авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 28 |

«С.А. Строев Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности Сборник статей Санкт-Петербург Издательство Политехнического ...»

-- [ Страница 11 ] --

Различны и формы борьбы, которая может проявляться и как внешняя война, и как в безмолвии проходящая невидимая брань религиозного подвижника.

Но одно общее – готовность к борьбе, к жертвованию своим удобством, своим комфортом, своими удовольствиями и, в крайней степени – самой своей жизнью. При всей тотальной идейной противоположности и духовном антагонизме перечисленных доктрин, у них есть нечто онтологически общее – а именно, отношение к жизни как к борьбе и готовность жертвовать комфортом, удобством, а при крайней необходимости и самой жизнью во имя принципа даже в том случае, если этот принцип глубоко индивидуалистичен и эгоистичен (как, например, у сатанистов и атеистических экзистенциалистов).

Всей совокупности самых разнообразных и самых противоположных доктрин противостоит тотальный конформизм и максимально выраженный в постмодернистской культуре принцип полного релятивизма и всеприятия – равнодушно-отстранённое отношение к любой доктрине и любой позиции, представление о бесконечной множественности истин и условности любых (духовных, аксиологических, интеллектуально-логических, эстетических, этических и т.д.) критериев оценки.

В Откровении Св. Апостола Иоанна Богослова, известном как Апокалипсис, Господь говорит: «знаю твои дела;

ты ни холоден, ни горяч;

о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр. 3:15-16). Эти слова наводят на мысль о том, что даже приверженность ложному принципу много лучше, нежели равнодушная равноудалённость. В определённом смысле холодный и горячий оказываются ближе друг другу, чем теплохладный – к любому из них. История знает немало случаев, когда ярые гонители христианства и ревностные язычники, еретики и даже иудеи обращались ко Христу и становились христианскими святыми, подобно Св. Апостолу Павлу. Немало найдётся в церковной истории и случаев, когда святыми становились ужаснувшиеся своих пороков преступники, убийцы, развратники и блудницы. Но едва ли удастся нам найти случай, чтобы не то что святым, а просто искренне верующим стал равнодушно-пресыщенный постмодернист, ненапряжно приемлющий Христианство наравне с буддизмом, оккультизмом, атеизмом, либерализмом и последней телерекламой сникерсов. В определённом смысле искренний и последовательный сатанист, дошедший в своём поиске истины до последних пределов духовного небытия, быть может, лучше и потенциально способнее к осознанию своего гибельного заблуждения, чем в принципе неспособный подняться над уровнем физиологии и быта безверующий обыватель. Сатанист может ужаснуться тому, куда зашёл, и начать искать иной путь;

безверующий и бездумный сытый обыватель, равно как и пресыщенный развлекающийся постмодернист (почитающий себя эстетом и интеллектуалом) – вряд ли, ибо он изначально ничего не искал, никуда не шёл и ему, в сущности, нечему даже ужаснуться. Бескомпромиссный, последовательный и самоотверженный поиск истины остаётся подвигом даже тогда, когда обрывается на трагической ошибке. Во всяком случае, онтологическое, антропологическое и экзистенциальное достоинство ошибившегося и не нашедшего несоизмеримо выше достоинства не искавшего.

В своё время Адольф Гитлер сказал: «Из мелкобуржуазного социал демократа или из профсоюзного главаря национал-социалист никогда не получится, но из коммуниста получится всегда». Комментируя это высказывание, известный американский автор Эрик Хоффер в своей книге «Истинноверующий» отмечает: «Восприимчивость к массовому движению вообще не всегда исчезает в человеке даже после того, как он перестал быть потенциальным истинноверующим, а уже примкнул к какому-нибудь движению. А там, где разные массовые движения бурно соревнуются между собой, — там бывают и такие случаи, когда разные последователи одного движения переходят в другое. Превращение Савла в Павла — не редкость и не чудо. В наше время каждое массовое движение в поисках своих новых последователей видит в разных приверженцах враждебных массовых движений своих потенциальных последователей. Гитлер, например, смотрел на немецких коммунистов как на потенциальных национал-социалистов.... Капитан Рем хвастался, что самого ярого коммуниста он обратит в нациста в четыре недели. С другой стороны, Карл Радек смотрел на нацистов-коричнерубашечников (С.А.) как на резерв будущих коммунистов. Из факта, что массовые движения привлекают людей одного и того же психологического типа и одинакового образа мышления, следует: а) все массовые движения соревнуются друг с другом, и если одно из них набирает больше последователей, то другим достается меньше б) все массовые движения взаимозаменяемы, одно движение легко может превратиться в другое: религиозное движение может превратиться в националистическое или в социальную революцию социальная революция — в воинствующий национализм или в религиозное движение националистическое движение может превратиться в религиозное или в социальную революцию».

В предисловии к этой книге Хоффер формулирует свой тезис: «Эта книга — о некоторых особенностях, свойственных всем массовым движениям: будь то религиозные движения, национальные или социальные революции. Книга эта не утверждает, что все массовые движения однородны, но у всех их есть некоторые характерные основные черты, придающие им «семейное сходство». Все массовые движения порождают в своих последователях готовность жертвовать собой и действовать объединенными силами;

все массовые движения, независимо от своих программ и доктрин, вызывают фанатизм, энтузиазм, горячие надежды, ненависть, нетерпимость;

все они могут в определенных областях жизни вызвать могучий поток активности;

все они требуют слепой веры и нерассуждающей верности. Все массовые движения, как бы ни были различны их цели и доктрины, первых своих последователей находят среди людей одного определенного склада и привлекают к себе людей одинакового образа мысли. Хотя различия между фанатичным христианином, фанатичным мусульманином и таким же националистом или между фанатиком-коммунистом и фанатиком-нацистом очевидны, однако в их фанатизме, несомненно, имеется и общее. То же самое можно сказать и о силе, которая толкает их всех к экспансии и стремлению к мировому владычеству. Нет никакого сомнения, что в явлениях, связанных с фанатичной верой, стремлением к власти, к единению, самопожертвованию, — имеется известная общность. Каждое «священное дело» сильно отличается одно от другого — по содержанию и доктрине, но все факторы, которые делают их действенными, однородны. Каждый подобно Паскалю, находившему убедительные доказательства истинности христианства, может найти не менее убедительные доказательства истинности коммунизма, нацизма или национализма. За какое бы «священное дело» ни отдавали свои жизни люди, они, вероятно, в основном умирают за одно и то же. В этой книге говорится главным образом о массовых движениях в фазе их подъема. Именно в этой фазе ведущую роль играет истинноверующий — человек-фанатик «священного дела», готовый для этого дела пожертвовать и жизнью».

Сама книга Хоффера во многом лежит в русле составляющей современный мэйнстрим как либерализма, так и левачества т.н. «критики тоталитаризма» (хотя и отличается от большинства «антитоталитарных исследований» более высоким интеллектуальным уровнем и отсутствием оголтелости). Поэтому неудивительно, что сам автор трактует феномен «истинноверующиго» не только критически, но и негативно, как проявление неудовлетворённости жизнью, причём зачастую искусственно разжигаемой.

Иными словами, как некое отклонение от нормального порядка вещей, предполагающего удовлетворяющую человека жизнь. С этим оценочным суждением относительно нормы мы категорически не согласны, но само наблюдение в отношении родового сходства массовых движений нельзя не признать ценным и верным.

Такой взгляд на вещи переворачивает привычные оценочные координаты и означает своего рода «смену вех». Привычный взгляд, в соответствии с которым непримиримыми антагонистами являются радикальные элементы противостоящих доктрин, а центристы (соглашатели, «болото») занимают между ними промежуточное положение, заменяется принципиально новым взглядом. В рамках этого нового взгляда акцент делается на сущностное антропологическое и экзистенциальное родство самых различных в смысле идеологии радикалов и их совместное, совокупное (при полном сохранении доктринальной чистоты каждого из течений и категорическом исключении какой-либо эклектики и смешения между ними) противостояние «болоту». Более того, речь может идти сегодня не только о сущностном сходстве революционеров и фундаменталистов самых разных направлений, но и об объективном совпадении их интересов.

Поскольку матрицей современной цивилизации комфорта является идеологический индифферентизм и подавление любой духовной, идеократической или даже просто эстетической системы ценностей, не вписывающейся в формат потребительства, все силы, заинтересованные в низвержении такого порядка, имеют перед собой сегодня общую цель и некую общую точку взаимопонимания. Коммунисты и монархисты, православные и экзистенциалисты-атеисты, национал-социалисты и хиппи, при всей очевидной разнородности, разнокачественности и безусловной несмешиваемости и неслиянности своих духовных, эстетических и социально-политических идеалов, в одних и тех же социальных катакомбах готовят общее восстание против обезличенного деидеологизированного постмодернистского мира потребления, капитало-, медиа- и технократии.

Восстание жизни и смерти против не-жизни и не-смерти, одухотворённого бытия против обессмысленного бытосуществования, идеологических нонконформистских идентичностей против безликого конформизма репрессивно-толерантной Системы, исторического времени против застывшего безвременья, реальности против виртуальности. В конечном счёте, восстание мира жертвы против цивилизации комфорта.

Июль 2011.

