авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 14 |
-- [ Страница 1 ] --

Иван Ле

Хмельницкий. Книга третья

Серия «Хмельницкий», книга 3

HarryFan Советский писатель;

Москва;

1974

Аннотация

Трилогия «Хмельницкий» – многоплановое

художественное полотно, в котором отражена целая

историческая эпоха борьбы украинского народа за

свою свободу и независимость под водительством

прославленного полководца и государственного деятеля Богдана Хмельницкого.

Содержание Часть первая 10 1 10 2 16 3 20 4 23 5 27 6 32 7 37 8 41 9 47 10 52 11 58 12 64 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 Часть вторая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 Часть третья 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 Часть четвертая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 Часть пятая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 Эпилог Иван Ле ХМЕЛЬНИЦКИЙ Книга третья Часть первая «По снежной зиме – быть наводнению»

…На перекрестках дорог (на кольях) сторожами поставлю!

Н.Потоцкий …Пусть бы уже воевали с нами, Войском Запорожским… Но не трогали бы ни в чем не повинных, бедных, подневольных людей, кровь которых и мольба о защите призывают нас к отмщению.

Дм.Гуня Обласканный королем, Богдан не нашел душевно го успокоения. После суда и казни Ивана Сулимы он окончательно потерял уважение к верхушке королев ской знати и веру в ее государственный разум. Теперь еще более неприветливой и по-зимнему холодной ка залась ему Варшава. Опротивели теснота и сутолока на посольском подворье, где депутаты сейма от укра инских воеводств неугомонно гудели, как встревожен ные пчелы на пасеке, будоража всю Варшаву.

Приближалась весенняя распутица. Но не она торо пила Богдана Хмельницкого с отъездом из Варшавы, где ему следовало бы, как говорят казаки, «притереть ся к Короне», как оси к новому колесу. Да и коронный гетман советовал ему задержаться в столице. Но Бо гдан спешил.

– Надо выехать до наступления распутицы. Да и к матери в Белоруссию хочу наведаться! – объяснял он причину своего поспешного отъезда. Подумав о мате ри, Богдан вспомнил и о казни отчима. Какой ценой бу дут расплачиваться за это черные палачи в иезуитских сутанах? Распятием на кресте запугивают они прид непровских работяг, жадно стремясь удержать власть над ними… Двор и коронный гетман провожали отъезжавшего полковника Хмельницкого, войскового писаря реестро вого казачества, как своего, самим королем обласкан ного человека. По приказу гетмана его должна была сопровождать сотня Чигиринского полка, которая до ставила в Варшаву несчастных сулимовцев на казнь.

– Зачем мне сотня! – запротестовал Богдан. – И тро их казаков хватит.

Он считал, что сотня, сопровождавшая казацких старшин на смертную казнь, покрыла себя позором… Джуры коронного гетмана слышали, как Хмельниц кий велел Карпу подобрать троих казаков. Подчеркну тая скромность Богдана и его поспешный отъезд на Украину вызывали недоумение. Другое дело – казац кие полковники. Они давно уже сбежали от этой сей мовой суеты. Некоторые из них еще надеялись полу чить назначение и хотели об этом поговорить с Богда ном. Ведь теперь от обласканного королем генераль ного писаря многое будет зависеть в жизни каждого старшины реестрового казачества.

Срочно собирался выезжать из Варшавы и посол турецкого султана. Скованные льдом реки облегчали ему путь до Стамбула. Он вез султану ценный пода рок от короля Владислава – закованного в цепи и зорко охраняемого Назруллу. День отъезда турецкого посла, как и направление, по которому он должен был следо вать, держались в тайне. Не близок путь к Стамбулу и всегда опасен, удлиненный казачьими верстами! Оче видно, посол на Каменец поедет, так ближе, хотя мог бы и через Крым поехать. Ведь притихли казачьи бури, безопаснее стали и эти «версты».

Назрулле не разрешали никаких свиданий, тем бо лее с казаками! Ведь все считали его смертником. Ему была уготована печальная участь – стать жертвой кро вавых забав султанского двора!

Турецкий посол был одним из опытнейших диплома тов дивана и султана. Он обычно не вступал в близкие отношения с послами других стран и относился к ним с подозрительностью.

И все же посол, поддавшись искушению и не поду мав как следует, пообещал коронному гетману встре титься у него на приеме с новым войсковым писарем реестрового казачества полковником Хмельницким.

Коронный гетман, который тоже собирался выехать в Бар, любезно пригласил посла султана на устраивае мый им в своей столичной резиденции в то время мод ный в Европе так называемый файф-о-клок1, полюбив шийся напыщенной польской знати.

Это был обычный прием с узким кругом приглашен ных. Коронному гетману Станиславу Конецпольскому приходилось почти ежедневно принимать у себя ди пломатов и депутатов сейма. Он был весьма внимате лен к гостям, приехавшим из воеводств, и особенно к дипломатам.

– Ра-ад вид-деть вас, пан по-олковник! – произнес гетман, увидев Хмельницкого.

На этом приеме между турецким послом и генераль ным писарем украинского реестрового казачества Бо гданом Хмельницким завязался деловой разговор о ка полдник (англ.) зацко-турецких отношениях в новых условиях, когда неизмеримо возрос вес украинского казачества в поль ском государстве.

В обострении турецко-казацких отношений турецкий посол винил только казаков. Богдан Хмельницкий и не отрицал этого, но со своей стороны заявил:

– Возможно, есть и наша вина… Но мы должны улуч шить наши обостренные, в прошлом добрососедские отношения! Ведь ваш же приблудный престолонаслед ник мутил воду… Мы хотим знать мнение дивана по этому вопросу. Речь идет о добрососедских мирных от ношениях между двумя народами – страны полумеся ца и Приднепровья Украины. Мы должны договорить ся и прекратить набеги на селения соседей. Именно об этом я и буду говорить в казацком Круге. И сразу же по возвращении, если к тому времени казачество будет уведомлено о согласии дивана.

– Я, слуга благословенного аллахом султана, то же не собираюсь задерживаться в Варшаве. А весной мы, по милости аллаха и воле падишаха, рассмотрим предложение наших беспокойных соседей. Но диван может рассмотреть это дело только тогда, когда полу чит от казаков дары и твердые заверения.

Беседу вели на турецком языке, чтобы не подслуша ли слуги. Разговаривали, словно случайно встретив шиеся собеседники, стоя возле высоких столиков с ви ном и с закусками. Польское королевство умело уго стить дипломатов!.. Конецпольский тоже не нуждал ся в толмаче, поскольку сам неплохо владел турецким языком. И он с удовольствием прикладывался к бока лу с любимым венгерским вином и при этом награждал гостей своей чарующей улыбкой.

Богдан не возражал против условий, поставленных турецким послом, но считал, что для этого необходимо полное согласие украинского народа, выраженное ка зацким Кругом… В день отъезда никто не обращал внимания на то, куда ходит казацкий писарь, с кем он прощается и ка кие ведет разговоры. Несколько раз он подходил и к сотне чигиринцев, которая сопровождала Ивана Сули му на позорную казнь. Казаки робко отвечали Богда ну Хмельницкому, интересовавшемуся, когда они вы езжают из Варшавы и по какой дороге. Ведь они раз говаривали с войсковым писарем: будет ли он бранить их за службу, упрекать за Сулиму?

После холодного приема королем казацкие полков ники какое-то время бесцельно бродили среди прие хавших на сейм шляхтичей. Польный гетман Николай Потоцкий многих из них поставил во главе сотен и пол ков карательных войск, отправлявшихся на Украину.

Богдан разузнал и об этом. Ему стало известно, что некоторые части реестровых казаков сами избирают себе полковников, что на Украине до сих пор еще бур лит, как уха в котле, ненависть, постепенно нарастает гнев народа!

– Надо бы убедить казаков… – тоном приказа гово рил он чигиринцам. – И так слишком много голов без рассудно потерял наш народ из-за недальновидности своих вожаков. Похоже на неравную схватку с пьяных глаз… Так и передайте полковнику Скидану. Весной со берем Круг казацких старшин. Прежде всего мы долж ны объединить вооруженные казачьи силы. Но и о зе млепашцах в хуторах и селах не надо забывать. Пора дать бедной, многострадальной земле настоящего хо зяина! Так и передайте: слишком много хозяев разве лось на украинской земле!..

– Реестровцам тоже передать? – осмелился спро сить подхорунжий сотни.

– А почему бы и нет? Передайте и реестровцам. Я имею в виду украинский народ, живущий как в селах, так и… в городах! Не все же и реестровые казаки пе рестали быть детьми своего края.

Подхорунжий пугливо озирался, боясь, как бы не услышал кто-нибудь этих загадочных слов войскового писаря. Они звучали как притча, произнесенная с ам вона священником чигиринской церкви!..

В день отъезда, уже будучи в полном снаряжении, Богдан встретился с донскими казаками, тоже пригла шенными на всепольский сейм. И они прослышали о том, что, по совету коронного гетмана, на сейме будет решаться вопрос о войне с Турцией. Донские казаки собирались поддержать предложение гетмана.

– Назрулла, друзья мои, – завел Хмельницкий с дон цами разговор о своем побратиме, – дороже мне род ного брата! Такой пригодился бы и на Дону, да и в Мо сковии… Душа болит за него, моего побратима. Каким прекрасным казацким сотником был. И море знает, и оружием хорошо владеет. Он жизнь свою готов отдать за правду, мстя кровожадным султанским янычарам, которые замучили его жену и умертвили детей. Все это учел посол султана.

Донские казаки дружески улыбались Богдану, пожи мая ему руку. По привычке степняков оглядывались по сторонам, по-казацки же ничего не ответили полковни ку-писарю.

– А сам-то турок… как бишь его… Назрулла, что ль?.. мог ведь и заартачиться.

– Не заартачился же, потому что крепко закован в цепи! Назрулла наш человек, казак. Из турецкой нево ли меня освободил, рискуя жизнью. А теперь его само го… Вон Скидана уже и отпустил пан староста. То ли счастье казака, то ли тут какая-нибудь ловушка… После этой, казалось бы, случайной встречи с дон скими казаками Хмельницкий с Карпом Полторалиха снаряжали лошадей, готовясь к отъезду из Варшавы.

