авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 28 |

«С.А. Строев Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности Сборник статей Санкт-Петербург Издательство Политехнического ...»

-- [ Страница 7 ] --

Ведущие развитые страны, достигшие уровня информационного общества, уже вплотную подошли к проблеме несовместимости дальнейшего развития своих производительных сил с сохранением принципов частной собственности и товарно-денежного обмена. Мы же в результате контрреволюционного переворота 1991-93 годов оказались отброшены в своём историческом развитии далеко назад. У нас сейчас главный вопрос иной: нам сегодня жизненно необходимо вернуть себе национальный суверенитет и возможности прогрессивного национального развития, чтобы не стать по суровому, но объективному выражению Энгельса «обломками народа, остатками прежнего населения, оттеснёнными и покорёнными нацией, которая позднее стала носительницей исторического развития» или по цитируемому им выражению Гегеля «остатками нации, безжалостно растоптанной ходом истории».

Апрель-май Статья опубликована в сборнике:

Строев С.А. Чёрная книга. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2009 г., 257 с. С. 113-119.

А также на сайтах:

«Русский социализм – Революционная линия»

и http://russoc.kprf.org/Doctrina/Marxism3.htm http://russoc.info/Doctrina/Doctrina/Marxism3.htm Сайт Пермского краевого отделения КПРФ http://kprf.perm.ru/ Антиглобалистское сопротивление http://www.anti-glob.ru/st/str marx3.htm Изобилие как условие коммунизма.

Критика уравнительности Наброски к теории коммунистического общества Хорошо известно марксистское представление о причине возникновения имущественного, а затем и политического неравенства, классового общества и государства. С точки зрения марксизма имущественное расслоение и переход от первобытно-общинного общества к обществу классовому имеют своей первопричиной развитие производительных сил, связанное с накоплением знаний и технических навыков. Первоначальное материальное равенство бесклассового общинного общества определяется крайне низким уровнем развития производительных сил, при котором невозможно производство прибавочного продукта. Иначе говоря, человеческий коллектив не может на этом уровне развития произвести больше того уровня собственного потребления, который необходим для простого жизневоспроизводства. Эксплуатация чужого труда в таком обществе невозможна с чисто технической точки зрения:

потенциальный раб всё равно не может произвести больше, чем нужно для жизни ему самому. Если у него отнять часть производимого им продукта, он попросту умрёт. Поэтому ни рабство, ни иная форма эксплуатации в таком обществе попросту невозможны.

И, напротив, марксистская наука отмечает, что формирование классового общества и государства начинается тогда, когда уровень производительных сил становится достаточным для возникновения излишков. Излишки накапливаются в обществе неравномерно, возникает неравенство и на основе этого неравенства возникают механизмы принудительного перераспределения возникающих излишков. Отметим важность этого момента: общество не может богатеть равномерно. Наличие избытков с неизбежностью ведёт к неравенству в имуществе, неравенство имущества – к неравенству во власти, а неравенство во власти создаёт механизм для эксплуатации, то есть для усиления и увековечивания имущественного неравенства.

Характерно, что объективные обстоятельства нищеты и нужды создают соответствующие формы общественного сознания, соответствующую общинную этику, в рамках которой равенство (прежде всего, имущественное) рассматривается как норма и добродетель, а любое стремление к богатству осуждается и рассматривается как предательство коллектива. Например, в ряде первобытных обществ обычаем узаконена обязательная практика уничтожения излишков и богатства (например, потлач) – как в форме раздачи даров, так и в форме ритуальных жертвоприношений, зачастую принимающих характер полного уничтожения имущества. За счёт такого рода обычаев первобытно-общинное общество искусственно устраняет угрозу перехода к новым общественным отношениям и консервирует привычный для себя status quo, воспринимаемый в силу традиции как благо.

В классовых обществах (в том числе весьма развитых) изъятие прибавочного продукта господствующим классом зачастую загоняет остальную часть социума (составляющую в численном отношении абсолютное большинство) фактически в то же самое состояние существование на уровне простого жизневоспроизводства. Характерный пример – Россия XVIII – начала XIX века. Поскольку практически весь прибавочный продукт изымался у крестьянства помещиками, крестьянское общество само по себе не имело излишков, а значит и существенных тенденций к социальному расслоению. Соответственно этому в крестьянской среде формировались и поддерживались формы общественного сознания и морали. Общинная мораль предполагала уравнительность (как в имуществе, так и в принятии решений сельским сходом), круговую поруку, отсутствие конкурентности, распределение преимущественно по едокам, а не по трудовому вкладу (то есть по потребности, а не по труду), регулярный передел земли (отсутствие частной собственности и прав наследования), согласовательный принцип в улаживании конфликтов (по понятиям, а не по формальному закону). Такая общинная мораль категорически осуждала всякое стремление индивидуально выделиться, всякое стремление – даже путём честного труда – скопить личное богатство. Было бы ошибкой видеть в этом одну только банальную зависть большинства к более успешным и предприимчивым членам общества. За этим стояла консервативная традиция, выработанная многовековыми условиями бытия, в которых – на грани физического выживания – общинный коллективизм был единственным способом коллективного самосохранения. Любой индивидуализм, подрывающий единство общины, в условиях борьбы за элементарное выживание был смертельно опасен и грозил общей гибелью, поэтому и пресекался самым жёстким образом.

Нетрудно видеть, что откат к подобным общинным отношениям мы видим везде, где общество встаёт на грань физического выживания, будь то война, голод, стихийное бедствие и т.п. В любых подобных условиях мы видим возвращение от принципов «священной» частной собственности, индивидуальных прав и свобод к принципам уравнительного распределения, обобществления имущества, полного доминирования коллективных интересов над личными.

Такого рода мораль мы видим в большинстве религиозных систем, которые в силу своей консервативности сохраняют в неизменном виде формы общественного сознания, вырабатывавшиеся на протяжении веков.

Известно, что целый ряд традиционных религий (в том числе и Православное Христианство, но далеко не только оно) рассматривают богатство как потенциальное зло, а бедность (если она является результатом свободного выбора) – как добродетель. Более того, труд в рамках религиозного сознания выступает не вынужденным средством для производства материальных благ, а самодостаточной моральной ценностью, формой религиозного послушания и нормой бытия.

Однако, те же самые общинные формы общественного сознания, общественной морали и этики, которые в условиях крайней нужды и физического выживания были выработаны как единственно возможные, в иных условиях, когда речь идёт уже не о выживании, а о развитии, оказываются тормозом и препятствием. Само собой, вопрос о том, считать ли само по себе развитие производительных сил благом – это вопрос аксиологических убеждений. Православный богослов вполне мог бы резонно заметить, что у нас нет никаких оснований считать научно-технический прогресс и рост уровня производства безусловным благом для человека и для человечества. С точки зрения своей системы ценностей он вполне мог бы считать более целесообразным сохранение общества в состоянии бедности и отсутствия излишков, в состоянии необходимости больших объёмов труда для простого поддержания жизни. Поскольку такие условия бытия способствуют сохранению традиционной морали, они, как следствие, с точки зрения последовательно религиозного человека лучше способствуют спасению души, чем условия изобилия. Опровергнуть такую точку зрения невозможно, поскольку в данном случае речь идёт не о логическом выводе, а о свободном (произвольном) выборе ценностных ориентиров.

Однако точка зрения марксизма (по крайней мере, ортодоксального) в этом вопросе существенно отличается. Марксизм рассматривает в качестве конечной ценности освобождение человека от рабства необходимого труда и детерминированных уровнем развития общества производственных отношений и переход в состояние, в котором и творческая деятельность, и межчеловеческие отношения являются свободными и собственно человеческими, то есть вытекающими из свободного самопроявления человека. Необходимым условием достижения этой свободы марксизм считает развитие производительных сил до уровня, когда количество излишков (прибавочного продукта) перестаёт быть социально лимитирующим фактором. То есть их становится столько, что с избытком хватает на всех, и теряется стремление к их присвоению в частную собственность.

В книге Феликса Ивановича Чуева «Сто сорок бесед с Молотовым»

описывается (в пересказе В.М. Молотова) любопытное высказывание И.В.

Сталина:

«Перед первой послевоенной сессией Верховного Совета кто-то из маршалов, кажется Василевский, спросил у него, как он себе представляет коммунизм? «Я считаю, – сказал Сталин, – начальная фаза или первая ступень коммунизма практически начнётся тогда, когда мы начнём раздавать населению хлеб задаром». И вот, по-моему, Воронов спрашивает:

«Товарищ Сталин, как же – задаром хлеб, это невозможное дело!» Сталин подвел нас к окошку:

– Что там?

– Река, товарищ Сталин.

– Вода?

– Вода.

– А почему нет очереди за водой? Вот видите, вы и не задумывались, что может быть у нас в государстве такое положение и с хлебом».