Статья опубликована:

Цивилизация комфорта против мира жертвы. Репутациология. Январь апрель 2012 г. Т. 5, № 1-2. С. 15-21.

А также на сайтах:

«Русский социализм – Революционная линия»

http://russoc.kprf.org/News/0000790.htm и http://russoc.info/News/0000790.htm Сайт газеты «Завтра» http://zavtra.ru/content/view/tsivilizatsiya-komforta protiv-mira-zhertvyi/ Штурм-новости http://shturmnovosti.com/view.php?id=29374 (фрагмент) Тупик техно- и капиталократии. Инфернальность Машины Глава 1 из книги «Реквием»

Безвыходным мы называем положение, выход из которого нам не нравится.

С.Е. Лец Некуда деваться – нам остались только сны и разговоры.

Янка Дягилева Итак, А.Г. Дугин вслед за Алленом де Бенуа ставит вопрос о том, что три существовавшие большие политические теории (либеральная, коммунистическая и фашистская) умерли. Последние две умерли насильственно, побеждённые и разгромленные (фашизм – коммунистами, коммунизм – либералами). Первая же (т.е. либерализм), восторжествовав над своими оппонентами, утратила свою определённость в противопоставлении с иным по отношению к себе, а потому стала «всем и ничем» – растворилась, утратила контуры и актуальность. Политическое умерло как особая сфера социального бытия, растворилось в простом бытосуществовании. Но, умерев и растворившись, оно не исчезло, освободив место чему-то иному и живому, а переродилось в симулякр, который, будучи мёртв, в своей стерильности лишён способности разложиться и стать питательной почвой, а потому всегда с нами. Утратив содержание и жизнь, превратившись сначала в пустые знаки, в совокупность мёртвых слов, механически воспроизводимых концептов и образов, а затем, деградировав до комиксных шаблонов и коммерческих брэндов, все три политические теории прошлого до бесконечности воспроизводятся в окружающем нас информационном пространстве, уравновешивая друг друга и порождая особое состояния угнетённости воли, хронической усталости и отвращения к словам, за которыми более не стоит ни социальной реальности, ни действующего живого мифа, ни аффекта, ни действования или готовности к оному.

Циркулирующие пустые слова умерших политических парадигм превратились в призрачных живых мертвецов, высасывающих из людей жизненную энергию и порождающих то особое состояние тошноты, о котором писал ещё Жан Бодрийяр.

В чём причина? Очевидно, что причина заключена вовсе не в самих политических теориях, то есть не в наличии в них тех или иных логических или методологических ошибок, которые можно было бы выявить и исправить интеллектуальным усилием. В противном случае реальность выглядела бы совершенно иначе, и мы имели бы перед глазами живое столкновение идей, а не утомлённое отвращение к их виртуальным фантомам. Проблема не в самих идеологиях, не в их постулатах, логике и выводах. Проблема в принципиальном разрушении социальных механизмов действования, в лишении как отдельного человека, так и человеческих общностей воли.

Есть смысл сделать отступление и обратить внимание на содержательную глубину русского слова «воля», выражающего сущностное единство одновременно двух модусов одного и того же смысла, в других языках зачастую разобщённых употреблением для их обозначения различных понятий. С одной стороны, воля (воля вольная) есть свобода – причём, в большей степени и содержательно это «свобода для» (freedom) и лишь в качестве предварительного условия «свобода от» (liberty), которая может пониматься в ещё более узком смысле как независимость (independence). С другой стороны, воля (воля волевая) есть желание, внутреннее устремление, волеизъявление (will, wish), свободный выбор, а также способность к внутреннему усилию для достижения желаемого, для изменения и преобразования мира в соответствии со своим волением, а потому – это ещё и власть, могущество, мощь, сила (power). Эти два смысла теснейшим образом связаны, так как отражают две стороны одного и того же – произвольности, недетерминированности личности, свободы воли, свободы личностного самовыражения и самопроявления в мире, что предполагает и свободу преобразования мира в соответствии со своим желанием и замыслом, то есть способность к насилию, произволу над механистической детерминированностью «естественных» природных процессов (если только, конечно, и сама эта детерминированность не является модернистским мифом). С понятием воли теснейшим образом связаны понятия творчества, искусства, как своего рода свободной, непредопределённой эманации человеческой энергии в мир, преобразующей его. Здесь можно усмотреть аналогии с исихастским учением о Божественных Энергиях, причём эти аналогии – и даже гомологии – вполне справедливы, если учесть, что человеческая природа представляет образ и подобие Природы Божественной, хотя и искажённый и замутнённый грехопадением. В обоих случаях как Божественные, так и человеческие энергии, проникающие собой и преображающие материальный мир, струящиеся через него и его оживляющие – есть по своей сути энергии творческие, и именно их свобода и произвольность («Дух дышит, где хочет») делает мир живым. С понятием воли теснейшим образом связано и понятие власти как произвола, как могущества, предполагающие взаимодействие, столкновение двух свободных воль и покорение одной из них другой. Власть в этом случае понимается как власть личностная, одухотворённая и персональная – то есть в духе и смысле, характерном для Средневековья: как таинство, мистерия, неотделимая от личности его совершающего, как нечто, принципиально непознаваемое и супрарациональное, что, впрочем, является общим свойством любого свободного личностного проявления, будь то художественное творчество, духовное прозрение, научное озарение, интеллектуальная интуиция и т.д.

Антитеза воле и искусству (творчеству) как произволу и произвольности, как недетерминированному проявлению личностной свободы, есть технология. Технология – это то, что действует не произвольно, а необходимым образом, давая предсказуемый, заранее предопределённый результат. Технология также есть власть, но власть принципиально иной природы, нежели власть в смысле воли. Власть волевая предполагает взаимодействие свободных живых субъектов. Даже если одним из этих субъектов выступает «неживая» природа, она всё равно одушевляется способом взаимодействия с ней. Власть в смысле воли предполагает столкновение, поединок, одоление. Её реализация есть произвол, и, как и любой произвол, он непредсказуем в своём результате. Будь то поединок человека с морской стихией, покорение горной вершины, мастерство каменщика или кузнеца. Напротив, власть посредством технологии есть омертвление объекта, изгнание из него свободных энергий и свойств индивидуальной неповторимости. Технология есть умерщвление и власть над мёртвым, над тем, что лишается возможности к сопротивлению и собственной воли. Это создание, а затем расширение в бытии пространства необходимости, механистической детерминированности. Не случайно в Книге Бытия тема технологии, подмены естественного искусственным теснейшим образом связана с темой грехопадения: «И сказали друг другу:

наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли». Образ этот неслучаен. Каждый камень неповторим и уникален как часть созданного Богом мира. Один камень не похож на другой ни по форме, ни по цвету, ни по твёрдости и плотности, ни по живущим и наполняющим его тонким энергиям, делающим его почти живой сущностью. Работа каменщика поэтому сложна и требует не только знания и учёта природы камня, но и постоянного творческого решения в связи с их разной формой и т.д. Иное дело – кирпич. Все кирпичи – одинаковы, стандартны как по форме, так и по свойствам. Кирпичи мертвы, в них нет особой «души камня». Работа с ними не требует чуткого внимания к их сущности, «прислушивания» к миру (то есть искусства), ими можно манипулировать как мёртвыми стандартными механическими объектами с заданными свойствами. «Башня из кирпича» выступает здесь прообразом современного секуляризованного мира, из которого изгнано не только сакральное, но даже и просто волшебно-сказочное, фольклорное – мира мёртвых стандартов, алгоритмов и технологий, в котором не остаётся места сначала природе как макрокосму, а затем и человеку как микрокосму, ибо технологический омертвляющий подход к миру как к объекту воздействия (а не субъекту взаимодействия) с неизбежностью распространяется в итоге и на самого человека, порождая политтехнологии, нейролингвистическое программирование, генную инженерию, чипизацию и киборгенизацию человека.

Технология есть уловка, манипуляция, превращение субъекта взаимодействия в объект воздействия. Технология как метод рождается в рамках и в парадигмах оккультизма, операционной магии, тесно связанной по своим корням с каббалой в частности и с особым еврейским взглядом на мир в целом, ярко выраженном в мифе о Големе, каковой вообще есть основания считать архетипом иудейского мировосприятия, коренящегося в глубоком чувстве богооставленности и механицистской омертвелости мира (антитеза православному учению о Божественных Энергиях). О тесном родстве Машины и Магии в своё время очень неплохо написал британский писатель, один из родоначальников жанра фэнтази Дж.Р.Р. Толкин в письме М. Уолдмену (хотя, несомненно, он понимал вопрос несколько иначе, чем его представляем мы, и не делал различия между властью как могуществом и властью как технологией). Он же, кстати, в образной форме весьма ярко выразил ту, в общем-то, расхожую мысль, что обращение к магическому (технологическому) способу власти с неизбежностью рано или поздно порабощает и того, кто к нему обратился, ибо предполагает «материализацию» и «растворение в материи», а не духовное владычество.

Как бы то ни было, несомненно, что оккультизм несёт в себе чисто технологический и утилитаристский подход к миру: путём точного соблюдения формулы ритуала и заклинания получить детерминированный результат. Это антитеза равно как чуткому вслушиванию в мир художника, так и волевому личностному усилию покоряющего мир героя. Да и исторически подходы современной западной технологической по своей природе науки рождались в ядовитом тигле ренессансного оккультизма.