Карпо недовольно что-то ворчал, подтягивая подпруги и привязывая сумки. Богдан иногда подсматривал на троих чигиринцев, которые уже готовы были к отъезду и ждали его с Карпом. Вдруг Карпо Полторалиха в при сутствии их довольно резко заявил:

– Не годится мне, мурлу нереестровому, пан пол ковник, быть джурой войскового писаря!.. Хватит, поба клушничал на Днепре! Вон донские казаки приглаша ют. Подамся еще на Дон!

А сам с тревогой думал, что скажет Богдан. Карпо всего ждал от него, но только не такого искреннего уди вления.

– На Дон? Да ты что, белены объелся?. Днепра те бе мало?.. Побратимы же мы с тобой! А в реестр… Да пропади он пропадом, так уж трудно, что ли, вписать мне тебя в реестр? Как причаститься в великий пост!..

Своя рука – владыка. Сразу же и запишемся, как толь ко вернемся. Выбрось это из головы. Да что пани Ме лашка скажет?

Карпо резко повернулся, но задержался на мгнове ние, выслушивая эти упреки. И пошел к своему коню, не сказав больше ни слова. Даже подоспевшие в это время гусары коронного гетмана и немецкие рейтары, которые должны были сопровождать казацкого писаря за пределы Варшавы, осудили поведение неблагодар ного джуры.

Хмельницкий спокойно отнесся к этой неожиданной и странной выходке своего побратима джуры. В обе денную пору, в сопровождении трех чигиринских каза ков, подобранных самим же Карпом из всей сотни, вы ехал на Белую Русь.

Солнце ранней осени своим скупым теплом согрева ло утомленных путников. С живописного пригорка ме ждуречья Кривонос увидел остроконечные купола ам стердамской «Новой кирхи».

Она возвышалась над другими многочисленными готическими строениями, над подвижными стайками голубей, которые, расставив крылья, казалось, нежи лись в лучах солнца. Он, усталый, стоял, словно зача рованный тишиной, любуясь мирным, чарующим пей зажем. Казалось, на глади морского залива играли от блески от большого креста кирхи, освещенного лучами заходящего солнца. А Кривонос на изнуренном коне, в поношенной рыцарской одежде, с саблей на боку и с новейшим мушкетом за плечами, был только воином!

Воином, который не бросал оружия, не снимал с плеч лука и сагайдака со стрелами. Даже приехав в эту да лекую приморскую столицу с мирными намерениями, он не бросал оружия.

И когда Кривонос обернулся, чтобы поделиться чув ствами со своими спутниками, он невольно замер. Кру жившиеся над храмом голуби – вестники радости!..

Из-за дубового перелеска в междуречье показалась когорта всадников. Не узнать их казаку нельзя, как близких его сердцу людей. Да и ошибиться Кривонос не имел права! Вот уже в течение двух недель он бе жит от войны, беспрерывно оглядываясь, ища глазами своих друзей, с которыми скитался на чужбине.

Только теперь его догоняют друзья партизаны! Бо лее трех десятков воинов насчитывалось в этом от ряде – казаков, поляков, чехов, отважных итальянцев, испанцев и немцев. Окинув взглядом стоявших рядом своих друзей, Максим сказал совсем не то, чем хотел порадовать их, когда впервые заметил солнечные от блески на крестах амстердамских храмов.

– Друзья, братья! – воскликнул Максим.

И он, словно библейский старец, гнал своего коня навстречу заблудшим, как и сам, братьям, сыновьям.

Друзья не изменили ему!

Соскочив с коня, бросился обнимать каждого из них, громко выражая свои чувства. Радость переполняла сердце Кривоноса, истосковавшегося в далекой север ной стране… Вдруг он умолк, в груди похолодело, руки опусти лись. Его друзей окружили около десятка карабинеров, голландских воинов!

– Что это? Плен без войны? Ведь мы… – Всякое бывало, брат Максим… – А теперь вот они говорят, что мы интернированы… – сказал один из итальянцев.

– Хорошее словечко придумали. Но ведь вы воору жены… – сказал Кривонос, которому не хотелось ве рить этому сообщению.

– Только сабли оставили, брат Максим! А самопалы наши себе забрали. Даже пистоли отобрали, прокля тые.

– Вот вам, казаки, и свобода… – тяжело вздохнул атаман Максим Кривонос, посмотрев на шпили собо ров и на кружащих в небе голубей. – Интернирован ные!

Горстка лисовчиков наконец остановилась на отдых в перелеске возле Амстердама, на берегу морского залива. Здесь они попрощались, словно в последний раз, с интернированными Кривоносом и Себастьяном Стенпчанским. Правительственные карабинеры ото брали у них огнестрельное оружие, оставив только са бли и луки со стрелами, и отправили их вместе с Вов гуром в город. Офицер голландского отряда был уве рен, что без своих командиров оставшиеся лисовчики никуда не убегут. И весь свой отряд послал сопрово ждать их атаманов.

– Может быть, это к лучшему, Максим, – сказал Стен пчанский, когда уже въехали в город. – Не придется блуждать по улицам, разыскивая этих герцогов.

– Без оседланного коня, наверное, еще свободнее будет… – горько усмехаясь, ответил Максим.

– Так… может, убежим. Ведь сабли-то при нас!

– Не стоит! Ведь мы прибыли в эту… свободную страну поменять оружие на мирный труд… Вспомнил Максим и напутственные слова друзей, оставшихся в лесу, в лагере интернированных: «По просите, братья, убежища, по только не службы в войс ке, пропади она пропадом! Ремеслом бы каким занять ся. Опять-таки… герцоги, хотя и голландские, холера бы их взяла…»

«А это уж как пофортунит», – смеясь, сказал озабо ченный Стенпчанский.

Благоразумные амстердамцы должны были бы без расспросов понять, что за воины и с какой войны при были в их столицу. Но Голландия тоже была на воен ном положении. На подступах к городу стояли заставы.

Воинов задержали, чтобы выяснить, не являются ли они разведчиками, шпионами иезуитской, венско-вар шавской коалиции. И, как недругов, повели во дворец амстердамского герцога Оранского. Кривонос и Стен пчанский были утомлены. Но они приосанились, под крутили усы, поправили шапки. Хотели предстать пе ред герцогом не бродягами, а степенными людьми.

С еще большим подозрением отнеслись к странным «парламентерам» дворцовые слуги герцога. Всем сво им видом они резко отличались от воинов их страны.

Они не были похожими ни на шведов, ни тем более на французов. У обоих за спиной висели колчаны со стре лами и гибкие луки. Суровые и стройные, с опущенны ми вниз роскошными усами, они напоминали кресто носцев. Один из них нервно постукивал пальцами по рукоятке кривой турецкой сабли, второй же, как насто ящий старинный рыцарь, придерживал рукой тяжелый палаш.

Сопровождавший Кривоноса и Стенпчанского офи цер представил их дворцовой охране как жолнеров Польского королевства, и те свободно пропустили их во дворец. Но стоявшие у дверей парадного входа во внутренние покои герцога слуги задержали гостей-во инов.

В этот момент в дверях появился, выходя из покоев герцога, то ли столяр, то ли маляр. На нем был испач канный красками фартук, в руке какой-то небольшой топорик. Он сразу же обратил внимание на воинов в такой необычной униформе. Во дворе он увидел их ко ней и джуру, окруженных дворцовой охраной. На взмы ленных лошадях – турецкие седла.

– Что это за воины? – спросил вышедший у офицера.

– А мы… парламентеры от украинского и польского вольного войска! – не задумываясь, вместо офицера, ответил на ломаном латинском языке Кривонос.

– От украинского и польского войска? Что же это за войско? – с еще большим интересом спросил маляр, коверкая, как и Кривонос, язык и осматривая воинов с ног до головы.

«Парламентеры» переглянулись. Стоит ли им отве чать первому встречному? К тому же офицер уже ушел в покои герцога, откуда только что вышел мужчина с то пориком. Стенпчанский решительно направился сле дом за офицером, пререкаясь с задержавшей его стра жей.

– Мы называемся лисовчиками, добрый господин, – любезно объяснял тем временем незнакомцу Криво нос. – Не лисовиками, а лисовчиками, по имени перво го командира этого свободного войска. Нас называли еще элеарами. А просто говоря, мы свободные воины с Украины и Польши. Переправились через Дунай, пе ресекли и другие реки Европы, как и ваш Рейн. Теперь направляемся к его милости господину герцогу… – Великолепно! Очевидно, офицер сейчас и докла дывает о вас его светлости герцогу Оранскому. А я… тоже свободный человек, хотя и не воин. Я художник Рембрандт, расписываю покои герцога! – так же любез но представился он Кривоносу. И обратился к слугам:

– Так пропустите этих рыцарей к его светлости!

Как раз в этот момент из герцогских покоев в со провождении придворных слуг вышел офицер. Он ре шительно и не совсем вежливо сорвал с Кривоноса и Стенпчанского гибкие луки, колчаны со стрелами и от дал их карабинеру, потом кивнул головой, приглашая их войти в открывшуюся дверь. Художник дружески по хлопал Кривоноса по плечу, любуясь им. Он, уже как своих близких знакомых, проводил глазами лисовчи ков.

В большом зале Кривонос и Стенпчанский ждали герцога. Зал был просторный и казался совсем пу стым. Только в дальнем углу стоял стол на точеных ножках и несколько кресел в том же стиле.

Наконец появился герцог. Он, гордо подняв голову, вышел из боковой двери, будто встревоженный докла дом офицера. На груди у него, на длиннополом тем но-фиалковом камзоле, болтались на черном шнурке очки, которыми герцог, очевидно, только что пользо вался. Он ведь человек государственный, а сейчас та кое тревожное время – война в Европе, в которую те перь втянулась и Франция. Оглядывая с ног до головы этих действительно интересных воинов, герцог по при вычке сначала направился к столу, затем левой рукой провел по седеющим волосам и тут же направился к странным «парламентерам». Он, казалось, подкрады вался к ним, прислушиваясь к шороху ковров под сво ими ногами.

– Парламентеры? – спросил, остановившись в двух шагах от Кривоноса и Стенпчанского. На боку у них ви сели только сабли. Но все же вооружены! А лица… му жественные, суровые! Что им нужно от герцога, когда они, очевидно, берут все, что захотят, не спрашивая согласия? Высматривают, шпионят?..

– Да, ваша светлость! Мы не желаем больше вое вать и просим убежища у милостивых амстердамских господ… – начал Максим и смутился.