Здесь в краткой и афористичной форме фактически изложен весь марксистский взгляд на отмирание (снятие) частной собственности при переходе к коммунизму. Отмирание это рассматривается как естественный процесс, связанный с развитием производительных сил, а никак не насильственное обобществление или конфискация.

В самом деле, представим себе деревню на берегу бескрайнего чистого пресного озера с хорошей питьевой водой. Будет ли в этой деревне частная собственность на воду? Да, никто не запрещает и не препятствует ни юридически, ни технически, ни морально любому жителю деревни запасти и присвоить любое количество воды на своём участке: хоть ведро, хоть цистерну. Но практически никто этого, скорее всего, делать не будет просто потому, что в этом нет ни необходимости, ни резона. В этом случае нет никакой разницы – ни экономической, ни политической – между человеком, имеющим кружку воды, и человеком, имеющим бочку воды, потому что каждый в любой момент может набрать её столько, сколько хочет – без ограничений. Именно в силу утраты значения обладания водой, в силу того, что этот ресурс перестаёт быть ограниченным – то есть лимитированным и лимитирующим – частная собственность на него утрачивает значение и отмирает.

Представим, что аналогичная ситуация была бы с продуктами питания или одеждой: то есть любой человек мог бы без ограничений и без контроля взять на общественном складе любое потребное ему количество. Очевидно, что в этом случае мотив брать сверх необходимого просто со временем исчез бы. По крайней мере, он ушёл бы вместе с тем поколением, которое ещё помнит, что такое нужда, дефицит, невозможность получить необходимое.

Во многом аналогичная картина сегодня наблюдается с информационной продукцией: по мере развития файлообменных сетей, всё меньше людей хранят архивы фильмов, музыки и книг на своём персональном компьютере.

Зачем, если можно в любой момент получить всё необходимое из общественной сети? Причём если бы не маячащий мрачный призрак «борьбы с пиратством», создающий неуверенность в будущем файлообменных сетей и свободного доступа к информационной продукции в Интернете, этот процесс «обобществления» (абсолютно добровольный и не принудительный) шёл бы гораздо активнее и быстрее. К этой теме, впрочем, мы вернёмся позднее.

Пока же нам важно отметить, что имущественное равенство возможно в двух крайних случаях: в случае всеобщей крайней нужды и в случае всеобщего полного изобилия (второй вариант, впрочем, представляет собой гипотезу и пока в истории человечества достигнут не был). При этом переход от всеобщего равенства в нужде и рабстве у этой нужды к неравенству, дающему изобилие и свободу от необходимого труда некоторым избранным членам общества, марксизм, вопреки вульгарным о нём представлениям, оценивает положительно и считает прогрессом. Исходя из практического исторического опыта самых различных человеческих цивилизаций, марксизм отмечает, что никакое общество не может подниматься от нужды к изобилию путём равномерного прироста благосостояния своих членов. Общества классового неравенства с точки зрения марксизма представляют собой более прогрессивный этап по сравнению с обществами первобытно-общинного равенства. Свобода и изобилие для немногих представляет более прогрессивную ситуацию, нежели рабство и нужда для всех.

Более того, марксизм всегда резко критически и негативно относился и относится к идеям примитивной уравнительности, выражаемым лозунгом «всем – поровну». В частности, Карл Маркс писал: «... развитие производительных сил является абсолютно необходимой практической предпосылкой (коммунизма) ещё потому, что без него обобщается нужда, и с нуждой должна снова начаться борьба за необходимые предметы и, значит, должна воскреснуть вся старая дребедень».

Уже из одной этой фразы вполне ясна его позиция. До тех пор, пока уровень производительных сил уже обеспечивает производство прибавочного продукта (то есть продукта, производимого сверх потребностей простого поддержания и воспроизводства жизни работника), но ещё не обеспечивает изобилия (в смысле полного удовлетворения биологических и культурных потребностей всех членов общества) – до тех пор сохраняется объективная база экономического, социального и политического неравенства. Соответственно, любая попытка установить равенство без устранения объективной экономической базы, порождающей неравенство, обречена на провал. Любой насильственный уравнительный передел собственности, с неизбежностью реализуемый только через большую кровь и колоссальные человеческие жертвы, в итоге закончится лишь новым имущественным расслоением и восстановлением прежних социальных порядков только в ином составе участников. Характер общественных отношений не может в своём развитии опережать объективный уровень развития производительных сил общества.

Поэтому социализм классики марксизма видели не как общество всеобщего равенства, а как общество неравенства, но неравенства справедливого, определяющегося неравенством способностей, качества и количества собственного труда, а не возможностью присваивать результаты чужого. Равенство при социализме понимается марксистами только в классовом, а не в имущественном смысле. То есть как равная свобода от эксплуатации и равное право получать в меру своего труда – отсюда и знаменитая формула «от каждого по способности – каждому по труду». Но это равенство ни в коем случае не понимается в смысле примитивной крестьянско-общинной уравнительности, то есть распределения «по едокам»

независимо от трудового вклада.

В своей книге «Переворот в науке, произведённый господином Евгением Дюрингом», более известной под названием «Анти-Дюринг», Фридрих Энгельс пишет: «Таким образом, требование равенства имеет в устах пролетариата двоякое значение. Или оно (как при самом зарождении его, например, во время Крестьянской войны) - естественная, инстинктивная реакция против вопиющего социального неравенства, против контраста богатых и бедных, господ и рабов, обжор и голодных;

как таковое оно только выражение революционного инстинкта, и в этом но только в этом - его оправдание. Или же оно - продукт реакции против буржуазного требования равенства, из которого выводятся более или менее правильные, идущие дальше требования;

служа тогда агитационным средством, чтоб, пользуясь аргументами капиталистов, поднимать рабочих против капиталистов, оно в этом случае существует одновременно с буржуазным равенством, с которым оно и гибнет. В обоих случаях реальное содержание пролетарского требования равенства сводится к требованию уничтожения классов. Всякое требование равенства, идущее дальше этого, неизбежно приводит к нелепостям».

Отметим здесь в особенности последнюю фразу: «Всякое требование равенства, идущее дальше этого (то есть уничтожения классов), неизбежно приводит к нелепостям». Эти самые нелепости Энгельс разбирает в своей работе достаточно подробно на примере рассуждений Дюринга о двух равных индивидуумах как простейшей модели общества. Энгельс детально показывает, что формальное равенство двух этих человеческих индивидуумов заканчивается сразу же, как только они перестают быть отвлечённой абстракцией и приобретают индивидуальные личностные черты. Они оказываются тут же неравны с точки зрения пола, возраста, моральных и духовных качеств и т.д. и т.д. Энгельс пишет: «Два потерпевших кораблекрушение человека, очутившись одни на острове, организуют общество. Формально их воли вполне равны, и оба они признают это. Но материально между ними существует большое неравенство. А решителен и энергичен, В - нерешителен, ленив, вял;

А - умен, В - глуп.

Пройдёт некоторое время, и А навяжет свою волю В, сперва убеждением, затем по привычке, но всегда в форме добровольного соглашения.

Соблюдается ли форма добровольного соглашения или нарушается, но рабство остается рабством».

Второй момент, на который обращает внимание Энгельс, состоит в том, что «естественная, инстинктивная реакция против вопиющего социального неравенства, против контраста богатых и бедных, господ и рабов, обжор и голодных» имеет своё оправдание лишь в том, что является выражением революционного инстинкта, и ни в чём более. То есть такое общинное понимание равенства как равенства имуществ, а не свободы зарабатывать его собственным трудом, Энгельс рассматривает как самую примитивную форму идеи равенства, оправдываемую только инстинктом.

В этой связи стоит привести достаточно обширный, но необходимый в свете настоящих рассуждений фрагмент из «Критики Готской программы».

Карл Маркс пишет:

«Мы имеем здесь дело не с таким коммунистическим обществом, которое развилось на своей собственной основе, а, напротив, с таким, которое только что выходит как раз из капиталистического общества и которое поэтому во всех отношениях, в экономическом, нравственном и умственном, сохраняет еще родимые пятна старого общества, из недр которого оно вышло. Соответственно этому каждый отдельный производитель получает обратно от общества за всеми вычетами ровно столько, сколько сам дает ему. То, что он дал обществу, составляет его индивидуальный трудовой пай. Например, общественный рабочий день представляет собой сумму индивидуальных рабочих часов;

индивидуальное рабочее время каждого отдельного производителя — это доставленная им часть общественного рабочего дня, его доля в нем. Он получает от общества квитанцию в том, что им доставлено такое-то количество труда (за вычетом его труда в пользу общественных фондов), и по этой квитанции он получает из общественных запасов такое количество предметов потребления, на которое затрачено столько же труда. То же самое количество труда, которое он дал обществу в одной форме, он получает обратно в другой форме.

Здесь, очевидно, господствует тот же принцип, который регулирует обмен товаров, поскольку последний есть обмен равных стоимостей.