На заре Нового времени родилась рационалистическая концепция (ставшая впоследствии идеей-фикс «эпохи Просвещения») о возможности создать метод, действующий «объективно» и дающий одинаковый результат независимо от личности и личностных качеств этот метод применяющего. По существу эта концепция представляет собой неизбежно происходящую при переходе из состояния авторской философской концепции в состояние общественно признанной парадигмы вульгаризацию картезианства. При этом предполагалось, что такой метод возможен практически во всех сферах – в науке, в государственном управлении, в вопросах морали, даже в искусстве.

Подразумевалось, что он даст возможность исключить субъективность и произвол (понимаемые рационалистами как зло) и с необходимостью водворит во всех сферах человеческой жизни разумный (и потому моральный) порядок. Реализация этого принципа (которая, правда, заняла несколько столетий) привела к тому, что из науки было полностью выхолощено творческое и интеллектуальное содержание, наука к концу XX века превратилась в фабричное производство фактов, а учёный – в рабочего, выполняющего набор чётко прописанных операций, в придаток лабораторных приборов, от которого не требуется ни интеллекта, ни широты кругозора, а только овладения техническими приёмами и точного их исполнения. Реализация этого принципа привела к вытеснению искусства и художественного творчества шоу-индустрией, представляющей собой гибрид менеджмента с прикладной рефлексологией. Массовое искусство по существу свелось к технологии вызывания самого примитивного набора элементарных эмоций, или, даже точнее сказать, физиологических реакций.

В сфере же государственного устройства торжество той же парадигмы привело к полному вытеснению личностной власти технологией управления.

Парадигмы Нового Времени и, особенно, «эпохи Просвещения»

объявили власть в средневековом смысле, то есть власть как сакрализованную трансляцию личностной воли, власть как произвол, злом, подлежащим искоренению. Была поставлена цель заменить диктатуру личности на диктатуру закона, действующего безличностным, «объективным» и нелицеприятным образом. Для этого была создана своего рода машина власти, но уже в XX веке бесчеловечная по своей природе «диктатура закона» закономерным образом переродилась в диктатуру технологии, диктатуру технического протокола и технической заданности.

Вы можете сколько угодно кричать о своих конституционных правах не иметь личного цифрового кода, но, если в электронной форме требуется его указать, автоматизированная система не примет от вас форму, в которой вы этот код не указали. Машина работает строго по алгоритму и не слышит ваших ссылок на конституционные права.

Технология была создана как орудие власти (как над неодушевлённой материей, так и над себеподобными), но это орудие убило саму власть как функцию, ибо власть посредством технологии оказывается возможной только в рамках исполнения алгоритма, предписанного самой технологией. В итоге актор такой власти лишается возможности выбора и вынужден применять такую власть только предписанным образом, становясь в результате не хозяином, а придаточным винтиком машины власти.

Смерть власти затронула не только вершину социальной иерархии, она реализовалась на всех уровнях, лишив каждого отдельно взятого человека возможности совершения Поступка, то есть реализации своей свободы воли в моральном выборе. Вполне очевидно, что любой Поступок, любой моральный выбор есть по своей природе форма Власти, поскольку сопряжён с воздействием одной человеческой воли на другую. Человек, изолированный от общества, от возможности тем или иным образом поступать с другими людьми, оказывается лишён возможности морального выбора. Защищая «права человека» в смысле его неприкосновенности со стороны других людей, система, тем самым, уничтожает права человека так или иначе самому поступать с другими людьми, то есть лишает человека права на Поступок, лишает его свободы выбора между добром и злом.

Собственно в этом и состояла мечта идеологов «эпохи Просвещения» – организовать общество таким образом, чтобы совершение зла в нём стало невозможным, а добро осуществлялось необходимым образом, а не в результате персонального личностного выбора. По большому счёту эта цель достигнута. Однако «добро», осуществляемое с необходимостью машинного алгоритма и без свободы выбора, не является добром не только в экзистенциальном и духовном, но даже и в приземлённо моральном смысле.

Отсюда вопрос, который некогда своим романом с такой остротой поставил Энтони Бёрджесс: «Быть может, человек, выбравший зло, в чем-то лучше человека доброго, но доброго не по своему выбору?». Зло как свободный моральный выбор оказывается если не лучше, то, во всяком случае, человечнее, моральнее и естественнее принудительного «добра» как технологической необходимости.

Детально разработанная технология «защиты прав человека» от всякого произвола (то есть не прописанного протоколом воздействия) со стороны другого человека порождает феномен «Матрицы»: люди спелёнуты по рукам и ногам и засажены в изолированные капсулы, дабы по своему неразумию не могли нанести вреда себе или другим людям. Любое социальное взаимодействие осуществляется в виртуальном пространстве, в иллюзорном, технически контролируемом мире, «не взаправду». На уровне культуры заблокирована всякая возможность трагедии или драмы, всё превращено не просто в комедию, а в заведомый фарс. Любые ценности, предполагающие возможность жертвенности, признаны опасными и потому кастрированы, высмеяны и дискредитированы. Всё происходит «в шутку», и ничего «взаправду». Балаганная политика, балаганное искусство, балаганная наука. Любой человек, претендующий на социальный статус, известность или хотя бы просто публичность должен сперва стать клоуном. Тот, кто отказывается быть клоуном – тому на уровне безлично действующего автоматизма закрывается доступ в информационное пространство: прессе не интересно то, что не является сенсацией, то бишь скандалом. Хочешь заявить о себе – сделай это в формате, который может заинтересовать СМИ (а СМИ интересуют скандалы, девиантное поведение, эксгибиционизм «личной жизни» и т.п. – то, из чего можно сделать шоу). Чистая автоматика! В итоге все атрибуты социального престижа (деньги, известность, постоянное присутствие в медиапространстве) приобретает какая- нибудь Ксюша Собчак, из которой масс-медиа делают эталон успешности, а потому – образец для подражания для подавляющего телепотребляющего большинства (странно, что она ещё вслед за Шварценеггером не стала губернатором).

Постоянными героями телеэфира становятся ничем не примечательные граждане, публично и с непременным скандалом выясняющие личные отношения и делящиеся со всей страной личными проблемами сугубо интимного характера. А какой-нибудь академик или герой войны умирают в полной безвестности и нищете, либо не воспринимаемые обществом вовсе (как не существующие в информационном пространстве), либо воспринимаемые как неудачники, «лузеры», негативные примеры того, как «не надо быть дураком». Впрочем, нельзя не отметить и того, что человек, не желающий принимать на себя роль клоуна, в окружении клоунов оказывается даже в более смешном и комическом положении, а при умелой режиссуре вопреки своей воле становится даже более клоуном, чем те, кто эту роль приняли на себя сознательно и добровольно (у тех остаётся хотя бы возможность отшутиться и сделать вид, что они дурачатся сами, а не поставлены в жалкое и смешное положение дураков объективными обстоятельствами).

Разумеется, смерть власти более всего заметна в сфере политики.

Традиционно положение властителя опиралось на сакральность или, по меньшей мере, моральный авторитет, на поддержку, признание и уважение подданных. Авторитет власти, её сакральность, тщательнейшим образом оберегались, а оскорбление величия, осмеяние власти всегда пресекалось, подчас даже с большей решительностью, чем заговор или бунт.

Диаметрально противоположна ситуация сегодня, когда неприкосновенность власти весьма эффективно достигается её неприкасаемостью, то есть исходит не из её сакрализации в глазах масс, а из внушаемого ею отвращения и брезгливости не только к ней самой, но и ко всей сфере её пребывания – т.е. к политике. Взаимная клоунада как власти, так и оппозиции (причём, как системной, так и внесистемной) – напомним, что вне клоунады нет доступа в информационное пространство, публике нужно шоу, зрелище, а СМИ не только ловят это желание, но и активно формируют плебейский вкус к дешёвому фарсу – приводит к тому, что массы приобретают глубокую убеждённость в том, что одни клоуны стоят других. Равнодушие масс к делам политическим как к заведомой клоунаде и их самоустранение от политики (а СМИ всегда наготове с предложениями их развлечь иными вещами и отвлечь от скучных политических клоунов клоунами более весёлыми) – вот лучшая гарантия неприкосновенности и устойчивости существующей политической системы. Роль политика оказывается совершенно жалкой – и как публичного скомороха, вынужденного привлекать к себе внимание гогочущего и жующего попкорн плебса потешными ужимками, и как бессильного винтика, имеющего возможность применять свои «властные полномочия» только единственно возможным способом, предписанным самой технической возможностью функционирования управленческой технологии. Поэтому роль политика (как, впрочем, и любая социальная роль!) в современном мире представляет крайне сомнительный предмет для устремлений честолюбца и может быть привлекательна лишь исключительно как кормушка – в большей или меньшей степени коррупционная.