Герцог улыбнулся, услышав «просим убежища».

Улыбнулись и сопровождавшие парламентеров воины, считая улыбку властелина хорошим признаком. А он вдруг, словно уязвленный таким панибратством, зао рал:

– Воины польского короля, иезуиты?

– Да нет! Мы… – Обезоружить и… в карцер! Как военнопленных, – вспылил герцог, чем-то неожиданно возмущенный. Не ужели только потому, что он принял их за бесстрашных гусар, воинов злого иезуита польского короля!..

Резко повернулся и скрылся за дверью, на ходу под хватывая очки, висевшие на шнурке.

Бдительные карабинеры, доставившие лисовчиков, словно только и ждали этой команды. Сам офицер, точно изголодавшийся пес, тут же набросился на Кри воноса. Вмиг сорвал с него ремень с саблей и в спешке уронил ее на пол. А карабинеры уже связывали Кри воносу руки за спиной, чуть было не свалив его с ног.

Именно Кривоноса они считали атаманом этого опас ного польского отряда.

– В чем дело? – в недоумении воскликнул Стенпчан ский, пятясь назад.

В следующее мгновение, когда карабинеры броси лись к Стенпчанскому, он молниеносно выхватил из ножен палаш и грозно взмахнул им. Тяжелый, как у кре стоносцев, и острый, как сабля. Карабинеры отскочили в сторону. А в это время крикнул связанный Кривонос:

– Что ты делаешь, безумец?! Беги скорее к хлопцам, покуда голова цела!

Когда Стенпчанский стремительно выбежал из по следних дверей во двор, то прежде всего увидел Вов гура с оголенной саблей в руке и художника Рембранд та с листами бумаги и толстыми угольными каранда шами. Рембрандт, опершись спиной на коновязь, торо пливо рисовал Вовгура. Он спешил воспользоваться светом заходящего солнца. Отдохнувший конь Вовгу ра, почувствовав отпущенные поводья, вставал на ды бы и бил ногами землю.

– Измена, пан Вовгур! Пана Максима опозорили, связали!.. – крикнул Стенпчанский.

Миг – и он был уже на своем ретивом коне. Словно плененный этой картиной, оживился и Рембрандт. Он быстро водил карандашом по бумаге, делая набросок.

И только выстрел, раздавшийся на крыльце герцогско го дворца, словно разбудил очарованного художника.

Оторвавшись от мольберта, он увидел только хвосты коней с двумя всадниками. Минуя охрану у ворот, ка заки, подстегивая отдохнувших жеребцов, изо всех сил понеслись прямо на забор!

Захватывающее зрелище этой бешеной скачки буд то парализовало не только художника, но и караби неров. С какой стремительностью кони перескочили через забор, какие бесстрашные всадники управляли ими! Только тогда, когда беглецы скрылись за углом улицы, карабинеры бросились к своим лошадям.

– Сможет ли пан Вовгур один поднять наших, поку да я буду задерживать карабинеров? – переводя дух, спросил Стенпчанский.

– Смогу! И вместе с ними скакать прямо во дворец или как? – торопливо уточнял Вовгур, не останавлива ясь.

– Зачем это нужно, проше! Вон солнце на закате!

Поднять наших и… в теплые края, на волю!..

И придержал своего коня, поджидая преследовав ших их карабинеров. Успеет ли Вовгур поднять наших воинов? – вдруг мелькнула у него мысль. И бросился навстречу карабинерам, вспомнив о связанном Макси ме.

Карабинеры остановились, готовые вступить в бой с одним, очевидно, обезумевшим пленником. А он ле тел им навстречу, прижавшись к шее своего разгоря ченного коня, с грозно поднятым мечом для смертель ного удара. Кто отважится первым подставить себя под удар польского гусара!

Но он скачет ко дворцу! Карабинеры молниеносно отскочили в стороны, испугавшись отчаянного воина.

И в тот же миг бросились следом за ним. Такого трудно будет остановить и дворцовой охране герцога!

Во дворе до сих пор еще стоял художник, потря сенный происшедшим. Увидев казака, который беше но скакал ко дворцу герцога, он снова взялся за каран даш, чтобы запечатлеть храброго гусара.

А крайне возбужденный Стенпчанский забыл об осторожности. В тот момент, когда он осадил коня воз ле коновязи, один из карабинеров нанес ему удар сза ди.

И рука с мечом опустилась, упала на грудь рассечен ная голова. А в это время на крыльцо герцогского двор ца вывели связанного волосяными веревками Макси ма Кривоноса. Он отчаянно сопротивлялся. Из его гру ди вырвался вопль бессилия израненной души. Одино кий теперь, Кривонос посылал убитому другу свое по следнее прости. В Голландии, на глазах у восторжен ного Рембрандта, в неравном бою погиб последний из бесстрашных рокошан Жебжидовского, поручик Себа стьян Стенпчанский.

Богдан с трудом узнал усадьбу своей матери. Разро слись без присмотра вербы, вплетенные в изъеденный короедом старый тын. На вербе уже набухли и стали светлыми почки, которые вот-вот распустятся.

«Как и в прошлый раз», – подумал Богдан, вспо мнив свой первый приезд к матери. Снял запор, рас крыл скрипучие ворота, пропуская казаков во двор. По следним завел своего изнуренного коня. С волнением окинул взглядом двор. Как и предполагал – запусте ние. Хотя солнце стояло уже высоко, матери во дворе не было. Только Григорий, теперь уже подросток, по хозяйски пробивал лопатой канавку для стока талой воды. Богдан вспомнил неповоротливого двухлетнего мальчика, которого когда-то подбрасывал на руках.

«Сколько теперь ему – тринадцатый или только де сять исполнилось?..» – торопливо прикидывал, пере ступая через кучу мусора.

Григорий выпрямился и стоял, опираясь рукой на де ревянную лопату. Как-то тревожно посмотрел на хату, скрытую в кустах сирени. И вдруг, словно проснувшись, бросил на землю лопату, побежал навстречу гостю. Он не был уверен, но внутреннее чувство, обостренное долгими годами ожидания, подсказало ему, что это он, его брат Богдан. Он не помнил Богдана, но по расска зам матери нарисовал в своем детском воображении образ брата-казака!

– Узнаешь, Григорий? – спросил Богдан, заметив волнение брата. Еще по дороге сюда он думал об этой встрече. – Здравствуй… братишка! – замявшись, про изнес, не зная, как назвать – Григорием или… братом.

– И я рад… приветствовать тебя, Богдан, – довольно смело и действительно радостно произнес Григорий. – Как хорошо, что ты… А то мама наша… – Что с ней? Больна? – забеспокоился Богдан и бро сился к хате. Но остановился и теплее поздоровался с братом. Положил ему на плечи руки. – Взрослый стал, вон как вымахал!..

Когда Богдан, поддавшись внутреннему порыву, об нял щупленького брата, тот не сдержался, припал гу бами к лицу старшего и единственного, такого сильно го своего брата. Затем прижался головой к его груди и дал волю слезам!

Богдан понял, что эти слезы вызваны не воспомина нием о погибшем отце. В доме новое горе!..

– Что с матерью? – спросил, направляясь в хату.

А мать уже стояла на пороге. Стояла, поддержи ваемая непередаваемой радостью. Бледная, больная, держась за косяк двери, она вышла встретить сына.

Она, как и все матери на земле, до последнего свое го дыхания вдохновлялась великой силой священно го материнства! Пускай колотится неугомонное серд це, лишь бы не упасть, на ногах встретить сына!

Первым бросился к ней встревоженный Григорий:

– Мама, зачем вы встали?!..

Но Богдан опередил его, подбежал к матери. Взял ее на руки, как драгоценное, но хрупкое сокровище. Так на руках и понес в хату, подыскивая слова утешения.

Осторожно уложил ее в постель, прикрыв одеялом но ги, худые и очень жилистые, скрюченные пальцы… – Какая же вы, мама… – Слишком легонькая для тебя, Зинько мой… – Да нет, я не об этом. Разве можно вам вставать, когда здоровье у вас… – Подыскивал слова, чтобы как можно мягче убедить больную мать, что ей нельзя вставать с постели.

Матрена то закрывала, то открывала свои заплакан ные глаза, словно не верила, что не во сне, а наяву видит своего первенца. Какой он сильный, какой род ной! Именно таким она хотела воспитать его еще тогда, когда прижимала головку сына к своей груди, утешала при огорчениях, вытирала на детской щечке слезу… Затем она переводила взгляд на худого не по-детски озабоченного Григория, на его улыбающееся и влаж ное от слез личико:

– Сынок, что это ты… Мне уже… лучше, – собрав шись с силами, произнесла. Она старалась сдержи вать волнение, порывалась встать. Столько дел у нее, и Зинько приехал… – Гришенька, поди позови Дарину.

Скажи, гость к нам приехал… Это соседская девушка, спасибо ей, помогает нам, – объяснила Богдану, кото рый до сих пор еще стоял, словно в чужой, незнакомой хате.

– Давно болеете, мама? – спросил, пододвигая ска мью к постели.

– Давно, Зинько… С тех пор, как узнала о постигшем нас горе. Поднепровье когда-то было для меня колы белью, а теперь, очевидно, могилой станет. Но уже не пойду туда умирать, не дойду. А хотелось бы пожить там, где похоронены родители. Но умирать везде оди наково. Как хорошо, что мы снова увиделись. Хвораю, Зинько, очень хвораю… – И снова тихо заплакала.

– Давайте, мама, не вспоминать того, что печалит вас! Ну, а если и вспоминать, так только о таком, что радовало бы нас! Живы ли соседи, которые так прият но беседовали со мной, молодым, рассказывая о сво ей тяжелой и горестной жизни?

– Когда это было, Зинько… – вздохнула мать, выти рая слезы.

– Да не так уж и давно, мама. Каких-нибудь… пого дите, лет десять, а может быть, немного больше… – Я каждый день считаю их, Зиновий, каждый день думаю о тебе. После пасхи двенадцатый год пойдет… – Здравствуйте, пан… – сказала показавшаяся на пороге девушка, очевидно Дарина.

– Да бог с тобой… «пан»! Какой же я, дивчино, пан, присмотрись получше! Здравствуй, белявая! Спасибо тебе, что за моей матерью присматриваешь. Если бы знал, гостинец из Варшавы привез бы тебе.