Содержание и форма здесь изменились, потому что при изменившихся обстоятельствах никто не может дать ничего, кроме своего труда, и потому что, с другой стороны, в собственность отдельных лиц не может перейти ничто, кроме индивидуальных предметов потребления. Но что касается распределения последних между отдельными производителями, то здесь господствует тот же принцип, что и при обмене товарными эквивалентами: известное количество труда в одной форме обменивается на равное количество труда в другой.

Поэтому равное право здесь по принципу все еще является правом буржуазным, хотя принцип и практика здесь уже не противоречат друг другу, тогда как при товарообмене обмен эквивалентами существует лишь в среднем, а не в каждом отдельном случае.

Несмотря на этот прогресс, это равное право в одном отношении все еще ограничено буржуазными рамками. Право производителен пропорционально доставляемому ими труду;

равенство состоит в том, что измерение производится равной мерой — трудом.

Но один человек физически или умственно превосходит другого и, стало быть, доставляет за то же время большее количество труда или же способен работать дольше;

а труд, для того чтобы он мог служить мерой, должен быть определен по длительности или по интенсивности, иначе он перестал бы быть мерой. Это равное право есть неравное право для неравного труда. Оно не признает никаких классовых различий, потому что каждый является только рабочим, как и все другие;

но оно молчаливо признает неравную индивидуальную одаренность, а следовательно, и неравную работоспособность естественными привилегиями. Поэтому оно по своему содержанию есть право неравенства, как всякое право. По своей природе право может состоять лишь в применении равной меры;

но неравные индивиды (а они не были бы различными индивидами, если бы не были неравными) могут быть измеряемы одной и той же мерой лишь постольку, поскольку их рассматривают под одним углом зрения, берут только с одной определенной стороны, как в данном, например, случае, где их рассматривают только как рабочих и ничего более в них не видят, отвлекаются от всего остального. Далее: один рабочий женат, другой нет, у одного больше детей, у другого меньше, и так далее. При равном труде и, следовательно, при равном участии в общественном потребительном фонде один получит на самом деле больше, чем другой, окажется богаче другого и тому подобное. Чтобы избежать всего этого, право, вместо того чтобы быть равным, должно бы быть неравным.

Но эти недостатки неизбежны в первой фазе коммунистического общества, в том его виде, как оно выходит после долгих мук родов из капиталистического общества. Право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества.

На высшей фазе коммунистического общества, после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его разделению труда;

когда исчезнет вместе с этим противоположность умственного и физического труда;

когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни;

когда вместе с всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы и все источники общественного богатства польются полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своем знамени: Каждый по способностям, каждому по потребностям!».

Этот отрывок чрезвычайно важен для нас, поскольку он показывает марксистское понимание равенства как категории диалектической и исторической, меняющей свой объём в соответствии с конкретными историческими условиями. Равенство в буржуазном смысле (то есть равенство чисто политическое в смысле отсутствия сословных привилегий) отличается от равенства в социалистическом смысле (то есть равенства в свободе от классовой эксплуатации). Но равенство в социалистическом смысле (каждому по его труду) отличается от равенства в коммунистическом смысле (каждому – по потребности).

Маркс особо отмечает, что «право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества».

Следовательно, до тех пор, пока не достигнуто полное изобилие и равенство в этом изобилии, неравенство с необходимостью сохраняется. То есть работник, способный и желающий работать больше либо по времени, либо по производительности в то же самое время, имеет тем самым «естественные привилегии», которые новое право, соответствующее первой фазе коммунистического общества (то есть социализму), за ним признаёт. Это неравенство может быть снято только на высшей фазе коммунистического общества – когда будет достигнуто изобилие и исчезнет необходимый труд, когда труд станет свободным творчеством и внутренней потребностью.

Тот же взгляд на равенство мы находим в работах и других классиков марксизма-ленинизма. В.И. Ленин: «Энгельс был тысячу раз прав, когда писал: понятие равенства помимо уничтожения классов есть глупейший и вздорный предрассудок. Буржуазные профессора за понятие равенства пытались нас изобличить в том, будто мы хотим одного человека сделать равным другим. В этой бессмыслице, которую они сами придумали, они пытались обвинить социалистов. Но они не знали по своему невежеству, что социалисты — и именно основатели современного, научного социализма, Маркс и Энгельс — говорили: равенство есть пустая фраза, если под равенством не понимать уничтожения классов. Классы мы хотим уничтожить, в этом отношении мы стоим за равенство. Но претендовать на то, что мы сделаем всех людей равными друг другу, это пустейшая фраза и глупая выдумка интеллигента» (Речь Ленина “Об обмане народа лозунгами свободы и равенства”, т. XXIV, стр. 293—294).

В том же смысле понятие «равенство» в применении к социализму употребляет и И.В. Сталин: «Под равенством марксизм понимает не уравниловку в области личных потребностей и быта, а уничтожение классов, т. е. а) равное освобождение всех трудящихся от эксплуатации после того, как капиталисты свергнуты и экспроприированы, б) равную отмену для всех частной собственности на средства производства после того, как они переданы в собственность всего общества, в) равную обязанность всех трудиться по своим способностям и равное право всех трудящихся получать за это по их труду (социалистическое общество), г) равную обязанность всех трудиться по своим способностям и равное право всех трудящихся получать за это по их потребностям (коммунистическое общество). При этом марксизм исходит из того, что вкусы и потребности людей не бывают и не могут быть одинаковыми и равными по качеству пли по количеству ни в период социализма, ни в период коммунизма. Вот вам марксистское понимание равенства. Никакого другого равенства марксизм не признавал и не признаёт». (И.В. Сталин. Отчётный доклад ХVII Съезду Партии о работе ЦК ВКП(б), 26 января 1934 г.) И, тем не менее, раз за разом находятся люди, пытающиеся выдать свои грубые общинные представления о равенстве как о равной почасовой оплате независимо от качества и количества совершаемого за данный промежуток времени труда за представления якобы марксистские. Пытающиеся приписать шариковский лозунг «от каждого по способности – всем поровну»

классикам марксизма-ленинизма.

Идея уравнительной оплаты по отбытому на производстве времени (независимо от качества и количества результатов труда), которую сегодня одни пытаются приписать классикам марксизма, а другие – выдать за собственное оригинальное открытие, на самом деле не содержит ничего ни здравого, ни нового. Эта идея столь же нелепа и вредна, сколь стара и банальна. Уже ко временам классиков не только сама эта идея, но её нелепость были хорошо известны. По сути это не более, чем банальный рабский труд – то есть труд, в результатах которого работник не заинтересован. Как известно, производительность такого труда крайне низка и может поддерживаться лишь экстремальным уровнем насилия и принуждения. Идея принудительного равенства в труде и его оплате – это старая как мир пародия на социализм – "социализм" казарменно уравнительный, то есть модель непродуктивного отбывания рабочего времени, труда из-под палки, ликвидации производственной инициативы и всеобщей всех за всеми слежки. Эта модель, в частности, во всей красе была реализована в XX веке Пол Потом в Камбодже. Впрочем, у него были не менее достойные предшественники в Германии ещё во времена Реформации.

Выше мы уже проиллюстрировали, что классики марксизма не только не разделяли подобных вульгарных представлений, но, хорошо зная их, подвергали весьма резкой и жёсткой критике. Соответственно, претензии современных поборников уравниловки на авторитет марксизма лишены основания. Однако есть смысл представить критику представлений современных «уравнителей» не только с точки зрения их соответствия марксизму, но и с содержательной стороны.

Во-первых, различные формы труда отличаются качественно.

Например, различный труд отличается по уровню необходимых для его выполнения квалификации и образования (как труд академика и вахтёра);

по уровню необходимого профессионального опыта (как труд заведующего лабораторией и младшего научного сотрудника);

по уровню ответственности и психологических нагрузок (как труд хирурга и учёного-теоретика равной с ним квалификации);

по уровню необходимого индивидуального таланта и творческой одарённости (как труд писателя и технического корректора);

по уровню необходимых организаторских качеств (как труд министра и продавца);

по уровню нормированности труда (как труд изобретателя и чиновника с фиксированным рабочим днём);

по уровню физических нагрузок (как труд молотобойца и бухгалтера);

по уровню вредности для здоровья (как труд работника химического производства и агронома) и т.д. и т.д. Все эти различия наши уравнители игнорируют, и заявляют, что час работы академика или авиаконструктора стоит столько же, сколько и час труда вахтёрши, и их трудочасы должны оплачиваться одинаково. При этом господа «уравнители» опять же пытаются приписать свою старую как мир пошлость Марксу, то ли не ведая, то ли пытаясь утаить, что Маркс, говоря об измерении объёма труда объёмом общественно необходимого на данном уровне развития производства времени, имел в виду т.н. «простой труд». При этом Маркс в самом начале «Капитала» сделал специальную оговорку:

«Сравнительно сложный труд означает только возведенный в степень или, скорее, помноженный простой труд, так что меньшее количество сложного труда равняется большему количеству простого. Опыт показывает, что такое сведение сложного труда к простому совершается постоянно. Товар может быть продуктом самого сложного труда, но его стоимость делает его равным продукту простого труда, и, следовательно, сама представляет лишь определенное количество простого труда).