Однако смерть власти касается не только политики, она касается каждого человека, лишённого не столько даже юридического права, сколько фактической возможности хоть как-то проявлять себя в поступке. Предел данной тенденции являет собой ювенальная юстиция, которая под угрозой изъятия ребёнка вообще запрещает родителям любые формы воспитательного воздействия на собственного ребёнка (далеко не только физическое наказание), объявляя их «насилием» и нарушением свободы развития ребёнка. Дальше ехать некуда, предел системы достигнут: вы вообще ни с кем и никак не можете поступать. Вся ваша свобода сводится к тому, какую торговую марку одежды и автомобиля выбрать. Впрочем, и в этом вы не вполне свободны, поскольку уровень потребления выступает неписанным, но жёстким маркером социального статуса, и, не меняя с определённой регулярностью свою машину, вы рискуете быть уволенным как лицо, подрывающее репутацию солидной фирмы.

Это, собственно говоря, основная проблема современного человека – невозможность не только нравственного выбора между добром и злом, но и вообще принципиальная невозможность какого бы то ни было самопроявления и самоманифестации в поступке. Хуже того, технологический автоматизм функционирования общества приводит к тому, что место и положение человека в нём пренебрежимо мало зависят как от его природных талантов, так и от прилагаемых усилий. Позволим себе привести хотя и неприлично обширную, но зато и чрезвычайно уместную в данном контексте цитату из известной статьи Константина Крылова «Волшебство и политика. Миры фэнтези как общественный идеал»:

«Современный человек в современном обществе чувствует себя глубоко униженным. И никакие радости для телес и душонки, никакое приумножение пожитков и животишек не компенсируют этого унижения.

Самое обидное при этом то, что унижение исходит вовсе не от людей – скажем, от злых и несправедливых правителей. О, если бы! С Большим Злым Парнем ещё можно как-то пободаться. Но сейчас он бит повсеместно. Современный плебей давно уже обзавелся всеми мыслимыми и немыслимыми правами, так что дело дошло до того, что президент величайшей державы современного мира вынужден опасаться каких-то там разоблачений какой-то там утконосой золушки. Нет, нынешний правитель давно уже стал комической фигурой (примерно как нынешний отец семейства, которого весело и дружно третируют живущие на его деньги женушка и домочадцы).

Впрочем, плебс тоже не страшен: скорее уж надо опасаться меньшинств – мелких, противных и невероятно наглых.

Так что унижение не связано с людьми. Унизительны обстоятельства, в которых современный человек находится. Эти обстоятельства объективны, безличны, но главное – с ними «ничего не поделаешь».

Если коротко, человек чувствует себя униженным потому, что лишен даже самомалейшей власти над тремя вещами: над собственной судьбой, над природой и над себе подобными.

Начнём с первого. От человека сейчас ничего не зависит. Всё, что он делает, касается только его и важно только для него одного.

Так уж устроена цивилизация. Незаменимых нет. Без любого, даже самого крутого профи, в принципе можно обойтись, – и ещё неизвестно, станет ли от этого кому-нибудь хуже. Более того, сам профи тоже не уверен в своей незаменимости: вот придумают завтра какую-нибудь простенькую коробочку с проводками, которая делает то же самое, что и он, только в тысячу раз быстрее и лучше… ну, пусть даже медленнее и хуже, но зато ей не надо платить жалованье. И что тогда? То-то. Или ещё проще: то, что ты так хорошо делаешь, в какой-то момент элементарно перестаёт быть нужным. Ну, хотя бы выходит из моды. Не пользуется больше спросом на рынке. И дальше что?

Это обидно? До слёз. А кто виноват в этом, чтобы можно было хотя бы проклинать имя обидчика? Да никто. Рынок. Обстоятельства.

Фишка так легла. Некого винить, даже себя.

С другой стороны и успех тоже не добавляет самоуважения.

Тебе повезло? Ты стал кинозвездой с миллионными гонорарами?

Прекрасно, только при чём тут ты? Тебя ж раскрутили. Почему тебя? Может быть, просто потому, что кто-то… ну, скажем, ногу подвернул и нужно было срочно его заменить, а тут случайно подвернулся ты, твоя рожица приглянулась кому-то из продюсеров, и ты в дамках. Опять же: так фишка легла. Современный «успех»

настолько зависит от слепой случайности, от «удачи» в худшем смысле слова, что одно это может испортить всякое удовольствие, а самоуважения уж точно не прибавляет. За тебя всё решили «обстоятельства», на сей раз «хорошо решили», но ты как был куклёнком в руках каких-то непонятных сил, так им и остался. И, главное, так везде и во всем. Ничего нельзя достичь самому, во всём необходима львиная доля везения. А везение – такая вещь, что ему можно радоваться, но не гордиться. Нечем гордиться. Просто нечем.

Таким же унизительным делом является, как ни странно, наша хвалёная техника. Нет-нет, речь не идёт о её «бездуховности» и «антигуманности» и тем более о том, что она «природу портит». Ну кого это, если честно, гребёт?! Нет, дело тут в другом. Техника может дать очень многое, почти все, одного только она не может – она не даёт нам ощущения власти над природой.

Здесь мы подходим к важнейшей теме. На протяжении всей человеческой истории люди исступленно мечтали о Власти над Миром.

И прежде всего – над Миром Природы. Прежде всего над Природой, а уж во вторую очередь над себе подобными (иногда кажется, что последнее – всего лишь заменитель первого). А ведь хочется именно этого: ощущать, как тебе повинуются стихии, как небо и земля трепещут и покоряются твоей воле.

А наука и техника… Это, увы, не власть над природой, это всего навсего систематический обман природы. Мы не можем гордо и величаво приказать стихиям двигаться по нашей воле, мы не можем своей волей вводить и отменять законы мироздания. Нет, мы, как адвокаты-крючкотворы, выискиваем в этих самых законах лазейки, чтобы провернуть какие-то свои делишки. При этом надо выполнять сотни и тысячи разного рода условий, а то ничего не получится, законодательство природы довлеет… результат вроде бы есть, но нет никакого ощущения власти и победы. А техника… Ну сравните сами:

вот летит на ковре-самолете волшебник, летит куда хочет, как хочет, – а вот самолет, нашпигованный пассажирами (пасса-жиром, каким то пассивным жиром…) стоит и не может взлететь, потому как «Владивосток не принимает»… Почему не принимает? Кто запретил?

И неважно, что «и вправду нельзя», что там буря. Я её не вижу, я не могу сам испугаться этой бури, повернуть назад – но сам! – а не потому, что какие-то дяди за меня испугались и порешили «самолёты не принимать»....

Но и этого мало. Технические приёмы проникли даже в политику – и превратили её из опасной (но и волнующей) игры в скучное занятие.

(Для сравнения: что-то вроде секса «без всякого удовольствия»…) Современные властители мира – какие-то невыразительные типы, лишённые даже тени обаяния, пусть даже тёмного обаяния злодейства… Кабинетные политики, невнятные «эксперты», унылые финансовые воротилы, лишенные даже гобсековского величия… Билли Гейтс и Жора Сорос на этом фоне представляются всё-таки Чем-То… Но, боже мой, какой скукой веет от старейшей человеческой игры – политики!

Это касается и современной войны. В наши дни война лишилась единственного морального оправдания, которое у нее еще оставалось:

когда-то на войне личное мужество, честь, достоинство были реальными силами, с которыми приходилось считаться. В наши дни (отнюдь не став менее жестокой и кровавой) война окончательно превратилась в «дело техники» и «дело денег». Первая чеченская кампания, выигранная «свободолюбивым народом» просто за деньги (взятки военным, выплаты журналистам и т. п). и образцово показательные бомбардировки Ирака (с самого начала задуманные как телешоу) хорошо демонстрируют эту сторону дела. Странно, что на боеголовки крылатых ракет еще не лепят рекламу «Олвейс» («… с крылышками!»), но вскорости придётся делать и это, потому как вести войну без спонсоров-рекламодателей налогоплательщикам покажется слишком накладным. Собственно, Война и Мир – некогда понятия противоположные по значению – превратились в разновидности Работы: есть «мирный труд» и есть «военный труд».

И разница между ними… ну, есть, наверное, какая-то разница, но не принципиальная.

Гадко? Гадко. И что самое ужасное – это отнюдь не сами люди «так опустились». Это такие обстоятельства. Главный секрет современного мира как раз в том и состоит, что нами управляют отнюдь не Первые Лица Государств, – но, увы, и не Тайные Ордена, и не Сионские Мудрецы, и даже не капризы Природы (всё-таки не так обидно), а какие-то там обстоятельства. Рынок, Техника, Политика – все эти абстракции, безличные «процессы», эти слепые и безжалостные из-за своей слепоты Мойры нашего мира. Нами управляет даже не Сатана, как надеются некоторые оптимисты. Нам не дано даже последнее утешение: представить себе эти абстракции в виде могучих и злобных существ и покориться им. Мы не можем даже сдаться на их милость. Сдаваться-то некому. Нами правит «ничто».

Вот что обидно. Современный мир в этом смысле оскорбляет воображение: в нём не осталось ничего, вызывающего уважение и трепет. Даже звёздное небо над нами, от величия коего даже чёрствый Кант трепетал, и то подвело. Мы-то теперь знаем, что Космос – не хитроумное и совершенное устройство, достойное хотя бы простодушного любования, а просто-напросто агромадная дурная дыра, кое-где заполненная пылью и какими-то там «разрежонными газами», наверняка ведь вонючими… И эти вот вспученные клубы межгалактической вони в миллиарды раз превышают по размеру наше зачуханное «солнышко», не говоря уже о Земле! Чего же еще тогда ожидать от такого мира?!».