– Да что вы, мы не привычные к гостинцам. Благо дарю за доброе слово. И вам спасибо, что заехали к нам… А что, мама, борщ сварить или жаркое пригото вить?.. Я помню вас. Тогда маленькой была, больше с вашей молодой и файной женой виделись по-сосед ски. А там Григорий говорил, что вас казаки ждут… – Ах ты господи, совсем забыл! Извините, мама, я выйду на минутку, устрою казаков.

Поднялся со скамейки чуть не касаясь головой по толка, как показалось матери. Мужественная фигура, пышные усы, как у… И она снова закрыла глаза, так и не произнесла слова – отец. С ним ведь связано и ее девичье горе.

Пасхальные дни в этом году Богдан провел в Петри ках, гостя у матери. Но ему уже надо было уезжать. За эти две неделя его пребывания у матери она поправи лась, стала ходить.

– Ты, Зиновий, поднял меня с постели! – говорила она сыну. – Если бы не приехал, не встала бы ваша мать. Пречистая матерь божья, которой я всегда мо люсь за вас, надоумила тебя, сынок, приехать.

Во время пребывания Богдана у матери к ней при ходило много односельчан. Ведь у нее гостит сын – пи сарь украинского реестрового казачества!

Как только Богдан приехал в Петрики, он тотчас от правил гонца в Киевский полк, чтобы поговорить с оставшимися вне реестра казаками, которые сосредо точивались в Киеве. Кроме того, велел гонцу навестить настоятеля Киево-Печерской лавры и передать ему за писку, в которой просил принять его брата Григория в бурсу.

– Поручи кому-нибудь или сам разузнай, как воспри няли люди Приднепровья новый королевский указ о ка зачьем реестре. Но смотри, Тимоша, не проговорись, кто тебя направил и зачем, – наставлял Хмельницкий казака.

А матери сказал, что побудет у нее, пока кончится весенняя распутица. Он и в самом, деле с тревогой посматривал на дороги, которые развезло от дождей.

Но люди по-своему понимали казачьего писаря. «Го товиться ли пахать поле или снова войны ждать?» – спрашивали.

– Ходят слухи, что ваши украинские люди отказыва ются подчиняться Короне, – робко намекали гостю. – Может, пан писарь и не знает об этом?

– Как же так не знает. Ведь писарь первым должен обо всем знать и передать людям, – оправдывался Бо гдан. – А люди всюду люди! – многозначительно наме кал он. – Белорусам тоже небось хочется жить и тру диться на своей земле для своей семьи, а не гнуть спи ну в батраках. К тому же стремятся и приднепровцы.

Только они более приспособлены к казачьей жизни. Им приходится постоянно воевать с турками, да и со сво ими панами не мирятся.

– Известно, паны везде одинаковы, – соглашались белорусы, уловив в словах писаря намеки на то, что у них давно уже наболело.

Беседовали чаще все же не во дворе матери Богда на, а на берегу полноводной реки. Ее стремительное течение, бурные пенистые гребни волн почему-то вы зывали мысли о могучей, народной силе. Только бы пригрело весеннее солнышко. Богдан прекрасно пони мал, что среди присутствующих крестьян может ока заться и какой-нибудь гнусный предатель. Не причи нить бы вреда матери своими разговорами… Наступил уже полдень, густой утренний туман рас сеялся. Вдруг кто-то заметил, как с черниговской доро ги свернули на их улицу забрызганные грязью воору женные всадники.

А вскоре прибежал из дому и Григорий. Он пробил ся сквозь толпу людей к Богдану, дернул его за полу жупана.

– Уже вернулся… – кратко сообщил.

– Кто? – сразу не понял Богдан.

– Да казак, гонец твой вернулся из Киева. И не один, а с казаками или старшинами.

Во дворе матери Богдан прежде всего увидел сотни ка Юхима Беду. Он приветливо улыбался, идя навстре чу Богдану. А поодаль хлопотали возле лошадей еще несколько человек. Одни казаки приехали или и стар шины? Один из приехавших оставил своего коня и на правился к Хмельницкому.

– Боже мой! Да не бурсак ли это Стась Кричев ский?.. – воскликнул Богдан, протягивая руки.

– Он же, он, Богдан! Только… Где эта бурса, где эти подольские бубличницы, печерские послушницы?! Во юем… – С кем, за что?

– Скорее сами с собой. А за что… Даже король этого сказать не сможет! Недавно и мы вот вернулись. Были на Дунае, уже и с французами… богов не поделили!

– Боги ведь едины и неделимы!

– Едины. А в трех лицах, забыл? Священное писа ние забывать стали, Богдан!..

– Но на Дунае ходила молва, Стась, что только зем ные боженята никак тиары не поделят, за самого стар шего среди богов жизнь свою отдают. Ах, да ни дна им, ни покрышки. Хорошо, что ты наведался к нам, в эту спасительную глушь.

– А не нагрянет ли к нам эта беда из-за Дуная?

– Возможно, нагрянула бы… Да хватит уже об этом, пусть сами короли гасят эти пылающие жертвенни ки. Ведь встретились старые друзья! Словно вместе с этой весной, дорогие мои друзья, вы вернули дни пре красной юности… Юхим Беда посторонился, и растроганный до слез Богдан увидел казака Данила Нечая, забрызганного грязью, с подоткнутыми за пояс полами жупана, с са блей на боку. Молодой, задорный, как говорится, ладно скроен и крепко сшит, он нерешительно приблизился к Богдану, чтобы поздороваться. Черные глаза его, как у турка, воскресили в памяти Богдана страшные дни плена.

Богдан вздрогнул, словно хотел избавиться от на хлынувших воспоминаний, поздоровался, прижимая к груди коренастого юношу. А к нему уже подходил Ро ман Гейчура.

– Вот так день!.. Ну и гости! Здравствуй, брат Роман.

Кого-кого, а тебя, Гейчура, никак не ожидал встретить тут! – искренне признался Богдан, как родного обнимая и целуя бойкого казака.

– Золотаренко Иван тоже хотел с нами, да есаулы… – Казацкие дела, брат Богдан, – вмешался Беда. – Неспроста и мы приехали к тебе в такую распутицу.

Полковник Золотаренко сказал нам: мол, везите писа ря на Украину, чтобы коронные гетманы не выкрали его у нас, как нечистый гадалку.

– Ха-ха-ха! Как гадалку, чтобы ведьмой обернулся!..

Ха-ха-ха, ну и Золотаренко… Неспроста, говоришь, Юхим. Да разве мы когда-нибудь сложа руки сидели?

Зря беспокоитесь, братья. Сам присматриваюсь, ка кого бы нечистого со всеми его ворожеями выкрасть, если бы это хоть как-то улучшило жизнь наших лю дей… Но я рад, друзья, что хоть эти дела заставили вас повидаться со мной. Увидел я, Стась, как живут лю ди и у вас в Белоруссии. Что украинские хлебопашцы, что белорусские – голь перекатная. Вижу, что и ты во юешь, за Дунаем побывал… Мечтал и я об этом, часто вспоминая о наших с тобой встречах. Но поступить ра зумнее, чем ты, я бы не смог.

А рядом с ним до сих пор еще стоял, смущенный, как девушка, Данило Нечай. Трагическая смерть его мате ри-турчанки на всю жизнь оставила след в сердце Бо гдана.

– Иджим сикильмаджа башлади…2 Фу-ты, с ума со шел я, что ли, извини – что-то вдруг, брат, турецкий вспомнил! Не могу забыть твоей матери, Данило. Чем то близка была и мне эта женщина. Она, как сестра, как мать, лечила мою раненую руку! Я рад твоему приез ду! Спасибо, что навестил. Ты теперь настоящим каза ком стал!.. – И еще раз схватил его за плечи, тряхнул, а потом тепло обнял.

Вот так гурьбой и ввалились в хату. Матрена, еще соскучился я… (турецк.) не окрепшая после болезни, но уже хлопотавшая по хозяйству, пригласила всех к столу:

– Прошу славное казачество к столу. Для меня сего дня словно престольный праздник – столько дорогих гостей съехалось с Украины! Знаю, что хотите увезти самого дорогого моего гостя, но такова уж доля мате рей. Угощайтесь на здоровье! Наливай, Зинько, това рищам, и закусывайте чем бог послал.

А бог, ради страстной недели, послал и жареную свинину, и жбан горилки. Мать не могла наглядеться на Григория, который не отходил от старшего брата, льнул к нему, как к отцу.

«Отец, отец!» – только вздохнула. Когда же челове ку и радоваться, если всю жизнь только и вздыхаешь.

Ведь казачка она! И принимает у себя таких орлов, славных казаков! И самый славный среди них – ее сын, писарь реестрового казачества! А как он беседует, ка кие разумные советы дает воинам! Умеет поговорить с каждым в отдельности и со всеми вместе.

– Больно ты шустрый, Роман, всегда торопишься, – упрекнул Богдан Гейчуру.

– Да, приходится спешить… Когда прижимают наше го брата да ярмо накидывают на шею, как тому волу.

Не спешим, друг Богдан, а опаздываем. Вон Потоцкий что творит на Украине, шляхтичи и жолнеры, словно ненасытная саранча, налетели на нее! А мы… спешим.

Может быть, и поторопился: коня твоего все-таки ото слал коронному гетману!

– Коня отослал? Того самого? – искренне удивил ся Богдан, сдерживая гнев, вызванный напоминанием Гейчуры о действиях королевских войск на Украине.

– Нет, другого, – того убили под Киевом. Подобрал точно такого и отослал от твоего имени! Будет там гет ман присматриваться да примериваться. Отослал, и теперь мы квиты, – чтобы он им подавился. А теперь вот приехали мы с сотником… – Об этом, Роман, я расскажу, – прервал его сотник Беда. – Да, такие дела у нас… В Киеве или в Белой Церкви готовятся новые реестры составлять, тебя, пан брат, поджидают. Новых полковников хотят сами вы брать. Коронные гетманы намереваются своих поста вить, а не попавших в реестр казаков собираются пре вратить в панских хлопов. В некоторых полках казаки сами избрали себе полковников. Около половины каза чества группируется вокруг Скидана в Чигирине. Шлях тичи распускают слухи о том, будто бы у них с коро лем обострились отношения из-за войны, которую они ведут за Дунаем на стороне иезуитов. Король надеет ся на поддержку казаков. А это нам на руку. Он заин тересован, чтобы было сильное казацкое войско. Ко роль уже установил реестр казаков в восемь тысяч че ловек. А Потоцкий считает, что это слишком много… Он не разрешил отправить своих жолнеров за Дунай и снова сосредоточивает их на Белоцерковщине, посте пенно продвигаясь к Днепру.