Различные пропорции, в которых различные виды труда сводятся к простому труду как к единице их измерения, устанавливаются общественным процессом за спиной производителей и потому кажутся последним установленным обычаем. Ради простоты в дальнейшем изложении мы будем рассматривать всякий вид рабочей силы непосредственно как простую рабочую силу, - это избавит нас от необходимости сведения в каждом частном случае сложного труда к простому». Поэтому всякий раз далее, когда Маркс пишет о равенстве объёмов общественно необходимого труда (который, кстати, отнюдь не всегда совпадает с объёмом индивидуально вложенного труда, что существенно!) имеет в виду, что арифметическая операция сведения сложного труда к простому уже выполнена. При этом стоит отметить, что если во времена Маркса простой механический труд преобладал (и потому в отношении сложного труда Маркс мог ограничиться коротким комментарием), то сегодня, а, тем более, в будущем по мере автоматизации производства простой механический труд отчасти уже передан, отчасти будет передан механизмам. Соответственно, человек будет освобождён для труда творческого, и качественные характеристики труда уже получили и получат ещё больший перевес над количественными.

Во-вторых, даже при однотипном труде разные работники за одно и то же время разные работники совершают разный труд, как с точки зрения количества, так и с точки зрения качества. Один рабочий производит в час три детали, другой – шесть. Один выполняет работу более качественно, другой – менее качественно. Сторонники уравнительности возражают на это, что при плановом социалистическом хозяйстве перевыполнение плана, якобы, столь же вредно, сколь его невыполнение, поскольку для внеплановых изделий в рамках отлаженного планового хозяйства нет ни сырья, ни применения. Они утверждают, что, якобы, в условиях современного разделения труда и при правильном планировании никакая самодеятельность в виде "больше или меньше работать" невозможна в принципе, так же как невозможно больше или меньше работать, сидя за конвейером. В итоге они сводят дело к тому, что при социалистической плановой экономике, якобы, все должны выполнять строго стандартный одинаковый объём работы, стандартного уровня качества в одинаковое время, иметь одинаковый рабочий день и получать за это одинаковую оплату.

На первый взгляд, этот аргумент как будто имеет свои резоны, но по существу он представляет радикально антимарксистский взгляд на развитие производства. Напомним, что с точки зрения марксизма важнейшей гуманистической перспективой общественно-экономического развития является полное освобождение человека от необходимого труда, то есть такого труда, который выполняется человеком вынужденно, ради производства необходимых для жизни продуктов. Такой вынужденный, несвободный труд должен быть полностью передан механизмам, а человек должен быть освобождён для труда, понимаемого как свободное творчество, являющееся содержательным наполнением жизни, а не вырванным из жизни ради необходимых средств для её поддержания куском времени. Но даже вне заданных марксизмом ориентиров с точки зрения простого здравого смысла ясно, что автоматизация производства идёт к тому, что алгоритмический конвейерный труд передаётся механизмам, и человек освобождается от него для выполнения задач, более сложных и творческих, соответствующих человеческой, а не машинной природе. Чем выше уровень научно технического и технологического прогресса, чем дальше человечество развивается от индустриального к информационному обществу – тем меньше участие человека в конвейерном производстве, тем более труд человека связан с решением креативных, творческих задач, не сводимых к шаблонным алгоритмам.

Одна из важнейших сторон марксистской критики капиталистической системы состоит в том, что при капитализме происходит максимальное отчуждение трудящегося от содержания собственного труда. Что же предлагают наши ревнители уравнительности? Они исходят из того, что переход к социализму не только не снимет, а ещё более повысит уровень такого отчуждения, то есть превращение человека в придаток машины, в деталь производственного конвейера окончательно добьёт даже те немногие возможности производственной инициативы, которые сохранялись в капиталистическом производстве. Понятно, что в схеме этих уравнителей нет места аналогу соцсоревнования или стахановского движения, бывших одной из основ трудового энтузиазма и форсированного развития социализма даже на индустриальном уровне развития. Научный марксизм связывает дальнейшее развитие с освобождением человека от механического труда, с превращением науки в непосредственную производительную силу, и в этом смысле является наиболее адекватной моделью перехода от индустриального производства к информационному, от модели общества-завода к обществу лаборатории. Напротив, современные псевдомарксисты-уравнители тянут в диаметрально противоположном направлении: к обществу-казарме, к подавлению всякой инициативы, всякого проявления творческой свободы в труде. Они видят будущий социализм в образах полного превращения человека в стандартную деталь производственной (а также и государственно политической) машины со строго заданными характеристиками и функциями. Вполне очевидно, что их модель общества неконкурентоспособна даже по отношению к современному капиталистическому обществу, переживающему сегодня кризис в связи с глубочайшим противоречием между уровнем развития производительных сил и характером производственных отношений (попытка «эквивалентного рыночного обмена» информационными продуктами труда и, как следствие, попытка запретить их свободное распространение и копирование).

Проповедники уравнительной оплаты «по трудочасам» утверждают, что «нормальный человек» (то есть человек, воспитанный в соответствии с их представлениями о моральных нормах), якобы, не нуждается в материальном стимулировании, чтобы ответственно и на должном уровне качества выполнять порученную ему обществом работу. Но при этом они не готовы предложить и альтернативного варианта стимулирования, скажем стимулирования непосредственными знаками социального отличия и общественного статуса, повышением места в социальной иерархии и т.д. Да это и невозможно в рамках их модели: ведь они исходят из того, что перевыполнение плана столь же вредно, сколь его недовыполнение, что в рамках отлаженного планового хозяйства невозможно больше или меньше работать, как невозможно больше или меньше работать сидя за конвейером.

Понятно, что при таком труде тем более невозможно стимулирование труда самим трудом: такой труд полностью лишён инициативы и креативности.

Следовательно, у человека вообще нет никакого внутреннего стимула заниматься таким трудом, и принудить его к таковому можно лишь экономическим или административным принуждением. При этом возможности экономического принуждения в силу того, что мерой оценки труда являются проведённое в процессе производства время, ограничиваются и исчерпываются отбыванием этого времени. Совершенно очевидно, что заставить человека не просто отбывать рабочее время, но и продуктивно работать, в такой системе можно только путём развитой системы отчёта и контроля. В случае промышленного производства добиться такого контроля в принципе можно. Но в случае умственного труда это приведёт к непрерывному разрастанию, с одной стороны, удушающей всякое реальное дело формальной отчётности, а с другой – осуществляющего и контролирующего эту отчётность бюрократического аппарата, живо заинтересованного ради оправдания своего существования в дальнейшем расширении бюрократических процедур.

Иными словами, реально лозунг "от каждого – по способностям, всем – поровну" с учётом кардинальной разницы человеческих способностей для начала выродится в вариант "от каждого – по способностям наименее способного из всех, всем – поровну". Но, поскольку такой вариант означает падение производительности труда почти до нуля, то очень скоро принцип эволюционирует до "от каждого – сколько удастся заставить, всем поровну".

Это, в свою очередь, приведёт к неизбежному формированию касты профессиональных надзирателей, сосредоточивших в своих руках средства принуждения и к завершению лозунга в форме "от каждого – сколько удастся заставить, каждому – в меру его доступа к средствам принуждения". В результате возродиться в новой (а на самом деле как раз в крайне архаичной) форме классовое общество, близкое к коллективному рабовладению или восточным деспотиям.

Труд, в результатах которого не заинтересован работник, с неизбежностью приведёт к двум взаимосвязанным результатам: к непрерывному и катастрофическому снижению производительности труда и к разрастанию аппарата контролёров и надсмотрщиков, который рано или поздно достигнет в обществе такой численности и силы, что пересмотрит принципы равенства оплаты, то есть станет новым господствующим классом, перераспределяющим прибавочную стоимость в свою пользу. Оба эти результата, кстати, были достигнуты в ходе извращения советского социализма после смерти Сталина. Если при Сталине объективно имевшиеся в силу недостаточного уровня развития производительных сил и объективного сохранения нужды тенденции к замыканию партийной и советской управленческой элиты в квазикласс рассматривались как угроза обществу и систематически подавлялись, то после его смерти партийная и советская бюрократия освободилась от контроля и сначала реализовала себя как квазикласс, монопольно распоряжающийся общенародной собственностью, а затем в ходе горбачёвской перестройки конвертировала власть в собственность и стала настоящим господствующим классом в реставрированном капиталистическом обществе. Об этом и предупреждал Маркс, говоря: «развитие производительных сил является абсолютно необходимой практической предпосылкой ещё потому, что без него обобщается нужда, и с нуждой должна снова начаться борьба за необходимые предметы и, значит, должна воскреснуть вся старая дребедень».