И, как справедливо отмечает автор процитированной выше статьи, именно отсюда такая притягательность и такой общественный спрос на фэнтази:

«Вот теперь понятно, что всё очарование Средиземья в том и состоит, что там такого не бывает. Жители Средиземья свободны от власти анонимных сил. Если что-то случилось (хорошее или плохое), значит, это кто-то сделал. Зло и несчастье – равно как и добро и благо – всегда результат чьих-то деяний. Все обозначенные нами выше приметы Волшебного Мира (вплоть до геоцентризма) сводятся, по существу, к этому, – да и нужно-то это всё только за сим.

Ещё раз: Средиземье – вовсе не «царство свободы». В нём имеет место самое дикое насилие. Но это всё-таки насилие одних существ над другими, кого-то лично над кем-то конкретно.

Неудивительно, что в Средиземье главной ценностью являются не деньги или иные «сокровища тленные» (хотя злых и алчных господ там навалом), а Власть, Слава и Личное Превосходство. Это только здесь, у нас, всё это выглядит смешно. Там эти ценности действительно чего-то стоят. (Заметим, что в Средиземье к этим вожделенным вещам в равной мере стремятся и герои и злодеи: в чем чем, но уж в этом они вполне единодушны).

Всё это, конечно, не значит, что действия средиземцев всегда преисполнены добра или хотя бы смысла. Их дела могут быть дурными, недостойными, мелкими, противными, – но это их дела, а не рефлекторные реакции на обстоятельства».

Отсюда и столь острое желание заменить технику Магией. Но только не той магией (оккультизмом), которая существовала как историческое явление в реальном мире и которая по существу именно и предварила технологические, манипулятивные парадигмы современности, а магией фэнтазюшной, понимаемой как сакральное Искусство и Могущество, неотделимые от личности Мага, а не механически работающие в руках любого обученного необходимым приёмам профана. Именно отсюда возникает спрос на фэнтази. И, надо сказать, изначально фэнтази возникает как вполне искренняя и по своей природе крайне консервативная реакция, как наследница окрашенного в национально-народнические тона европейского романтизма и составляющая эпохи «Весны Народов». Вполне очевидно, что Дж.Р.Р. Толкин может быть прочитан и понят адекватным образом только в своём историческом контексте – то есть как современник Генона, Эволы, Элиаде, свидетель зарождения, торжества и гибели в Европе правоконсервативных доктрин как в политике, так и в философии.

Но далее произошло то, что не могло не произойти в мире восторжествовавшей либерально-буржуазной демократии. Спрос породил предложение, а технология мгновенно вытеснила Искусство. Одинокий старомодный профессор германской филологии был мигом оттеснён толпой борзых и жизнеродостно-«позитивных» писак, учуявших золотую жилу и ринувшихся наперегонки в погоню за баблом. За какую-то пару десятков лет производство грёз о принципиальном нетехнологическом волшебном мире было поставлено на конвейерный поток, и они стали штамповаться самым что ни на есть технологическим способом как и всякий пользующийся спросом товар. Коммерческая фэнтази-индустрия приобрела невероятный масштаб: книги (словно нарочито штампуемые согласно правил бессмертного свиридовского «Малого типового набора»), фильмы с фантастическими бюджетами, настольные и компьютерные игры, целая индустрия предметов фэнтази-антуража... И всё это, разумеется, «лицом к потребителю» (да-да, тому самому, массовому, платёжеспособному, попкорнжующему). А какие именно грёзы нужны попкорнжующему общеизвестно: уж конечно не толкиновские диалоги в духе Атрабет о грехопадении, смерти и надежде. Попкорнжующему нужны вещи простые и понятные – чтоб было кровищи по колено и полуголые горячие эльфессы в бронелифчиках. В общем, добро пожаловать в миры Бориса Валеджио, «Саг о Блейде» и «Зены, королевы воинов». Как известно, ничто не продаётся так хорошо, как хорошо упакованный протест против Системы. Вы не удовлетворены своей серой скучной и бессмысленной жизнью, в которой от вас ничего не зависит? К вашим услугам наша фабрика грёз: живите чужими жизнями, а уж на спецэффекты мы для вас не поскупимся (только не забывайте платить за лицензионную версию).

Это по сути наркотик. Чем больше общественная неудовлетворённость реальностью – тем больше желающих уйти в вымышленный мир, а чем больше спрос – тем больше предложение. В итоге и без того туго спелёнутый и лишённый всякой возможности совершить хоть что-то сам современный человек окончательно превращается в овощ. И чем больше он отождествляет себя с крутыми героями дешёвых фэнтази-поделок, тем более утрачивает последние и без того невеликие остатки способностей хоть как-то проявлять себя как личность со свободной волей. Весьма поучительно кстати бывает взглянуть, насколько комичны в своей беспомощности оказывются прыщавые хлюпики из числа страстных фанатов «героической фэнтази» при столкновении с самыми безобиднейшими условиями реальной жизни – к примеру, при выезде в лес.

Однако вернёмся к нашей теме. Итак, налицо есть функционирование безличной и бездушной машины власти. Самое неприятное в ней то, что она умертвляет мир и порабощает (вплоть до полного расчеловечивания) человечество не из жажды власти и не из каких-то жутких и тёмных планов.

Она – машина, у неё нет и не может быть ни планов, ни замыслов, ни амбиций, ни собственной воли (даже трижды злой). Она просто функционирует в соответствии со своим устройством при полном безразличии к результату собственного функционирования. Но при этом она давно уже не есть орудие чьей-либо человеческой воли. Наоборот, она уже давно превратила тех, кто собирался её управлять, в послушные винтики собственного механизма. «Управлять» технологией они могут только так, как предписывает сама технология. О, да, они получили иллюзорное всевластие по своему произволу провоцировать мировые войны, организовывать мировые финансово-экономические кризисы, погружать целые страны в пучину хаоса, нищеты и беззакония. Но при этом они не имеют ни малейшей возможности изменить механику самой системы – в противном случае технология их воспроизводства как элиты нарушается, и власть выскользает из их рук в руки тех, кто лучше играет предписанную алгоритмом капиталократии роль. Кстати, у талантливого русского писателя-фантаста Михаила Харитонова в радиопьессе «Поперёк живота» есть весьма удачный художественный образ в чём-то похожей ситуации, на порядок более реалистичный и правдоподобный, нежели все фэнтазюшные сказки об «оживании» машин в духе кэмероновского «Терминатора» вместе взятые.

Технологическая машина власти, понимаемая и интерпретируемая нами как «капиталократия» (термин, впервые введённый в научный и общественно-политический оборот известным современным социальным мыслителем А.И. Субетто) на самом деле, как и всякий автоматический механизм, функционирует с полным безразличием к любой идеологии, поскольку не имеет цели. Но при этом он использует любые идеологии, превращая их в прикладные инструменты собственного функционирования (именно поэтому они и превращаются в симулякры). Что же делать?

Выдумывать из головы умозрительную «четвёртую политическую теорию»

(почему, кстати, только четвёртую? Почему не выдумать ещё пятую и шестую. Если уж мы считаем, что первые три умерли, должны же в мире быть альтернативы и конкуренция идей – иначе гипотетическая «четвёртая теория» сама собой рассосётся ещё не родившись, просто потому что ей не будет относительно чего определить свои рамки) совершенно бессмысленно.

В условиях разрушения механизмов идеологической реализации (то есть социального действия «к цели», а не «в силу действующих причин»), в состоянии постмодернистской спелёнутости любая новосозданная умозрительная идеология или теория лишь усугубит всеобщее пресыщение избытком слов и закономерно вызовет лишь отвращение к себе, умножив и без того немалое зло. Она станет лишь очередным инструментом манипуляции, новым симулякром постмодернистской виртуальности, уничтожить который потом уже не удастся. Потому что, как верно заметил Бодрийяр «ничто не исчезает более, достигнув своего конца или смерти», но напротив, размножается и ксерокопируется до бесконечности. Так что в современном мире нужно сперва семь раз подумать, прежде чем решаться дать существование очередной призрачной мыслеформе, которая, вступив в общий хоровод нечистых симулякров, будет до конца наших дней кружить и мелькать перед нашими глазами, бесконечно преломляясь в мутном сознании почти автоматически множащей слова коллективной шизы (считающей себя или нашими сторонниками, или нашими оппонентами), отражаясь, перемешиваясь и – до неузнаваемости искажённая – глумливо тянуться к нам своими обрывками, перифразами и интерпретациями из бесконечных копошащихся помоек интернетовских сайтов, форумов, жежешек и чатов.

Но, если уж говорить о новой политической теории, то по идее она должна была бы строиться как отрицание самой технологии как принципа, с отрицания Машины, безличных функций и законов, с отрицания всего того, что было заложено картезианством и получило полное выражение в «Просвещении» – рационализма, механицизма, гуманизма, секулярности, обожествления разума и прогресса и т.д. и т.п. То есть по логике вещей новая «четвёртая политическая теория» должна была бы провозгласить возвращение от рационального механицистского мира Машины к миру образно-мифологическому, сакральному, личностному и героическому. К миру, в котором метафизика доминирует над физикой, а эстетика – над прагматикой.

