абортов и извращённых бесплодных наслаждений, с неизбежностью ведущих в конечном счёте к пресыщению и отвращению от жизни. Смерть, отвергнутая в своей естественной форме, возвращается в форме извращённой – в наркотической и усыпляющей форме мира расслабляющих и изнуряющих тело удобств и разлагающей разум рекламы.

Не случайно две мировые войны, эпицентром которых стала в первой половине XX века Европа и которые в совокупности унесли порядка миллионов жизней, не привели к демографической катастрофе. В большинстве стран эти колоссальные потери были в течение буквально нескольких лет компенсированы послевоенным всплеском рождаемости – так называемым «бэби-бумом». Жертвенная кровь, пролитая в землю в мировых войнах, обильно взошла новой жизнью. Но по мере того, как порождённый войной импульс угасал, рождаемость падала, и к концу XX – началу XXI века последствия длительной расслабленной комфортной жизни стали катастрофическими: в большинстве европейских стран идёт стремительное вымирание коренных белых наций и их замещение и вытеснение мигрантами из Африки и Азии и их множащимся подобно саранче потомством.

Закономерность, о которой идёт речь, верна не только с духовной точки зрения, но даже и с чисто физиологической. Любой организм, искусственно лишённый стресса, давления со стороны окружающей среды, необходимости защищаться, сопротивляться, бороться, утрачивает жизнеспособность и гибнет много раньше того организма, который, казалось бы, «исстрачивает» себя в постоянном движении, приспособлении и борьбе с неблагоприятными условиями. Все, в конечном счёте, обречены смерти (по крайней мере, физической), и сопротивление ей есть изначальная трагедия индивидуального бытия, ибо смысл этого сопротивления состоит именно в его обречённости. Попытка же избежать этой трагедии, избежать «истачивающей» жизнь вечной и непрестанной борьбы, исключить всё, что требует жертвы и усилия, ведёт к смерти гораздо более быстрым, хотя и незаметным путём.

XX век ознаменовался рождением доктрин, заклейменных как «человеконенавистнические» именно потому, что они в максимальной степени выражали дух жертвы и отрицали «священность» индивидуальной жизни. Первым на свет родился большевизм и, как реакция в ответ на него – итальянский фашизм и германский нацизм. Бенито Муссолини в своей книге «Доктрина фашизма» писал: «Вот вам ещё, товарищи, программа:

бороться. Для нас, фашистов, жизнь есть длящаяся и непрестанная борьба, охотно принимаемая нами с большим мужеством и необходимым бесстрашием. (Речь в Риме в 7-ую годовщину основания дружин, 23 марта 1926 г.;

«С. и Р.», т. V, стр. 297). Вот, даже нечто новое для сущности фашистской философии! Когда Финляндский философ недавно просил меня в одной фразе выразить ему смысл фашизма, я написал ему по-немецки: «мы против удобной жизни». (Е. Людвиг. Разговоры с Муссолини. Милан, 1932 г., стр. 190)». Любопытно, но если вдуматься, то под этой формулой могли бы подписаться отнюдь не только фашисты, но адепты ЛЮБОЙ без исключения доктрины – религиозной, политической, экзистенциальной, начиная от православных аскетов и заканчивая католическими иезуитами и даже просто открытыми сатанистами, начиная с большевиков и заканчивая монархистами, начиная от истовых язычников и заканчивая фанатичными мусульманами.

Духовный смысл этой борьбы в каждом случае будет разным, идеи, ради которых ведётся борьба, могут быть как истинными, так и ложными.



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 28 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.