Параллельно с этим реализовалась и вторая сторона деградации.

Разрушение созданной при Сталине системы материальных (имущественных) и нематериальных (непосредственно социально-статусных) стимулов, формировавших в обществе систему справедливого неравенства, определявшегося качеством и количеством общественно-полезного труда, породило среди трудящихся печально известную уравниловку (из которой была исключена только всё более замыкавшаяся в закрытую касту номенклатура). Под демагогическими и примитивно понятыми лозунгами «гегемонии рабочего класса» высококвалифицированный труд был если не полностью, то в значительной степени уравнен с низкоквалифицированным.

Уравниловка, особенно характерная для времён брежневского застоя, резко снизила мотивации к труду и, как следствие, производительность труда – особенно в сферах научного и технического творчества, в которых сложно или невозможно определить плановые количественные показатели. Началась золотая пора НИИшных чаепитий, перекуров и травли анекдотов – то есть непроизводительного отбывания рабочего времени, что и привело к отставанию СССР в ряде передовых областей (например, в сфере информационных технологий и компьютеризации).

Одним словом, проект «уравнителей», представляющих социалистическую плановую экономику в образе конвейера, на котором каждый человек выполняет строго определённый набор операций и имеет минимум степеней свободы, означает не развитие, а как минимум консервацию, а на деле существенный откат в плане производительности труда и развития производительных сил. Такое стремление к переходу от поступательного роста к стабильному состоянию, в принципе можно оправдать мотивами ограниченности природных ресурсов, грозящей экологической катастрофой и необходимостью ограничить потребление нормами разумной достаточности. Однако при таком подходе было бы логичнее консервировать общество на аграрном, а не на индустриальном уровне развития – как с точки зрения сохранения биосферы и многообразия традиционных культур, так и по причине того, что аграрный уровень цивилизации даёт возможность не столь значительного отчуждения человека от собственного труда, которое происходит в случае конвейерного индустриального производства. В любом случае уравниловка означает, во первых, отказ от научно-технического прогресса и, во-вторых, полный разрыв с обозначенной в марксизме перспективой освобождения человека от необходимого труда за счёт его автоматизации.

Значит ли это, что единственным способом стимулирования человека к труду является стимулирование материальное? Нет, не значит. На самом деле зачастую материальный стимул важен не сам по себе в качестве средства потребления, а выступает лишь знаком социального престижа и места в социальной иерархии. В капиталистическом обществе социальный статус человека строго привязан к имущественному статусу, а в современном капиталистическом обществе – ещё и к уровню потребления. Но в некапиталистическом обществе (причём как в традиционном, так и в социалистическом, которое, впрочем, имело много черт традиционного) ряд знаков социального статуса не имеют денежного и имущественного эквивалента. Соответственно, в них общество имеет возможность стимулировать своего члена не только материальными, но и нематериальными наградами, как то почётные знаки, чины, звания, степени, ритуалы и т.д. Поэтому при то же самом уровне стимулирования и иерархического социального неравенства имущественное расслоение в некапиталистическом обществе может быть существенно меньше, чем в капиталистическом.

Тем не менее, в любом обществе, в котором сохраняется нужда и не достигнуто изобилие, в котором сохраняется необходимый труд и действие закона стоимости, имущественное неравенство с необходимостью сохраняет в большей или меньшей степени влияние на социальный статус. Поэтому даже в случае смягчения имущественного неравенства в связи с передачей ряда социально-статусных знаков нематериальным ценностям, всё равно сохраняется необходимость такового неравенства как естественного стимула к производительному труду. При этом отмирание материального стимулирования будет естественным образом происходить по мере роста изобилия в обществе и утраты материальными потребительскими благами значения лимитирующего реальное качество жизни фактора. Вместо него значение основного мотива труда будет переходить к чисто статусным наградам (мотивации властью, славой, общественным признанием), а затем и непосредственно к творческой самореализации как таковой. При этом первая мотивация (властью, славой, общественным положением и признанием), хотя и не является имущественной и в полном смысле материальной, но не является и собственно коммунистической, поскольку в данном случае труд всё ещё осуществляется для удовлетворения потребностей в его результатах (а не в самом процессе как таковом). Такое непосредственно статусное, нематериальное стимулирование труда (кстати, активно использовавшееся в СССР, особенно в сталинские годы наравне со стимулированием материальным, имущественным) сохраняет значение до тех пор, пока сохраняется объективная общественная необходимость в несвободном труде.

То есть до тех пор, пока научно-технический процесс не освободил человека для чистого творчества и свободной самореализации. И лишь в условиях, когда необходимый труд начнёт исчезать, станет возможным переход ведущего общественного значения к собственно коммунистической мотивации к труду – то есть удовольствием от самого творчества.

Декабрь Статья опубликована:

Строев С.А. Критика уравнительности. // Репутациология. Май-август 2011 г. Т. 4, № 3-4 (13-14). С. 14-22.

А также на сайтах:

«Русский социализм – Революционная линия»

http://russoc.kprf.org/News/0000091.htm и http://russoc.info/News/0000091.htm Центральный сайт КПРФ http://kprf.ru/rus_soc/74566.html Сайт Курганского областного отделения КПРФ http://www.kprf kurgan.ru/index.php?action=news&number= Условия потребления «по потребности». Полная автоматизация необходимого труда и «гиперксерокс»

Наброски к теории коммунистического общества В предыдущей статье «Изобилие как условие коммунизма. Критика уравнительности» мы изложили представление о социализме как об обществе справедливого (или, говоря точнее, максимально возможно приближенного к таковому) неравенства, определяющегося неизбежным и необходимым неравенством количества и качества труда, которое, в свою очередь, определяется неравенством природных качеств людей – их интеллекта, волевых качеств, работоспособности, заинтересованности, знаний и навыков, физических сил, скорости реакций и т.д. и т.д. Переход к коммунизму, то есть к бесклассовому обществу материального равенства, в котором распределение осуществляется не по результатам труда, а по потребностям, возможен только как результат достижения состояния изобилия. То есть не тогда, когда уравнение в бедности и нужде достигается насильственными средствами, а тогда, когда частная собственность отмирает естественным путём за её ненадобностью и невостребованностью. Мы получили самое общее представление о том, каким образом это в принципе может быть возможно. Например, вода в водопроводе распределяется «по потребности». У большинства граждан нет счётчиков на воду, то есть они платят не за конкретный объём потреблённой воды, а фиксированную сумму за саму услугу пользования водопроводом. Почему же при этом никто, заплатив эту фиксированную сумму, не стремится присваивать в личную собственность и запасать воду в бесконечном количестве – вёдрами, бочками и цистернами? Почему каждый потребляет воду действительно по потребности и во вполне умеренных, разумных и ограниченных количествах? Именно потому, что её количество не лимитировано, потому, что она имеется в изобилии.

Может ли аналогичная ситуация быть достигнута в отношении продуктов питания, одежды, жилья и т.д.? Простейшее и наиболее часто выдвигаемое возражение против этого состоит в том, что вода не является продуктом человеческого труда, а пища, одежда, жильё и т.д. – являются. Это возражение, к примеру, одним из участников обсуждения статьи «Изобилие как условие коммунизма. Критика уравнительности» на интернет-форуме КПРФ было сформулировано следующим образом: «хотелось бы спросить прямо, на каком основании сравнивается количество воды в реке, за которой нет очереди с количеством хлеба, который нужно посадить, вырастить, собрать, намолотить и обработать соотв. чтобы получить хлебобулочную продукцуию? Река течет сама по себе и ее никто не обрабатывает чтобы она текла и воду в ней никто не производит-поэтому вода в реке бесплатная. Но хлеб не может быть бесплатным никогда т.к. он вырабатывается в результате труда и использования ресурсов.

Безграничный труд и безграничное пользование ресурсами очень быстро унитчтожит саму эту деятельность».

На самом деле, в процитированном отрывке ставятся сразу две проблемы: проблема ограниченности возможного общественного труда и проблема ограниченности природных ресурсов – то есть, как минимум, двух источников жизненных благ. Проблему, связанную с ограниченностью ресурсов, мы рассмотрим в отдельной работе, а сейчас обратимся к первому вопросу. Да, действительно, – в отличие от воды – булки, джинсы и автомобили сами собой на ветках не растут. Соответственно, делается вывод, что создание изобилия (нелимитированного объёма, условной «бесконечности») этих продуктов требует изобилия (нелимитированного объёма) необходимого общественного труда. Но, поскольку нелимитированный объём труда несовместим с жизью (а, тем более, с жизнью на достойном уровне), и в реальности возможный объём как индивидуального, так и совокупного общественного труда всегда остаётся лимитированной величиной, то лимитированным остаётся и объём продуктов этого труда. То есть изобилие невозможно, и мы снова возвращаемся к ситуации не-изобилия, нужды и, следовательно, неравенства в отношении всех продуктов потребления, производимых человеком.