Август-октябрь 2010.

Статья в качестве главы книги опубликована:

Строев С.А. Реквием. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2010 г., 84 с. С. 4-14.

А также на сайте:

«Русский социализм – Революционная линия»

http://russoc.kprf.org/News/0000669.htm и http://russoc.info/News/0000669.htm Сайт Движения за возрождение отечественной науки http://www.za nauku.ru//index.php?option=com_content&task=view&id=3921&Itemid= Интернет против телеэкрана http://www.contrtv.ru/common/ Обсуждение проекта новой Программы КПРФ К новой редакции Программы КПРФ В соответствии с решениями X Съезда в КПРФ идёт работа по подготовке новой редакции партийной Программы. В обращении Президиума ЦК и Программной комиссии к членам и сторонникам Партии говориться, что «совершенствование партийной Программы призвано активизировать теоретический поиск в КПРФ. Процесс её творческого обновления должен стать делом всех коммунистов, должен быть открыт всему российскому обществу... Необходимы широкие теоретические дискуссии публичного характера. Нужны разнообразные семинары и круглые столы, диспуты и научно-практические конференции». В значительной мере дальнейшая судьба Партии и коммунистического движения в целом зависит от того, сможем ли мы найти ответы на те вопросы и вызовы, которые порождены новыми историческими условиями.


Мировое коммунистическое движение пребывает в кризисе. Было бы глубокой ошибкой считать этот кризис только следствием крушения СССР, а крушение СССР – следствием только антисоветского заговора, то есть субъективной причины. Ошибкой является разделяемое многими коммунистами желание просто «вернуть всё как было». Кризис коммунистического движения проявился уже в 70- годах прошлого века, когда Советский Союз ещё находился на вершине военного и экономического могущества. Он выразился сначала в идеологической, а затем и в экономической стагнации в СССР («эпоха застоя»), в утрате осознаваемых обществом перспектив развития, подмене задач построения коммунизма самоуспокоенностью «развитого социализма», бюрократизации и перерождении партийного и государственного аппарата, в нарастании противоречий между странами социалистического лагеря и в их стремлении выйти из под влияния Советского Союза, в переходе западного левого и коммунистического движения на антисоветские позиции, в победе военно-фашистских диктатур над просоциалистическими режимами в ряде стран Латинской Америки и др. Необходимо понять подлинные, объективные причины, приведшие к тому, что коммунистическая система не справилась с новыми вызовами эпохи и потерпела поражение.

Одним из ведущих факторов этого поражения стало то, что в рамках коммунистической теории не был осмыслен феномен постиндустриального общества. Согласно теории капитализм должен был по мере своего развития приводить к поступательному развитию промышленного рабочего пролетариата вплоть до того момента, когда он станет достаточно организован и революционен, чтобы взять власть в свои руки, осуществив переход к новой общественно-экономической формации, характеризующейся обобществлением всех средств производства и ликвидацией классовой эксплуатации. Однако капиталистическая система нашла силы удержать власть вплоть до того исторического момента, когда развитие производительных сил в передовых странах сделало возможным обеспечение потребностей всего общества в продуктах индустриального производства трудом всё меньшего числа промышленных рабочих. С этого момента вектор классового развития изменился кардинальным образом. Дальнейший научно технический прогресс и связанный с ним рост уровня производительных сил приводили теперь не к росту и пролетаризации рабочего класса, а, напротив, к его численному сокращению, а по мере сокращения – к возможности держать его во всё более материально-обеспеченном состоянии, то есть к его депролетаризации и дереволюционизации.

Марксистский прогноз перехода к коммунистическому обществу был связан с представлением, согласно которому рост производительных сил рано или поздно обеспечит уровень изобилия, обесценивающий обладание избыточной собственностью подобно тому, как близость бескрайнего пресного озера обесценивает владение колодцем. Однако марксистская теория не учла или учла в недостаточной степени то, что изобилие продуктов человеческого труда наступит гораздо раньше, чем будет создана технологическая база для воспроизводства или искусственной замены основных природных ресурсов. А, между тем, произошло именно это.

Нужда, являющаяся источником социально-классового неравенства, не исчезла, но преобразовалась в совершенно новое качество. Начиная с рабовладельческого и заканчивая классическим капиталистическим обществом нужда была связана, главным образом, с недостаточностью развития производительных сил, с борьбой за продукт человеческого труда.

Именно этот зазор, позволявший производить уже больше, чем необходимо для физического выживания, но ещё гораздо меньше, чем требуется для комфортного существования, и определял всю систему классовой эксплуатации. Напротив, в современном постиндустриальном обществе нужда связана с дефицитом не продуктов труда, а природных ресурсов.

Возникла двухуровневая мировая система: «золотой миллиард» (он же – «мировая метрополия») и «третий мир» (он же – «мировая периферия»).

«Золотой миллиард»

Страны «золотого миллиарда» перешли в состояние информационного общества – более высокого уровня развития по сравнению с индустриальным обществом. Высокий уровень развития производительных сил позволяет обеспечивать потребности всего общества в продуктах индустриального фабрично-заводского производства, задействуя в этом производстве лишь меньшую (и притом поступательно сокращающуюся с каждым годом!) долю имеющихся трудовых ресурсов. Большая же (и продолжающая возрастать) доля высвободившихся трудовых ресурсов задействуется в сфере информационного производства. В связи с этим возникает ряд вполне предсказуемых с точки зрения марксистской методологии противоречий.

1. «Классическое» противоречие между трудом и капиталом, но с новыми действующими лицами. Класс эксплуатируемых представлен теперь в первую очередь наёмными работниками умственного труда – производителями информации. Класс эксплуататоров – собственниками информационного производства, извлекающими прибыль из существенной разницы между рыночной ценой информационного продукта и затратами на оплату труда производящих их наёмных работников. Таким образом, ситуация практически дублирует классический капитализм, что даёт основания некоторым марксистским теоретикам считать производителей информации пролетариатом умственного труда.

Однако необходимо учесть, что сознание и формы борьбы этого нарождающегося класса существеннейшим образом отличаются от сознания и форм борьбы промышленных рабочих. Во-первых, несмотря на сохранение классовой эксплуатации, её мера просто несопоставима с мерой эксплуатации рабочий времён создания марксизма. Современный трудящийся информационного общества работает не по 12-15 часов в сутки, а по 6-8, получает зарплату, обеспечивающую ему полноценное питание, достойные жилищные условия, возможность полноценного отдыха. О нём ни в коей мере нельзя сказать, что ему «нечего терять кроме цепей». Уже поэтому он не склонен к безоглядной революционности, стремится избежать крупных социальных потрясений и предпочитает бороться за свои интересы законными умеренными методами, скорее в социал-демократическом, нежели в большевистском духе. Не будет ошибкой сказать, что острота классовых противоречий в развитом информационном обществе резко снижена, и наряду с классовой борьбой объективно имеются тенденции классового сотрудничества.

Во-вторых, в отличие от заводского рабочего, работающего в огромном, самим характером труда слаженном коллективе, информационный производитель обычно работает в небольшом коллективе, зачастую в отдельном кабинете, а иногда и на дому. В силу этого ему чужд коллективистский дух заводской стачки и массовой централизованной партии. Зато он более склонен к проявлению личной инициативы, к мобильной самоорганизации и координации сетевого типа, что в современном обществе оказывается более эффективным. Эти особенности определяют лицо современной социальной борьбы, характеризующейся кризисом политических партий и прогрессирующим развитием сетевых горизонтальных координационных структур, возникающих для решения конкретных задач и не нуждающихся в идейно-политическом единстве и централизме.

2. Усиливающееся противоречие между опережающим развитием производительных сил и отставанием наличных производственных отношений. В отличие от продуктов промышленного производства информационный продукт, раз произведённый, может без затрат труда копироваться в любом необходимом количестве. То есть уровень развития производительных сил в развитых странах «золотого миллиарда» уже достаточен для обеспечения всеобщего изобилия (по крайней мере, в сфере информационной продукции, которая составляет основной объем производства), снимающего частную собственность за счёт исчезновения нужды. Но капиталистические отношения искусственно сдерживают развитие производительных сил, насильственно ограничивают свободу распространения информационных продуктов «авторским правом», «лицензированием» и т.д. То есть искусственно поддерживают общество в состоянии не-изобилия ради сохранения капиталистической формы организации производства. В отличие от классовых противоречий, которые в развитом западном обществе в целом сглажены, противоречие между уровнем развития производительных сил и характером производственных отношений лишь усиливается. По мере развития с одной стороны т.н.

«пиратства», а с другой стороны некоммерческого, коммунистического по своему характеру информационного производства (в частности, «open source») капиталистический характер производства неизбежно даёт трещины и начинает разрушаться.