– При такой ситуации не мало ли будет и восьми ты сяч? – произнес Богдан, вдруг вспыхнув как спичка.

– Вот за этим и послали меня к тебе казаки Кизимы и Скидана!.. – смелее заговорил Беда. – И Романа при хватил с собой, чтобы веселей было. Нынче по Укра ине столько вооруженных людей слоняется! Кто-то же нас объединяет… – Беда смутился и замолчал.

– Да я тоже напросился пойти с ними. Думаю, что лишним не буду! Да и к вашим в Субботов наведались мы с лубенскими казаками, – вдруг заговорил Данило Нечай.

Богдан улыбнулся. Все-таки объединяются люди!.. И старался сдержать себя, не подливать масла в огонь, и без того раздутый Бедой. Неизвестно, что еще из этого получится. Богдан стал внимательнее присматривать ся к казаку Данилу Нечаю. С какой юношеской искрен ностью оправдывался он. В Субботов наведываются друзья, не забывают! Да и в Петрики в такую даль при ехали! Казачество – в крови народа, казачество – как вера, как источник жизни. Даже вздохнул Богдан, поду мав об этом… В разговор вмешался и друг юности Богдана Стани слав Кричевский:

– Я теперь, Богдан, служу в Белоруссии в королев ской армии. И у нас собираются послать жолнеров не то за Дунай в Европу, не то на границу с Москвой… А тут услышал о тебе от наших людей, которые вер нулись с сейма… Как о большом событии рассказы вают! Какого-то, говорят, Богдана Хмеля на сейме ко роль в присутствии шляхты возвеличил! На свою голо ву, мол, генеральным писарем реестрового казачества в чине полковника назначил. Для них ты «какой-то Бо гдан Хмель», а для меня друг моей юности. Помнишь, как мы зачитывались Кампанеллой!..

– Не надо вспоминать об этом, Станислав! – пре рвал Богдан, сразу погрустнев.

Кричевский подумал: не о послушнице ли он вспо мнил? Какой глубокий след оставила она в сердце дру га!

– Да, ты прав… Вот я собрался и махнул разыски вать тебя. У нас в Белоруссии творится то же, что и на Украине. Думал даже в Чигирин проехать. Наши лю ди давно интересуются казацкой жизнью… Дошел и до нас слух из Переяслава о восстании и установле нии казацких порядков на Левобережье! А в Чернигове, я встретил казаков, разговорился с ними. «Если дей ствительно ищешь, говорят, казацкого писаря, без по мощи наших людей тебе его не сыскать. Поедем с на ми». Вот я вместе с казаками и приехал сюда… Всюду прославляли доблестное запорожское каза чество. И по Украине прошел слух, что слава запорож цев не давала покоя польному гетману Николаю По тоцкому. Ему стало известно, что запорожским казаче ством интересуется Москва, что их храбрость и отвага вдохновляют донских казаков. Ко всему прочему По тоцкий узнал, что и пришедшие к власти французские кардиналы не прочь воспользоваться казацкой силой в европейской войне. Только ли против ислама или… против иезуитов и римского папы?

– Очевидно, врут. Потоцкий только третье лицо в шляхетском государстве, – мудрили и в Белой Церкви, составляя новый, восьмитысячный реестр казаков.

– Слухи – ненадежный источник информации, па нове. Наговорят всякой всячины, язык без костей. Го ворят, будто бы пан польный гетман намеревается poskromic3 украинцев за их выступления в Переясла ве. Не слухи ли подогревали его? Может быть, о Пе реяславе – это просто пустая болтовня? Пан Караимо вич, возможно, этой ложью хочет оправдать свое тру сливое бегство с Левобережья… – сказал генеральный писарь Богдан Хмельницкий.

усмирить, обуздать (польск.) – Поскромиць! Ну и словечко придумала шляхта для своих посполитых!

– Словечко все равно что и оружие, которым пан польный гетман грозит украинским хлебопашцам. «На до выбить из голов посполитых лайдацкую 4 заразу! – говорит пан польный гетман. – Чтобы и внукам и прав нукам неповадно было помышлять о хлопской воле…»

Восстановили Кодацкую крепость! В Переяславе на чалось восстание, это не ложные слухи. Караимович успел убежать к коронному гетману, прихватив с собой двух казацких старшин. А Савве все же связали руки.

Может быть, и голову снесут ему в казацком Круге Ски дана… Богдан терпеливо слушал писарей, составлявших казацкие реестры. Он внимательно прислушивался не только к словам, но и к интонациям их голоса. По то му, что и как говорили писаря, он составлял мнение не только о них, но и, главное, о духе, царившем в их пол ках.

«Poskromic! – это значит дать приказ войскам Коро ны уничтожить имущество казаков, их жен и детей. Но ведь казаки тоже не будут сидеть сложа руки!..»

И не только писаря реестровых казаков вели разго вор об этом. Угрозы польного гетмана словно ветром разносились по всей украинской земле. Они передава бандитскую (польск.) лись из уст в уста врагами и недругами народа. Однако порой говорили о них и сами посполитые… По улице, словно ураган, пронесся отряд Белоцер ковского казацкого полка. Впереди полка на резвом бу ланом коне скакал сам полковник.

– Полковник белоцерковцев помчался встречать польного гетмана! – крикнул кто-то из писарей, глядя в окно. Это уже не слух, передаваемый из уст в уста сотнями людей. Писаря воочию убеждались в этом.

Но Потоцкому тоже не безразлично, как встретят его белоцерковцы. С почетом или… как удар своей хлоп ской судьбы? Почти все хлебопашцы прячутся в своих дворах и украдкой выглядывают из-за угла, не приедет ли гетман.

– Может, и в самом деле не следует злить украинцев, навязывая им другую веру, не трогать их церковь, свя щенников! А их военную силу, тех же реестровых каза ков, уважаемый пан Николай, крепче прибрать к своим рукам, – говорил неугомонный, вездесущий комиссар сейма по казацким делам Адам Кисель, сопровождая Потоцкого со своими тремя сотнями вооруженных гай дуков. Почти все лето и осень он мотался по поруче ниям Потоцкого по украинским воеводствам, пока не пришлось бежать от взбунтовавшихся казаков на Ле вобережье. Кисель не только увещевал возмущенных украинцев, но и прислушивался к тому, о чем говорит этот пробудившийся люд, о чем мечтают посполитые на Украине.

– Надо искоренить, точно куколь на ниве, казаче ство, которое неимоверно разрослось на благословен ных приднепровских землях!.. Пан Адам только и зна ет, что своей схизмой тешится, – снисходительно про молвил Потоцкий.

– А это тоже не большое утешение, одно только ду шевное беспокойство, беда моя, уважаемый пан Нико лай. Ведь вера наших предков, как хороший урожай, прости господи, делает добрее украинского хлебопаш ца. Она направляет его ум не на бунтарство, на до брые дела. Ведь они же рвут не читая богопротивные универсалы Скидана! А видите, какие они покорные в селах, стыдятся на глаза показаться, из окон да из-за углов выглядывают на панов.

Что мог возразить Киселю польный гетман? Он все время следил за дорогой. И выжидал, подавляя само любие, взбешенный событиями на Левобережье, вы жидал! Может, быть, поэтому и в разговоре с Киселем больше соглашался или поддакивал невпопад. Вер но, с молитвой легче было договариваться с простыми людьми, да и не только с украинцами.

Оглянулся назад: сколько можно окинуть взором – войска! И польские воины тоже недовольны, требуют выплаты жолда – содержания, даже поднимают бун тарские конфедерации5. Но все же сейчас они идут за ним! И пойдут по его приказу усмирять украинское бы дло, а военные трофеи будут им вместо жолда… бунтарские консолидации против короля или сейма (лат.) Но вот из-за холмов показались кресты белоцерков ской церкви Марии Магдалины. И тут же польный гет ман увидел – навстречу ему скакали около двухсот хо рошо вымуштрованных казаков Белоцерковского пол ка. Полковник, возглавлявший почетный эскорт, стре мительно выскочил на буланом коне на холм. Потоц кий еще не различал рыжих пятен на буланом. Но он отлично помнит их и дорисовывает в воображении, об радовавшись. Следом за полковником – сотники, пол ковой есаул, хорунжий сотен стройной когортой резвых коней поддерживали Предслава Клиша в его стремле нии угодить гетману.

Таким же строем, не отставая от старшин, скакали на конях две сотни лично подобранных полковником, надежных казаков. Иногда полковник Клиша оборачи вался, окидывая взглядом стройные ряды конников.

Поглядывал он и на хмурое небо – возможно, сетовал и на самого бога.

– Ветра бы посильнее да пыли побольше из-под кон ских копыт! Тогда мой отряд белоцерковского казаче ства показался бы гетману не горсточкой, а настоящим полком!

Но Потоцкий не слышал этих слов. Прибыв в Бе лую Церковь с не совсем мирными намерениями, он не ожидал от казаков такой встречи. Когда полковник остановил казаков и, подчеркивая уважение к гетма ну, лихо соскочил с коня, Потоцкий был польщен такой учтивостью. Полковник Клиша бросил поводья своему джуре и почтительно поклонился, приветствуя коман дующего польских войск.

Тщеславный гетман самодовольно улыбнулся.

Он придержал коня, важно оглянулся на свою сви ту, словно хотел обратить ее внимание на то, с каким почетом его встречают. Полковникам, ротмистрам, со провождавшим гетмана, особенно несдержанному Са мойлу Лащу, показалось даже, что Потоцкий хочет со скочить с коня. Это было бы позором, унижением! Хо тя полковник Белоцерковского полка тоже из шляхти чей и придерживается той же иезуитской морали кре ста и крови, но он всего лишь полковник украинского реестрового казачества.

Однако Николай Потоцкий не соскочил с коня. Он только еще выше поднял голову, унижая этим под властного человека, представителя казацкой верхуш ки, хотя и лояльно относящегося к его карательной миссии на Украине!

– А нам передавали, будто бы пан Клиша направил людей в Млиев для переговоров с подлыми предате лями, – изрек гетман, косо глядя на полковника.