Приведённое выше рассуждение, на первый взгляд, не вызывает никаких сомнений как в плане своих исходных посылов, так и в плане логики. Однако, оно не учитывает такого фактора, как повышение производительности труда и его автоматизацию. А, между тем, механизация, а затем и полная автоматизация труда позволяет создавать тот же продукт если не полностью без затрат труда, то с пренебрежимо малыми затратами.

Как весьма чётко и верно сформулировал другой участник обсуждения той же статьи на форуме: «Обязательным условием наступления коммунизма является возможность уничтожения труда. Это значит возможность обеспечить всех хотябы биологически необходимым минимумом жизненно важных ресурсов без того, чтобы их нужно было производить трудом....

Научный коммунизм станет возможным только тогда, когда наука и технологии достигнут уровня, на котором можно будет создать изобилие жизненно важных ресурсов практически без труда, или с настолько малым количеством труда, который не потребует никакого материального стимулирования. Исходя из этого строительство коммунизма в значительной степени сводится к развитию науки и коммунистических (то есть нетрудозатратных) технологий произвоства важнейших биологических ресурсов необходимых человеку. Этими ресурсами прежде всего является пища. Именно способность производить без труда количество пищи большее, чем люди в состоянии съедать и станет той ключевой вехой в развитии цивилизации после которой коммунизм станет возможным, хотя потребуется еще некоторое время, чтобы он действительно наступил» (сделаем важную ремарку: речь идёт не об уничтожении труда, а о достижении принципиальной возможности уничтожения труда, что превращает труд из материальной необходимости в свободную творческую самореализацию личности).

Конечно, наступление коммунизма не может быть неким одномоментным событием и разовым качественным переходом. Речь идёт об условиях постепенного прорастания коммунистических отношений в социалистическом (а в ограниченных формах – даже в капиталистическом) обществе. При этом сфера некоммунистического распределения и, соответственно, некоммунистических товарно-денежных отношений не исчезает полностью, но постоянно сокращается и сжимается вплоть до столь малых «резерваций», наличие которых заметно только тем немногим членам общества, для которых эти отношения психологически важны и комфортны.

Остальные члены общества от необходимости с этой сферой соприкасаться освобождаются, то есть получают возможность жить в коммунизме в полном смысле слова.

Поясним сказанное примерами. Наиболее красноречив в данном случае пример информационного производства. В чём состоит принципиальное, качественное различие информационного производства от вещественного (сельскохозяйственного, кустарно-ремесленного, промышленного)? Оно состоит в том, что информационный продукт, раз произведённый, далее может копироваться в любом потребном количестве копий с пренебрежимо малыми затратами труда. То есть, если человек владеет материальным предметом (не важно – сам он его произвёл или получил в результате общественного обмена), то он может наделить им соседа не иначе, как отняв у себя. Но, если он владеет информационным объектом (электронной книгой, музыкальной записью, фильмом, электронной фотографией и т.д.), то он может в полной мере (не «разделив» или «уравняв», а именно в полной мере и без затрат труда) наделить им соседа, при этом сам его ничуть не утратив.

Таким образом, трудовая стоимость единичной копии информационного продукта будет выражаться дробью, в числителе которой стоит стоимость производства оригинала, а в знаменателе – число общественно необходимых копий. Следовательно, если данный продукт является действительно общественно необходимым, то есть нужен не единичному потребителю или малой группе такомых, а большому количеству пользователей, то трудовая стоимость единичной копии продукта будет стремиться к нулю.

Обратим внимание на то, что уровень развития производительных сил уже обеспечивает возможность коммунистического распределения в отношении информационного продукта. Практическая реализация этой возможности сдерживается сегодня только характером уже исторически отживших и представляющих анахронизм производственных отношений и правовой системы. Попытка приравнять информационный продукт к материальной вещи, законодательно запретить его копирование и приравнять таковое к «краже интеллектуальной собственности» – это ничто иное, как попытка спасти отжившие производственные отношения путём запрета на реализацию новых возможностей, связанных с развитием производительных сил. Но эта попытка исторически обречена, и драконовская жестокость законодательства об «авторском праве» есть на самом деле отражение его бессилия и неадекватности. Это попытка остановить естественный процесс путём его «запрещения». Она ведёт лишь к тому, что большинство общества объявляется «преступниками», то есть заявленная правовая категория фактически не соблюдается и признаётся обществом нелегитимной.

Формальная легализация свободного копирования незасекреченной и социально недеструктивной информационной продукции – это лишь вопрос времени. Развитие событий в данном направлении неизбежно. Наиболее прогрессивные производители информационной продукции в спектре от музыкальных групп до разработчиков компьютерных программ это уже поняли и начинают приспосабливаться к новым реалиям. Конечно, это не значит, что разом исчезнут товарно-денежные отношения и категория прибыли. Но товарно-денежные отношения вынуждены будут приспосабливаться, отступать, находить для своего выживания новые ниши, своего рода «резервации», освобождая основное пространство социального бытия для принципиально новых, по существу коммунистических отношений, формируемых новым уровнем развития производительных сил.

Как будет происходить процесс этого вытеснения капитализма «в резервации»? По мере того, как с одной стороны «борьба с пиратством»

будет обнаруживать своё бессилие и нелегитимность в глазах общества, а, с другой стороны, всё большую популярность будут получать бесплатные и зачастую open source (то есть с «открытым кодом» – открытые для дальнейшей переработки, развития и модернизации) аналоги коммерческих программ, всё большее количество фирм-производителей будет переходить на принципиально новую схему работы. А именно – выпускать бесплатные программы, а зарабатывать на создании приложений к ним по заказу конкретных лиц и организаций, в этих приложениях персонально заинтересованных. Такой подход на самом деле диктуется рыночным законом: значение выше упомянутой нами дроби, определяющей трудовую стоимость единичной копии информационного продукта, не стремится к нулю только тогда, когда не стремится к бесконечности её знаменатель. То есть только в том случае, если копий продукта требуется ограниченное количество. (Отметим, что сейчас цена «лицензионного софта» не имеет никакого отношения ни к законам рынка, ни к трудовой стоимости – по существу она произвольна и определяется диким и абсолютно внеэкономическим диктатом монополистов, превративших государственные аппараты в свой инструмент. Для того, чтобы представить всю дикость этого произвола представим аналогичную ситуацию, перенесённую в иную эпоху:

законодательный запрет воспроизводить копию купленного вами колеса или шапки, законодательный запрет перенимать и использовать придуманный соседом способ ведения хозяйства и т.п.).

Конечно, описанный выше переход не сделает коммерческие фирмы, по-прежнему ориентированные на извлечение прибыли, коммунистическими предприятиями. Они сами останутся в рамках капиталистических отношений. Для них производство основного массового программного продукта – распространяемого теперь бесплатно – будет по-прежнему оставаться лишь маркетинговым ходом, необходимым условием для реализации их коммерческого продукта – то есть приложений к основной программе, создаваемых по заказу конкретных нуждающихся в них пользователей. Коммерческая фирма при этом, по-прежнему, «живёт при капитализме» – в рамках капиталистических мотивов и отношений. Но подавляющему большинству пользователей это совершенно не важно. Ведь, если вы не относитесь к числу заказчиков узкоспециализированных приложений, то общеупотребительный софт вы скачиваете по коммунистическому принципу – то есть по потребности и даром.

В рамках данной статьи мы говорим только об одной стороне дела – о коммунистическом характере распределения и потребления. Вторая сторона дела – возможные варианты коммунистического производства и, прежде всего, мотивы к труду в условиях независимости уровня потребления от его результатов, – будет рассмотрена нами в отдельной работе. Пока же мы анализируем только формы коммунистического распределения и принципиальные необходимые условия для их существования. Тут, действительно, масса примеров имеется уже сегодня – «пиратство», файлообменные сети и проч. и проч. Кстати говоря, эти примеры самым наглядным образом демонстрируют очень быстрое изменение тех особенностей человеческой психики, которые до сих пор подавляющим большинством считались врождёнными и имманентными. Речь идёт, конечно, об «инстинкте собственности». Естественно, что, когда появился сначала интернет с его бесплатными электронными библиотеками, а затем файлообменники и локальные сети, первым побуждением получившего доступ к этому информационному изобилию человека было скачивать и скачивать информацию. То есть создавать копии информационых продуктов в своей личной собственности – на дискетах, винчестерах домашних компьютеров, потом на CD и DVD дисках, на «могильниках» (съёмных внешних винчестерах большого объёма) и т.д. Но по мере того, как люди стали привыкать к постоянному и свободному изобилию, к тому, что могут в любой момент времени открыть в интернете необходимую книгу или скачать из локальной сети понадобившийся фильм, мотивации к созданию «частнособственнических» копий стали на глазах слабеть и отмирать.