3. Противоречие между категорическим императивом капиталистического производства, требующим постоянного расширения и увеличения прибыли с одной стороны – и истощением природных ресурсов и ограниченностью рынков сбыта с другой стороны. Это противоречие «золотой миллиард» решает двумя путями: во-первых, захватом и присвоением природных ресурсов всей планеты, во-вторых, разобщением реального производства и всё в большей степени виртуализующейся сферы финансовых операций. Однако каждый из этих путей сам по себе становится источником противоречий и фактором кризиса. Первый приводит к нарастающему сопротивлению стран «третьего мира», грозящему перейти в открытую фазу «войны цивилизаций». Второй путь приводит к опасному несоответствию между первичной материальной и вторичной виртуальной реальностями, в последнюю из которых переходит всё большая доля социальных связей и отношений.

«Третий мир» включая Россию Следует указать на глубокую и опасную ошибочность получившей широкое распространение в среде коммунистов концепции, представляющей противоречие между «золотым миллиардом» и «третьим миром» как противоречие классовое по своей природе. Согласно этому ошибочному представлению, отрицающему само понятие информационного постиндустриального общества, вся специфика современного состояния по сравнению с классическим капитализмом сводится лишь к тому, что промышленное производство «перетекло» из стран «золотого миллиарда» в страны «третьего мира» в силу дешевизны рабочих рук в последних. Эта теория объясняет сокращение фабрично-заводского производства в развитых странах (и, соответственно, сокращение в них рабочего класса) переносом производства, тем, что мировая метрополия стала своего рода «администрацией суперзавода», а население мировой периферии – мировым пролетариатом.


Главная методологическая ошибка этой концепции состоит в непонимании или игнорировании базиса, определяющего, согласно марксистской теории, весь характер социально-экономической реальности – развития производительных сил. Именно развитие производительных сил привело к тому, что всё больший объём промышленной продукции производится со всё меньшими затратами человеческого труда. Именно в этом корень постиндустриальной реальности. «Бегство капитала» в страны «третьего мира» – это реально существующий, но частный и второстепенный фактор европейского и американского постиндустриализма.

В самом деле, если «золотой миллиард» стал мировым классом капиталистов, а «третий мир» – мировым классом промышленных пролетариев, то какой политики можно было бы ожидать от Запада по отношению к побеждённой и подчинённой России? Очевидно, в этом случае американские и европейские капиталисты постарались бы, захватив советские заводы и фабрики, наладить на них эффективное производство, активно инвестировали бы в это производство капитал. В этом случае потеря Россией независимости и захват западным капиталом советского производства должен был бы привести к росту индустриализации страны и к увеличению в России промышленного пролетариата. Мы же видим прямо противоположное: если западные корпорации и скупили российское производство, то не для того, чтобы его расширять и извлекать прибыль из эксплуатации труда российских рабочих, а только чтобы это производство надёжно уничтожить. Переход России в состояние страны «третьего мира»

привёл не к её индустриализации и пролетаризации (как это следовало бы из вышеупомянутой теории), а, напротив, к радикальной деиндустриализации и деклассированию населения.

Каковы же действительные интересы «золотого миллиарды» в отношении к «мировой периферии»? На самом деле «золотой миллиард» по большому счёту не только не испытывает необходимости, но даже и не заинтересован в эксплуатации пресловутых «дешёвых рабочих рук». На том уровне развития производительных отношений, на котором находится общество «золотого миллиарда» дефицитом являются скорее рабочие места, нежели рабочие руки. Утекание производства в периферийные страны западному обществу в целом приносит скорее убыток, чем выгоду, как если бы оно действительно было «мировым капиталистическим классом».

«Золотой миллиард» не нуждается в эксплуатации труда стран «третьего мира», но остро нуждается в запасах природного сырья. Интерес «золотого миллиарда» по отношению к «третьему миру» состоит в том, чтобы, во-первых, обеспечить возможность беспрепятственного вывоза сырья по минимально возможной цене, а, во-вторых, не допустить растраты этих невосполнимых ресурсов на собственное развитие обладающих ими стран. Важно при этом отметить, что здесь «золотой миллиард» выступает как единое целое, и по отношению к этой сверхзадаче даже ведущие классовые противоречия постиндустриального общества между производителями информации и собственниками информационного производства отходят далеко на второй план. Именно исключение конкурентов по использованию природных ресурсов, а не эксплуатация трудовых ресурсов, является ведущим интересом «мировой метрополии», и именно этим интересом диктуется стремление держать подавляющее большинство населения планеты на голодном пайке.

Итак, конечный «голый» интерес «золотого миллиарда» по отношению к нам состоит вовсе не в том, чтобы эксплуатировать наш труд, а в том, чтобы нас по возможности вообще уничтожить и присвоить принадлежащие нам недра. Это центральный момент, требующий понимания. Отношения «золотого миллиарда» к нам не есть отношения классовые, предполагающие диалектику единства и борьбы, а есть отношения чистого антагонизма, отношения тотального истребления и расчистки территории. Это не значит, что геноцид будет осуществляться путём прямого истребления с помощью ядерных бомбардировок и газовых камер. Прямой геноцид был бы чреват хаосом с не вполне контролируемым исходом, угрозой прерывания поставок сырья, наглядным уроком, который сплотил бы против Запада таких гигантов как Китай, Индия, Иран, Арабские страны и Латинская Америка. Гораздо эффективнее с точки зрения «золотого миллиарда» именно та политика, которая и осуществляется в данный момент, а именно:

1. Полное разрушение промышленности, что делает всё население страны заложником импорта продуктов потребления и экспорта сырья.

Поскольку собственная российская промышленность разрушена, то любая попытка слезть с нефтяной иглы неминуемо приведёт к экономической, а, следовательно, социальной катастрофе. Чем дальше – тем в большей мере страна переходит в режим «экономики трубы», адаптируется к этой модели и редуцирует всё то, что для такой экономической модели бесполезно – фундаментальные науку, высокотехнологическое производство, военно промышленный комплекс, развитую систему образования и т.д.

2. Разрушение производства одновременно становится фактором деклассирования общества. Складывается ситуация, в которой практически всё общество, ничего не производя, существует за счёт нефтяной ренты. От олигархов-миллиардеров до последних офисных работников, рекламных агентов, охранников и прочей крутящейся и выживающей городской публики всё общество живёт за счёт объедков с нефтяного пирога и постепенно, но неизбежно усваивает соответствующий менталитет деклассированного и маргинализованного плебса – «хлеба и зрелищ!». В конечном счёте всё население прямо или опосредованно становится или сферой обслуживания или клиентелой (в римском смысле слова) олигархии. В этих условиях не только пролетарская революция, но даже чисто экономическая борьба в духе тред-юнионизма становится невозможной, так как классовое сознание полностью растворено и подавлено. Неслучайно главная интрига последних выборов строилась не вокруг вопроса о собственности на средства производства или даже о трудовом законодательстве, а вокруг перераспределении природной ренты, а единственные за последние годы действительно массовые акции протеста были связаны с проблемой монетизации (а фактически ликвидации) льгот. Таким образом, большинство населения демонстрирует социальное сознание не наёмного работника, а иждивенца.

3. Поскольку объективные предпосылки для классового сопротивления ликвидированы деиндустриализацией, то единственным спасением для Русских и угрозой для власти компрадорской олигархии остаётся национально-освободительная революция по типу кубинской. Для устранения этой угрозы правящей олигархией принимается ряд эффективных мер. Во-первых, уничтожается база национальной консолидации – национальное единство страны. На фоне геноцида этнических Русских и традиционных коренных народов России проводится активная политика завоза в страну иноэтнических иммигрантов из кавказских, среднеазиатских государств и Китая. Во-вторых, средствами спецслужб эффективно подавляются все попытки создания вменяемых политических движений, ставящих задачу национального объединения и национального выживания.

Точечными ударами физически или информационно уничтожаются потенциальные лидеры такого движения. Национальное движение искусственно загоняется в маргинальное и безопасное для режима русло карикатурного неоязычества, крайнего расизма и бандитизма. В-третьих, делается всё возможное для подчинения и порабощения режиму Русской Православной Церкви, для подмены религиозного сознания сферой ритуально-обрядовых услуг. В-четвёртых, целенаправленно разрушается общественная нравственность и мораль, под лукавыми предлогами уничтожается система как семейного, так и общественного воспитания, прерывается связь между поколениями. Население сознательно и целенаправленно оскотинивается. В-пятых, средства массовой информации, система школьного образования работают на фрагментацию картины мира, на разрушение целостного мировоззрения граждан, на их дезориентацию. В итоге у человека подавляется способность к критическому восприятию информации и к выработке собственного мнения. В-шестых, навязывается культ потребления и наживы, представление о всеобщности и универсальности денежных отношений. В-седьмых, нагнетается обстановка страха, неуверенности, постоянной угрозы, периодически доводимая до степени массовой истерии. В-восьмых, в обществе провоцируется рознь по признаку отношения к значимым символам и историческим событиям.

Список можно продолжить...

4. Разрушение семьи, навязанный обществу культ потребления, подспудное поощрение наркомании, целенаправленное внедрение программ «полового просвещения» и «планирования семьи», разрушение системы здравоохранения и фактическая ликвидация бесплатной медицины, разрушение системы социальной защиты, обстановка постоянной нестабильности и страха приводят к резкому падению рождаемости и росту смертности. Население России сокращается по миллиону в год. Это и есть реализация поставленной мировой олигархией задачи – планомерного, исключающего неуправляемый хаос, подконтрольного уничтожения населения страны. Умерщвление идёт как бы под наркозом, исключающим сопротивление жертвы.