– Да такие прорвутся куда угодно, вельможный пан гетман!.. Все это одна голытьба, как воры, улизнули без нашего разрешения. Они все уже исключены нами из реестров полка… – оправдывался полковник Клиша и ел глазами свысока смотревшего на него гетмана.

– На коня! Прошу пана полковника следовать за мной! – скомандовал гетман, будто проглотив и удо влетворение честолюбия.

Казаки полковника Клиша остолбенели, словно на них вылили ушат холодной воды. Гетман тоже почув ствовал, что невежливо обошелся с казаками. Но было уже поздно… И Потоцкий взмахнул нагайкой – марш марш!

А оскорбленные белоцерковцы резко развернули своих копей, горя желанием достойно ответить на уни жение гетманом их полковника. Они вырвались вперед и галопом проскакали к городу, увлекая за собой и не которых польских гусар. Казацкий полковник одобрил сумасбродство своих казаков, расценив это как про тест за оскорбление. Пускай хоть такой, хоть незначи тельный, но все же протест!

Сам же Клиша… угодливо присоединился к пышной свите Потоцкого.

В Белой Церкви уже все знали о приезде главного усмирителя казаков. Кое-кто из, комиссии и писаря, со ставлявшие реестры казаков, вышли на улицу встре тить представителя великой Польши в лице карателя, польного гетмана. Ведь он невесть что может подумать о тех, кто отсиживается в хатах, перешептывается!

– Ну что же, панове братья! Получается по-моему.

Разве в такой обстановке можно составлять реестры по указанию его величества пана короля? Мне кажет ся, в Киеве будет сподручнее это делать… – вдруг произнес Хмельницкий, решительно поднимаясь из-за стола.

Сначала он даже не обратил внимания, когда кто то из писарей или полковников сказал о приезде в го род гетмана. Но что полковник Клиша встретил Потоц кого с таким почетом, показалось ему тревожным пре достережением. Не бросить ли эту нудную работу по составлению реестра, выясняя всю подноготную каза ков, устанавливая возраст и давно забытую фамилию их родителей? Но когда на улицу выбежали несколь ко писарей, челядинцы и некоторые полковники, гене ральный писарь возмутился.

– Потоцкий ведь назвал Белую Церковь центром всего реестрового казачества, – возразил Хмельницко му кто-то из полковников.

– Коронный гетман и Киев считал наиболее надеж ным местом для реестра приднепровского казачества, уважаемые полковники! – возразил Богдан.

Вечером стало известно, что Потоцкий созывает со вещание только старшин, находящихся в Белой Цер кви вооруженных сил Польши. Пригласит ли он на этот совет и войскового писаря со старшинами реестрового казачества, никто не знал. Поэтому старшины не воз ражали, когда полковник Хмельницкий предложил им уехать в Киев.

Очевидно, Потоцкий ждал, что генеральный писарь сам явится к нему. По крайней мере чтобы засвиде тельствовать свое уважение к особе, возглавляющей королевские войска на Украине.

Но Хмельницкий, наскоро собравшись, в тот же день выехал в Киев. Две подводы с новыми списками – ре естрами казацкого королевского войска – ехали впере ди. Хмельницкого сопровождал большой, хорошо во оруженный отряд чигиринских и лубенских казаков, полковников, писарей и представителей от каждого полка. Богдан ушел из Бедой Церкви, вставив ее в без раздельное господство польного гетмана. Ведь Потоц кий прибыл в войско, сосредоточившееся на Украи не, для окончательного усмирения бунтарски настро енных казаков, оставшихся вне реестра. Он готовил ся учинить кровавую расправу над украинцами, о чем предупреждал казаков еще во время встречи с ними в Варшаве: «…Имущество ваше, жен и детей… сметет меч Короны!..»

Обещание короля довести реестр казаков до восьми тысяч человек вдруг потеряло свое значение не толь ко для Богдана. Оно поблекло, как подрубленное или сбитое плетью деревцо! Победил не король, а шляхта, которая давно стремилась придушить мятежного укра инского труженика.

Извиваясь, река несла свои воды на север. Она про текала по лесам и буеракам, по горным ущельям и долинам, пересекая курфюрстовские поля, через де сятки государств и стран. И на всем ее пути дороги и тропинки по обоим берегам были усеяны вооружен ными людьми. Многочисленные отряды воинов двига лись вдоль многоводного Рейна, находя там пищу се бе, пастбища для коней и надежную защиту.

Но разве убережешься от неожиданных встреч и столкновений с отрядами враждующих между собой армий иезуитов и северных их противников. Войска гарнизона побежденного Кельна выследили блуждав ший по лесным дебрям междуречья потрепанный от ряд Вовгура. На рассвете шведы, избалованные побе дами, напали на казаков.

Но как раз в это время снимался в поход отряд Во вгура. Неожиданно нагрянувшие шведские разведчики натолкнулись на мощный отпор. Вовгур первым бро сился навстречу шведам, а следом за ним помчались казаки, жолнеры и чешские партизаны.

Два скакавших впереди всех шведских смельчака, даже не успев взмахнуть саблями, повалились на зе млю с рассеченными головами.

– К бою, братья! – воскликнул Вовгур, настигая тре тьего шведа.

И в еще не проснувшемся лесу забряцали сабли, заржали взбешенные кони. Отчаянные вопли шведов поднимали боевой дух у вовгуровцев. Никто из них не спрашивал, за что и за кого сражались. И тем и другим нужен был свободный путь на восток: нападающим – для завоеваний новых земель, казакам – для возвра щения на Дунай, на Вислу, на Днепр!

Шведские разведчики с криком бросились наутек, к своим войскам на Рейне. Им показалось, что наско чили на целый полк воинов изменника графа Валлен штейна.

Это неожиданное столкновение так и закончилось гибелью двух шведов.

Казаков же эта стычка еще больше насторожила, на помнила, что рейнская земля дышит духом войны, же стоким духом уничтожения.

– Надо быть всегда начеку, братья воины! Мы мо жем столкнуться и со значительно большими отряда ми двух враждующих между собой цесарей: северного завоевателя Густава-Адольфа и иезуитского из Вены – Фердинанда. Поторопимся, братья, на восток, на Дне пр!

– Куда именно? – интересовались казаки.

– На восток, говорю. Это не то что бежать куда гла за глядят, как разбойники! На восток – это в словацкую Братиславу!.. Главное – не сбиться с дороги. Казак Пе трусь будет ехать впереди. Следите за Дунаем! – при казывал Вовгур. Теперь он уже без колебаний взял ко мандование отрядом на себя. Голландия осталась да леко позади, осталась как горькое воспоминание!

И снова отряд блуждал по лесам, затем двигался по наезженным дорогам, направляясь на восток. От дыхали недолго, старались не попадаться на глаза лю дям. В пути держались все вместе. Порой принимали в свой отряд какого-нибудь блуждавшего по бездоро жью европейских междуречий беднягу чеха или поля ка. Отряд странствующих вовгуровцев уже насчитывал более пятидесяти хорошо вооруженных конников.

– А как же быть с разведчиками, которых послали в Голландию узнать о судьбе Максима? – спрашивали воины. – Предлагаешь идти на восток, а как же с ними?

Будем тут ждать от них вестей из Амстердама или по молимся за упокой их душ и двинемся через Чехию на Украину?

– И за упокой молиться не станем, и ждать здесь раз ведчиков не будем. Айда, братья, на Украину. Днепр нам покажет, как жить дальше, ожидая вестей о судь бе батьки Максима, – советовал друзьям Юрко Вовгур.

Своим вниманием к товарищам, бесстрашием и воин ственным пылом он вполне заслужил право быть стар шим.

– Веди, брат Юрко, на Днепр! Оттуда и в самом де ле нашему брату виднее, где искать казацкую долю, – один за всех ответил казак Петрусь. – Коль не сумели уберечь Максима во дворце герцога, так нечего теперь ждать его здесь, на таком бездорожье!..

Не молодой уже, участвовавший в нескольких похо дах казак Петрусь пользовался доверием и уважени ем всего отряда. Казаки держались вместе, они дове рились сметливому лисовчику Вовгуру, надеясь, что он приведет их на родную землю. Продвигались осторож но, высылая вперед разведчиков. Однажды разведчи ки донесли о том, что отряд не только отошел далеко от Рейна, но и оказался в более знакомых местах. Их изнуренные кони уже топтали чешскую землю!

Силезия осталась позади. А до Днепра, как им ка залось, еще было так далеко, как до неба! Теперь все чаще встречались войска. Приходилось сворачивать с дороги, пробиваться через леса и заросли междуре чья. Что за войска и сколько их, не присматривались.

Только бы на восток, на восток!

Но трудно было уберечься в чужой стране. Сколько скопилось здесь разных враждующих войск!

– Стой! Что за воины? – крикнул какой-то латник на ломаном немецком языке, неожиданно, как ветер, вы скочив из перелеска.

Следом за ним, точно из-под земли, вынырнул боль шой отряд вооруженных конников. Вступать с ними в бой было безрассудно. К тому же далеко уже ушли от Рейна и Кельна!

– Казаки мы, воины с Приднепровья, – не таясь отве тил Вовгур, с трудом разобрав, о чем его спрашивают.

– За кого воюете, казаки? – прекрасно поняв ответ, латник спросил уже на чешском языке.

– Воевали мы за честный народ. А сейчас… убе жали из плена, – не растерялся Вовгур. Хотя чеш ский язык латника и вызывал на откровенность, но во ин прошел большую школу партизанской войны. Осто рожность никогда не вредит… – Так за кого и какой это честной народ? Не Переби нуса ли вы воины, этого разбойника, лисовчика, князя Габора? – допрашивал латник.

– Говорю ведь – за народ! Народ – это… наши отцы, матери, это хозяева родной земли. А пан латник за кого рискует своей головой, воюя на широких придунайских просторах? А Перебинус… Не Перебейноса ли имеет в виду пан латник? Одного Перебейноса еще и Криво носом звали. Его мы знаем. Так он за корону цесаря и голову сложил… Казаки плотным кольцом окружили Вовгура. Помо жет ли смелый разговор о Кривоносо, не были увере ны. Оружие держали наготове, взялись за сабли, креп че натянули поводья. Латники заметили это и тоже взя лись за оружие.