Ситуация стала аналогична ситуации с водой. Если она идёт из крана в любое время и в потребном количестве, то очень немного найдется желающих держать в квартире цистерну с запасом воды. И с электронными книгами, фильмами, музыкой ситуация постепенно начинает приближать к тому же итогу. Всё меньше и меньше людей держат у себя личные копии, предпочитая не «приватизировать» копии информационных продуктов в личную собственность, а пользоваться непосредственно из «общественного фонда» локальной или глобальной сети. То есть явочным порядком идёт обобществление информационной продукции. Более того, уже и на персональных компьютерах всё чаще и больше появляются разделы «общественного доступа» (на чём и основан принцип файлообменных сетей), то есть даже информация на самом персональном компьютере конкретного единичного пользователя всё более становится общественным достоянием.

Обратим внимание, что это происходит безо всякого насилия, морального давления и ощественного осуждения «частнособственнических инстинктов» – просто как результат изменения условий бытия. Более того, нетрудно представить, что любая попытка запретить или ограничить право или техническую возможность скачивать информацию на «частнособственнический» жёсткий диск, не только не ускорила бы, а, наоборот, существенно бы задержала отмирание «хватательного инстинкта».

Чтобы человек сам отказался от частной собственности, нужно, чтобы никто не ограничивал его в этом праве и в этой возможности не только насилием, но и любого рода моральным давлением. «Вы действительно хотите одну из своих комнат занять цистерной с водой (или ящиками с записанными вами DVD дисками)? – Ну, наздоровье!».

Хорошо, – говорят нам оппоненты – пока речь идёт о фильмах, музыке и электронных книгах, тут коммунизм возможен. Но фильмами и музыкой сыт не будешь. А хлеб, брюки и машины по-прежнему остаются в рамках производства материального, вещественного. Их невозможно копировать подобно файлам. Да, действительно, невозможно. Пока что. Хотя рано или поздно технический прогресс, по-видимому, именно к этому и придёт. Но давайте посмотрим на соотношение общественного труда, осуществляемого в сфере информационного и вещественного производства. Не секрет, что в развитых странах это соотношение уже в последние десятилетия прошлого века было в пользу информационного производства, и его доля с тех пор с каждым годом продолжает возрастать. То есть для обеспечения всего общества в продуктах вещественного производства (как сельскохозяйственных, так и промышленных) требуется всё меньшая и меньшая доля общественно необходимого труда, всё меньшая и меньшая доля занятого населения. Причём процесс сам себя усиливает и ускоряет: чем больше производителей высвобождается из сферы материального производства в сферу информационного – тем быстрее совершенствуются технологии, тем больше производительность труда в том числе и в сфере материального производства и, стало быть, тем меньше и меньше доля занятого в нём населения. Дело идёт к тому, что доля общественного труда, необходимого для обеспечения общественных нужд в вещественной продукции, станет просто пренебрежима мала. Иными словами, по мере развития производительных сил то есть производительности труда пренебрежима мала станет их трудовая стоимость и рыночная цена.

Да, конечно, в пределах обозримого будущего будут оставаться материальные вещи, в отношении которых невозможно обеспечить изобилие.

Можно свести почти к нулю стоимость типовой квартиры, но нельзя обеспечить всех желающих виллой на Кипре и персональным царским дворцом. Нельзя обеспечить всех «по потребности» алмазами, изумрудами, золотыми унитазами и подлинниками картин из музеев. Вряд ли хватит на всех «по потребности» чёрной икры и уж точно не хватит мамонтового мяса.

Одним словом, предметы роскоши, не являющиеся обязательными и необходимыми для повседневной жизни могут ещё очень долго (возможно, бесконечно долго) оставаться резервациями некоммунистических отношений. Но что в этом страшного? Пусть будет какая-никакая отдушина для людей, для которых личная собственность и обладание эксклюзивными предметами роскоши нераздельно связана со смыслом жизни и самооценкой.

Пусть для желающих будет оставаться возможность жить «вне коммунизма».

Пусть, в конце концов, будут оставаться материальные стимулы, хотя бы в виде предметов роскоши. Это никак не отрицает того, что основной объём производства, распределения и потребления (а, следовательно, и общественных отношений) будет коммунистическим по своей природе.

Кстати, если уделить несколько слов футурологии и научной фантастике, то представляется весьма вероятным, что дальнейший научный прогресс будет связан со всё возрастающими возможностями создавать цифровые матрицы материальных предметов. То есть оцифровывать вещи (с постепенно возрастающим уровнем разрешения), точно так же, как сегодня мы оцифровываем текст, звук и изображение. Затем, преобразовывать их, подобно тому, как сегодня мы работаем с изображениями в фотошопе. А затем на основе этой цифровой матрицы воспроизводить вещи, воплощая их вновь в материальную форму так, как сегодня мы распечатываем на принтере картинку или воспроизводим музыку. То есть мы сможем структурировать материю на основе цифровой матрицы – будет ли идти речь только о быстром химическом синтезе или также и о превращении химических элементов. Весьма вероятно, что в будущем копирование (причём, портативное) один раз созданного или найденного материального предмета будет осуществляться с теми же пренебрежимо малыми затратами труда, с какими мы сегодня копируем текст на ксероксе. Если мы представим себе поступательное развитие подобной технологии, позволяющей в точности воспроизводить любые предметы не только в смысле их внешнего вида, но и в смысле структуры, химического состава, всей совокупности свойств и качеств, то мы приблизимся к ситуации абсолютного и полного коммунизма.

То есть в этом случае уже не останется уникальных предметов роскоши, да и вообще уникальных объектов и явлений как таковых. Хоть бриллиант, хоть полотно мастера эпохи Ренессанса, хоть шкуру мамонта можно будет «оцифровать» и «распечатать» причём так, что копия и оргинал будут столь же неотличимы, как сегодня неотличима копия файла от оригинала. А если мы представим возможность полностью свободного преобразования и структурирования материи (включая преобразование элементов) и относительную свободу масштабов (допустим, в пределах «оцифровки», преобразования и «распечатки» целых планет)...

Это, конечно, пока в чистом виде научная фантастика, хотя первые шаги её реализации мы, весьма вероятно, сможем наблюдать уже в ближайшие десятилетия. Но речь идёт сейчас о том, что даже на современном уровне научно-технического развития предпосылки для пусть не полного осуществления, но, по крайней мере, для проростания коммунистических отношений вызрели.

Даже в рамках современного изжившего себя капитализма мы видим, что цена одной и той же вещи различается в сотни и тысячи раз в зависимости от брэнда фирмы-изготовителя. Это значит, что практически весь объём трудовой стоимости был вложен не в материальную вещь, а в создание связанного с ней привлекательного виртуального образа в массовом сознании. Стоимость же самой вещи (без брэнда) пренебрежимо мала.

Настолько мала, что очень недалёк тот день, когда безбрэндовые вещи станут такими же бесплатными, как полиэтиленовые мешки в универсамах. Ведь по существу в сегодняшнем виртуализованном капитализме материальная вещь – это и есть не более чем такой «мешок» для упаковки созданного пиаром и привязанного к брэнду образа. А материальная вещь... Да в конце концов, себестоимость её столь невелика по сравнению с затратами на создание привлекательного брэнда, что её можно раздавать в порядке рекламной акции!

В современных развитых странах капитализм всё меньше и меньше связан с процессом производства, распределения и потребления реальных материальных жизненных благ. Автомобиль миллиардера за миллион долларов и автомобиль рабочего за 20 тысяч долларов по своим потребительским качествам отличаются крайне незначительно. То же самое можно сказать об одежде, в которую они одеваются, о пище, которую едят.

Разве что только качество их жилищ пока действительно разное. Но в целом сфера реального производства и потребления жизненных благ уже осуществляется практически уравнительно, обеспечивая все основные потребности человека (базовые материальные потребности на весьма достойном уровне обеспечены сегодня даже у безработного). Колоссальная же разница в стоимости жизни фактически «ушла в виртуал», стала просто предметом социальной игры – знаком социального статуса, престижа, места в общественной иерархии. Капитализм вынужден покидать реальность и превращаться в «Матрицу», в виртуальный симулякр.

Здесь необходимо сделать ещё одну ремарку. Как уже было отмечено выше, избавление от нужды не есть только изобилие предметов потребления, но также и избавление от необходимого труда. До тех пор, пока необходимый труд сохраняется – до тех пор сохраняется и нужда, поскольку каждый продукт потребления оплачен временем, вынужденно отнятым из жизни для его производства. Именно поэтому, кстати, переход к коммунизму не осуществился и даже теоретически не мог осуществиться на индустриальном уровне развития производства силами промышленного пролетариата. Необходимые материальные условия для прорастания коммунистических отношений возникают тогда, когда по мере автоматизации производства рутинный механический труд полностью передаётся механизмам и, следовательно, промышленный фабрично заводской пролетариат исчезает как класс.