Задачи Компартии Возможны два сценария окончательной утилизации России «золотым миллиардом». Первый сценарий предполагает ставку на прямую диктатуру централизованной общероссийской колониальной администрации, берущей на себя обязательства перед «мировым правительством» обеспечить бесперебойную поставку природных ресурсов, вывоз капиталов из страны (под видом «стабилизационных фондов», инвестируемых в американскую экономику), редукцию остатков оборонного комплекса (в особенности ядерного оружия), сдачу всех геополитических рубежей на постсоветском пространстве и поступательную планомерную редукцию населения страны. В этом случае следует ожидать смены демократической и либеральной риторики на право-консервативную и псевдо-традиционалистскую, доминирования чиновничьей бюрократической олигархии над буржуазией, жёсткого подавления национального и социального сопротивления, использования России в качестве щита Запада против Мусульманского мира и Китая.

Второй сценарий предполагает инсценировку «демократической революции» с последующей дезинтеграцией Российской Федерации, отделением Северного Кавказа, Татарстана, Башкирии и других национальных образований, а также Дальнего Востока и Сибири. Очевидно, впрочем, что такая ускоренная дезинтеграция вызовет сопротивление населения, поэтому следует ожидать, что победившие в результате «демократической революции» режимы (представленные кланами сырьевой буржуазии) очень быстро эволюционируют в диктатуры колониально фашистского типа, возможно даже более жёсткие, чем в случае реализации первого сценария.

Нас загоняют в ситуацию ложного выбора, в котором оба варианта гибельны. Это ситуация, уже реализованная на Украине в варианте «оранжевые против синих». Украинские коммунисты при этом не смогли предложить собственной альтернативы и оказались в положении «под схваткой». Велика и вполне реальна угроза аналогичного развития ситуации и в России. Уже сейчас коммунистов России загоняют в искусственную вилку между «красным путинизмом» и «красным оранжизмом». Налицо факт: КПРФ как партия и даже коммунистическое движение в целом в современных условиях самостоятельно взять власть в стране не могут: для этого объективно нет необходимой социально-классовой базы.

Следовательно, мы можем победить, только войдя в тот или иной политический альянс. На настоящий момент предлагается три варианта такого альянса:

1. «Красно-оранжевый» альянс с либералами под общим лозунгом «общедемократической революции». Учитывая, что либералы в современных условиях выражают интересы сырьевой буржуазной олигархии («коллективного Ходорковского»), то и проект такого альянса, под какой бы ультрареволюционной и лево-демократической вывеской он ни подавался, представляет собой альянс с компрадорской буржуазией, а значит – и с мировой транснациональной олигархией. Нужно понимать, что в случае такого альянса лидирующую роль возьмут на себя именно либералы – ибо объединение произойдет под их политическими лозунгами (парламентская демократия, свобода прессы от цензуры и т.д.), а мы окажемся в охвостье чуждого нам политического проекта, вольно или невольно станем орудием в руках мировой транснациональной олигархии, орудием расчленения и порабощения собственной страны. Есть люди, как снаружи КПРФ, так и внутри, толкающие нас на этот путь. Для нас он категорически неприемлем.

Это путь национальной измены, а в перспективе – самоуничтожения.

2. «Красно-синий» альянс с президентским аппаратом и (шире – с чиновничеством как социальным слоем) с целью защиты страны от «оранжевой революции». Это иллюзия выбора «меньшего из двух зол», но только иллюзия. Правящий режим подконтролен Западу и имеет историческую перспективу только в том случае, если сам Запад предпочтёт первый из описанных выше сценариев второму. Но и в этом случае режим будет связан задачей дальнейшего превращения России в сырьевую колонию.

Если же мировая транснациональная олигархия изберёт второй сценарий – правящая российская бюрократия в лице действующего путинского режима сыграет в поддавки и без боя сдаст власть в надежде на обеспечение ей безопасности и сохранения хотя бы некоторой части награбленной в ходе приватизации собственности. В любом случае, какой бы сценарий ни был избран, пойдя на «красно-синий» союз мы ничего не выиграем ни с точки зрения интересов народа, ни даже ни с точки зрения интересов партии как корпорации. Максимум, кто от такого альянса может выиграть – это отдельные представители партийного аппарата, которым удастся «врасти во власть». Мы считаем этот путь столь же неприемлемым, как и первый, а сотрудничество отдельных представителей партийного аппарата с «Единой Россией» – проявлением оппортунистического перерождения и предательством интересов народа.

3. «Красно-белый» альянс с национальной производственной буржуазией, заинтересованной в отстранении от власти компрадорской сырьевой олигархии, в восстановлении национального суверенитета и в создании протекционистских барьеров, защищающих отечественного товаропроизводителя. Такой альянс, разумеется, временный, тактический и ситуативный, в современных условиях мог бы быть признан оправданным и целесообразным. Проблема, однако, состоит в том, что национальная производственная буржуазия в современной России совершенно ничтожна по своим силам. Как отмечалось выше, основной фактор, определяющий специфику экономических, политических и социальных реалий современной России, состоит в прогрессирующей деиндустриализации страны, в её переходе в состояние чисто сырьевой экономики. Силы промышленной, да и вообще производственной буржуазии в этих условиях в сравнении с силами компрадорской сырьевой буржуазии и чиновно-бюрократического аппарата пренебрежимо малы, а потому и альянс с ней не представляет никакой перспективы.

Считая по обозначенным выше причинам все три предлагаемых варианта бесперспективными, мы предлагаем свой вариант – четвёртый. Это вариант союза с русскими национал-патриотами, с русским национализмом как политической силой. Возможен и допустим ли такой альянс с точки зрения коммунистических принципов? В.И. Ленин в своей статье «О праве наций на самоопределение» определил позицию по отношению к национализму угнетённого народа диалектически: «Поскольку буржуазия нации угнетенной борется с угнетающей, постольку мы всегда и во всяком случае и решительнее всех за, ибо мы самые смелые и последовательные враги угнетения. Поскольку буржуазия угнетенной нации стоит за свой буржуазный национализм, мы против». Ленин допускает возможность ситуативного союза даже и с буржуазным национализмом угнетённой нации, если этот союз способствует национальному освобождению: «Учесть наперед все возможные соотношения между буржуазными освободительными движениями угнетенных наций и пролетарским освободительным движением среди угнетающей нации – вещь невозможная» «мы не можем ручаться за тот или иной путь национального развития, мы через все возможные пути идем к своей классовой цели».

Является ли русская нация сегодня угнетенной? Несомненно. Более того, она является не просто угнетенной, она подвергается целенаправленному геноциду. Поэтому постольку, поскольку национализм является борьбой угнетённого народа за свое освобождение – мы должны его приветствовать. А бороться с национализмом мы, таким образом, должны не постольку, поскольку он национализм, а только постольку, поскольку он буржуазный. Отсюда следует, что наша задача сформировать такое национально-освободительное движение, которое не было бы по своей сущности буржуазным. Может ли быть небуржуазный национализм? У Ленина мы не найдем упоминания о таком национализме. И это понятно:

Ленин работал в условиях индустриализации и роста классового сознания.

Ответ мы должны искать в опыте тех стран, которые совершали революция в сходных с нами условиях деиндустриализации и фактической колонизации.

И мы находим такой ответ, в частности, у Эрнесто Че Гевары, который пишет в первой главе своей книги «Партизанская война»: «Что касается Алжира, то великая идея арабского национализма экономически обосновывается тем, что почти вся обрабатываемая земля Алжира находится в руках одного миллиона французских колонистов. В некоторых странах, например в Пуэрто-Рико, где географические особенности не позволили начать партизанскую борьбу, идея национализма, подогреваемая дискриминацией местного населения, зиждется на стремлении крестьян (во многих случаях крестьяне уже превратились в пролетариев) вернуть землю, отнятую у них американскими захватчиками. Эта же ведущая идея, хотя и по-разному, воодушевляла мелких землевладельцев, крестьян и рабов восточных поместий Кубы, которые в период освободительной войны 30-х годов сомкнули свои ряды, чтобы совместно защищать право на землю».

Ещё раз подчеркнём два принципиально важных момента. Во-первых, союз с национализмом сейчас вовсе не означает компромисса пролетариата с буржуазией во имя общенациональных, «надклассовых» интересов. Речь идёт не о союзе с буржуазией, а об обращении к деклассированным народным массам, для которых главной угрозой является не эксплуатация их труда, а их планомерное уничтожение для «расчистки территории». Потому и мыслят они не в классовых категориях, а в категориях национального или даже этнического выживания. Во-вторых, речь главным образом идёт не о заключении политических союзов с теми или иными политическими партиями, в большей или меньшей степени позиционирующими себя в качестве националистических, а о включении в Программу и в число приоритетов практической политической деятельности Партии соответствующих задач. Таковых мы можем назвать, по меньшей мере, две:

1. Вопрос о национально-пропорциональном представительстве Русских и других коренных народов России в органах государственной власти.

2. Вопрос о существенном ужесточении миграционного законодательства и о практическом противодействии нелегальной иноэтнической миграции на территорию России (параллельно с облегчением репатриации Русских, оставшихся за пределами страны в результате распада СССР).



Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 28 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.