– Вы должны подчиниться приказу высшего в этом крае командира цесарского войска, комиссара Вильд гарта.

– А вы кто будете?

– Я его писарь, лейтенант Пауль… Комиссар Вильд гарт будет ждать нас там… Прошу следовать за мной.

Рекомендую не противиться. Со мной пшталунк – от ряд рыцарей, и я выполняю приказ военачальника этой местности!

Что оставалось делать? Вовгур только пожал плеча ми. Закончится ли все это разговором, или дело дой дет до сечи?

– Я не люблю стычек, как на поединке. Настоящая резня – это моя стихия! – бахвалился поручик Самой ло Лащ, гарцуя на своем ретивом гнедом коне. – Этим конем, подаренным ему Конецпольским, он очень до рожил. Коронный гетман любил иногда позабавиться, одаривая лошадьми своих любимцев. И в старости не изменил своей благородной привычке.

И не Удивительно, что Самойло Лащ, будучи хотя и не единственным, но счастливым любимчиком Конец польского, гордился этой милостью коронного гетма на. Подобрав по своему вкусу таких же, как и сам, от чаянных головорезов из королевских гусар, поручик не скрывал своих кровожадных намерений.

– Ненавижу эти казачьи скопища мятежных хло пов! – не раз откровенничал он с Николаем Потоцким, чтобы как-то обосновать свои настойчивые просьбы направить его в распоряжение польного гетмана. Ему не хотелось участвовать в европейской войне, в кото рую цесарь и иезуиты втянули и Польшу. Эта война не возвеличивала шляхтича, участие в ней не считалось героизмом! Хотя Потоцкий всячески скрывал истинные намерения в этом походе на Украину против казаков, но сообразительный Лащ понял, что именно здесь про изойдет взлелеянное в его мечтах побоище!

Военным же делом искушал Лаща и Конецпольский.

Он уговаривал его возглавить отправлявшиеся в Евро пу польские войска. По просьбе австрийского цесаря, Польша вынуждена была помогать иезуитам в этой затяжной европейской войне. Вот уже много лет в Европе идут беспрерывные ожесточенные бои с про тестантами. Разгромили чехов, сломили их вооружен ное восстание. Но они не сложили оружия. Активные военные действия между союзом немецких протестан тов и иезуитскими войсками австрийского цесаря не прекращались. Не утихают кровопролитные бои наем ных войск графа Валленштейна с войсками шведского короля Густава. Своим предательским заигрыванием с протестантской коалицией Валленштейн отвлекал внимание цесаря. А чешский народ продолжал парти занскую войну с тыла, уничтожая зазнавшуюся банду графа… – Я не о таких сражениях мечтаю!.. – восклицал Лащ, хорошо зная, какие кровавые бои идут в Европе. Он хотел обмануть и Потоцкого, лишь бы воевать с каза ками. Ведь в Европе, где идет такая резня, пропадешь ни за понюшку табаку! И ни славы, ни личного удовле творения! Бесславно погибнешь в чужой стране, точно мышь под колесом телеги.

Нет! Предвкушая удовольствие, он жаждал поме ряться силами с украинским «быдлом».

Морозная, сухая погода. Луга и леса под Могинами до сих пор еще не покрыты снегом. Как всегда само влюбленный и самоуверенный, воинственно настроен ный поручик даже разведки не выслал вперед.

У перелеска на приднепровских лугах его и встрети ли передовые отряды Скидана. Атаман Беда и в этот раз первым напал на гусар Лаща, неожиданно выско чив из-за густого перелеска. Хотя Лащ всюду трубил о своем желании померяться силами с казаками, однако он, мгновенно сообразив, что это надо делать где-то в другом месте, приказал своим гусарам отступить. Лу говой, кустарник и подмерзшие лужи затрудняли даже отступление, не говоря уже о бое.

Около десятка гусар погибло в этой неожиданной стычке, но им удалось захватить живого казака. Под ним зарубили коня, а его связали арканом. Самойло Лащ понял, что ему вместо нападения на казаков сле довало бы послушаться Потоцкого и немедленно отой ти к Билазерью, будто заманивая целый полк казаков, как хвастался он позже. У Беды, как известно, полка казаков не было. Но стычка с гусарами и внезапное бегство их насторожило казаков.

Жолнеры Потоцкого понимали, что их гетман не про сто хотел припугнуть казаков, а готовится к настоящим тяжелым боям на Приднепровье. Жолд и военные тро феи – все это стояло рядом с боями и смертью. Вот уже и развертываются сражения, да еще какие!

Потоцкий настойчиво и жестоко допрашивал приве денного лащовцами казака, добиваясь, чтобы он вы дал замысел Скидана. При этом присутствовал и Ка раимович, прибывший по приказанию Конецпольско го как наказной атаман всего реестрового казачества.

Взятый в плен казак сообщил, что Скидан собирается ударить им с тыла и отрезать их от подольской дороги.

Этого больше всего и опасался Потоцкий. Застигнутое врасплох его войско, которое и сейчас выражает свое недовольство задержкой с выплатой жолда, может по вернуть оружие и против своего гетмана!.. Вот тогда ка заки померялись бы с ним силами на болотистых лугах за рекой Рось!

– Скорее отступать! – решительно приказал Потоц кий своим горячим полковникам. Даже Лаща пристру нил. Польный стремился обеспечить себе тыл, которо го нет и не будет у казаков до тех пор, покуда Днепр не покроется толстым слоем льда.

И никто не разгадал хитрого замысла польного гет мана. Потоцкому нужна не просто победа, а полный разгром казачьих войск, которые привел сюда с низо вий Днепра пусть даже и отличающийся необыкновен ной храбростью Скидан. Ведь эта храбрость будет опи раться только на небольшое войско, на полки нере естровых казаков. Скидан действует вслепую! Очевид но, не знает даже численности своих войск. Да и о том, какими силами располагает Потоцкий, как выяснилось из допроса пленного казака, не знают ни Скидан под Кумейками, ни тем более Павлюк под Черкассами.

Подкреплений с левого берега Днепра казаки сей час получить не могут. Днепр, сплошь покрытый каши цей, пока что служит Потоцкому. Но скоро наступит ле достав, гетман должен спешить! В течение ближайших недель ни Кизим из Переяслава, ни Острянин из Пол тавы не могут прийти на помощь павлюковцам.

Приказы Потоцкого были краткими и резкими. В них чувствовалось что-то тревожное.

– Никаких наступательных боев, гунцвот… – гневно вразумлял горячих полковников Потоцкий.

Павлюковцы наращивают свои силы, в хуторах и се лах – угрожающее затишье. Украинцы собирают ору жие, ищут уязвимые места в гетманском войске, кото рому до сих пор еще не выплатили жалованье.

Когда потрясенный смертью лисовчика Рембрандт наконец вышел из оцепенения, карабинеры уже вели Кривоноса к башне у ворот, где в подземелье находи лась темница.

Художник подбежал к нему, но сделать ничего не мог.

Он был бессилен против четырех конвоиров, каждый из которых мог легко сломать его, как палку. У него дро жали ноги, слезы заволакивали глаза. Карабинеры уже подло расправились с одним из лисовчиков. Надо во что бы то ни стало спасти хотя бы этого, очевидно их старшого!

Рембрандт не впервые заходил без приглашения к герцогу. Во дворце к нему так привыкли, что даже сам герцог, потомок старинного княжеского французского рода из Орана, не был удивлен неожиданным появле нием художника в кабинете. В руках художника листы с эскизами и угольные карандаши. На лице испуг и рас терянность… – Что случилось, милейший наш господин Харме нес?.. – спросил герцог, поднимая голову от лежавше го на столе пергамента. Выпущенный из рук пергамент пружинисто свернулся в трубку.

– За что, ваша милость, вы так жестоко наказывае те? Ведь они… – Приказы военного времени, господин Рембрандт, жестокие, как и сама война! Воин из враждебного нам лагеря должен быть разоружен и заключен в темницу.

– Но… ваша милость, с ним обращаются не как с пленным. Второго предательски, как злодея, убили, на пав сзади… Герцог даже вскочил с места, услышав слова Рем брандта. То ли его обеспокоило состояние художника, то ли он и в самом деле не знал о бесчинствах, тво рившихся в его владениях. Властно трижды ударил в ладоши, подхватив очки, которые от резкого движения свалились с носа и болтались на шнурке. Из боковой двери вбежал вооруженный слуга.

– Что вы сделали с интернированными воинами польского короля? – спросил взволнованно герцог. Он действительно не знал, что произошло с пленными.

– Один был зарублен в стычке с охраной вашей ми лости. А второй, кажется… сошел с ума… – доложил слуга, пожимая плечами.

В руке художника герцог увидел карандашный на бросок лисовчика на коне. Он решил, что художник обеспокоен потерей интересной натуры. Герцог даже улыбнулся, ловя болтавшиеся на шнурке очки.

– Перевести пленника из башни во флигель! – прика зал слуге. – Снять с него цепи и обращаться как с бла городным пленником. Разрешаю художнику Рембранд ту входить к нему в любое время и рисовать.

И медленно сел в кресло, обтянутое желтой кожей.

Вид у него был утомленный, глаза остановились на свернутом в трубочку пергаменте.

Художник, как всегда при прощании с герцогом, по чтительно поклонился. Слуга открыл перед художни ком дверь и вместе с ним вышел из кабинета, чтобы выполнить новое приказание герцога.

Во дворе не было уже ни убитого лисовчика, ни его коня. Даже вооруженный отряд дворцовой охраны ис чез со двора.

Направляясь в Киев, Богдан всю дорогу думал о замысле Потоцкого, пытался разгадать его. Дважды останавливался на хуторах для краткого отдыха. Ли хорадочные военные приготовления польного гетмана тревожили и озлобляли жителей этих селений. Каза ки покидали свои усадьбы, сторонились полковников и писарей из отряда Хмельницкого. Судя по этому, Бо гдан в конце концов пришел к заключению, что поль ный гетман приехал на Украину не для добрососедских разговоров с казаками!

Да и в Киеве наслушался разных слухов, сплетен и предостережений об опасности. Город притаился. Да же в колокола не звонили в церквах. Духовные пастыри открыто говорили, что для казачества наступает опи санный в Евангелии Страшный суд! Охваченный вол нением и тревогой, Богдан решил встретиться с этими блудливыми священниками. Как переменились люди!