В самом деле, представим себе умозрительный эксперимент. В некой условной гипотетической модели пролетариат в полном согласии с гипотезой Маркса захватывает в свою коллективную собственность все средства производства. Допустим для чистоты модели, что это происходит одновременно во всём мире и на том уровне концентрации производства, когда буржуазия уже настолько монополизирована, что численность её ничтожна, и она поэтому не может оказать сколько-нибудь существенного сопротивления. То есть победивший пролетариат не имеет серьёзных противников в лице внешней или внутренней реакции и не нуждается в создании собственного государства как аппарата классового насилия для её подавления. Модель, разумеется, умозрительная и условная, однако попытаемся представить, в каком направлении она будет развиваться.

Учитывая, что общественное производство в рамках заданной модели находится на индустриально-промышленном уровне развития, основу суммарного общественного продукта составляет продукт труда рабочих, без которого производство невозможно и немыслимо: производство уже механизировано, но оно ещё далеко не автоматическое, поэтому простой механический стереотипный труд рабочего по-прежнему необходим.

Рабочие победили и обобществили средства производства. Поскольку класс эксплуататоров ликвидирован, а производство переведено из режима неограниченной максимизации прибыли в режим удовлетворения общественных потребностей (то есть в режим разумной достаточности), мера необходимого труда существенно снизилась. У каждого отдельно взятого рабочего появилось свободное время на творческое саморазвитие. Досуг (свободное от механического машинного труда время человеческой жизни) становится главной общественной ценностью. Но вот тут-то и возникает вопрос: как эту общественную ценность делить. На всех её заведомо не хватает. То есть либо каждый должен отработать пусть не 8, пусть 6 или даже 4 часа в день у станка, а в остальное время может заниматься свободным творчеством (собственно, коммунистическим трудом). Либо же этот общественный ресурс будет распределяться неравномерно. То есть выделится особая социальная группа творческих людей, которая будет пользоваться этим ресурсом преимущественно – за счёт остальных.

Простой здравый смысл свидетельствует о том, что неизбежное и естественное неравенство интеллектуальных, творческих, волевых, лидерских качеств между людьми плюс эффективность разделения труда, которая лишь возрастает по мере усложнения характера труда и развития производственных навыков, неизбежно толкнёт развитие событий на второй путь. О том же свидетельствует и логика марксистской теории: наличие излишков неизбежно ведёт к расслоению, и не столь важно, что излишками в данном случае выступают не материальные предметы, а излишки времени.

Значит, с неизбежностью снова произойдёт расслоение на новые классы, хотя и первоначально не антагонистические. Этих классов, как минимум, будет два – собственно рабочий класс (уже не пролетариат, а коллективно владеющий средствами производства класс рабочих) и трудовая интеллигенция – врачи, учителя, учёные, конструкторы, инженеры, программисты и т.д. – т.к. невозможно представить серьёзное освоение и занятие этими профессиями без отрыва от рабочей специальности. Качество жизни рабочего класса и трудовой интеллигенции по определению будет различаться даже в случае их имущественного равенства, поскольку неравноценна привлекательность творческого и простого механического труда. Следовательно, тенденцией будет повышение социальной престижности творческих профессий и снижение престижности рабочих профессий, что заставит ввести в той или иной форме ценз. Например, конкурс при поступлении в ВУЗ. То есть закрепить общественное неравенство на основе неравенства тех или иных личностных способностей.

Но, поскольку людьми, не имеющими соответствующих способностей, данное разделение будет восприниматься как дискриминация (то есть нарушение их коллективных интересов, а, следовательно, и классовых представлений о справедливости), поддержание этого разделения потребует в той или иной форме прямого или косвенного социального насилия, которое приведёт к возникновению классовых противоречий и антагонизма.

Допустим, неизбежное неравенство качества неквалифицированного механического труда и труда творческого компенсируется нормами диктатуры рабочего класса, то есть политическими преференциями рабочего класса либо различием обязательных количественных (или временных) норм труда, либо разницей в оплате труда в пользу менее квалифицированного и менее творческого. Но эта схема ничего принципиально не меняет. Она подразумевает уже имеющиеся социально-классовое противоречие и борьбу, что неизбежно порождает новое лицо – государственный или квазигосударственный аппарат насилия, который, даже если и будет формироваться изначально из числа либо рабочего, либо интеллигентского класса (в зависимости от того, кто перетягивает возникшее противоречие в свою пользу), но с неизбежностью осознает собственные корпоративные интересы и станет самостоятельным игроком, стремящимся стать арбитром над обеими сторонами и, играя на их противоречиях, занять господствующую позицию.

Однако и это ещё не всё. Помимо рабочих и трудовой интеллигенции неизбежно возникновение ещё одной социальной группы – профессиональных управленцев. Можно, конечно, представить ситуацию, когда управление осуществляется исключительно на общественных началах, путём формирования советов самими трудовыми коллективами с регулярной ротацией их состава. Однако очевидно, что развитое промышленное производство, притом не в рамках одного завода, а в рамках отрасли, региона, страны, мира в целом, проблема планирования и распределения и т.д. с неизбежностью потребуют профессионализма управленческих кадров и их отрыва от основной специальности. Можно переучить рабочего в управленца, но при этом он по характеру своего бытия (а, следовательно, со временем и сознания) перестанет быть рабочим.

Можно попытаться поставить корпорацию управленцев под контроль советов трудовых коллективов, то есть поставить в положение наёмного менеджера. Но тут возникает другой вопрос. Поскольку люди по природе своей различны и в отношении лидерских качеств образуют пирамиду, то неизбежно расслоение самих советов трудовых коллективов, а, тем более, всех вышестоящих Советов, ступенчато ими избираемых. Неизбежно внутри советов выделится группа активных общественников, заинтересованных в том, чтобы сосредоточить в своих руках вопросы управления и оторваться от контроля реальных трудовых коллективов. С другой стороны, с той же неизбежностью возникнет обратная тенденция со стороны масс трудящихся отделаться от дополнительной общественной нагрузки и перепоручить её желающим – то есть тем же общественникам. Сомкнувшись, эти две тенденции сделают контроль трудовых коллективов за советами сначала высших, а затем и низовых уровней чисто номинальным. Активные общественники по характеру своего бытия сомкнутся и сольются с профессиональными управленцами («наёмными менеджерами») в единый общественный слой с общими социальными (квази-классовыми) интересами.

То есть возникнет слой управленческой бюрократии, формально не владеющий, но фактически распоряжающийся общенародной общественной собственностью на средства производства и продукты труда.

В конечном итоге неизбежен альянс обеих групп управленцев (наёмных профессионалов и активистов-общественников, не желающих возвращаться к станку), квазигосударственных структур, возникших из необходимости урегулирования социальных противоречий, и творческой интеллигенции с целью изменения изначально заложенного в модели равенства и узурпации свободы от механического нетворческого труда.

Иными словами, восстанавливается модель общества классового неравенства и эксплуатации труда. И это неизбежно, поскольку пока сохраняется необходимый (как антитеза свободному, творческому) труд, до тех пор в обществе сохраняется и нужда – «и с нуждой должна снова начаться борьба за необходимые предметы и, значит, должна воскреснуть вся старая дребедень» (Маркс), хотя бы даже если в роли «необходимых предметов» выступает время человеческой жизни, свободное от необходимого (несвободного, не исходящего из внутренней потребности в творческой самореализации) труда.

Как видим, исходные условия октябрьской социалистической революции в России 1917 года резко отличались от условий «идеальной модели» пролетарской революции: индустриально неразвитая страна, в которой подавляющее большинство населения составляет не пролетариат, а крестьянство;

ожесточённая гражданская война и борьба с интервенцией;

существование в условиях враждебного капиталистического окружения и необходимость строить социализм в отдельно взятой стране;

острая необходимость в форсированной мобилизационной индустриализации;

Великая Отечественная Война и последующая гонка вооружений в ходе холодной войны. И, тем не менее, приведённая выше «идеальная модель»

достаточно чётко описывает причины и механику разрушения советского общества и капиталистической контрреволюции. Любопытно, что враг советского государства Л.Д. Бронштейн (Троцкий), хорошо владевший методологией марксистского анализа, достаточно метко указал те тенденции, которые в дальнейшем привели к гибели советского общества. Однако и он – вслед за Марксом – в угоду мессианской мечте о пролетарской революции пожертвовал точностью и трезвостью собственно научной методологии. В результате отмеченные им процессы он в значительной степени приписал «злой воле» «сталинской бюрократии», не поняв или не признав неизбежную закономерность данных процессов на уровне развития производительных сил, соответствующем индустриальной стадии развития общества и цивилизации.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 28 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.