Что же ему делать? Оставить в Киеве писарей с несколькими полковниками реестровых казаков? Пус кай убивают время на составление противных казац ких «граматок». Кому они теперь нужны? Разве что, действительно, как граматки для поминок!..

Надо пробиваться к своим людям, а может быть… в Субботов, к семье, переждать, покуда утихнет это злосчастное смятение. Судя по доходившим слухам об ожесточенных кровавых боях, разгоревшихся у Кумей ковских озер, Хмельницкий убеждался в том, что укра инскому народу придется еще испить;

горькую чашу страданий.

Где же найти мудрых людей, с кем посоветоваться?

Духовные отцы Иов Борецкий, Лукарис… Даже броси ло в дрожь от неожиданной этой мысли. Еще в Варша ве, на приеме у коронного гетмана, он узнал от турец кого посла об ужасной судьбе Лукариса – борца в па триаршей митре за всенародную правду. Жестокие ту рецкие палачи отправили его на галеры. Разве может он, глубокий старик, выдержать такое?..

И все же Богдан решил встретиться в Киеве с пра вославными первосвященниками. Но после разгово ра с ними еще большая тревога охватила его душу, и без этого отягощенную собственными заботами. А ведь надо действовать, с чего-то начинать, наконец, найти опору на своей родной земле! На прибрежные хутора и села, на их жителей грозными волнами надви гается кровавый потоп. Его несут на остриях своих са бель гусары и жолнеры, обманным путем заполучен ные у короля хитрым, как лиса, Потоцким. Он тайком сосредоточивает свои силы, чтобы напасть на казаков.

Ведь в каждом своем донесении в Варшаву польный гетман сетует на бунтарскую непослушность, умалчи вая об истинных своих намерениях «проучить» укра инский народ!

– Вам, как генеральному писарю, назначенному са мим королем, следовало бы встретиться с Потоцким и уговорить его… – советовали киевские духовные отцы Богдану.

«Переменились духовные пастыри!» – с горечью по думал Хмельницкий.

– Сейчас, очевидно, уже поздно уговаривать По тоцкого, преподобные батюшки! Уже гремят пушечные залпы. Гусары словно клещами сжимают полки нео смотрительного Скидана, – пытался было возражать им Богдан. – Надо найти более действенные спосо бы для предотвращения этого побоища! Надо не допу стить кровопролития нашего народа!

– Но как предотвратить, пан писарь? Очевидцы рас сказывают, что старшины Скидана, не дождавшись прибытия его с пушкарями, вступили в бой под Кумей ками с войсками Потоцкого… После этого и решил Богдан ехать к Потоцкому, что бы уговорить его, даже упросить, обращаясь к разуму и рассудительности польской шляхты, рассчитывая на ее доброту… И в ночь пустился он в путь вдоль Дне пра искать этой «доброты»! Только двоих самых вер ных чигиринских казаков взял с собой.

Эта холодная и дождливая ночь филиппова поста была страшной для хуторян, метавшихся, как растре воженный рои пчел, ища спасения! Как от чумы убега ли семьи казаков. Это удивляло Богдана и наполняло его душу горестью.

– Куда вы бежите? – спрашивал он. – Женщины, ста рики… Зачем оставляете дома, хозяйство?

– Душу бы свою унести, спасти бы детей. Разве вы не знаете польских гусар? А у нас вон внучка… Прята ли мы ее от голомозых людоловов, а от польской шлях ты не убережешь… – торопливо отвечали жители Три полья странному казацкому старшине. «Не иначе как обласканный польским гетманом полковник реестро вых казаков», – думали люди, глядя вслед Богдану.

И ревела встревоженная ночными перегонами ско тина, бежали куда глаза глядят девушки. Только ночью, а не днем, можно узнать, что творится на Приднепров ской Украине, пан генеральный писарь реестрового ка зачества!

Хмельницкий останавливался только для отдыха. С кем тут посоветуешься, кого спросишь, коль каждый поселянин старается скорее убежать от тебя? Разве самому не видно? Теперь все стало ясным и понят ным. Терзаемый думами, Богдан не заметил, как про ехал через хутор, о котором часто вспоминал. Особен но обед у молодой хозяйки Ганны… Еще на околице хутора услышал рев скотины и от чаянные вопли женщин. Он сворачивал с дороги, не решаясь заговорить с людьми. Изредка встречались и казаки. Некоторые из них были вооруженные, а другие шли с дышлами или с косами.

Богдан не присматривался к казакам, не расспраши вал их, откуда они. Да и какой толк в том? Но за ху тором он наткнулся на целый отряд конных казаков.

Тут не утерпел, спросил, приглядываясь к ним в ночной темноте:

– От кого убегаете, казаки?

Они зашумели, придержали коней. Окружили незна комого старшину, ехавшего в такое опасное время в сопровождении только двух джур.

– Сам сатана тут не разберет, прости боже, кто убе гает, а кто гонится. Выполняем срочный приказ, пан старшина! – сказал один из казаков. Очевидно, он на деялся получить какую-то помощь или совет.

– Что происходит в Терехтемирове? Кто там сейчас за старшого?

– Да гусары Потоцкого, сдох бы он, проклятый! К са мому Днепру прут, чтобы преградить нам путь. Возле Кумеек и нам пришлось столкнуться с ними. А сейчас скачем по наказу Скидана и слышим, как позади нас поднялась пальба… – торопились объяснить казаки.

«Чьи же пушки громче ухают?.. Да, собственно, коль уже из пушек ухают, значит, идет настоящий бой», – сам себе ответил Богдан. Он прислушивался не столь ко к взволнованному рассказу казаков, сколько к стону земли, к ночному шуму всполошенных приднепровских жителей, к страшному эху пушечных залпов.

– Павлюк с пушками должен был выступить из Чиги рина нам на помощь, – объяснили казаки. – Но успел ли он дойти? Не разберешь, откуда стреляют… – Морозы бы ударили, мы бы и горя не знали тогда.

Из-за Днепра Кизим подоспел бы на помощь! Полтав чане смелее двинулись бы к Черкассам… – Так, выходит, нам не удастся пробиться к Потоцко му? – спросил Богдан, не подумав, что может испугать казаков.

– К Потоцкому? Разве, пан… – Да нет, пропади они пропадом!.. Я – генеральный писарь реестрового казачества! Знаю, должен был уго монить безумцев… – И умолк, потому что сам уловил в своих словах нотки покорности. «Кому я подчиняюсь, перед кем заискиваю?» – упрекал себя.

И, повернув своего коня, поехал вместе с казаками.

– Нам надо как-нибудь переправиться на противопо ложный берег Днепра и передать весточку Кизиму… – произнес, словно оправдываясь.

– Как же туда переправишься, пан писарь… Вон ка кое сало плывет по Днепру, только скрежет раздается.

Сейчас ни одного челна не найдешь, паромы разобра ны… – сказал какой-то казак.

– Зачем пугать! Сало, сало… Да кабы и достали челн, так разве на нем можно сейчас переплыть… Но коль писарю нужно так срочно, как и нам, то… я пер вым переправлюсь с одним или двумя казаками на ту сторону Днепра. Не впервые рисковать нашему брату.

Ежели надо, на все пойдешь!.. – горячо произнес стар шой этого отряда.

– Правда, для доброго дела, – как там тебя звать, пан казаче?.. надо ведь! Казаки Скидана, очевидно, на деются на поддержку их Кизимом с левобережцами.

– А зовут меня Григорием, я приемный сын Нечая, брат Данька, – неожиданно прервав разговор, сказал старшой.

Богдан вдруг вздрогнул, как испуганный, дернул за поводья коня и осадил его. Такая неожиданная встреча ночью в лесу! Соскочил с коня и Григорий, несмело, а все-таки пошел навстречу Богдану и расцеловался с ним, как с родным.

– Как хорошо, что я встретил тебя, Григорий! Как это кстати… По приказу скачете, так давайте не мешкать, панове казаки, у вас и так мало времени! Пойду и я вплавь через Днепр, надо спасать наших людей! Ведь тех, что находятся по ту сторону Днепра, нужно еще уговаривать. А их ждут столько людей… Казаки с детства приучены действовать решитель но. Ведь полки Скидана в опасности! Да разве толь ко одни полки? А люди, которые скрываются в лесах?

Их тоже надо спасать. Как ни страшен был Днепр сво ей скрежещущей шугой, Богдан, поддержанный каза ками, направился к реке. Кони, словно понимая своих седоков, поворачивали в прибрежные перелески, спус кались по крутым тропам вниз к песчаному берегу ре ки.

Приближался рассвет. У реки, под кручами высокого берега, стояло, словно заблудившись, около двух де сятков отчаянных всадников. Они искали переправы. И вот хрупкий лед, затянувший реку у берега, затрещал.

Кони погрузились в воду, а всадники, вскочив на седла, стояли, подгоняли их на глубину. Впереди плыл прием ный сын Нечая Григорий. Рядом с ним – Богдан, тоже стоя в седле. Рассвирепевшие кони обходили льдины и, как безумные, устремлялись на середину реки.

Посреди реки плыть было легче, попадались и раз водья, покрытые лишь мелкими льдинами. Один отча янный казак спрыгнул с коня на большую льдину, от пустил поводья лошади. Конь свободнее поплыл сле дом за льдиной, которую казак подталкивал копьем, управляя ею, как плотом. За этой льдиной образовался своеобразный пролив, очищенный ото льда. По нему и плыли казаки, временами отталкивая льдины пиками.

Ржали лошади, борясь с ледяной стихией… Удаля ясь, наискось плыла и льдина с казаком. Вскоре на нее вскарабкался и второй казак. Его конь будто споткнул ся, захлебнулся водой, теряя силы в борьбе с рекой.

Казак отпустил поводья коня уже тогда, когда он шел под лед.

– Разве переправишь полки через такую бурную ре ку? – сказал Богдан, когда выбрался на противополож ный берег. Они с Григорием, поджидая остальных ка заков, скакали вдоль берега, чтобы согреть коней. Пе реправа казаков через Днепр затянулась.

Только в полдень остановились на каком-то хуторе.

Лошадей поставили в сарае, чтобы они согрелись и об сохли. А в печках запылал огонь, казаки без стеснения раздевались при женщинах и сушили свою одежду… Двоих занемогших казаков пришлось оставить в хуто ре. Богдан тоже сушил свою одежду, как и все казаки.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 14 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.